Мои произведения

Мои произведения

 

(ТРИЛОГИЯ "ЭКСПЕРИМЕНТ"

 1

ЧАСТЬ ВТОРАЯ)

 

Петрозаводск, 2013-2017

 

1

 

 

За черным-черным морем

за черным-черным лесом...

 

- Повтори мне, как именно ты сказала ему это.

- Я не помню.

- Постарайся вспомнить.

Она сидела передо мной в кружевном платье цвета топленого молока: как-то на одном из приемов, смеясь, она рассказала, что в детстве любила играть «в принцесс», сооружая себе «королевские» наряды из бабушкиных тюлевых штор. «Видимо, любовь к бабушкиным занавескам и определила мой вкус на всю оставшуюся жизнь» - улыбаясь, признавалась она тогда.

На свежей белоснежной повязке на пальцах ее правой руки, несмотря на то, что бинт был щедро намотан в несколько слоев, проступило алое пятно крови - единственный яркий акцент в ее "пастельном" образе.

- Опять не смогу рисовать, - констатировала она – без сожаления, раздражения, гнева или обиды – разве что с легким оттенком грусти.

Она бережно поддерживала правую руку левой: казалось, я сама физически ощущала, как пульсировали под бинтами ее раздробленные пальцы.

- Почему ты не закричала?

Маленькая мамочка в панике металась вокруг потревоженного гнезда. Новорожденные детеныши-«семечки», еще без шерсти, с тонюсенькой прозрачной красной кожицей, слепые, крошечные, лишенные укрытия, беспомощно шевелили микроскопическими лапками. Такая же беспомощная, мама-хомячка бросалась то к одному из них, то к другому, принималась тащить куда-то, оставляла на полпути, возвращалась за следующим, так же бросала и лихорадочно возобновляла поиски чего-нибудь, чем можно было бы закрыть своих микроб одновременно всех сразу.

Я чистила их клетку и нечаянно сдернула салфетку, которой хомячьи младенцы были заботливо укутаны их трогательной родительницей. Я смотрела на разрушенное гнездо и на семейство, которое все поместилось бы на ладони, и понимала, что существование целого микрокосма целиком и полностью зависит от меня. Я могу лишить их еды, дома, друг друга, и даже жизни: маленькая жизнь была полностью во власти исполинской, во много раз превосходящей силы. Окажись которая недоброй – не миновать беды. Спасти свое потомство мама-малышка не смогла бы никак, несмотря на все ее огромное желание этого, не вмещающееся в ее крохотное, обезумевшее от ужаса материнское сердечко.  

Венеция, весна 2014

 

Hoc est vivere bis, vita posse priore frui

 

(Наслаждаться жизнью это прожить ее дважды)

 

 

Она слышала, что четыре часа дня – пограничье, зона отчуждения, когда день и свет начинают уступать приближающейся ночи и тьме, их защитные силы начинают убывать, пока в четыре ночи невидимые экраны, надежно уберегавшие тебя от недобрых посягательств, не истончатся окончательно и не исчезнут полностью. Открытый и уязвимый, ты становишься доступен - твоя душа начинает становиться доступной для… извлечения.

Говорят, будто четыре ночи – самое опасное время для больных и ослабленных: именно перед рассветом покидают тело плохо закрепленные в нем, сорванные с места души.

Когда умирал больной неизлечимой болезнью дед, бабушка каждое утро повторяла: «дожил до рассвета - день еще «процивкает»»

Очень удачное диалектное словечко. «Цивкать» значит «кое-как влачить земное существование».

«Довлачивать», если уж на то пошло, точнее.

Она проснулась от вброшенной в кровь солидной дозы адреналина в очередном приступе панической атаки, что стали случаться с ней в последнее время все чаще.

Словно бы подсознание, обрабатывая и анализируя во сне полученную за день информацию, добиралось до какого-то сигнала тревоги, неосознаваемого мозгом в периоды бодрствования, и автоматически приводило защитные механизмы организма в боевую готовность.

Она нашла в полумраке свой телефон на прикроватной тумбочке и, зажмурившись от яркого света экрана, одним прищуренным глазом посмотрела время.

Три.


