Начало четвертого

Венеция, весна 2014

 

Hoc est vivere bis, vita posse priore frui

 

(Наслаждаться жизнью это прожить ее дважды)

 

 

Она слышала, что четыре часа дня – пограничье, зона отчуждения, когда день и свет начинают уступать приближающейся ночи и тьме, их защитные силы начинают убывать, пока в четыре ночи невидимые экраны, надежно уберегавшие тебя от недобрых посягательств, не истончатся окончательно и не исчезнут полностью. Открытый и уязвимый, ты становишься доступен - твоя душа начинает становиться доступной для… извлечения.

Говорят, будто четыре ночи – самое опасное время для больных и ослабленных: именно перед рассветом покидают тело плохо закрепленные в нем, сорванные с места души.

Когда умирал больной неизлечимой болезнью дед, бабушка каждое утро повторяла: «дожил до рассвета - день еще «процивкает»»

Очень удачное диалектное словечко. «Цивкать» значит «кое-как влачить земное существование».

«Довлачивать», если уж на то пошло, точнее.

Она проснулась от вброшенной в кровь солидной дозы адреналина в очередном приступе панической атаки, что стали случаться с ней в последнее время все чаще.

Словно бы подсознание, обрабатывая и анализируя во сне полученную за день информацию, добиралось до какого-то сигнала тревоги, неосознаваемого мозгом в периоды бодрствования, и автоматически приводило защитные механизмы организма в боевую готовность.

Она нашла в полумраке свой телефон на прикроватной тумбочке и, зажмурившись от яркого света экрана, одним прищуренным глазом посмотрела время.

Три.

 

Монотонно шуршал по воде канала дождь.

Дождь шел всю ночь, с хлестким плеском бились о борта лодок волны. Ветер нагнал в каналы воды с моря, угрожая подтопить город, а непрекращающийся уже которые сутки ливень делал эту возможность все более и более реальной.

Взбудораженное сознание помимо ее воли перебирало одно за другим события и мысли в поисках причины, вызвавшей ее нездоровое пробуждение.

Она вспомнила, как утром по узкому наводненному каналу пронесся катер реаниматологов. Взрезав водную поверхность и подняв высокие волны - закачалась на гребнях лодчонка раннего рыбака, некстати попавшегося ему на пути, и едва-едва справившегося с управлением, - заливая рябь на воде всполохами жидкого огня своих мигалок и оглушая ревом сирен, катер скрылся из вида, лишь с шумом выплеснулась на набережную и с шипением ушла обратно вспененная вода.

Катер увез соседскую девочку-подростка. Крепкие рослые парни – специалисты Реабилитационного центра - вынесли ее из дома на носилках: безжизненный безучастный ко всему на свете тринадцатилетний «скелетик», та не могла идти сама, потому что не держалась на ногах.

Мать девочки безутешно рыдала на улице: то ли от негодования и бессильной злобы на санитаров, занимающихся принудительной госпитализацией в Реабилитационный центр, то ли от страха за дочь – врач, присутствовавший при процедуре изъятия ребенка, автоматически перечислял стандартные формулировки «критический дефицит массы тела… состояние, угрожающее жизни… необходимость срочной госпитализации…»

Собравшиеся вокруг плачущей женщины соседи выкрикивали такие же стандартные и традиционные в подобных ситуациях «Совсем озверели!», «Не ваше дело!», «Мое тело – мой выбор!», «Совесть потеряли!» и «Фашисты!» в адрес медиков-сатрапов, и подбадривали горюющую мать.  

Измученная бессонницей, она пыталась расслабиться и отпустить все мысли, чтобы уснуть и забыться. Но по закону подлости, именно в те моменты, когда изнуренный организм – а в такие ночи пуще прежнего начинал болеть больной желудок - особенно нуждался в отдыхе, расслабиться, как назло, никак не получалось. Всю ночь ее сон был поверхностным и ломким, настолько несущественным, что почти не отличался от бодрствования. Даже проваливаясь в липкую рваную лихорадочную полудрему, переутомленный мозг не прекращал своей интенсивной работы, стараясь обработать и упорядочить происшествия и переживания, проглоченные за день непрожеванными кусками. И, просыпаясь, она возвращалась к мысли, которую обдумывала за секунду до засыпания.

