Начало четвертого

Венеция, весна 2014

 

 

 

Hoc est vivere bis, vita posse priore frui

 

Наслаждаться жизнью это прожить ее дважды

 

Она слышала такое поверье, что четыре часа дня – пограничье, зона отчуждения, когда день начинает уступать приближающейся ночи, его силы начинают убывать, истощаться, к свету начинает примешиваться тьма, все больше разбавляя, замещая его собой, пока в четыре ночи все невидимые защитные экраны, надежно оберегавшие тебя от недобрых посягательств, не истончатся и не исчезнут окончательно. Открытый и уязвимый, ты становишься доступен для… становишься доступен. Говорят, будто четыре ночи – самое опасное время для больных и ослабленных: именно перед рассветом покидают тело плохо закрепленные в нем, сорванные с места души.

Когда умирал от неизлечимой болезни дед, бабушка каждое утро повторяла «дожил до солнца - день еще «процивкает»». Очень удачное, меткое диалектное словечко. «Цивкать» значит «кое-как влачить земное существование».

Она проснулась от вброшенной в кровь лошадиной дозы адреналина в очередном приступе панической атаки, что в последнее время стали случаться с ней по ночам все чаще. Словно бы подсознание, обрабатывая и анализируя во сне полученную за день информацию, вдруг натыкалось на какой-то тревожный сигнал, неосознаваемый мозгом в периоды бодрствования, и автоматически приводило имунные механизмы организма в боевую готовность.

Она нашарила в полумраке свой телефон на прикроватной тумбочке и, зажмурившись от яркого света экрана, одним прищуренным глазом посмотрела время. Три.

 

Монотонно шуршал по воде канала дождь.

Дождь шел всю ночь, с хлестким плеском бились о борта лодок волны. Ветер нагнал в каналы воды с моря, угрожая подтопить город, а непрекращающийся уже которые сутки ливень делал эту угрозу все более и более осуществимой.

Взбудораженное разбереженное сознание перебирало одно за другим воспоминания и мысли в поисках причины, вызвавшей это ее нездоровое пробуждение.

Она вспомнила, как утром по узкому наводненному каналу пронесся катер реаниматологов. Взрезав водную поверхность и подняв высокие волны - закачалась на гребнях лодчонка раннего рыбака, некстати попавшегося ему на пути, и едва-едва справившегося с управлением, - заливая рябь на воде всполохами жидкого огня своих мигалок и оглушая окрестности ревом сирен, катер скрылся из вида, лишь с шумом выплеснулась на набережную и с шипением ушла обратно вспененная вода.

Катер увез соседскую девочку-подростка. Специалисты Реабилитационного центра, как на подбор рослые и крепкие, больше похожие на профессиональных спортсменов, чем на медиков, молодые парни, на носилках вынесли из дома безжизненный индифферентный ко всему на свете тринадцатилетний «скелетик»: их малолетняя пациентка не могла идти сама, потому что не держалась на ногах.

Мать девочки безутешно рыдала на улице: то ли от негодования и бессильной злобы на санитаров, занимающихся принудительной госпитализацией в Реабилитационный центр, то ли от страха за дочь. Врач, присутствовавший при процедуре изъятия ребенка, профессионально безэмоциональным голосом перечислял стандартные формулировки "критический дефицит массы тела", "состояние, угрожающее жизни", "необходимость безотлагательного медицинского вмешательства", собравшиеся вокруг плачущей женщины соседи выкрикивали такие же традиционные в подобных ситуациях «Совсем озверели!», «Мое тело – мое дело!», «Совесть потеряли!», «Фашисты!» в адрес эскулапов-сатрапов, подбадривая горюющую мать дежурными безосновательными уверениями в том, что все будет хорошо, и что управа на "этих зарвавшихся самодуров" рано или поздно обязательно найдется.  

Измученная бессонницей, она пыталась расслабиться и отпустить все мысли, чтобы уснуть и забыться. Но как назло именно в те моменты, когда изнуренный организм – а в такие ночи пуще прежнего начинал болеть нездоровый желудок - особенно нуждался в отдыхе, расслабиться никак не получалось. Всю ночь ее сон был поверхностным, ломким и настолько несущественным, что почти не отличался от бодрствования. Даже проваливаясь в лихорадочную осколочную полудрему, переутомленный мозг не прекращал своей интенсивной работы, стараясь упорядочить происшествия и переживания, проглоченные за день непрожеванными кусками, и, просыпаясь, она снова обнаруживала себя зафиксированной на той мысли, которую обдумывала за секунду до засыпания.

«Ты даже в доме не убираешь. У тебя в твоих бутафорских кастрюльках на плите - паутина», - прозвучал в голове голос ее нового знакомого, с которым она мысленно «разговаривала» и «спорила» всю ночь.

Ерунда, мелочь, но почему-то зацепило. Парадоксально, но обширные травмы доставляют меньше страданий, чем вот эти мелкие саднящие царапки. Серьезные увечья заставляют тебя смириться с ограниченностью твоих возможностей: ты стараешься не двигаться и не тревожить поврежденные участки, и болезнь почти не дает о себе знать. В то время как маленькие ранки оставляют ощущение здоровья. Беспечно и активно – как здоровый! – неосторожно действуя, ты снова и снова нечаянно задеваешь раненые поверхности, и боль становится пусть не сильной, но практически неутихающей и постоянной.  

Этот ее новый знакомый. Неожиданный недруг-друг. Противник-соучастник. Пришедший как бы с миром представитель враждебного лагеря. О котором она думала все больше и чаще - хотя кого она обманывает? - она думала о нем почти - без почти - постоянно. И со все нарастающим увлечением этим процессом.

Она обиделась на него, хотя то, что он говорил, было правдой: в кастрюлях действительно паутина. Просто это было нарушением правил игры и негласных договоренностей. Так не делается. Люди так не поступают друг с другом. Люди не говорят друг другу таких вещей – все делают вид, что никто ничего не замечает. Заметил – значит, оказался вынужденным констатировать, что ситуация не такова, какой представлялась, следовательно, модели поведения и взаимоотношений, допустимые в той ситуации, какой она казалась, не годятся для той, какой она оказалась в реальности. На это нужно как-то реагировать, делать выводы, менять привычное, рефлекторное уже отношение, что-то предпринимать, прилагать усилия и утруждаться, а кому и зачем это надо? Люди не ставят друг друга – себя самих, прежде всего - в подобное неловкое положение: когда становится невозможным продолжать делать вид, что ситуация не требует с ней что-то делать. В конце концов, это же не их дело, не так ли?

Ей очень хотелось – она усиленно старалась - придумать, за что можно было бы невзлюбить этого своего нового приятеля: человеку, которого недолюбливаешь, проще простить его знание о тебе и его умение видеть тебя насквозь, потому как в таком случае тебя не должно волновать его мнение и его возможные санкции против тебя. Но поводов для возникновения антипатии никак не находилось: молодой человек определенно не преследовал цели унизить, осмеять или как-то обидеть ее, как раз наоборот, он был настроен выраженно дружелюбно и доброжелательно. Единственное, что ей не нравилось в нем, - он говорил то, что она не хотела слышать, а у нее не получалось возражать ему так же грамотно, аргументировано и убедительно, как он опровергал все ее постулаты один за другим. В их непрерывном, непрекращающемся противостоянии он раз за разом вел себя намного более достойно и выглядел намного более выигрышно, в то время как она кипятилась, в качестве контрдоводов эмоционально приводила самые избитые и банальные штампы из всех возможных, частенько не справлялась со слезами, а то и вовсе переходила на оскорбления, за что потом было совсем уж совестно. То есть, ей не нравилось в нем то, что она не нравилась ему: точнее, если быть совсем уж честным, ей не нравилось в нем то, что она, глядя на себя его глазами, не нравилась сама себе. 

- А тебе, правда, на самом деле – вот честно-честно – совсем-совсем не хочется? Не хочется вкусной еды, хорошего вина, физической близости с привлекательным партнером? То есть, ты не отказываешь себе, не подавляешь свои желания, не запрещаешь себе изо всех сил все это – тебе на самом деле просто на просто банально не хочется? - всплыл из сваленных в кучу в хранилищах памяти воспоминаний еще один фрагмент одного из их многочисленных разговоров-"побоищ".

- А ты считаешь, что обжираться и нажираться в хлам – это такие сильнейшие удовольствия? – огрызнулась она в ответ.

Артур лишь слегка поморщился от этого ее пассажа: она уже и сама – в который раз! – сказала и мгновенно раскаялась, страшно стыдясь своей вспыльчивости и вульгарности употребленных формулировок, не говоря уже о их несправедливости - трудно было представить сидящего напротив нее стройного интеллигентного молодого мужчину «обжирающимся» и «нажирающимся в хлам».

Видимо, таким образом вырвалось наружу ее подсознательное желание выставить его таким в своих собственных глазах и – чем черт не шутит! – при помощи примитивной вербальной магии как бы «сделать» его таким хоть немного на самом деле: чтобы чуть снизить, приглушить эту его раздражающе вызывающую «лучшесть».

- Я не призываю обжираться и нажираться в хлам, я говорю об адекватных порциях вкусной, хорошо приготовленной еды и бокале красного вина.

- У всех свои предпочтения. Для кого-то еда и алкоголь – никакое не удовольствие.

- А что тебе нравится? - в голосе Артура не ощущалось ни малейшей агрессии, только искреннее неподдельное любопытство. - Что ты любишь? По-настоящему, сильно, так, чтобы не было решительно никаких сил отказать себе в этом? Читать? - его взгляд привлек полупустой книжный стеллаж у стены.

До этого момента сидевший в позе всадника на стуле, перевернутом спинкой вперед, молодой человек встал и, подойдя к стеллажу, взял в руки первый попавшийся том – сборник рецептов сыроедской кухни.

- Кино? Вышивать? Цветы? - в ее квартире не было ни одного вазона. - Домашних животных? Ты же работаешь в приюте для бездомных животных. Ты любишь животных?

Она промолчала, не найдя в себе сил соврать, хотя с другими собеседниками ей это обычно не составляло труда и не вызывало ни малейшей заминки.

Она ненавидела животных. Вонючие, облезлые, блохастые, уродливые и наверняка заразные доходяги в струпьях, среди которых некоторые были явно не жильцы, но на которых тратились – впустую - огромные деньги: даже если подобранный волонтерами на улице запаршивевший кабыздох и выживал, то через какое-то время сбегал на волю, категорически неспособный сосуществовать с хозяином, к которому его с такими нечеловеческими усилиями удавалось пристроить.

- Спорт? Велосипед? Плавание? Йога? Ты ведь занимаешься йогой? Йога тебе нравится? – продолжал перечислять ее неумолимый собеседник, пролистывая книгу, которую держал в руках.

Большинство его вопросов имело риторический характер, и ответов на них он не дожидался, но после некоторых делал паузу и внимательно, изучающе смотрел на нее.

Даже сейчас от одних воспоминаний о том их разговоре она испытывала глухое черное раздражение, но, если раньше она злилась на молодого человека, то сейчас ее недовольство стало каким-то «безадресным» – это было общее ощущение безысходной гнетущей тоски, бессилия и обиды непонятно на кого и за что.

Любит ли она йогу? Хотя она и сказала, что, конечно же, да, но это было неправдой. Она не любила йогу. Она терпеть не могла йогу. Это чудовищно больно, сложно, и отчаянно не хватает воздуха и сил. Сил. Особенно не хватает сил. Для нее йога - мучение.

Хочется ли ей близости с привлекательным партнером? А вот отвечая "нет" на этот вопрос, врать ей не пришлось.

Безусловно, некое неясное, "аморфно-абстрактное" томление по «прекрасному принцу» ей было знакомо - когда-то. Но – когда это случилось первый раз? – жизнь методично и неотвратимо снова и снова обнаруживала свое удручающее несоответствие ожиданиям и тому идеалу, что ты нарисовал себе в своем не поражающем воображение воображении.

Сознание с садо-мазохистской услужливостью подсветило завалявшуюся на задворках памяти сцену ее первого школьного свидания.

Ее юный семнадцатилетний кавалер, нервничая и конфузясь, но лихо строя из себя бывалого героя-любовника, нес несусветную невыносимую чушь. Было скучно и неловко за него, от вежливых фальшивых улыбок в ответ на каждую несмешную шутку, что изливались из него, как из прорванной трубы, сводило лицевые мышцы и дергался уголок уставших от напряжения губ.

У подростка - а ее тогдашнего воздыхателя еще вполне можно было назвать подростком - была жирная кожа: особенно лоб и зона носогубного треугольника. Она шутя потрепала его за нос: ее пальцы соскользнули с его крыльев, и ее просто передернуло от отвращения. Спрятав руку в карман, она с гадливостью терла, терла пальцы о ткань, но ее рецепторы никак не покидало ощущение маслянистой скользкости на подушечках пальцев. От мысли о предстоящем поцелуе сосало под ложечкой, закрыв глаза, она с тоскливой обреченностью ждала, когда ее "первая любовь" сделает это.

Запах чужой кожи... Запах нервного пота... Запах чужого несвежего дыхания... Густая и липкая от вынужденного дыхания ртом за время долгой болтовни чужая слюна на твоих губах... Скрежетнувшие по твоим зубам от неумелого неуклюжего движения чужие зубы... Смешные хлюпающие, чавкающие, хрюкающие звуки...

Омерзение. Вот то чувство, которое вызывали у нее мужчины. Их носовые платки. Их носки. Их нижнее белье. Все это вызывало рвотный рефлекс. Женщины, впрочем, вызывали те же чувства. Люди. Старики. Дети. Грязные жирные волосы. Папилломы. Слюна в уголках губ. Гной в уголках глаз. Прожилки на носу и жесткие волоски из него. Небритые подмышки. Пятна пота на рубашке. Влажные вспотевшие ладони. Дряблая кожа. Морщины. Прыщи. Запах немытых ног. Каскад жировых складок и жуткие гроздья варикоза. Поношенная мятая одежда и стоптанная заскорузлая обувь. Более того, именно это чувство вызывало собственное тело со всеми его железами и секретами этих желез. Нестерпимое, сводящее с ума непреодолимое омерзение.