  Петрозаводск,

2013 – 2016

 

«Ушедшие вперед становятся маяком,

оставшиеся позади становятся вехой»

 

 

Леночке КУРКИНОЙ – моему незаменимому источнику бесценной информации - посвящаю я этот текст: ее байки и притчи оказали на меня такое влияние во время работы над ним, что ее вполне уже можно назвать соавтором произведения с названием «Смотритель шлюза»

 

 

За изумительно красивые фотографии, с поразительной точностью передающие атмосферу так любимой мной северной осени, и ставшие неотъемлемой составляющей данной «кино-книги», я выражаю огромную благодарность моему безгранично любимому мужу Андрею ИВАНОВУ, явлению в моей жизни настолько важному, что его без преувеличения можно назвать соавтором произведения под названием «Елена Литвин»

С огромным трудом она едва втиснулась в салон такси и грузно развалилась на заднем сиденье.

Ох, черт. Совсем худо. Совсем-совсем дело дрянь.

Стекла мгновенно запотели - она бросила быстрый испуганный взгляд в зеркало заднего вида: водитель заподозрил что-нибудь?

Малейшее движение, малейшее сдавливание грозило извержением, поэтому нужно было постараться расположиться так, чтобы поменьше тревожить свои переполненные внутренние резервуары.

Она казалась себе совершенно неподъемной и не на шутку опасалась, что машина просто «сядет» на брюхо и не сможет сдвинуться с места. Как пышущее из кадушки тесто, заполняла она собой пространство, собственное тело грозило расплющить позвоночный столб и внутренние органы.

Машина резко затормозила на светофоре, дернулась, и она не удержала, упустила, извергла из себя немного концентрата: булькнув и всколыхнувшись всей своей густой киселеобразной массой, ее плотная, перенакопленная субстанция выбросила вовне небольшой протуберанец энергии. В зеркало заднего вида она увидела, как остекленели, осоловели глаза таксиста и как грузно «просели» его руки на руле. Того и гляди, уснет на пару суток – чееерт!

- Цель визита в нашу страну?

С жутким акцентом немолодой мужчина напротив меня начал прилежно перечислять – шопинг… туризм… каникулы у внуков…

Он с такой натугой вспоминал английские слова, что, казалось, от усердия вспотел под своими густыми усами.

Наблюдать его лингвистические мучения было невыносимо: ох уж этот хорошо известный всем работникам пропускных пунктов психологический барьер русских туристов! – и я перешел на русский, благо, неплохо им владею.

Невооруженным взглядом было видно, как напряжен этот пожилой человек. Его голос дрожал от волнения, чуть подрагивали пальцы, когда он подчеркнуто-услужливо протягивал мне свои документы.

Сколько же я их видел таких. Они нервничают так, словно везут в багажнике по меньшей мере расчлененный труп или чемодан кокаина, хотя на самом деле накануне поездки скрупулезно несколько раз подсчитали все до одной сигареты в пачке, лишь бы только их количество не превысило допустимое для провоза с собой.

Я шлепнул штамп в паспорт.

- Иван Петрович! Ну нельзя есть русалок!

- Это почему же? И это где такое сказано? Не знаю про такое ничего!

Русалка была небольшая, размером со средней величины щуку. Она лежала в раковине вниз головой, Иван Петрович, удерживая ее за высказывающий из пальцев хвост, соскабливал чешую.

- Она же наполовину человек!

- Скажешь тоже! Какой же она человек? Человек – он с ногами. Он по земле ими ходит! А у бабы мужик есть или, хотя бы, она на работу должна ходить. А так – какая же она баба-человек? Рыбина – она и есть рыбина! А рыб даже твои вегетарианцы едят!

- Иван Петрович, русалок точно есть нельзя!

Всякий раз, чувствуя приближение боли, она начинала паниковать. Беспомощная растерянность сменялась слепой беспорядочной суетой и бессильными попытками отмахнуться, отогнать, разогнать сгущающиеся ядовитые облака подступающего безумия. 

Это была паника начавшего падать с крутого холма тела, когда израненные пальцы исследуют царапающее пространство вокруг, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, хоть за какой-нибудь выступ, чтобы прекратить движение вниз со все нарастающей скоростью, в потоке камнепада и поднятых скольжением клубов густой пыли, забивающей бронхи, - паника тела, всеми силами пытающегося не дать себе оказаться там, где мука и страдание.

Страх черным химическим дымом затягивает все вокруг, погружает тебя в кромешную тьму и удушье, судорожные попытки разума всплыть, оказаться над поверхностью непроглядного ужаса, изнуряют и истощают, и приходит равнодушие и апатия.

Сопротивление бесполезно, мольбы до разрывов внутренних русел в исплакавшихся тканях не были услышаны, ни помощи, ни новых надежд.

Дополнительная информация