«Ты даже в доме не убираешь. У тебя в твоих бутафорских кастрюльках на плите - паутина», - прозвучал в голове голос ее нового знакомого, с которым она мысленно «разговаривала» и «спорила» всю ночь.

Ерунда, мелочь, но почему-то задело.

Парадоксально, но обширные раны доставляют меньше страданий, чем эти мелкие саднящие царапки. Серьезная болезнь заставляет тебя смириться с ограниченностью твоих возможностей: ты стараешься не двигаться и не тревожить поврежденный организм, и болезнь почти не дает о себе знать. В то время как маленькие травмы оставляют ощущение здоровья. Беспечно и активно – как здоровый! – неосторожно действуя, ты снова и снова нечаянно ранишь травмированные поверхности, и боль становится пусть не сильной, но практически непрекращающейся и постоянной.  

Ее новый знакомый. Неожиданный недруг-друг. Собеседник-соучастник. Пришедший с миром представитель враждебного лагеря. О котором она думала все больше и чаще. Хотя кого она обмынывает? - да она думала о нем почти постоянно. И со все нарастающим увлечением этим процессом.

Она обиделась на него, хотя то, что он говорил, было правдой: в кастрюлях действительно паутина. Просто это было нарушением правил игры. Так не делается. Люди так не поступают друг с другом. Они не говорят друг другу таких вещей – все делают вид, что ничего не замечают. Заметил – значит понял то, что пытались скрыть, а что потом делать с этой информацией, как потом общаться с тем, о ком ты знаешь то, что он пытался скрыть? Люди не ставят друг друга – себя самих, прежде всего - в подобное неловкое положение.

В конце концов, это же не их дело, не так ли?

Ей очень хотелось – она усердно старалась - придумать, за что можно было бы невзлюбить своего нового знакомого: человеку, которого недолюбливаешь, проще простить его знание о тебе и его умение видеть тебя насквозь, потому как в таком случае тебе не должно быть дела до его мнения – ты же все равно его не любишь.

Но поводов для возникновения антипатии никак не находилось: молодой человек не преследовал цели унизить ее или сделать больно – как раз наоборот, он был настроен крайне дружелюбно и доброжелательно. И единственное, что ей не нравилось в нем, - он говорил то, что она не хотела слышать. А у нее не получалось возражать ему и опровергать его высказывания так же грамотно, аргументировано и убедительно, как он опрокидывал все ее постулаты. В их непрерывном противостоянии он раз за разом выглядел гораздо более выигрышно, и вел себя намного более достойно, в то время как она кипятилась, в качестве контрдоводов эмоционально озвучивала самые избитые штампы и банальности, принималась плакать, а то и вовсе переходила на оскорбления, за что потом было совсем уж совестно.    

- А тебе, правда, на самом деле – вот честно-честно – совсем-совсем не хочется? Не хочется вкусной еды, хорошего вина, физической близости с привлекательным партнером? То есть, ты не отказываешь себе, не подавляешь свои желания, не запрещаешь себе изо всех сил все это – тебе на самом деле просто на просто банально не хочется? - всплыл из сваленных в кучу в хранилищах памяти воспоминаний еще один фрагмент одного из их многочисленных разговоров.

- А ты считаешь, что обжираться и нажираться в хлам – это такие сильнейшие удовольствия? – огрызнулась она в ответ.

- Ты не обращала внимания, что вы не умеете разговаривать по-другому? «Обжираться», «нажираться» - тебе самой не противно использовать подобные формулировки? - она уже и сама – в очередной раз! – сказала и мгновенно раскаялась, устыдившись собственной горячности: трудно было представить сидящего напротив нее стройного интеллигентного молодого мужчину «обжирающимся» и «нажирающимся в хлам».

Вероятнее всего, это было подсознательное желание выставить его таким в собственных глазах и – чем черт не шутит – при помощи примитивной вербальной магии как бы сделать его хоть немного таким на самом деле: чтобы было легче переносить эту его раздражающую… «лучшесть».

- Я говорю об адекватных порциях вкусной, хорошо приготовленной еды и бокале красного вина.

- У всех свои предпочтения. Для кого-то еда и алкоголь – никакое не удовольствие.