Постепенно это чувство стало тотальным и всеобъемлющим. Брезгливость вызывали животные. Покрытый паутиной и свалявшейся пылью бурьян на некошенных городских газонах. Студенистая вода в каналах со сгустками тошнотворной слизи. "Пыльные" смерчи на улицах. Гниль на овощах. Еда. Решительно невозможно было есть, когда ты знаешь, что за окном твоего дома – равномерным слоем размазанные по булыжным мостовым собачьи экскременты и переполненные зловонные мусорные контейнеры.

Содрогание вызывал один вид еды. Засохшая на тарелке мякоть помидора с семечками. Горчичного цвета соусы – той самой, вызывающей единственную ассоциацию мерзостной консистенции. Склизкие грибы. Разложившиеся перетушенные овощи.

Тошнило от сладости шоколада и кислоты фруктов. От горечи орехов и пресности воды. От солоноватости сыра и остроты пряностей.

Подавляет ли она свои желания? О, нет, потому что единственное ее истинное желание – расположиться на коленях над унитазом и обеспечить своему организму возможность исторгнуть из себя все съеденное, все увиденное и услышанное, все почувствованное за день, - и это желание она не подавляет никогда. Поэтому, ожесточенно поджав губы и с вызовом глядя на Артура, она действительно не врала, с мстительным наслаждением отрицательно качая головой в ответ на его вопрос о том, хочется ли ей близости с привлекательным партнером.

Но кое в чем она все же покривила душой. Потому что на следующий день, готовясь к его приходу – злясь на саму себя злостью человека, не справляющегося со своим инфантильным капризным внутренним упрямцем, заставляющим ее саму отрицать собственное радостное возбуждение от ожидания встречи, - в доме она убрала. И потом тщательно протирала пыль и мыла полы каждый раз, когда Артур должен был прийти к ней. И – что было совсем уж невообразимым - красила ресницы.

Близости с привлекательным партнером она, как оказалось, хотела. Очень. С привлекательными партнерами до их знакомства в ее жизни было негусто.

 

 

 

 *******

 

 

 

Dum vitant stulti vitia, in contraria currunt

 

Стараясь избежать одних пороков, дураки впадают в противоположные

 

Артур курил у приоткрытого окна. Работникам медицинской организации, занимавшейся такой сверхважной миссией, как увеличение стремительно сокращающейся численности населения страны, курить, само собой, строго настрого запрещалось. Но за темным на фоне окна мужским силуэтом виднелись только канал и старое пустующее здание с давно заколоченными ставнями и затопленным тухлой водой подъездом: Артур мог не опасаться нежелательного нечаянного чужого внимания.

И хотя он, по сути, практически прямым текстом заявлял, что она - в принципе, сама по себе - ничем не интересна и совершенно ничем не примечательна: а как иначе истолковать все эти его вопросы? - она почему-то не чувствовала себя угнетенной и подавленной. Более того, она невольно любовалась его так редко встречающимся бесстрашием называть вещи своими именами. Как правило, люди стараются не раздражать своих собеседников своим с ними несогласием, и уж тем более - выражением своей несимпатии к ним: споры – занятие ресурсозатратное, чужая обида и растерянность всегда дискомфортны и порождают чувство вины, к тому же порой оппозиция может быть не на шутку чревата и гораздо более серьезными последствиями для физического и психического здоровья оппозиционера.

Артур же ее негодованию значения не придавал. Не потому, что не находил ее чувства достойными внимания. А потому, что был искренне убежден, что не делает ровным счетом ничего обидного и оскорбительного, пусть даже если кто-то почему-то решал считать его поведение таковым. Он просто - безоценочно - констатировал факты - неумело, но ревностно маскирируемые, замалчиваемые, но не становящиеся неприкосновенной "священной коровой" по той лишь одной причине, что кому-то неудобно их обсуждать - точнее, удобнее не обсуждать.

- Почему ты считаешь свое истощение своим великим достижением?

- У меня нет истощения.

- Ведь для того, чтобы не есть, ничего не нужно. Не нужно иметь никаких умений, способностей и талантов. Впечатляющую силу воли, разве что...

- У меня нет истощения.

- Впрочем, сила воли, сдается мне, тут тоже ни при чем.

- У меня нет истощения.

В самом начале их знакомства они разговаривали, не слушая друг друга: оба озвучивали преизрядно навязшие на зубах максимы, уже давным давно утратившие свою способность провоцировать грандиозные "смертельные битвы", которые она и вовсе пропускала бы мимо ушей, если бы Артур не употреблял это страшненькое словечко с такой пугающей регулярностью.

- А что ты считаешь своим великим достижением?

- Ну… я подобрал на улице трех бездомных котят – сейчас они живут у меня дома. Я пишу рецензии на фильмы для одного сайта, небезынтересные и, как мне кажется, небесполезные для тех, кто любит кино. Я могу сесть на шпагат. Могу сделать стойку на руках. Умею делать сальто на земле: я занимаюсь акробатикой на батуте.

- Ты занимаешься спортом и куришь?

- Иногда. Мне почему-то ужасно хочется курить, когда я у тебя.

- Тебе просто нравится дразнить и провоцировать меня.

- Тебя злит, что я курю?

- Нет. Мне нравится смотреть, как ты куришь. Но почему я вызываю у тебя желание курить? Я злю тебя?

Артур какое-то время молча смотрел на нее.

- Меня уже давно ничего не злит. Но ты – да, ты почему-то злишь.

- Почему?

- Большинство людей искренне верят в то, что поступают правильно. Ты же прекрасно отдаешь себе отчет в абсурдности происходящего. Я пытаюсь понять, почему ты это делаешь и как тебе удается убеждать саму себя в том, что твои действия имеют хоть какой-то смысл.

- Почему ты думаешь, что я не верю в правильность своего поведения?

- Ты слишком умна.

- С чего ты это взял?

- То есть, ты сама не считаешь, что это так? – улыбнулся Артур.

- Мне интересно, по каким признакам ты определяешь это.

- Есть вещи, которые очевидны.

- Для многих людей даже тот факт, что вода мокрая, далеко не очевиден.

- Не для меня.

- И что ты хочешь от меня?

- Я хочу завербовать тебя на свою сторону.

- Зачем?

- Скучно, - с невероятно обворожительной, подкупающей непосредственностью улыбнулся Артур. - Выпить не с кем. Поговорить не с кем. Заинтересоваться некем. Не в кого влюбиться. А очень хочется.

- Почему я должна соответствовать твоим представлениям о личности, в которую можно влюбиться?

- Не моим, – покачал головой Артур, глубоко затягиваясь и медленно выпуская дым. – Своим, - «кинематографичным» жестом он указал на нее сложенными вместе указательным и средним пальцами с зажатой между ними сигаретой.

- Почему ты так уверен в том, что наши с тобой представления об этом совпадают?

- Не знаю. Но мне почему-то так кажется.

- Ты ничего не знаешь обо мне.

- Не нужно быть экстрасенсом, чтобы сделать определенные предположения, исходя из своих наблюдений и личного опыта.

Особую пикантность тому их разговору придавал тот нюанс, что, философствуя, у окна Артур стоял полностью обнаженным.

Эта картина вызвала в ней привычное обжигающее стеснение, однако, призвав на помощь воспоминание о гипнотизирующей непринужденности Артура, она позволила себе побыть такой же самоуверенной и смелой, как он, и сумела храбро не «отвести» внутренний взгляд, а «порассматривать» его – пускай хотя бы и в воображении.

Длинные стройные ноги, плоский живот, широкие плечи, рельефные руки, очень красивые длинные пальцы, темные прямые волосы, длинная челка, темно-карие глаза, уже наметившиеся морщинки в уголках глаз, пучком лучей пробегавшие по его скулам всякий раз, когда он улыбался, и вызывавшие физическое ощущение вспышки света и легкого теплового выброса: Артур был невероятно сексуален и хорош собой.

Он курил, полусидя на подоконнике, расслабленно вытянув скрещенные ноги, и с не злой, не насмешливой иронией глядел на нее. Невозмутимый настолько, что это уже граничило с возмутительной, но ужасно притягательной наглостью.

Ее очаровывала его уверенность в себе, его способность принимать себя целиком таким, какой он есть, не пытаясь суетливо прятать свои реальные или надуманные недостатки, не бравируя своими действительно имеющимися, притянутыми за уши или вовсе вымышленными достоинствами, не заискивая, не ища чужого расположения и не принуждая собеседника выпрашивать расположения у него самого. 

Они познакомились три недели назад. Как-то утром среди бесплатных газет и рекламных буклетов в своем почтовом ящике она обнаружила очередную повестку. «Уважаемая имярек... Вы состоите на учете в Фонде нерожавших женщин репродуктивного возраста… Вам следует безотлагательно явиться в Клинику сохранения для прохождения процедуры оплодотворения… В случае неявки вы можете быть подвергнуты принудительному приводу…»

Любое принуждение незамедлительно рождает сопротивление, сила противодействия всегда равна силе воздействия, - задыхаясь от возмущения и унижения, оглушенная невыносимой «ветеринарностью» ситуации, в бессильной ярости повестку она выбросила, а вечером к ней в дом постучались. Она открыла дверь: на пороге стояла обычная команда из четырех человек - двое санитаров, врач и специалист-«донор» - сотрудник Отдела сохранения, задача которого заключалась в том, чтобы осуществлять ту самую «процедуру», целью которой являлось наступление вожделенной беременности у «женщин репродуктивного возраста».

Искусственное оплодотворение было слишком дорогостоящим и трудоемким мероприятием, не говоря уже о том, что оно было гораздо более длительным по времени и куда как менее эффективным. Старый добрый половой акт – то есть, по сути, узаконенное изнасилование при отсутствии у жертвы права и возможности сопротивления - именно так боролся с катастрофическим падением рождаемости Отдел сохранения, или «Отдел карательной гинекологии и акушерства», как называли его в народе (настоящее название у отдела было гораздо более длинным, но для нее все эти казенные формулировки всегда казались совершенно неудобоваримыми, и она никогда не интересовалась, как расшифровывается аббревиатура на табличках кабинетов этого учреждения).

- Меня зовут Алексей Валерьевич, я гинеколог Клиники сохранения, - профессионально безэмоциональным голосом представился элегантный сухощавый седовласый доктор.

Алексей Валерьевич был из тех удивительных флегматичных, философски настроенных по отношению к любой творящейся вокруг них фантасмагории медиков, которым уже только одним своим видом удается внушить свой здоровый то ли цинизм, то ли фатализм и их пациентам.  

- Извините за вторжение, однако наш сотрудник уже три раза не смог застать вас дома.

Она не на шутку перепугалась. Принудительный привод в клинику означал, что при этой унизительнейшей процедуре будут присутствовать посторонние: санитары и гинеколог. Дерзко вышвырнувшая повестку в мусорный бак утром, в тот момент она отчаянно трусила: в ситуации, когда ты основательно приперт к стене, правильнее будет усмирить свою гордость, благоразумно поджать хвост и выбрать наименьшее зло. А наименьшим злом в ее положении было бы, бесспорно, остаться в собственном доме с донором наедине, тем более что тот даже при беглом взгляде показался располагающим: во всяком случае, он не вызывал того яростного отторжения, что два его предшественника, беременности от которых в свое время так и не наступило.  

- Да-да, - лепетала она извиняющимся заискивающим голоском, безуспешно пытаясь создать видимость сохранения самообладания. – Простите, просто я, действительно, была немного занята. Но я готова сделать все, что от меня требуется, - хоть прямо сейчас. Алексей Павлович, не надо привода в клинику.

- Валерьевич, - машинально поправил ее пожилой врач.

- Простите, Андрей Валерьевич, прошу вас! Пожалуйста! Я не хочу в клинику! Пожалуйста! Можно остаться дома?

- Алексей, - на этот раз ее поправил один из санитаров: сам Алексей Валерьевич, прекрасно понимания ее состояние, придавать значения ее ошибкам больше не стал.

Стройный и подтянутый, с пепельно-седыми, но густыми волосами, несмотря на свой почтенный возраст, он все еще оставался очень привлекательным: все специалисты отдела как один были красивыми, словно бы их принимали на работу именно по этому признаку – впрочем, очень даже вероятно, что именно так оно и было на самом деле.

Некоторое время седовласый доктор молча рассматривал ее своими умными проницательными глазами сквозь стекла стильных очков, которые очень ему шли. Во всем его виде читалась безграничная усталость, уже начавшая перерастать в апатию и абсолютную отрешенность.

- Через два часа к вам подойдет мой коллега, который осмотрит вас после сексуального контакта и будет вести вашу беременность в случае ее наступления.

Санитары, явно настроившиеся не церемониться с «этими» и откровенно разочарованные уступчивостью и мягкосердечностью своего начальника, демонстративно выражали свое неодобрение шумными вздохами, чмоканием, покашливанием и недовольным шарканием, но до нее эти звуки долетали, как сквозь вату, а пришедшие в движение мужские фигуры на заднем плане за спиной пожилого врача, с лица которого она не сводила глаз, казались размытыми, как тени в дурном сне. 

- Да-да, спасибо огромное! – пунцовая от неловкости, стараясь не бросать через плечо своего собеседника взгляды на презрительных санитаров, она взяла протянутую ей медкарточку, словно бы та была самой большой драгоценностью, что ей доводилось держать в руках, выражая таким образом свое полное осознание важности предстоящего мероприятия.    

Медицинская бригада, к ее неописуемому облегчению, наконец, удалилась, и они с ее донором остались вдвоем.

- Артур, - представился молодой человек.

Она обессиленно прижалась спиной к стене.

- Все нормально! – почувствовав ее адское напряжение, Артур взял ее через порог – он так и продолжал стоять на крыльце – одной рукой за плечо и несильно подбадривающе сжал.

От него не исходило свойственного его коллегам осуждения и пренебрежения чувствами того, кого они, не скрывая этого, считали неспособным к принятию самостоятельных разумных решений вздорным безмозглым созданием: он вел себя так, словно бы они были друзьями или, как минимум, не неприятными друг другу давними добрыми соседями.