- Хорошо. Но что тебе нравится? Что ты любишь? По-настоящему, сильно, чтобы не было решительно никаких сил отказать себе в этом? Читать? – молодой человек неспешно подошел к полупустому книжному стеллажу и взял в руки первый попавшийся ему том – сборник рецептов сыроедской кухни. - Кино? Вышивать? Цветы? Домашних животных? Ты же работаешь в приюте для бездомных животных. Ты любишь животных?

Она промолчала, не найдя в себе сил соврать, хотя с другими собеседниками ей это обычно не составляло труда и не вызывало ни малейшей заминки.

Она ненавидела животных. Вонючие, полудохлые, облезлые, блохастые, уродливые и наверняка заразные доходяги были явно не жильцы, но на них тратились – впустую - огромные деньги: даже если подобранный волонтерами на улице запаршивевший кабыздох и выживал, то через какое-то время сбегал, категорически неспособный сосуществовать с человеком, к которому его с такими нечеловеческими усилиями удавалось пристроить.

- Спорт? Велосипед? Плавание? Йога? Ты же занимаешься йогой? Йогу ты любишь? – продолжал перечислять ее собеседник, пролистывая книгу, которую держал в руках, и с каждым новым предложенным вариантом его вопросы приобретали все более риторический характер.

Даже сейчас от одних воспоминаний о том их разговоре она испытывала глухое черное раздражение: но, если раньше она злилась на молодого человека, то сейчас ее недовольство стало каким-то «безадресным» – это было общее ощущение тоски, гнева и обиды непонятно на кого и за что.

Любит ли она йогу? Хотя она и сказала, что, конечно же, да, но это тоже было неправдой. Она не любила йогу. Она терпеть не могла йогу. Это чудовищно больно, сложно, и отчаянно не хватает воздуха и сил.

Сил. Особенно не хватает сил.

Для нее йога - мучение.

Хочется ли ей близости с привлекательным партнером?

Отвечая на этот вопрос «нет», она единственный раз за всю беседу не соврала ему.

Точнее, соврала лишь частично.

Безусловно, некое романтическое аморфное абстрактное томление «по принцу» ей было знакомо. Но – когда это случилось первый раз? – жизнь методично и неотвратимо снова и снова обнаруживала свое удручающее несоответствие тому полотну, что ты нарисовал себе в своем не поражающем воображение воображении.

Сознание с мазохистской услужливостью подсветило завалявшуюся на задворках памяти сцену ее первого свидания.

Юный семнадцатилетний кавалер, нервничая и смущаясь, но отчаянно строя из себя бывалого героя-любовника, нес несусветную невыносимую чушь. Было скучно и неловко за него, от вежливых неестественных улыбок в ответ на каждую несмешную шутку, сыпавшихся из него, как из прорвавшей трубы, сводило лицевые мышцы и дергался уголок уставших от напряжения губ.

У него была жирная кожа: особенно лоб и зона носогубного треугольника. Она игриво потрепала его за нос: ее пальцы соскользнули, и она просто передернулась от отвращения. Спрятав руку в карман, она терла, терла пальцы о ткань, но память с парадоксальной необъяснимой настойчивостью снова и снова прокручивала недавнее переживание – ощущение маслянистой скользкости на подушечках пальцев.

От мысли о предстоящем поцелуе сосало под ложечкой, как ноет от понимания неизбежности предстоящей операции по удалению больного зуба.

Закрыв глаза, она обреченно ждала, когда он сделает это.

Запах чужой кожи. Запах нервного пота. Запах чужого несвежего дыхания. Густая и липкая от вынужденного дыхания ртом за время долгой болтовни чужая слюна на твоих губах. Скрежетнувшие от неуклюжего движения друг о друга зубы.

Омерзение. Вот то чувство, которое вызывали у нее мужчины. Их носовые платки. Их носки. Их нижнее белье. Все это вызывало рвотный рефлекс. Женщины, впрочем, вызвали те же чувства. Люди. Старики. Дети. Инвалиды. Более того, именно это чувство вызывало собственное тело. Нестерпимое, сводящее с ума непреодолимое отвращение.

Постепенно и незаметно это чувство стало тотальным и всеобъемлющим. Брезгливость вызывали животные. Студенистая вода в каналах со сгустками тошнотворной слизи. Грязь на улицах. Гниль на овощах.

Еда. Решительно невозможно было есть, когда ты знаешь, что за окном твоего дома – равномерным слоем размазанные по мостовым собачьи экскременты.

Отвращение вызывал сам вид еды. Засохшая на тарелке мякоть помидора с семечками. Горчичного цвета соусы – той самой, вызывающей единственную ассоциацию консистенции. Склизкие грибы. Разложившиеся перетушенные овощи.

Тошнило от сладости шоколада и кислоты фруктов. От горечи орехов и пресности воды.

Подавляет ли она свои желания? О, нет, потому что единственное ее желание – расположиться на коленях над унитазом и обеспечить своему организму возможность извергнуть из себя все съеденное, все увиденное и услышанное, все почувствованное за день, - и это желание она не подавляет никогда.

Но кое в чем все же она солгала ему. Потому что на следующий день, готовясь к его приходу – злясь на саму себя злостью человека, не справляющегося со своим капризным упрямым детским внутренним диктатором, заставляющим отрицать собственное радостное возбуждение от ожидания встречи, - в доме она убрала.

И потом тщательно протирала пыль и мыла полы каждый раз, когда он должен был прийти к ней.

И – что было совсем уж невообразимым - красила ресницы.

Близости с привлекательным партнером она, как оказалось, хотела.

Очень.

С привлекательными партнерами просто до их знакомства в ее жизни было негусто.

 

 

 

*******

 

Dum vitant stulti vitia, in contraria currunt

 

(Стараясь избежать одних пороков, дураки впадают в противоположные)

 

 

Артур курил у приоткрытого окна.

Работникам Центра, занимавшимся такой сверхважной миссией, как обеспечение вымирающей страны населением, курить строго запрещалось. Но за его спиной виднелись только канал и старое пустующее здание с давно заколоченными ставнями окон с ржавыми петлями: он мог не опасаться нежелательного чужого внимания.

И хотя он, по сути, обвинял ее – практически прямым текстом обвинял ее в том, что она в принципе, сама по себе ничем не интересна и совершенно не примечательна: а иначе как истолковать его все упреки? - она почему-то не чувствовала себя задетой – более того, она невольно любовалась его так редко встречающейся честностью и непринужденностью: люди стараются не раздражать своих собеседников своим с ними несогласием, и уж тем более - выражением своей несимпатии к ним. Споры – занятие ресурсозатратное, чужая обида и растерянность всегда дискомфортны и порождают чувство вины, к тому же порой оппозиция может быть не на шутку чревата и гораздо более серьезными последствиями для физического и психического здоровья оппозиционера.

Артур же ее смущением и негодованием пренебрегал. Не потому, что считал ее чувства недостойными своего внимания. А потому, что не считал, что делает что-то оскорбительное: пусть даже его собеседник почему-то решал считать его поведение таковым.

Он просто называл вещи своими именами – и они оба одинаково хорошо понимали это.

- Почему ты считаешь свое истощение своим великим достижением?

- У меня нет истощения.

- Ведь для того, чтобы не есть, ничего не нужно. Не нужно иметь никаких умений и способностей. Впечатляющую силу воли, разве что...

- У меня нет истощения. Я нормально ем.

- Впрочем, сила воли, сдается мне, тут тоже ни при чем.

- У меня нет истощения...

В начале их знакомства они разговаривали, не слушая друг друга: оба озвучивали преизрядно надоевшие и уже давным давно утратившие свою способность провоцировать грандиозные смертельные битвы максимы, которые она и вовсе пропускала бы мимо ушей, если бы Артур не употреблял это страшненькое словечко с такой пугающей регулярностью.

- А что ты считаешь своим великим достижением?

- Ну… я подобрал на улице трех бездомных котят – сейчас они живут у меня дома. Я пишу рецензии на фильмы для одного сайта, небезынтересные и, как мне кажется, небесполезные для тех, кто любит кино. Я могу сесть на шпагат. Могу сделать стойку на руках. Умею делать сальто на земле. Я занимаюсь акробатикой на батуте.

- Ты занимаешься спортом и куришь?

- Крайне редко. Почему-то мне ужасно хочется курить, когда я у тебя.

- Тебе просто нравится дразнить и злить меня.

- А тебя это разве злит?