И она расплакалась. От пережитого стресса, от осознания своей беспомощности, от понимания, что с таким партнером все могло бы быть совершенно по-другому, не настолько душераздирающе «не эвфемистично», но теперь уже по-другому быть не может, потому что все уже так, а не по-другому…

Мягко подтолкнув ее, Артур вошел в дом, закрыл за собой дверь и обнял ее.

- Я мог бы написать, что процедура произведена, но гинеколог определит, что акта не было. Тебя госпитализируют, - она лишь кивала головой, признавая безусловную рациональность его доводов. - Я сделаю все максимально аккуратно, обещаю!

В любом случае, худшее - гораздо, гораздо худшее - позади. По крайней мере, это случится дома и без лишних глаз.         

- Где я могу помыть руки? – мягко, стараясь не давить на нее и не подгонять, спросил молодой человек.

Артуру удавалось невозможное: рядом с ним начинало казаться, что не происходит ничего такого, и что все в порядке вещей. Она даже почти смогла справиться с выжигающим глаза чувством стыда и посмотреть на него: Артур улыбнулся, и на его скулах и висках сигналом маяка «вспыхнул» пучок лучей.

Она провела его в ванную и стояла у открытой двери, подпирая спиной стену, пока он готовился. Ей было страшно отлучиться хоть на минуту и оказаться в одиночестве: это был возникающий в ситуации сильнейшего нервного потрясения «синдром сообщника» - обманчивое ощущение близости, почти родственной сплоченности с человеком, в общем и целом, совершенно посторонним, с которым тебя связывает только то, что вы оба по чистой случайности оказались в одно время в одном месте, став невольными заложниками одного положения. К тому же, когда ты держишь всех участников тревожащих событий в поле своего зрения, возникает убежденность, будто ты держишь под контролем и саму ситуацию, - ощущение такое же обманчивое, как и предыдущее, но также помогающее хоть немного справиться со страхом, разъедающим клетки, как царская водка.

Артур вышел из ванной в белом медицинском халате и вопросительно посмотрел на нее: куда идти?

- Тебе нужен одноразовый халат? – начал он формальный, предшествующий «процедуре» опрос.

- Нет, я останусь в своем.

- Тебе нужно предъявить мои медицинские справки?

- Необязательно – и так понятно, что у тебя с ними все в порядке.

- Могу я взглянуть на твои?

- Конечно, - она нашла в ящике стола и протянула ему бланки.

На душе скребли кошки: если у нее есть результаты анализов, значит, она сдавала анализы, значит - она ходит в туалет, и он, выходит, теперь получит документальное подтверждение тому, что она делает это, - то есть, жизнь опять обнаружила свою неизбежную кошмарную физиологичность!

- Результаты старые – тебе нужно было сдать анализы по новой.

- Пожалуйста, я здорова, правда!

- Дело не в том, что я тебе не доверяю – просто у меня могут быть неприятности из-за этого.

Она умоляюще посмотрела на него и снова расплакалась.

Артур вздохнул.  

- У тебя есть ширма?

- Можно без ширмы? Я не помню, куда она делась! – искать проклятую ширму в тот момент у нее просто не было никаких ни моральных, ни физических сил – хотелось, чтобы все побыстрее началось и как можно скорее закончилось.

- Как тебе будет удобнее. Ты готова?

Она с нервической поспешностью сняла нижнее белье и опустилась на кровать, сложив дрожащие от перенапряжения руки на животе, как на приеме у гинеколога. Приблизившись к ней, Артур опустился на постель на колени между ее расставленных бедер и врачебным жестом аккуратно приподнял подол ее халата, обнажая нижнюю часть тела.

- У меня нет истощения! – предвосхитила она его замечание, прекрасно понимая, что значил его изучающий взгляд, которым он внимательно осматривал ее.

- Ты держишься рукою за живот на уровне солнечного сплетения, при ходьбе непроизвольно характерно сгибаешься, ты очень бледная: у тебя гастрит или даже язва желудка в стадии обострения.

- Можно, мы поговорим об этом, когда на мне будут трусы?

Молодой человек кивнул – мол, дело, конечно, твое.

- Извини, я не хотела показаться резкой, просто я ужасно нервничаю.

- Все в порядке.

- У меня все хорошо.

Артур извлек из нагрудного кармана своего халата тюбик с лубрикантом.

- Раздвинь ноги еще немного, пожалуйста, - тем же врачебным тоном попросил он.

Холодная смазка неприятно холодила кожу. Артур опустился на нее, она напряглась.

Странно, но единственное, о чем она могла думать в тот момент, так это о своем огромном вздувшемся животе. Живот был, как барабан, натянутая кожа просто трещала на нем, а внутренности, казалось, были до отказа заполнены самой материализовавшейся сжиженной болью. Она чувствовала себя неповоротливым, огромным, неопасным, но и совершенно бесполезным тупым животным. Коровой. Или даже, скорее, кем-то наподобие бронтозавтра. И чем сильнее она ощущала себя огромной, тем меньше ела, чем меньше она ела, тем – парадоксально, но факт, - все больше становился ее живот. И тем сильнее болел.

- Я не могу войти в тебя, - мягким, сочувственным голосом сообщил Артур: нависая над ней, на нее он не смотрел, прислушиваясь к собственным ощущениям, как человек, пытающийся найти что-то на ощупь.

– Очень сильный спазм стенок влагалища. У тебя уже бывало что-то подобное?

- Да, но давай попробуем еще. Пожалуйста. Пожалуйста!

- Не могу. Не получается, - извинившись взглядом, Артур отстранился от нее и сел на кровати, опустив ноги на пол. - Тебе нужно расслабиться. Такое случается сплошь и рядом, не переживай. Скорее, редкость, когда спазма нет. Но с таким сильным я сталкиваюсь впервые. Я вообще не могу войти.

- Дай мне немного времени, - попросила она, садясь и подтягивая ноги к себе. - Несколько минут. Я просто переволновалась.

- Хорошо. Конечно. Я все понимаю. Я могу что-то сделать для тебя? – Артур смотрел на нее таким состраданием, что из глаз у нее опять хлынули слезы.

Он пододвинулся ближе, притянул ее к себе и обнял.

- Я знаю врача, который должен будет осмотреть тебя. Я попрошу его написать, что процедура прошла успешно.

- Спасибо тебе огромное.

- Но у нас будут большие проблемы, если в следующий раз тоже ничего не получится. Мне нужно идти. Я буду приходить каждый день в это же время – с трех до четырех. Хорошо?

Она лишь молча кивнула, давясь слезами.

- Все будет хорошо.  

Несколько минут они сидели, обнявшись, после чего Артур встал и переоделся.

Едва переставляя отнимающиеся от страшной усталости ноги, она проводила его до двери, и, закрыв за ним, снова безудержно разрыдалась.

 

 

*******

 

 

 

Beatitudo non est virtutis praemium, sed ipsa virtus

 

Удовольствие не награда за добродетель, оно и есть добродетель

 

Волна, поднятая резким порывом ветра, с громким хлопком-выстрелом ударилась о борт лодки, что в который уже по счету раз за эту ночь выдернуло ее из полудремы, в которую она незаметно для себя погрузилась.

Желудок болел уже несколько дней, и это не на шутку тревожило ее. Лекарства не помогали, боль становилась все сильнее.

Это началось после той злополучной чертовой вечеринки полторы недели назад. Долго, очень долго ей удавалось выкручиваться, находить оправдания и всевозможные предлоги, чтобы отказываться от многочисленных приглашений. Но это начало становиться совсем уж подозрительным, ее злоупотребления вежливым «в эти выходные я как раз не могу» стали слишком бросаться в глаза, а «табель посещаемости культурно-развлекательных мероприятий» зиял вопиющими пустотами, в то время как квартал неумолимо клонился к своей последней трети, все больше приближая сроки сдачи всех табелей в соответствующий комитет. Нужно было собраться с духом и сделать это, наконец.

Она решила остановить свой выбор на приглашении одной знакомой, с которой они около года назад лежали в одной палате в больнице, где обе лечились от язвы желудка. Они не были такими уж закадычными подругами, скорее наоборот: она питала к своей бывшей «сокамернице» тайную неприязнь, в которой она, однако, не признавалась даже самой себе. Но девчушке было всего шестнадцать, и соглашаясь прийти в гости на День рождения столь юной именинницы, она рассчитывала, что празднование будет проходить хотя бы без алкоголя.

Малышка была среднего роста, не худышка, но и без лишенного веса – эдакая мягонькая, тепленькая уютная домашняя кошечка в плюшевом серо-розовом спортивном костюме с капюшоном с заячьими ушами. На тумбочке в палате у соседки были расставлены баночки со всевозможными кремами: крем для рук, крем для ног, крем для тела – она сама никогда не понимала, какая разница между всеми этими косметическими средствами, и почему кремом для рук нельзя смазать ноги и все остальные части тела, - но обладательница разнокалиберных тюбиков педантично соблюдала все предписания. Девчушке нравилось баловать, холить и лелеять свое маленькое тельце. С невыразимой любовью и нежностью она бережно гладила кисти своих ручек, каждый пальчик, некрупные ступни, круглый бархатный животик с соблазнительной выемкой пупка: хорошенькая малышка по-настоящему всецело и без остатка любила себя. Но это была не та отталкивающе высокомерная снобистская любовь обожающего свое - зачастую абсолютно мнимое - совершенство законченного эгоцентриста, отрицающего наличие увесистых бревен у себя под ресницами, но безмерно злорадного и охочего до чужих соринок на роговицах. В случае «кошечки» это было всепрощающее и всепоглощающее принятие себя со всеми своими недостатками – «недостаточками» - бревнами и соринками, и абсолютное равнодушие к недостаткам - как впрочем, и достоинствам, даже самым замечательным - других людей. Каждому человеческому существу обязательно найдется, чем побыть недовольным в себе, и, как правило, люди всегда исправно чем-нибудь и недовольны – и в себе, и в окружающих: девчушка же в серо-розовом спортивном костюмчике с заячьими ушами ничего подобного по отношению к своей персоне не испытывала, а до всего остального мира ей просто на просто не было ровным счетом никакого дела.

И в то время когда она сама, стараясь не шевелиться и ничем не выдать себя, переодевалась под одеялом строго только после того, как вечером выключали все лампы в палате, ее соседка спокойно меняла свои трусишки в горошек при свете, ничуть не стесняясь посторонних взглядов, не прятала судорожно несвежее белье в специальный пакет, а аккуратно не спеша складывала в тумбочку, сидя круглой голой попкой на кровати, после чего доставала и так же без суеты надевала чистенькие трусики, и ложилась в постель.

Но, вопреки всем надеждам и чаяниям, на празднике сладкой крошки к пицце неожиданно подали вино – вернувшись домой, она, конечно же, немедленно вызвала рвоту, но что уже толку: вино ведь было выпито, а чертова пицца – чертова горячая пицца с ветчиной, сыром и грибами! - съедена.

Наутро желудок отчаянно болел, мутило, кружилась голова, сердце, надорванное ее безостановочными попытками спровоцировать рвоту накануне, аритмично колотилось, больно ударяясь о грудину изнутри. Угнетало чувство жуткой не унимающейся тревоги, нелюбви к себе за произошедшее, обиды и жуткой злости на гостеприимных родителей виновницы торжества, вынудивших ее на этот шаг.

Она сделала себе на завтрак пророщенную зеленую гречку с курагой и черносливом. Больной организм отчаянно просил чего-нибудь более плотного и теплого, слизистая, изъеденная ничем не нейтрализованным желудочным соком, на сырую холодную пищу реагировала ядерным взрывом боли, соляная кислота из желудка жгучей волной поднималась до самых миндалин, оставляя на воспаленных внутренних стенках пищевода химические мини-ожоги.

Уснуть. Боже, дай мне уснуть и хоть немного отдохнуть этой ночью! Сон лечит, восстанавливает, возвращает силы. Сон дарит блаженные минуты забытья, вожделенное состояние ни о чем не думания, хотя бы короткую передышку от вечных неисчислимых фобий и расчленяющих мозг сомнений.

С невыразимой благодарностью и непередаваемым счастьем она ощутила начавшееся онемение, угасание сознания - предвестник скорого погружения в сон, как вдруг за стеной на полную громкость заработал соседский телевизор. Она готова была в буквальном смысле взвыть от разочарования, вселенской несправедливости мира и жалости к себе. Из-за прекрасной звукопроницаемости тонких "картонных" стен в ее спальне отчетливо раздавался голос пожилого профессора – известного историка, философа, авторитетного эксперта по всем вопросам и постоянного участника самых различных ток-шоу и телепередач.

- Ну не забавно ли: в Средневековье церковь самыми жестокими способами наказывала аккурат невоздержанных безответственных гедонистов – из учебников по истории и художественных книг мы знаем, как во все времена клеймили пьяниц и обжор, пороли и забивали камнями блудниц и порицали развратников - а то и на какой-нибудь костер можно было ненароком угодить за чрезмерную любовь к жизни! На протяжении всей истории своего существования боровшееся с голодом и мором, достигнув, наконец, благополучия и продуктового изобилия, человечество внезапно совершило неожиданный кульбит: взяло и объявило повсеместную всеобщую голодовку и впало в добровольный суровейший аскетизм, о котором церковники прошлого и помыслить не могли даже в своих самых дерзновенных фантазиях и грезах!

- Как вы думаете, профессор, в чем причины этого необъяснимого и столь опасного для жизни нового поветрия? – прервал многословного велеречивого академика не менее гиперактивный и манерный ведущий передачи, порядком раздражающий своей неестественной оживленностью и подвижностью. - Я читал любопытную статью в журнале, в которой говорилось о том, что эволюция всегда контролирует и сдерживает рост численности любой, в том числе и человеческой популяции. Эпидемии, стихийные бедствия и войны – это все были факторы, которые позволяли, если можно так выразиться, избегать перенаселения планеты, - и которые сегодня удалось почти полностью устранить: люди научились лечить самые смертоносные болезни и предотвращать последствия самых разрушительных стихий. Но свято место пусто не бывает: природе "пришлось", скажем так, придумать и запустить взамен утраченных новые механизмы, удерживающие, как бы это сформулировать, количество особей в популяции в рамках разумного.

- Да, вы правы, люди научились справляться с самыми серьезными напастями – люди научились даже терпимости к ближнему! – реплика профессора вызвала громогласный смех зрителей в студии. - Политкорректность сделала невозможными не только военные конфликты, но даже банальные старые добрые дрязги между соседями. Все мы еще прекрасно помним тот небывалый бум судебных разбирательств в середине прошлого века, когда в суд подавали за каждый нечаянный взгляд, показавшийся кому-то недостаточно уважительным. По статистике, в среднем в те годы каждый человек бывал в суде в качестве истца или ответчика по делу о защите чести и достоинства по пять-семь раз в неделю, то есть, практически каждый день, а то и дважды на дню!

- То есть, если раньше некие силы извне контролировали рост численности популяции…

- То сегодня, уж простите меня за этот некоторый сарказм, человечество перешло на самообслуживание. И теперь каждый спасает планету от самого себя сам, - в зале снова раздались дружный хохот и аплодисменты. – Потому как безобидные на первый взгляд эксперименты с различными видами диет вылились в итоге в почти полный отказ от еды. Предсказания подобного развития сценария делались с самого начала многими компетентными специалистами, однако в то время их никто не воспринимал всерьез. Но больше всего удивляет даже не столько дальнозоркость этих прорицателей середины прошлого века, сколько скорость, с которой реализовались все их прогнозы. Здоровье людей резко ухудшилось, продолжительность жизни существенно сократилась, человеческие ряды прореживает не только высокая ранняя смертность, но и ужасающе низкая рождаемость: женщины не могут забеременеть, даже если пытаются, но они ведь и не пытаются - мизовиты принципиально отказываются вступать в любые отношения и исповедуют антисексуализм. Они вообще поразительно безразличны к жизни: из образ существования уже больше похож на своеобразный анабиоз.

- Да, если человек чего-то по-настоящему хочет, никакие запреты, никакие костры на него не действуют – он получит желаемое любой ценой…

- …но если человек чего-то не хочет, то любое принуждение оказывается тем более бесполезным.

- Это уж точно, профессор!

Как это ни парадоксально, но аккурат под монотонное «бубнение» соседского телевизора за стеной, которое поначалу выдернуло ее из начавшейся было хрупкой полудремы, в какой-то момент ей удалось, наконец, уснуть.

Однако сон, в который с такой неодолимой силой стремилось погрузиться ее совершенно изможденное измотанное сознание, оказался кошмаром, самым страшным ее ночным кошмаром, когда душа словно бы попадает не туда: не в резервацию, где отстаиваются души во время сна тела, а мимо, в другой тоннель, ведущий в бесконечность, вечность, кромешную тьму и то самое одиночество, когда во всей вселенной ты оказываешься действительно, во всех существующих смыслах, немыслимо, невообразимо, душераздирающе совсем, совсем один. Только ты и пустота. Ты и абсолютное ничего. То самое одиночество, которое, как бесконечность и вечность, невозможно представить, потому как мысль о нем категорически неприемлема для человеческого сознания, начинающего отчаянно паниковать уже при первых попытках приблизиться к осмыслению подобных состояний.

Ее снова выбросило из ее полусна-полуобморока, но страшная бездонная беспроглядная чернота тянула обратно, всасывала в себя с неубывающей силой. Обесточенный мозг так и норовил отключить все свои сканеры, датчики и анализаторы и погрузиться в сон, но теперь она как раз наоборот что есть мочи старалась не уснуть, чтобы не сорваться в тот мертвяще страшный тоннель.

Она попыталась вызвать спасительные воспоминания об Артуре, всегда безотказно отвлекающие ее от самых зловещих предчувствий и мрачных наваждений.

На второй день у них снова ничего не получилось.

Артур курил у окна, она, в отчаянии обхватив колени руками, сидела на кровати.

- Ничего страшного! Слышишь? Никакой катастрофы нет! Когда у тебя следующий прием у гинекоглога?

- Через две недели.

- У нас еще куча времени!

- Давай попробуем еще.

- Сейчас я не могу. Мне нужно идти.

- К другой пациентке?

- Нет. По своим личным делам.

- А сколько у тебя пациенток одновременно? – задетая его отказом, она бессознательно хотела как-то отомстить ему. - Скольких ты… - она осеклась, радуясь, что все-таки не произнесла того «фермерского» термина, который намеревалась употребить, и одновременно злясь на себя, что не сдержалась и не промолчала совсем.

Артур ведь был не виноват в существующем положении вещей. Более того, он так много делал для нее, стараясь это положение максимально облегчить, "очеловечить" и «облагородить». Ее несправедливый выпад достиг своей цели, Артур был задет, она видела это, хотя он не подал вида и никак не отреагировал на ее колкость.  

- Одна, - хладнокровно ответил он.

- А сколько их у тебя было всего?

Ее вопросы больше всего походили на допрос склочной ревнивой любовницы, но и на этот раз Артур не стал отказываться отвечать.

- Двадцать пять, - сухо озвучил он интересующую ее цифру.

- Тебе нравился кто-нибудь из них?

- Это просто работа.

- А если девушка вызывает у тебя... у вас откровенную неприязнь… как вы выходите из ситуации, если…

- Нам приходится вызывать эрекцию медикаментозно.

- И часто такое бывает?

- Нет.

- То есть, тебе нравится... твоя работа?

- Я мужчина. Чисто физически это не неприятно.  

- Почему ты решил этим заняться?

- Я был студентом, молодым дураком, многие так начинали – «по приколу». Потом я хотел уйти, но мои пациентки говорили мне, что я намного более… человечен, чем остальные сотрудники клиники, и что им гораздо спокойнее со мной. Это все, что могу для них сделать, – не так много, но все же больше, чем совсем ничего. Мне очень жаль вас.

Артур докурил сигарету и погасил окурок в пепельнице.

- Прости. Прости меня, пожалуйста, Артур! Всегда ведь срываешься именно на том, кто не дает сдачи. Я неправа и виновата перед тобой, я признаю это и прошу прощения.

- Все нормально. Я все понимаю.

- Ты действительно спешишь?

- Вообще-то, да.

- Пожалуйста, побудь со мной еще немного! Я так не хочу, чтобы ты уходил! Не оставляй меня сейчас, пожалуйста, я очень тебя прошу!

Искренность ее отчаянного воззвания, видимо, растопили холодок, который она сама же по глупости спровоцировала в их отношениях.  

- Ты хочешь попробовать еще раз?

Она с готовностью согласно кивнула.

- Ты готова?

Она молча откинулась на подушки.

Артур подошел и опустился на кровать, привычным жестом хирурга приподнимая подол ее халата.

- Послушай, - взяла она его за плечо. – Можно… Ты можешь снять халат?

Это было нарушением протокола, и довольно серьезным: отношения пациентки и донора не должны были выходить за рамки сугубо «деловых», но Артур не стал возражать.

- Просто ты... очень красивый, - смущенно объяснила она свою просьбу.

Артур провел внешней поверхностью пальцев по ее щеке, словно вытирая слезы.

- Ты тоже.

В этот момент она ощутила, как он проткнул не пускающую его преграду внутри нее, и вскрикнула, окаменев от пронзительной сумасшедшей боли.

- Мне выйти? – обеспокоенно спросил Артур, застыв. - Я не смогу войти потом.

- Нет, нет, нет! – замотала головой она, пытаясь вдохнуть. - Только подожди немного.

- Хорошо.

- Подожди немного, только не выходи!

- Да.

- Сейчас все пройдет.

- Хорошо. Скажи, когда будешь готова.

Она лишь кивнула головой: от боли она по-прежнему не могла толком дышать.

Некоторое время они лежали, не шевелясь.

- Кажется, немного легче, - ее дыхание, наконец, слегка восстановилось.

Артур сделал первое неуверенное движение и ей показалось, что ее полоснули скальпелем изнутри. Она снова вскрикнула и вцепилась пальцами ему в плечи.

- Мне прекратить?

Она лишь отрицательно замотала головой, захлебываясь слезами, которые уже вовсю лились по ее вискам полноценными потоками. Подушка под волосами мгновенно промокла и стала противно холодной.

- Сможешь потерпеть?

Она снова лишь молча утвердительно кивнула головой.

- Я буду очень осторожно.

Аккуратно, чтобы нечаянно не выскользнуть из нее, Артур развязал пояс ее халата и распахнул его. Она ощутила тепло и твердость его красивого натренированного тела и фантастически приятную прохладную гладкость его кожи.

- Очень больно? – спросил он, делая очередное движение.

- Уже не так.

Артур наклонился и поцеловал ее воспаленные припухшие губы, согревая их, и без того горячие, еще больше.

В одно мгновение боль утихла почти полностью. Как рукой сняло.

 

 

 

*******

 

 

 

Si vis amari, ama

 

Хочешь быть любимым – люби

 

Телевизор соседа-полуночника продолжал бубнить что-то изобличительное о мизовитах-беспредельщиках.

«Мизовит» - по аналогии с «мизантроп» (человеконенавистник) - от «вита» - жизнь, - было неофициальным названием представителей самых различных течений: приверженцев сыроедения, фруктоедения, веганов, йогов, - общим у которых было одно – строгая диета в сочетании с сексуальным воздержанием и принципиальным неучастием в общественной и политической жизни. Или, как называли это говорящие головы по телевизору, «аскетизм, принимающий патологические, опасные для жизни апологета и угрожающие общественной безопасности формы».

- В начале прошлого века во многих странах мира случилась глобальнейшая пандемия депрессии и суицидов. Ежедневно из жизни по своей воле уходили тысячи людей - ежедневно! Именно в тот период времени многие мировые экономики достигли того уровня благосостояния, когда выплачивать пособие по безработице для государства сделалось выгоднее, чем создавать искусственные рабочие места и платить заработную плату наемным работникам: полностью автоматизированные операции не требовали человеческого присутствия при процессе колоссального перепроизводства товаров и продуктов питания. Вожделенное во все времена состояние благословенного ничегонеделания, в реальности – чего никто никак не мог ожидать! - оказалось скучным – а скука для человеческой психики, как показала практика, в самом буквальном смысле этого слова смертельна. Тысячелетиями человеческим сознанием управляла древнейшая программа, принуждавшая живой организм любой ценой заводить и выхаживать потомство. Наличие большой физической нагрузки, с которой в древние, а даже и относительно не такие давние времена осуществлялось добывание пропитания для многочисленных детёнышей, являлось своего рода главным, если не единственным доказательством востребованности и незаменимости данного индивида для вида в целом и популяции в частности. Отсутствие же данной нагрузки сигнализировало этой беспощадной внутренней программе о том, что потомства нет, либо оно уже выращено, - значит, в данном опекуне надобности тоже больше нет: а раз конкретная особь больше не нужна, то зачем она будет тратить ограниченные запасы воздуха и пищи? Таков, в общих чертах, механизм возникновения феномена депрессии: в организме прекращается выработка жизненно важных нейромедиаторов – серотонина и дофамина, «гормонов радости и счастья» - мощнейшая система поддержания интереса к жизни попросту отключается, уступая место суицидальным настроениям. Природа всегда безжалостно избавлялась от бесполезных лишних ртов и - со свойственным ей изощренным цинизмом: по сути, их собственными же руками. А человек бездеятельный для природы и по сей день – это бесполезный лишний рот и только, увы...

- Но, профессор, волна суицидов в какое-то время пошла на спад, хотя загруженность и занятость людей не стала больше. 

- В тот же период, о котором вы говорите, возник еще один прелюбопытнейший феномен, получивший такое название, как «кидалт». «Кидалт», «взрослый-ребенок», - это человек не взрослеющий – то есть, назовем вещи своими именами, - не умнеющий с возрастом, не способный брать на себя взрослые обязанности и ответственность. Ребенку позволительно ничего не делать: вот так изящно и хитроумно человечество обошло злокозненные программы собственного генокода! Ребенку не нужен высший смысл жизни. Ему нужны родители, которые обеспечат ему его безопасность, мультики и мороженое. Поначалу это казалось трогательным и милым – вся эта очаровательная детская беззаботность, жизнерадостность и непосредственность. Однако произошедшие изменения затронули не только мышление, но и физиологию: конституция – и размер мозга - кидалта соответствуют организму двенадцатилетнего подростка. Кидалты не могут удерживать в уме больше одной ситуации, а потому совершенно неспособны к анализу, не в состоянии видеть причинно-следственные связи между различными явлениями, не умеют делать выводы и прогнозировать развитие тех или иных процессов. Великовозрастные дети забавлялись собственной необразованностью, объявив грамотность прерогативой исключительно «занудных старперов». Умение писать и говорить без ошибок сегодня сделалось чем-то практически неприличным. Дислексия, дисграфия, алалия - заболевания, при которых человек не способен воспринимать и продуцировать письменную и устную речь, то есть, не может читать, писать, связно формулировать и излагать собственные мысли, - эти и им подобные нарушения в наши дни приобрели характер самой настоящей пандемии. Логопеды не справляются с огромными объемами работы. Все это в итоге и привело к закономерному экономическому, политическому и социальному краху, который мы и наблюдаем с вами сегодня.

- Но вы сами говорите, профессор, что дети нуждаются в лакомствах – дети по природе своей бааальшие гедонисты! Откуда же взялся этот фанатичный аскетизм "кидалтов-мизовитов"?

- Роль родительской фигуры для ведомых и легко внушаемых кидалтов взяли на себя амбициозные авторитарные гуру различных эзотерических учений. В продолжении всего прошлого века с головокружительной скоростью набирала популярность йога, философская доктрина, суть которой – пропаганда «недействия». Смыслом жизни йога провозглашает не стремление к достижению некой высшей цели, как это всегда было раньше, а – отсутствие всякой цели и, соответственно, любых попыток чего-то достичь. Сверхзадача йогов - не просто «умертвить» живое тело при жизни, но и не дать себе родиться вновь, разорвать и навсегда покинуть порочный с их точки зрения круг перерождений.

- Вы не любите йогу, профессор?