- Нет. Странно, но мне нравится смотреть на тебя, когда ты куришь. Но почему я вызываю у тебя это желание? Это я злю тебя?

Артур какое-то время молча смотрел на нее.

- Меня уже давно ничего не злит. Но ты – да, ты почему-то злишь.

- Почему?

- Большинство людей искренне верят в то, что поступают правильно. Ты же прекрасно отдаешь себе отчет в абсурдности происходящего. Я пытаюсь понять, почему ты это делаешь - а главное, как тебе удается убеждать себя, что ты все делаешь правильно.

- Почему ты думаешь, что я не верю в правильность своего поведения?

- Ты слишком умна.

- С чего ты это взял?

- То есть, ты сама не считаешь, что это так? – улыбнулся Артур.

- Мне интересно, по каким признакам ты определяешь это.

- Есть вещи, которые очевидны.

- Для многих людей даже тот факт, что вода мокрая, далеко не так очевиден.

- Не для меня.

- И что ты хочешь от меня?

- Я хочу завербовать тебя на свою сторону.

- Зачем?

- Скучно, - улыбаясь, пожал плечами молодой человек. - Ужасно скучно. Выпить не с кем, - его улыбка стала шире и провокационнее. - Не с кем поговорить. Некем заинтересоваться. Не в кого влюбиться. А очень хочется.

- Почему я должна соответствовать твоим представлениям о личности, в которую можно влюбиться?

- Не моим, – поспешно покачал головой Артур, глубоко затягиваясь. – Не моим – своим, - он медленно выпустил густую струю дыма. - Наши с тобой представления об этом совпадают.

- Почему ты так в этом уверен?

- Не знаю. Но мне почему-то так кажется.

- Ты ничего не знаешь обо мне.

- Я знаю людей. Не нужно быть сверхъестественным провидцем, чтобы сделать определенные предположения.

Особую пикантность их разговору придавал тот нюанс, что философствуя, у окна Артур стоял полностью обнаженным.

Эта картина вызвала в ней привычное стеснение, однако, призвав на помощь воспоминание о его хладнокровии, она позволила себе побыть такой же самоуверенной и смелой, как он, и отважно не «отводить» внутренний взгляд, а «порассматривать» его – пусть хотя бы в воображении.

Длинные ноги, плоский живот, широкие плечи, очень красивые длинные пальцы, темные прямые волосы, длинная челка, серые глаза, уже наметившиеся обворожительные морщинки в уголках глаз. Он курил, присев на подоконник, вытянув скрещенные ноги, и с не злой, не насмешливой иронией глядел на нее.

Невозмутимый и расслабленный настолько, что это уже граничило с беспардонностью и наглостью.

Ее восхищала его уверенность в себе: человек, который принимает себя целиком таким, какой он есть, не пытаясь суетливо-стыдливо прятать свои недостатки и не бравируя своими достоинствами, не ища чужого расположения и не принуждая собеседника выпрашивать расположения у него самого, - это всегда выглядит завораживающе, как завораживающей кажется любая сила.

Сила – это способность спокойно оставаться в рамках своих личных границ, занимая свое законное место под солнцем, не отвоевывая его у мира с боем, но и не покушаясь на место, тебе не предназначенное.

Они познакомились две недели назад.

В один из дней в своем почтовом ящике среди бесплатных газет и рекламных буклетов она обнаружила очередную повестку. «Уважаемая бла-бла-бла… Вы состоите на учете в Фонде нерожавших женщин репродуктивного возраста… Вам следует безотлагательно явиться в Клинику сохранения для прохождения процедуры оплодотворения… В случае неявки вы можете быть подвергнуты принудительному приводу…»

Любое принуждение одномоментно рождает сопротивление, сила противодействия всегда равна силе воздействия, - задыхаясь от возмущения и унижения, оглушенная невыносимой «ветеринарностью» ситуации, в бессильной ярости повестку она выбросила, а вечером к ней постучалась комиссия, подобная той, что увезла в Реабилитационный центр соседскую девочку-подростка.

Она открыла дверь: на пороге стояла стандартная команда из четырех человек - двое санитаров, врач и специалист-«донор» - сотрудник Отдела сохранения, задача которого заключалась в том, чтобы осуществлять ту самую «процедуру», целью которой являлось наступление беременности у «нерожавших женщин репродуктивного возраста».