- Смысл упражнений йоги заключается не в том, чтобы продемонстрировать красоту и поразительные возможности человеческого тела, а в том, чтобы, обеспечив организму максимальную нагрузку, достичь состояния крайней степени утомления, при которой человек становится физически неспособным к участию в какой-либо осмысленной деятельности. Поза трупа, которой должна заканчиваться каждая практика, есть ее главная, точнее, единственная цель. То есть, йог доводит себя до изнеможения лишь затем, чтобы достичь наиболее качественного состояния неживого объекта. Я же не хочу сводить потенции собственной высшей нервной системы до уровня активности мертвого мозга. Я хочу, чтобы мой мозг был предельно полон жизни и работоспособен. К тому же, если не возражаете, я бы еще немного поперерождался: очень уж люблю я это дело! – эмоциональному выступлению остроумного оратора бурно зааплодировали.

– Перерождался и перерождался бы! – «дожал» удачную шутку профессор. – Учение йогов, как известно, не имеет письменных источников, оно передавалось исключительно устно от учителя ученикам. То есть, йога - это, по-сути, череда авторских интерпретаций. Именно поэтому школы йоги приобретают черты тоталитарной секты: адепты каждой из них крайне агрессивно настроены по отношению к приверженцам других течений, и каждый провозглашает хранителем «единственного истинного» знания самого себя. К тому же, я никак не могу взять в толк, почему люди, начавшие заниматься йогой, с поистине космическим ускорением утрачивают даже те невеликие зачатки чувства юмора, что у них были.

- Как вы думаете, почему? – перекрикивая аплодисменты и смех в зале, задал свой очередной вопрос ведущий.

- Может быть, потому что йогой увлекаются преимущественно женщины, а женщинам в принципе не очень присуще это замечательное качество. Видимо, дело здесь в том, что мужчина, по природе своей охотник, воин и разведчик новых территорий, постоянно подвергался самым разным видам опасности. Чувство юмора было необходимо ему, чтобы...

 - ...снизить градус ужаса бытия? - подсказал услужливый ведущий.

- Да, так и есть! Что стало смешным – перестало быть пугающим. Несколько пренебрежительное отношение к опасности позволительно большому и сильному мужчине, способному с опасностью справиться. Женщина, согласно своему биологическому предназначению, обеспечивала выживание потомству. Недооценить тревожные признаки в этом случае было бы просто преступлением: это могло привести к самым фатальным последствиям. Здесь уж не до шуток, значение имеет все, любая мелочь - каждый вздох и жест бессловесного младенца мог оказаться симптомом серьезной проблемы. Мне кажется, мозг женщины устроен таким образом, что они физически не способны иметь чувство юмора. А люди, имеющие его, ну никак не могут относиться к йоге серьезно!

И охота же им снова и снова переливать из пустого в порожнее, - вынужденная слушать звучавшее на полной громкости телеинтервью, подумала она, но без прежнего раздражения: она была настолько измучена бессоницей, что сил на какие-либо эмоции уже просто не оставалось.

Порыв ветра, швырнувший в стекло пригоршню тяжелых капель дождя, заглушил новый взрыв смеха в студии. Волны с утробным бульканьем бились о борта лодок, остервенело шуршал по воде канала дождь.

На часах – полчетвертого. Она положила телефон назад на тумбочку. Какое-то время экран еще светился в темноте, освещая ловца снов, закрепленного у нее над кроватью. Задувающий в комнату сквозь приоткрытую форточку сквозняк шевелил легкие перышки, свисающие с оплетенного нитями обруча из гибких прутиков лозы. Экран погас и ловца поглотила темнота.          

Утром она снова будет не в состоянии пойти на работу: такие ночи делали ее совершенно ослабленной и недееспособной.

В этот момент она вспомнила, что аккурат на сегодня назначен суд, на котором ее присутствие было, к счастью, необязательным. Можно будет поспать подольше и подготовиться к приходу Артура.

Они договорились, что она приготовит спагетти с сыром, а он принесет вино. Он заставил ее пообещать ему это, угрожая заявить на нее в Реабилитационный центр.

- Я буду вынужден сообщить о тебе в "анорексушку", - так в народе называли это самое заведение. - У тебя истощение. Я не могу закрывать на это глаза и делать вид, будто я не понимаю, что происходит.

- Но это не твоя сфера надзора.

- Не мое дело, хочешь сказать?

- Почему тебя это волнует?

- Потому что... Потому что мне не все равно.

- Я ем, - до глубины души растроганная его фактически признанием в симпатии к ней, она тоже очень хотела сказать ему в ответ что-то, что могло бы хоть немного хоть как-то порадовать его.

- Почему ты это делаешь?

- Что делаю?

- Не прикидывайся, пожалуйста, дурочкой.

- Я ем, - устало повторила она, даже не стараясь быть сколь-нибудь убедительной: все равно Артура ей было не переубедить.

- Тебе не кажется, что это грубая, подлая, бессовестная и совершенно бесчеловечная манипуляция?

Она посмотрела на него с демонстративным скепсисом, что еще больше - это было заметно - рассердило молодого человека.

- Свою бывшую девушку я был вынужден в прямом смысле кормить с ложки: она капризничала и отказывалась есть. Я носил ее на руках, потому что она уставала даже во время совсем непродолжительных прогулок и не могла идти. Я носил ее сумочку и держал зонтик над ней во время дождя, потому что ее тщедушных силенок не хватало даже на это. Она надевала обтягивающие брюки самого маленького размера, которые должны бы были сидеть, как вторая кожа, но которые красноречиво живописно висели у нее под коленками пузырями. Я няньчился с ней, как с ребенком, но устал я даже не от этого. Жалость – это очень тяжелое переживание, которое у любого нормального человека вызывает единственную адекватную реакцию – желание помочь. Вы же ставите ваших близких в по-настоящему кошмарное, безвыходное положение – вы вызываете желание помогать, но сами не принимаете помощи, потому что на самом деле помощь вам не нужна, как и не нужно, чтобы с этой чужой помощью ситуация хоть как-то изменилась.

- Ты давно расстался со своей девушкой? – отчасти намеренно, почти подчеркнуто по-хамски игнорируя его обвинительный пассаж, отчасти искренне заинтересовавшись во всем его монологе только одной этой репликой, спросила она, с показным равнодушием глядя ему в глаза.

Артур в бешенстве сжал зубы, но сумел совладать с собой.

- Это сродни детскому желанию умереть всем назло, чтобы посмотреть, как все будут убиваться на ваших похоронах. Отказываясь от еды, вы не просто стремитесь добиться внимания и жалости: вы хотите полного, абсолютного подчинения вам. Здоровый, большой и сильный, я должен чувствовать свою вину перед вами – больными и слабенькими - и посвятить всего себя искуплению этой своей непростительной вины, которую мне никогда в жизни не искупить по той простой причине, что я нужен вам виноватым.

- А я могла бы стать твоей девушкой? - продолжала дразнить его она, понимая, что рискует и ходит по очень тонкому льду, но не в силах прекратить свои опасные выходки.

- Однажды я застал свою бывшую девушку плачущей перед зеркалом, - ледяным тоном продолжал Артур, как ни в чем не бывало. - Она гладила свои ребра и заливалась слезами, до глубины души расчувствованная видом собственной хрупкости и эфемерности. И я не имел права не испытывать такого же нечеловеческого экстатического обожания и благоговения, не имел права испытывать что-то, кроме этого обожания, которое есть ничто иное, как полное самозабвенное родительское самоотречение во имя ребенка. Но я не отец, и уж тем более не мать. Я хочу испытывать к своей женщине совсем другие, отнюдь не родительские, чувства. 

- У меня нет истощения. Я ем.

- Хорошо. Ты можешь приготовить как-нибудь спагетти с сыром? Мы можем поужинать вместе?

- Я не буду этого делать, потому что не считаю себя обязанной оправдываться перед кем бы то ни было, и доказывать свою невиновность каждому встречному поперечному!

Она поняла, что на этот раз таки перегнула палку. Артур молча встал и начал одеваться.

- Артур, это манипуляция, за которую ты сам только что устроил мне форменный отлуп! Тебе не кажется, что это слишком эгоистично и беспардонно – требовать от других людей, чтобы им перестал нравиться их образ жизни только потому, что он не нравится тебе! Каждый имеет право жить как ему заблагорассудится, даже если он живет объективно глупо и неправильно!

- Безусловно. Но нельзя также требовать от меня, чтобы мне нравилось то, что мне категорически не нравится.

- Я не просила тебя спасать меня! Я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали!

Артур продолжал все так же молча одеваться.

- Спасатель выискался! Голожопый мессия!

Она была отвратительна сама себе.

- Сам читай свои книги!

- Я и читаю!

- Вот и читай!

- Я-то читаю!

На следующий день они приступили к процедуре в гробовой тишине, в халатах и с принесенной Артуром ширмой, установленной у нее на животе и полностью скрывающей их лица друг от друга. У них снова ничего не вышло. В этот раз не получилось у Артура, несмотря на принятую им таблетку.

Как и накануне, она очень хотела попросить его не уходить, она была готова умолять его не уходить, но она опять не сделала этого. Не проронив ни единого слова, Артур сделал отметку о проведении процедуры в ее карточке и, расписавшись, ушел.

По подоконнику громко забарабанили жесткие капли порывами усиливающегося время от времени дождя.    

Ее страшный сон был совсем рядом, как пустая комната за стеной, и ее втягивало, втаскивало, засасывало в него, как в воронку водоворота или смерча. Глаза закрывались, веки просто падали, как сломанные шторки, мозг один за одним отключал все свои перетружденные, перегретые раскаленные устройства и центры управления, и разбудить себя не было никаких сил, хотя она, надрываясь, пыталась вытолкнуть себя из этого убийственного сумеречного морока. Это было как висеть над пропастью, ухватившись за край скалы одними кончиками пальцев – из этого положения тебе никак не подтянуться и не вытащить себя наверх.

Снова ввалившись в сон, который не был сном – скорее, жуткой параллельной реальностью – она почувствовала, как ее все дальше увлекает этот мощный поток, как нарастает сила притяжения, как лопаются одна за другой последние нити, связывающие душу с телом.

Когда-нибудь в один из таких моментов она на самом деле вдруг прекратит все попытки сопротивления и даст оборваться последнему натянутому тросу, позволит этому течению увлечь ее в пучину невозвратимости.

Собрав остатки воли, она повернулась на бок, разбудив себя тем самым. Ее знобило, била крупная дрожь, все тело покрылось холодной испариной, словно бы она окунулась в канал. Комната и постельное белье насквозь пропитались промозглой сыростью.

Надо постараться не засыпать. Надо изо всех сил постараться не засыпать.

 

 

*******

 

 

 

Рost mortem nulla voluptas 

 

После смерти наслаждений нет

 

В суд на директора их приюта для бездомных животных подала городская администрация: в мэрию поступали нескончаемые жалобы на новую социальную рекламу приюта, спровоцировавшую сильнейшее общественное возмущение.

На плакате спиной к зрителю был изображен мужчина, на переднем плане перед ним на земле лежала собака – очевидно больная, даже умирающая. Надпись большими буквами гласила - «Не человек!»

Она присутствовала при разговоре директора с чиновницей администрации.

Чиновница, молодая, лет тридцати пяти, удивительно красивая женщина в изумительном льняном костюме с однотонной ручной вышивкой, который безупречно сидел на ее стройной подтянутой фигуре, была без преувеличения похожа на голливудскую кинозвезду. 

- Надпись ведь относится вовсе не к собаке, а к фигуре отвернувшегося от нее мужчины? Вы ведь сделали это умышленно?

- Надпись относится к собаке!  

- Что вы хотели сказать этой надписью?

- Это вопрос: если собака – не человек, значит ли это, что она не заслуживает жалости и помощи?

- Но вопросительного знака на плакате нет. Там знак восклицательный. То есть, это утверждение, а не вопрос.

- Вопрос в подтексте. Смыслы всегда в подтекстах и даже – в подтекстах подтекстов.

- Безусловно. И смысл подтекста надписи на плакате в том, что человек, отвернувшийся от собаки – это не человек.

- Это проблема исключительно вашего восприятия и трактовки. Каждый волен интерпретировать, как ему вздумается! - директор говорила, задиристо вскидывая голову, все больше возбуждаясь, но пытаясь делать вид отстраненного саркастичного пересмешника: ее любимый "образ", хорошо знакомый всем ее подчиненным, который удавался ей не очень хорошо - она слишком переигрывала, слишком стремилась нравиться, слишком напрашивалась на лесть, слишком самодовольно любовалась собой.

Директор приюта была уже в годах: ей было под пятьдесят. Ее одутловатое лицо покрылось каплями пота, мужская рубашка, в которую она была одета, натянулась на животе так, что между пуговицами образовались прорехи, в которые светилась бледная дряблая кожа, подмышками и на груди на ткани проступили мокрые неряшливые пятна. Крупная, «неинтеллигентно» дородная женщина, она считала себя представительницей «интеллектуальной элиты», навязчиво кичилась своей начитанностью, не отдавая себе отчета, что подобные неприкрытые беззастенчивые хвастливость, спесь и надменность аккурат и выдают недостаток воспитания, образования и культуры. Директор производила впечатление залюбленного деспотичной матерью и захваленного учителями заносчивого школьного отличника: активиста, всегда готового услужить учительского угодника, зубрилку, зазнайку и откровенного подхалима.

- У собаки на фото нет трех лап, одного глаза, и, судя по состоянию шерсти, ей явно немало лет. Вы не находите, что гораздо более гуманно было бы усыпить несчастное животное, а не продлевать ему – и его потенциальному хозяину - страдания?

- Люди, которые считают, что правильнее усыпить, чем лечить, это люди, с которыми мы никогда не сможем найти общего языка, потому что у нас слишком разные системы ценностей и слишком разные представления о гуманности.

- Хорошо, я не возражаю, поступайте согласно вашим убеждениям и лечите собаку, но не навязывайте мне чувство вины за то, что я не делаю этого. Вы сами готовы взять к себе домой этого пса?

- Знаете, это ужасно избитый и примитивный прием.

- И тем не менее, вы лично готовы взять эту собаку?

Директор ничего не ответила, продолжая, «петушась», высокомерно задирать подбородок.

- Почему вы считаете себя уполномоченной навязывать другим людям чувство ответственности за то, за что они ответственными быть не могут – так же, как и вы? Почему вы считаете, что имеете право называть человека, не имеющего - как и вы - возможности приютить у себя старую умирающую собаку, - не человеком?  

- Никто никого не называл не человеком.

- Простите, а сколько у вас волонтеров?

- Простите, а какое это имеет значение и какое это имеет отношение к теме нашей беседы?

- Я слышала, что у вас работает около трехсот человек. Если каждый возьмет по собаке, то в вашем приюте просто не будет нужды.

- Многие наши волонтеры берут животных.

- А у вас есть животное? – чиновница внезапно обратилась к ней, хотя до этого не обращала на нее ни малейшего внимания.

- Эээ… – от неожиданности она совершенно растерялась. - У меня когда-то был кот.

- Был? Что с ним случилось?

- Ну… он…

- Послушайте, у меня совсем нет времени, вы не могли бы пообщаться в другом месте? – нетерпеливо встряла в их разговор директор.

- Одну минуточку! Так что случилось с вашим котом?

- Он начал... гадить.

Не помогало ровным счетом ничего - ни уговоры, ни мольбы, ни слезы, ни разговоры по душам, ни внушения, ни призывы к совести, ни угрозы, ни крики. Наказания возвращались бумерангом и били по наказавшему: вышвырнув в сердцах гаденыша на улицу, она с дрожащими руками и колотящимся сердцем ходила потом под окнами и выглядывала во двор - как он там? Не выдержав, выходила за ним, приносила в дом, вытирала лапы салфеткой, осыпала покаянными поцелуями, увещевала одуматься, после чего беспородный стервец, глядя ей в глаза полными ужаса зрачками, садился у входа и откладывал очередную зловонную кучку.

Она самым тщательным образом намыла пол, убрала все коврики у входа и постирала все шнурки от кроссовок и ботинок, периодически оказывавшихся в смрадных лужах и сохранявших провоцирующий на новые "свершения" запах, после чего залила паркет и обувь специальным средством, содержащим отпугивающий котов фермент. Провозившись со всем этим больше двух часов, она отправилась помыть руки. Произойди это ну хотя бы несколькими минутами позже - и то это было бы не так обидно, но дымящаяся кучка, как издевка, излучала миазмы на свежевымытых – надраенных - полах уже к тому моменту как она, удовлетворенно вытирая руки полотенцем и предвкушая заслуженный отдых, выходила из ванной...

Добросовестно следуя советам кошачьих психологов, она посыпала пол у входа сухим кормом: кошки как будто не гадят там, где еда, - и, натерев об кошачью шерстку кипу салфеток, разложила их сверху - чтобы, чувствуя свой собственный запах, кот «перестал тревожиться и ощутил себя в безопасности». Черт возьми, это действительно сработало: потоптавшись у входа, эта дрянь пришла и нагадила в спальне!

Ею были перепробованы просто все известные в мире наполнители для кошачьих туалетов - бентонитовые, древесные, силиконовые и даже просто изорванные в клочья газеты, но благоухающего, идеально чистого лотка для кота словно бы не существовало во всей вселенной: он проходился мимо него взад и вперед, всем своим видом демонстрируя, что лучше смерть, угроза которой становилась для него все более и более реальной, чем справлять свои нужды в специально отведенном для этого месте. Нужды же он предпочитал справлять – справедливо полагая эти укромные уголки уже «не-жилищем» - в самом дальнем углу под ванной или на веранде под нагромождением всевозможного, хранимого на всякий случай хлама, превращая таким образом уборку в многочасовые ликвидационные мероприятия последствий форменного стихийного бедствия.

Подруга настоятельно советовала найти коту новых хозяев: ее собственная кошка, испаскудившая квартиру так, что после двухлетнего сожительства с ней полы пришлось просто поменять, определила любимицу к знакомой пенсионерке в деревню, где кошка мало того, что перестала гадить, так еще и начала тапочки, как собака, своей новой хозяйке в зубах приносить!

- И? – не дождавшись ответа, попыталась растормошить ее, замолчавшую, сотрудница мэрии.

- И все же, вы не могли бы продолжить ваш бесконечно увлекательный разговор в кабинете моего секретаря? – снова попыталась прервать их диалог директор.

- Что вы сделали с котом?

- Я отвезла кота к маме в деревню, - сознательно стремясь насолить нелюбимой начальнице и внутренне злорадствуя от происходящего публичного изобличения последней, псевдо-нехотя ответила она.

- А у мамы он не гадит?

- У мамы он… живет не в доме.

- На улице?

- Он и сам не рвется в дом. Он как будто потому и гадил, что не мог жить в квартире. Мама кормит его, и поев, кот просится на улицу, сводя с ума своими непрекращающимися воплями под дверью… Он разодрал всю дверную обшивку...

- То есть, коту больше нравится жить на улице, чем в человеческом жилище? И он без особых затруднений способен выживать там? – с этим вопросом городская чиновница снова обратилась к директору.

- Простите, но, повторюсь, у меня очень много работы, и мне некогда вести с вами отвлеченные философские диспуты.

- Вы знаете, сколько в нашем городе дворников? - молодая женщина никак не реагировала на откровенные и откровенно безрезультатные директорские попытки выпроводить ее. - В нашем городе живет около ста тысяч человек. Город убирают пятьдесят четыре дворника. Когда население было свыше трехсот тысяч человек, дворников было полторы тысячи, и этого было мало. Если раньше на двести горожан приходился один дворник, то сейчас - один на две тысячи. Добавьте сюда непрекращающиеся больничные: в лучшем случае в день город убирает тридцать человек. И триста человек заняты тем, что устраивают бездомных животных в добрые руки. Комфорт животных для вас более важен, чем удобство людей?

- Но вы ведь тоже не идете в дворники, не так ли?

- Я ни в коем случае не хочу никого обидеть, но реальность такова, что той деятельностью, которой я занимаюсь, могут заниматься только очень компетентные и очень немногие специалисты, к числу которых я и принадлежу, в то время как подмести улицу может абсолютно каждый.

- У вас свои ценности, у меня - свои. Я считаю более важной свою деятельность. Как сказал классик, чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак.

- Но что такого вам сделали люди?

- Человек может противостоять человеческой жестокости. А животные перед человеком абсолютно беззащитны.

- Я тоже беззащитна перед вашей жестокостью: я говорю вам, что ваш плакат агрессивен, бестактен и глубоко ранит меня, а вам совершенно безразлично, что я чувствую.

- У меня больше нет ни минуты. Встретимся в суде.

- До встречи в суде.

Она лежала в кровати, ощущая, как ее захлестывает, затапливает недовольство собой, недовольство страшное, хроническое, неиссякающее, безнадежное, от которого не существовало никаких шансов на спасение, потому что оно поджидало тебя одновременно отовсюду, на всех фронтах, со всех сторон: собственное жгучее, разъедающее неуважение к самому себе в случае, если ты малодушно – «благоразумно» - решал быть как все, и испепеляющее недовольство тобой окружающих, молниеносно объявлявших тебя отступником и предателем, если ты все же решался как все не быть. Она не могла до конца решить, на чьей она стороне: головным мозгом она была на стороне ошеломительно красивой чиновницы, но мозгом спинным, дрожащим, как студень, в хлипком неустойчивом каркасе позвонков - всем «киселем» своего спинного мозга она стремилась держаться от таких, как сотрудница городской администрации, как можно дальше. 

А город действительно был феноменально грязным. Это была старая, намертво въевшаяся в тротуары и стены запущенных домов спрессованная, многолетняя многослойная грязь. На улицах и во дворах громоздились горы сгнивших бумажных и пластиковых пакетов, бутылок, гнилых очисток от овощей и фруктов, собачьих экскрементов, повсюду взгляд натыкался на ржавые балконы, облупившиеся фасады домов, выбитые, кое как заколоченные досками или заклеенные клеенкой окна и повисшие на одной петле двери подъездов: город гнил, ржавел, оседал под собственной тяжестью, крошился, зарастал крапивой и лопухами и разваливался на глазах.

Не хватало не только дворников - катастрофически не хватало рабочих рук вообще. Одно за другим закрывались всевозможные предприятия, худо-бедно на плаву оставались одни лишь агрофермы, однако их мощностей не хватало даже для сократившегося населения, в магазинах то и дело вновь и вновь возникал дефицит тех или иных продуктов.

- Профессор, а что вы думаете о теории, будто популяризация йоги изначально была произведена правительствами многих стран целенаправленно аккурат для регулирования рождаемости, о которой мы говорили в начале нашей передачи? Ведь многие йоги исповедуют идеологию чайлдфри и не имеют детей. В Китае в свое время ввели практику принудительных абортов, а у нас пошли другим путем: пустили слух о том, будто йога лечит все болезни, в том числе даже рак. Существует теория, что интенсивно развивающаяся Индия насаждала свое дьявольское изобретение, как своеобразное оружие массового поражения, расчищая себе таким образом дорогу на мировой рынок и избавляясь от конкуренции более развитых стран, создавая у тех демографический кризис таким вот коварным иезуитским путем...

Что ответил на эту несусветную, но очень распространенную и популярную чушь всеведающий вездесущий профессор, она не расслышала: новый приступ боли заставил ее скорчиться. Она рефлекторно поджала ноги и громко застонала.

Она хотела есть, она элементарно ужасно хотела есть, но теперь уже просто не могла: больной желудок был не в состоянии справиться с поступающей в него пищей, - не могла же она признаться в таком Артуру и расписаться тем самым в своем беспробудном идиотизме, собственно, и являющимся единственным ответом на все его бесконечно докучливые бесконечные «зачем?» и «почему?»

Все начиналось с вполне рациональных мотивов: просто хотелось похудеть. Все более явственно проступавшие в процессе этого ребра и начинавшие торчать тазовые кости вызывали азарт и закономерное желание сохранить и преумножить достигнутые немалыми жертвами результаты: проще не набирать вес, чем скинуть треклятые лишние килограммы.

А потом, одновременно и параллельно с зарождающимися и все более крепнущими сомнениями, все ли правильно ты делаешь, возникает странное «зависание», «прилипание», «попадание в капкан» – ты не можешь взять и отказаться от принятой тобой модели поведения, набора действий, ставших машинальными, автоматическими, практически даже больше и не управляемыми тобой. Срабатывает глупая ложная установка «я уже год так делаю, жалко бросать» - как гласит пословица, "или доводи до конца, или не берись вообще". Ты словно прирастаешь к воздуху, оказываешься намертво замурованным внутри невидимой непроницаемой капсулы: как некоторые ходят, стараясь не наступать на швы между тротуарной плиткой, так и ты в какой-то момент вдруг оказываешься неспособным сделать иное, противоположное всем твоим привычным маневрам движение, не можешь выбраться из этой колеи, какой бы бессмысленной и вопиюще абсурдной она не казалась тебе самому.  

- В современных продуктах много консервантов, красителей и искусственных добавок, - повторила она истрепанную до состояния ветоши мантру во время одной из их бесплодных дискуссий, чтобы отделаться от Артура.

Ей не хотелось спорить с ним, хотелось взять и как-то отменить все, не изменить, а именно отменить, перечеркнуть все разом и начать все заново с идеально, девственно чистого листа.

- Поэтому единственный способ не съесть ничего вредного – это не есть вообще ничего?

- Изначально предки людей ели сырую пищу… - она смотрела на него с немой мольбой, не зная, как ей прекратить эту ситуацию и переместить их в другую, новую, в которой всех окружающих их реалий просто не было бы в принципе, как и не было бы этой необходимости заканчивать начатые разговоры, прояснять причины уже принятых решений и как-то выпутываться из наступивших последствий.

- Человечество эволюционировало от сыроедения к высокой кухне тысячелетиями. Люди изобретали новую еду, а человеческий организм медленно и постепенно приспосабливался к ней. Чтобы вернуться назад, к "корешкам", организму требуется столько же времени: уж точно не в течение одной человеческой жизни можно поменять свой метаболизм настолько, чтобы он оказался готов рухнуть вниз с этой тысячелетней лестницы.

- Хорошо, тогда пусть будет «мне запрещают это мои религиозные убеждения».

- Один мой знакомый православный священник как-то сказал: «богу не важно, что вы едите, главное - не ешьте друг друга».

- Мне жалко животных? – спросила она, кривляясь и изображая человека, пытающегося получить подсказку, какого именно ответа от него ждут - и готового сию минуту безотлагательно дать этот ответ.

- Моя бывшая девушка вышвырнула из дома беременную кошку, потому что мысль о предстоящих родах вызывала у нее омерзение, и ей было лень пристраивать котят.

- Это разные вещи. Можно быть равнодушным к животным или даже вовсе не любить их, но это же не повод их жрать! - черт, опять она за свое!

- Нет, вы лукавите. Вы преподносите свой отказ жрать животных именно как проявление вашей «сверх-человечности» и альтруизма. Однажды я вынужден был нести свою девушку на руках несколько кварталов подряд. Мне неделю как сняли гипс после перелома ноги, на голени сохранялся сильный отек, нога сильно болела. Шел дождь, моя куртка была без капюшона, и холодная вода заливалась мне за шиворот ручьями. Моей девушке не просто не было жалко меня – ей вообще не приходило в голову подумать обо мне. Это я должен думать о ней. Ее эгоизм граничил с абсолютной, уже даже не совсем нормальной неспособностью к эмпатии. Это детский эгоцентризм, убежденность ребенка в том, что взрослым – большим и сильным – не бывает больно, холодно и тяжело, и что единственный смысл и радость их существования – в удовлетворении всех его детских нужд и потребностей. Когда я сказал своей девушке, что устал и больше не могу нести ее, она назвала меня слабаком и неудачником, и на следующий день ушла от меня.

- Жить нужно не для того, чтобы есть: есть нужно для того, чтобы жить, - она лениво озвучивала первые приходившие на ум штампы, чтобы не тратить энергию своего мозга на поиск ответов на вопросы Артура - она хотела сэкономить силы для другой, более важной работы: поиск решения, как изменить сложившийся ход вещей.