Искусственное оплодотворение было слишком дорогим и трудоемким мероприятием, не говоря уже о том, что гораздо более длительным по времени и куда как менее эффективным. Старый добрый половой акт (по сути, узаконенное изнасилование при отсутствии у жертвы права и возможности сопротивления), - именно так боролся с катастрофическим падением рождаемости Отдел сохранения, или «Отдел карательной гинекологии и акушерства», как называли его в народе (настоящее название у отдела было гораздо более длинным, но для нее все эти казенные определения всегда казались совершенно неудобоваримыми, и она никогда не интересовалась, как полностью расшифровывается аббревиатура на табличках кабинетов этого учреждения).

- Меня зовут Алексей Валерьевич, я гинеколог Клиники сохранения, - безэмоционально представился элегантный седовласый доктор из тех удивительно безразличных к любой творящейся вокруг них фантасмагории врачей, которым уже только одним своим видом удается внушить здоровый фатализм и их пациентам.  

- Извините за вторжение, однако наш сотрудник уже пять раз не смог застать вас дома.

Она не на шутку испугалась. Принудительный привод в клинику означал, что при этой унизительнейшей процедуре будут присутствовать посторонние: санитары и врач. Дерзкая утром, с вызовом швырнувшая повестку в мусорный бак, в тот момент она отчаянно трусила: в ситуации, когда ты основательно приперт к стене, правильнее выбрать наименьшее зло. А наименьшим злом в ее положении было бы, безусловно, остаться с ее донором наедине в ее собственном доме.

Тем более, что сотрудник отдела, с которым ей предстояло вступить в контакт, даже при беглом взгляде показался располагающим: во всяком случае, он не вызывал того яростного неприятия, что два его предшественника, беременности от которых в свое время так и не наступило.  

- Да-да, - с видом побитой собаки лепетала она извиняющимся заискивающим голоском. – Простите, просто я, действительно, была немного занята. Но я готова сделать все, что от меня требуется, - хоть прямо сейчас. Алексей Павлович, не надо привода в клинику.

- Валерьевич, - машинально поправил ее доктор.

- Простите, Алексей Валерьевич, прошу вас! Пожалуйста! Я не хочу в клинику! Пожалуйста! Можно дома?

Алексей Валерьевич, стройный и подтянутый, с седыми, но густыми волосами, несмотря на свой уже вполне почтенный возраст все еще оставался весьма и весьма привлекательным: специалисты отдела, к слову, все, как на подбор, были хороши собой, словно бы их принимали на работу именно по этому признаку – впрочем, очень даже вероятно, что именно так оно и было в действительности.

Доктор некоторое время молча рассматривал ее своими умными проницательными глазами сквозь стекла стильных очков, очень ему шедших. Во всем его виде читалась безграничная усталость, уже начавшая перерастать в апатию и абсолютную безучастность.

- Через два часа к вам подойдет гинеколог, который осмотрит вас после сексуального контакта и будет вести вашу беременность в случае ее наступления.

- Да-да, спасибо огромное! – пунцовая от неловкости, стараясь не смотреть на санитаров, она взяла протянутый ей талон, словно бы тот был самой большой драгоценностью, что ей доводилось держать в руках в своей жизни, демонстрируя таким образом свое полное осознание важности предстоящего мероприятия.    

Врач и санитары, к ее неописуемому облегчению, наконец, удалились, и они с Артуром остались вдвоем.

- Эй! Все нормально! – почувствовав ее адское напряжение, он взял ее через порог – он так и продолжал стоять на крыльце – одной рукой за плечо и несильно подбадривающе сжал.

От него не исходило свойственного его коллегам осуждения и пренебрежения тем, кого они считали неразумным и неспособным к принятию самостоятельных рациональных решений безмозглым созданием: он вел себя так, словно бы они были друзьями или, как минимум, не неприятными друг другу давними добрыми соседями.

Внезапно она расплакалась. От пережитого стресса, от собственного бессилия, от понимания, что с таким партнером все могло бы быть совершенно по-другому, не настолько душераздирающе «не эвфемистично», но теперь уже по-другому быть не может, потому что все так, а не по-другому…

Мягко подвинув ее, Артур вошел в дом, закрыл за собой дверь и обнял ее.