- Жить нужно явно и не для того, чтобы не есть, - так же вяло парировал Артур, которому тоже явно наскучило их противоборство: они оба уже были готовы к тому, чтобы оставить друг друга в покое, позволив друг другу сходить с ума выбранным им способом. 

- А ты всегда точно знаешь, зачем ты делаешь то, что делаешь?

- Все, что я делаю в своей жизни, я делаю исключительно по одной единственной причине: мне нравится делать это. Я люблю делать это. Это доставляет мне удовольствие.

- Почему ты думаешь, что мне не доставляет удовольствия мой образ жизни?

- Это, скорее уж, образ не-жизни.

- Почему люди не отстанут друг от друга? В средневековье они запрещали друг другу пить и веселиться, сейчас они заставляют друг друга радоваться жизни. Ты думаешь, что можно принудить любить жизнь? Насильственной кормежкой, изнасилованиями, капельницами и инъекциями антидепрессантов?

Она почувствовала, что снова предъявляет претензии не по адресу, чего совершенно не собиралась делать: они с Артуром только-только с огромным трудом помирились - сложенная ширма, которой они совсем недавно перестали пользоваться, как грозное напоминание, все еще лежала на столе, за которым Артур пил кофе.

- Ты слышала такой термин - «мучимый мучитель»? Мучимый мучитель мучает партнера, изображая из себя жертву и страдальца, якобы претерпевающего страшные муки по вине своего мучителя. Поэтому с вами никто даже не берется спорить: любое возражение и несогласие вы стремитесь представить как избиение лежачего. Но я не палач, а вы не святые мученики.

- Никто и не говорит, что он святой!

- «Сыроед, веган, - человек, который не ест мяса – более тонкое, высокодуховное и совершенное существо», - прочитал Артур цитату из листовки, наугад вытянутой им из стопки, лежавшей на столе рядом с ширмой аккурат у него под рукой.

 

 

 

*******

 

 

 

Abussus non tollit usum

 

Злоупотребление не отменяет потребления

 

Учитель йоги, интервью которой процитировал Артур, действительно отличалась своей нетерпимостью, категоричностью, непримиримостью и бескомпромиссностью. Не пожилая еще женщина – ей было всего чуть за сорок, невысокого роста и болезненно худая, она, вместе с тем, казалась какой-то неподъемно тяжелой, словно бы отлитой из сверхплотного сплава: дотронься – будет больно, попробуешь сдвинуть с места – не оторвешь от земли. На ее лице соседствовали откровенно неискренняя, фальшиво доброжелательная улыбка и строгие, готовые к быстрому осуждению, все замечающие и никогда ничего непрощающие холодные колючие глаза.

Однажды одна из ее учениц пришла на занятие с маленьким ребенком: ей не с кем было оставить малыша. Учитель была ощутимо недовольна этим обстоятельством: она опасалась, что ребенок испачкает или сломает что-нибудь в ее квартире - занятие проходило на дому.

Собравшиеся ученики сидели полукругом на полу перед своим гуру.

На стене в комнате висел ковер, настолько длинный, что он спускался покрывалом на диван под ним. Она вспомнила, как удивилась, увидев это впервые: как ковер не обрывается, когда на диван садятся? На полках стеллажа на кружевных салфетках в идеальном порядке были расставлены множественные керамические фигурки слонов, иконы, свечи в подсвечниках в форме лотоса и эзотерические книги, и, рассматривая их, она силилась понять, какой изъян во всех этих статуэтках, что так пугает и отталкивает ее в них - кроме их обескураживающе наивной чопорной старомодности?

Молодая мамочка робела и, чувствуя себя виноватой за причиняемые ею всем присутствующим неудобства, то и дело одергивала ребенка, хотя тихий послушный мальчик не издавал ни звука и, казалось, вообще почти не дышал. Скучая и мучаясь вынужденной, тяжелой для детей бездеятельностью и неподвижностью, ребенок сначала рисовал, а потом стал играть с четками учителя, как вдруг те порвались: тяжелые бусины гулко и звонко запрыгали по паркету в мгновенно наступившей мертвой тишине.

Молодая девушка немедленно подскочила, чтобы собрать их.

- Сядьте, мамаша! – сначала ей показалось, что она ослышалась – тон и употребленная учителем формулировка никак не сочетались с учительским образом великодушного, всепонимающего, доброго и любящего наставника.

Девушка безропотно опустилась на пол. Костлявая фигура учителя хищной птицей нависала над съежившимся ребенком на полу, судорожно пытающимся собрать скользкие бусины своими неловкими маленькими пальчиками.

- Ты что натворил? Я тебя спрашиваю. Что. Здесь. Происходит? – каждое слово обрывалось и падало вниз титановой гирей.

Вдруг ребенок, не выдержав, подскочил и с плачем бросился к выходу.

Его мать даже не шелохнулась.

Как щенок, которого пнули, малыш забился в темный угол у входной двери.

- Мамочка, пойдем отсюда, пожалуйста, пойдем домой, пойдем из этого плохого места! – мальчик не кричал, не рыдал, - шептал, задыхаясь, и слезы беззвучно градом катились по щекам и, тяжелые, обрывались вниз, как бусины злосчастных четок.

Пустяковость провинности, исключительно хорошее поведение хорошо воспитанного ребенка и его возраст категорически не заслуживали сокрушительной жесткости, с которой на него обрушилась – и кто? – позиционирующая себя как полубожественную сущность учитель!

В этот момент ее вдруг осенило: она ведь уже бывала в этой комнате! Много-много лет назад, еще ребенком, с мамой - десять? пятнадцать лет тому назад?

Та же комната. Тот же ковер. Те же фигурки – ровно на тех же местах. И тогда она поняла, что так смущало ее в них. Они были совершенно целые. Все фигурки были без единого скола и трещинки. Их никто никогда не ронял и не пытался потом склеивать пластилином. А из покрытой пылью пожелтевшей со временем стопки на столе никто никогда не брал газетку постелить на полу, чтобы не запачкать его, рисуя, вырезая из бумаги новогодние фонарики или наклеивая аппликации. Ковер же не обрывался по той простой причине, что на диван никто не садился, и уж тем паче не пытался, дурачась, сделать на нем стойку на руках: в комнате бездетной незамужней одинокой йогини царила атмосфера даже не музея - в музее постоянно толпятся живые люди - это было абсолютно нежилое пространство, не пропитанное излучением тепла живых людей.

Учитель сделалась отталкивающе неприятна. Глядя на нее в тот момент, она предельно отчетливо осознала, что перед ней – самый обычный и далеко не самый лучший представитель человечества, такой же обыкновенный в своей неспособности к снисхождению и простейшей доброте, как подавляющее большинство людей, и такой же безнадежно далекий от нравственного идеала. Произошедшее не было случайным всплеском раздражительности: это было проявлением истинной натуры, не скованной толстенными цепями лицемерия. Не любовь к ученикам была движущей силой, заставляющей их наставницу учить, - антипатия к людям вызывала в ней желание переделывать их, исправлять недостатки и каленым железом выжигать «пороки», - без всяких скидок и без всякой пощады.

Видимо, учитель и сама поняла все это, потому что торопливо начала оправдываться и объясняться:

- Я думала… я испугалась за него… я боялась, что он мог пораниться…

Молодая мать так и сидела, не шевелясь, словно в трансе. Из трусости ли, из страха ли проявить неуважение и вызвать тем самым всеобщее неодобрение, или из убежденности в отсутствии права претендовать на уважительное и бережное отношение к себе и своему ребенку, - но она не нашла в себе смелости подойти к напуганному маленькому сыну и защитить его от несправедливого наказания: наказания человеком, как раз-таки никакого права наказывать кого бы то ни было не имевшего, но почему-то себе это право присвоившего.

Ходить на занятия к учительнице она с тех пор перестала, но у нее сохранилась кипа листовок с фотографиями залитых кровью промышленных скотобоен и призывающими к вегетарианству лозунгами, давно превратившимися в горсть высушенных мушиных трупов: она не то, чтобы верила или не верила во все это - скорее, уже просто не задумывалась об этом - это стало тем знанием, которое никому не придет в голову ни доказывать, ни опровергать. Небо синее, вода мокрая, веганство и сыроедение – это хорошо и правильно.

- Человечество на протяжении всего своего существования было озабочено одной-единственной сверхзадачей: размножением и выживанием - читай, добыванием пропитания. Выследить и убить добычу, урвать свой кусок при дележке, вырастить, собрать и суметь сохранить урожай - все это требовало колоссальных затрат времени и сил. По сути, все время и все усилия - физические и интеллектуальные - наших совсем еще недалеких пращуров уходили именно на это - добывание и поглощение пищи. Чтобы быть вегетарианцем, чтобы грамотно заменять одни продукты, содержащие необходимые человеческому организму микроэлементы, другими, нужно обладать очень большим объемом информации: нужно хорошо знать физиологию пищеварения человека, химию, биологию и так далее. На изучение всех этих дисциплин, а также на поиск требующихся - зачастую очень и очень дефицитных - продуктов, приходится тратить огромное количество времени. То есть, мозг современного вегетарианца занят тем, чем он был занят у его предков тысячи лет назад - мыслями о еде, и ничем больше. Утверждая, что жить нужно не для того, чтобы есть, вегетарианцы живут исключительно для этого - чтобы есть. «Правильно» или «не правильно» я ем - мне жалко времени на выяснение этого, его и так слишком мало, мне его отчаянно не хватает на все то, что я хотел бы успеть в своей жизни. Я не хочу бояться еды, я хочу быстро перекусить и бежать дальше полноценно жить, - казалось, что шоу, идущее по телевизору у соседа за стеной, не закончится никогда, и голос профессора будет терзать ее бедный мозг вечно.

Она снова усилием воли переключила свое внимание на мысли об Артуре, но архивариус ее памяти предложил ей совсем не то воспоминание, которое ей бы хотелось.

- Знаешь, я как-то задумался, почему людям так нравятся военные фильмы, - всплыл в памяти разговор, чуть не приведший их к очередной руинизирующей хрупкое перемирие ссоре. - И у меня появилась одна идея. На войне нет места творчеству. Нет места спорту. Нет места науке и образованию. На войне не до этого, на войне не до всякой ерунды. На войне есть вещи поважнее, чем какой-то там спорт, всякого рода бумагомарательство и самообразование - спасение своей и чужих жизней. Ваши приютские листовки и объявления напоминают сводки с полей боевых действий. «Срочно требуются бинты!», «Срочно требуется кровь для переливания!», «Срочно нужна операция по ампутации задней лапы!» Вы имитируете для себя атмосферу военного времени, чтобы заглушить свое внутреннее недовольство собой, чтобы предоставить самому себе самооправдание, почему вы не работаете над собой. 

- Если я такая никчемная серая бездарность, то зачем ты таскаешься ко мне? – спросила она срывающимся от злых слез голосом.

- Я не говорил, что ты никчемная серая бездарность, я сказал, что ты не работаешь над собой, не растешь, не развиваешься. Ты ограждаешь себя от общества людей, на фоне которых это становится особенно хорошо заметным, объявляя этих людей «неверными» и культивируя в себе ксенофобию по отношению к ним.

- Если тебе не нравится мое ущербное убогое общество, я не навязываю тебе его!

- В семнадцатом веке фанатичные старообрядцы в знак протеста против реформы церкви закапывали себя живьем, сжигали сами себя - с маленькими детьми, целыми семьями, целыми поселениями. Сотни, тысячи людей, живых людей из плоти и крови собственными ногами по своей воле шли на мучительную, невообразимо болезненную страшную смерть из-за незначительных изменений каких-то дурацких ритуалов. Просто из безмерной гордыни, из чувства противоречия, из-за банальной упертости. У тебя укладывается такое в голове, моя девочка?

Артур впервые назвал ее так - в состоянии уже неконтролируемого и не подавляемого им раздражения: ей все-таки удалось его «допечь» и вывести из себя.

Совершенно невинное на первый взгляд, это его «моя девочка», как удар, стало самым пугающим и отрезвляющим из всех его обращений к ней.

Взошла бы та молодая мамочка с малолетним сыном на руках на костер? Взошла бы. Ведь взошла бы.

И вот почему, мой мальчик. Сейчас я тебе все объясню.

Вот ты сидишь передо мной – красивый, невозможно красивый, знал бы ты, как у меня захватывает дух, замирает сердце и немеют ноги, когда я смотрю на тебя! Мне нравится, как ты держишь сигарету, мне нравится, как ты, сердясь, но сдерживаясь, поджимаешь губы, мне нравится этот твой – такой твой, не похожий ни на чей другой - рисунок морщинок на твоем лице и первые, пока еще единичные седые волоски в твоей длинной челке. Мне нравятся все твои недостатки, более того – я люблю их, я люблю тебя именно за них, и даже более того – я не считаю их недостатками. Меня всю жизнь старательно учили не просто замечать все мельчайшие, ничтожнейшие несовершенства, - меня долго и упорно учили только их и видеть: в себе и во всех без исключения окружающих меня людях, - хуже того, меня всю жизнь с маниакальной последовательностью и методичностью учили не любить любые достоинства. И теперь я умею только бояться и осуждать. Бояться быть лучше - бояться отчаянно, до полной потери воли и рассудка, и так же отчаянно, со всей дури, осуждать любого, кто посмеет быть лучше, - осуждать, чтобы хоть немного заглушить свой нечеловеческий страх оказаться на его месте.

Знаешь, какое одно-единственное чувство я испытываю от общения с себе подобными? Сводящее с ума чувство неловкости. Неловкости за себя, неловкости за другого, неловкости от своей неловкости за другого и неловкости от чужой неловкости за меня, - и ничего другого я чувствовать больше не умею.

Ты такой красивый, красивый и умный, с таким потрясающим чувством юмора, такой независимый, самостоятельный и сильный – я не нравлюсь тебе. Я тянусь за тобой, я рвусь изо всех жил, пытаюсь схватить тебя своими ручонками, но мне никак не угнаться за тобой. Мне уже не успеть. Ты думаешь, это легко – жить с пониманием, что мне не быть такой, как ты? Что мне не быть с тобой?

Страх, что ты неправильно живешь, сильнее страха смерти – он даже сильнее материнского инстинкта, мой мальчик, – а такое укладывается в твоей смышленой голове? И я расскажу тебе, почему.

«Правильно-неправильно» - это лишь детально разработанная система критериев, по которым в каждом конкретном обществе определяют свой ты, или не свой. Твои тесты я с треском проваливаю. Ты не принимаешь меня. И твой коллега - аристократичный пожилой Алексей Павлович, или как его там? - Андрей Валерьевич - не принимает меня. И стильная, суперсексуальная чиновница из мэрии, с которой сегодня судится наш директор, не принимает. Я для вас «не своя», а одиночество, мой мальчик, - это очень, очень тяжкое бремя. Оно мало кому по плечу. С кем угодно, только бы не одному.

И тут появляются они – те, кто предлагает другую систему координат, другие «правильно-неправильно». Те, кто готов взять тебя к себе, как мокрого голодного паршивого затравленного котенка с улицы, не требуя взамен ничего, кроме одного - быть, как они. Это гораздо проще, мой мальчик: стать им «своей» гораздо проще, чем пытаться стать «своей» тебе, а ты уже знаешь - с кем угодно, только бы не одному.

К тому же признать свою ошибку – это противоестественно для человеческой психики. Даже не потому, что стыдно. А потому, что это выбивает почву из-под ног: если ты уже один раз ошибся, то где гарантия, что твои новые убеждения не ошибочны? Как я смогу себе доверять, уже единожды дискредитировав себя обнаружением своей некомпетентности? Сознался значит осужден, и приговор обжалованию не полежит. Человек будет отказываться признавать свою неправоту до последнего вздоха, человек предпочтет лучше умереть, чем отказаться от своих даже самых идиотских, самых высосанных из пальца, самых надуманных и искусственных верований и установок.

Твое представление о том, что хорошо, а что плохо, мой мальчик, меняется в зависимости от каждой конкретной ситуации: то, что ты одобришь при одних обстоятельствах, в других условиях ты сочтешь недопустимым. Мои же учителя предлагают мне однозначность: это зло, это добро, и зло – всегда зло, а добро всегда добро. Я могу позволить себе ничего не осмысливать, не делать выводов, не принимать решений и не нести за них ответственности, потому что ответственность – это для вас, сильных и умных, мой мальчик, а я – слабая, ничего не понимающая, запутавшаяся, неуверенная в себе и трусливая, и ответственность для меня такая же неподъемная ноша, как и одиночество. Мне нужно кого-нибудь слушаться, мне нужно, чтобы кто-то запрещал мне или разрешал: а еще лучше без всяких «или», потому что слово «нельзя» для меня привычнее, понятнее, покойнее и, в конечном счете, приятнее, чем предлагаемое тобой «решай сама».

Тебе все еще непонятно, зачем я это делаю? Тебе еще недостаточно причин? Так вот есть еще одна. Это единственный мой козырь против тебя. Это единственное, чем я могу отомстить тебе. Наказать тебя, испортить тебе праздник. Уж слишком ты хорош собой и доволен жизнью. С аутичной улыбкой невменяемого ребенка я буду наблюдать за тем, как ты в лепешку расшибаешься, пытаясь доказать мне совершенно самоочевидные вещи – бремя доказательства лежит, как известно, на утверждающем, а не на отрицающем. Мне же достаточно всего одного единственного жеста, чтобы опрокинуть все твои стройные логичные построения, мне достаточно, глядя тебе в глаза, просто упрямо отрицательно качать головой. Не потому, что я на самом деле не согласна с тобой, - исключительно для того, чтобы позлить тебя. Если я не могу вызвать твое восхищение, то я вызову хотя бы твое раздражение – и еще неизвестно, что привяжет тебя ко мне крепче.

Я тоже раньше думала, мой мальчик, что красивых и умных людей – интересных собеседников и ярких, неординарных личностей, по которым ты так отчаянно тоскуешь – все должны любить, конкурировать за их внимание и мечтать оказаться в их обществе. Но, как выяснилось, это не так. Вас не любят, мой мальчик. Вас ненавидят. Вас остервенело, люто, осатанело ненавидят. Вы способны смотреть правде в глаза, не боитесь называть вещи своими именами, видите окружающих насквозь, знаете истинную цену всем человеческим поступкам и отказываетесь вести себя по установленным предсказуемым шаблонам – и вот как вас после этого любить, скажи на милость?

Я ведь тоже ненавижу тебя. Ненавижу сильно, сильно-сильно, настолько же сильно, насколько сильно я хочу тебя и нуждаюсь в тебе. Ругай меня, осуждай меня, злись на меня, презирай меня, скучай со мной, терпи меня только из жалости, из великодушия, из своего аристократического благородства, – только не уходи! Только будь со мной.

Новый порыв ветра с такой силой ударил в окно, что хрустнула деревянная рама и звякнуло стекло.

- Ты знаешь, что вина самых известных французских шато и других производителей Старого и Нового света поставляют сегодня исключительно в Реабилитационные центры? Где ими пытаются – безуспешно, естественно, - заинтересовать вас. Я смогу достать бутылку такого вина. Пользуясь своим служебным положением, так сказать, - позавчера они, нагулявшись по городу, присели на набережной на крыльце старого, давно не действующего высокого каменного маяка.

Артур расстелил одноразовый халат: мощеная площадка была вся белой от засохших следов жизнедеятельности чаек.

Вода, в обычные дни не достигавшая и середины стенки канала, сейчас стояла вровень с краем – при порывах ветра небольшая волна медитативно набегала на тротуар, омывая гранитную поверхность.

Она сидела, откинувшись назад, опираясь на расставленные руки: живот болел и она стремилась уменьшить давление ремня джинсов. Она почти физически ощущала, как все глубже становятся провалы у нее под глазами и как все больше наливаются чернотой тени в них. Очередной приступ резкой, полосующей боли вынудил ее и вовсе опуститься на спину: она сделала вид, что прилегла на землю, поддавшись романтичному желанию слиться с природой в порыве восторженной любви к жизни и миру.

Но Артуру ее действие странным не показалось: ничего не заподозрив, он тоже охотно прилег рядом с ней.

Стараясь сделать это максимально незаметно, она выдавила в кармане из упаковки сразу несколько таблеток и как бы между делом поднесла руку ко рту, но Артур не обратил внимания и на эти ее шпионские манипуляции.

Таблетки подействовали неожиданно быстро, и ее захлестнула самая настоящая эйфория – от чувства избавления от боли, от их с Артуром близости, единодушия и отсутствия привычной конфронтации, от потоков свежего, невероятно вкусного влажного воздуха с моря, от выглянувшего сквозь тучи солнца, играющего в стеклах башни маяка так, словно бы давно погасшие линзы вдруг ожили и вновь приступили к выполнению своего непосредственного предназначения: освещать путь тем, кому он предстоял.

- Маяки, - вдруг произнесла она.

- Что? - недопоняв, переспросил Артур.

- Ты спрашивал, что мне нравится, что я люблю в жизни. Мне очень нравятся маяки. Эйнштейн говорил, что смотритель маяка - это лучшая работа в мире.

Она приподнялась на локте и, наклонившись, поцеловала его. Артур с недоумением глядел на нее.

- Приступ нежности?

- Тебе не нравится? - испугалась она.

- Еще как нравится!

Их лица были настолько близко, что она видела свое отражение и тень от его собственных ресниц на его радужках.

- А ты можешь принести игристое вино?

Чуть отстранившись, словно бы стремясь получше рассмотреть ее, чтобы удостовериться, что он не ослышался, Артур глядел на нее с изумленной улыбкой.

- Ты хочешь игристого вина?

- Ты не представляешь, как я хочу холодного спуманте.

- Ты. Хочешь. Вина. И. Ты. Знаешь. Термин. "Спуманте"?

- Просекко, если можно.

- Просекко, - повторил ошарашенный Артур.

На нем был свитер с высоким воротником-«стойкой», и в тот момент, когда он лежал, чуть прижимая подбородок к груди, воротник еще больше подпирал кожу так, что на его шее у мочки уха образовались морщины, что придавало его лицу какое-то очень взрослое, мужественное и - почему-то - невероятно добродушное выражение.

Ее переполняло безграничное чувство благодарности за это его умение прощать и чувство вины за все то, что ему приходилось прощать ей.

- Ты можешь не уходить сегодня? Можешь остаться у меня на всю ночь?

- Хорошо, - было не понятно, согласился ли он по доброй воле, или же, выбитый из колеи, ответил, не подумав.

- Ты делаешь мне одолжение? За то, что я согласилась выпить с тобой вина?

- Нет, я сам не хочу уходить. Я давно хотел предложить… попросить об этом.

Растроганная до глубины души, она прикусила губу, чтобы справиться с подступившими слезами.

- Я читал одну интересную статью о жителях японского острова Окинава. Они побили все рекорды по числу долгожителей в их обществе. Ученые никак не могли взять в толк, в чем причина их поразительного долголетия: никаких особенных отличий и закономерностей обнаружить не удалось: стандартам здорового образа жизни образ жизни островитян соответствовал едва ли, они ели все подряд и трезвенниками их тоже было не назвать. Однако одна уникальная черта у них, все-таки, нашлась. На острове существовала традиция: жители деревни скидывались на покупку вещи, о которой мечтал кто-то из них, и потом сообща покупали друг другу велосипеды, пианино, лодки, саженцы сортовых растений, акварельные краски, фотоаппараты, мольберты... Чувствуешь? Ты это чувствуешь? Они искренне радовались, радуя ближнего, радовались, что благодаря им кто-то радуется жизни, они становились счастливыми, осуществляя чужую мечту!

Если причина долголетия в этом, то ты будешь жить долго-долго, любимый… Ты будешь почти бессмертен, мой удивительный мальчик.

Как и обещал, Артур остался у нее, и они впервые занимались любовью, а не «процедурой». Без часов, без ширм, без одежды, без отметок в карточке, без лекарств и смазок, в которых не было нужды, без чувства мучительного неудобства, удушливого отчаяния и обреченности, без ссор, без недовольства друг другом, без страха, без боли, и впервые - без ощущения космического одиночества.

Телефон на тумбочке звякнул, сообщая о заканчивающемся заряде. Она взглянула на экран. Без пяти минут четыре. Надо же, сколько всего можно успеть передумать всего за один ночной час бессонницы!  

Она лежала с открытыми глазами и сна не было ни в одном глазу, но ее кошмар словно просочился в реальность, и теперь ее, даже бодрствующую, наяву «вытягивало» из самой себя. Она видела тени, точнее, аморфные сгустки, струения воздуха, которые плыли мимо нее рекой, нескончаемой бесшумной рекой утекали туда, где ни звуков, ни тишины, ни движения, ни неподвижности, ни холода, ни тепла, ни света, ни тьмы.

Она почувствовала, как ее словно бы кто-то обнял сзади и прижал к себе железной рукой. Давление было настолько сильным, что ее грудная клетка не взрывалась лишь потому, что у нее ее больше не было. У нее не было больше ее грудной клетки, было лишь фантомное ощущение рук, ног, головы, фантомное ощущение ее больного, многострадального, так немилосердно, так безжалостно нелюбимого ею тела, оставшегося на холодной сырой пустой кровати в темной комнате, больше похожей на нежилое, необитаемое помещение.

За окном начало светать. От ее метаний в течение всей ночи простынь сбилась в мокрый смятый жеваный ком.  

- Я не знаю, или это апокалипсическим религиям все-таки удалось начисто вытравить в людях любовь к жизни, поселив в них необоримый страх перед неизбежной расплатой и муками ада за все земные удовольствия, или же это тяготеющее к аскетизму унылое человечество напридумывало само себе всех этих агедонистических религий и окончательно погрузилось в непроходимый сплин, но на смену пирам во время чумы пришли судорожные попытки заболеть чумой во время беззаботного пира. Порок казался настолько притягательным для человека, что непрекращающиеся запугивания его последствиями привели к стойкому неоперабельному ужасу перед ним, и теперь ситуация сложилась таким образом, что пороки надо срочно начинать реабилитировать, и даже более того - их нужно срочно начинать активно насаждать и пропагандировать! - громогласный хохот в студии выдернул ее из объятий жутких рук и «вернул» внутрь себя.

Тошнота становилась все более сильной, желудок «дергало» и распирало, шумело в ушах, в горле бился пугающе неровный пульс. Она лежала на кровати на животе, не в силах встать, с абсолютным равнодушием наблюдая, как из вентиляционного отверстия над полом в комнату затекает вода: каналы-таки вышли из берегов. Почему не сработала сирена, предупреждающая о наводнении? Впрочем, а что вообще еще работало в этом городе?

С легким вялым толчком - она даже не сразу поняла, что произошло - желудок вдруг выплеснул свое содержимое наружу. По подушке растеклось алое пятно.

Господи, нет!

Нет, нет, нет! Пожалуйста, нет!

Она попыталась дотянуться до телефона на тумбочке у кровати, чтобы вызвать спасателей. Слабость была страшная, она не могла поднять голову от окровавленной подушки.

Господи, пожалуйста, господи, пожалуйста, нет!

Зловещие пунцовые пятна на ткани продолжали растекаться по мере того, как ее сдавшийся желудок выталкивал из себя заполнившую его кровь. Наконец, ей удалось дотянуться до телефона, но как только она начала набирать номер, экран погас – аппарат сел.

Сил позвать на помощь не было, да она и не смогла бы перекричать звук работающего на полную громкость телевизора и достучаться до глуховатого соседа за стеной.

Лужа на полу, увеличиваясь, приближалась к ее кровати по мере того, как все дальше расплывалось по простыни пятно леденящего душу цвета, словно бы две жидкости стремились навстречу друг другу.

- Надо дойти до двери, - балансируя на грани сознания и обморока, шептала она себе, силясь встать. – Надо дойти до двери. Нужно идти к двери. Мне нужно идти.  

Другие материалы в этой категории: « Смотритель шлюза Мама-медведица »

Дополнительная информация