- Я бы мог написать, что процедура произведена. Но гинеколог поймет, что акта не было. Тебя госпитализируют, - она лишь кивала головой, признавая безусловную рациональность его доводов. - Я сделаю все максимально аккуратно, обещаю!

В любом случае, худшее - гораздо, гораздо худшее - позади.

По крайней мере, это случится дома и без лишних глаз.         

- Где я могу помыть руки? – мягко, стараясь не давить на нее и не подгонять, спросил молодой человек.

Его участливое отношение невероятно действенно успокаивало: казалось, что не происходит ничего такого, и что все в порядке вещей. Она даже почти смогла совладать с выжигающим глаза чувством стыда и смущения и поднять на него взгляд.

Артур улыбнулся.

Она провела его в ванную и стояла у открытой двери, подпирая спиной стену, пока он готовился. Ей было страшно отлучиться и оказаться в одиночестве: это был спонтанно возникший эффект сообщника в обстановке разрушения привычного уклада жизни, пережить которое легче с вольным или невольным соучастником, чем одному.

К тому же, когда ты держишь все фигуры тревожащей ситуации в поле зрения, возникает ощущение, что ты держишь под контролем и саму ситуацию, - обманчивое, но тоже помогающее справиться с разъедающим клетки, распыляющим на атомы страхом.

Артур вышел из ванной в одноразовом белом халате и вопросительно посмотрел на нее: куда идти?

- Тебе нужен одноразовый халат? – начал он дежурный, предшествующий «процедуре» опрос.

- Нет, я останусь в своем.

- Тебе нужно предъявить мои медицинские справки?

- Необязательно – и так понятно, что у тебя с ними все в порядке.

- Могу я взглянуть на твои?

- Конечно, - она нашла в ящике стола и протянула ему бланки.

На душе скребли кошки: если у нее есть результаты анализов, значит, она сдавала анализы, значит - она ходит в туалет, и он, выходит, знает, что она делает это, - то есть, жизнь опять обнаружила свою неизбежную чудовищную физиологичность!

- Результаты старые – тебе нужно было сдать анализы по новой.

- Пожалуйста, я здорова, правда!

- Дело не в том, что я тебе не доверяю – просто у меня могут быть неприятности из-за этого.

Она умоляюще посмотрела на него и снова расплакалась.

Артур вздохнул.  

- У тебя есть ширма?

- Можно без ширмы? Я не помню, куда она делась! – искать проклятую ширму в тот момент у нее просто не было никаких ни моральных, ни физических сил – хотелось, чтобы все побыстрее началось и как можно скорее закончилось.

- Как тебе будет удобнее. Ты готова?

Она с нервической поспешностью опустилась на кровать, сложив руки на животе, как на приеме у гинеколога.

Приблизившись к ней, Артур опустился на постель на колени между ее расставленных бедер, профессиональным врачебным жестом приподнимая подол ее халата и обнажая нижнюю часть тела.

- Послушай…

- У меня нет истощения! – перебила она его, прекрасно понимая, что значил его изучающий взгляд, которым он внимательно осматривал ее.

- Ты держишься рукою за живот на уровне солнечного сплетения, при ходьбе непроизвольно характерно сгибаешься, ты очень бледная: у тебя гастрит или даже язва желудка в стадии обострения. Ты не боишься прободения?

- Можно, мы поговорим об этом, когда на мне будут трусы?

- Конечно.

- Извини, я не хотела показаться резкой, просто я ужасно нервничаю.

- Все в порядке.

- У меня все хорошо.

- И живот не болит?

- Я пью лекарства.

Молодой человек кивнул – мол, дело, конечно, твое.

Он извлек из нагрудного кармана своего халата тюбик с лубрикантом.

- Раздвинь ноги еще немного, пожалуйста, - обыденным тоном попросил он, как если бы просил передать ему соль за ужином.

Холодная смазка неприятно остужала кожу.

Артур опустился на нее. Она невольно напряглась.

Странно, но единственное, о чем она могла думать в тот момент, так это о своем огромном вздувшемся животе.

Живот был, как барабан, натянутая кожа просто трещала на нем, а внутренности, заполненные, казалось, самой материализовавшейся болью, подпирали диафрагму, отчего становилось больно наклоняться - вообще любое движение причиняло сильнейшую боль.

Она чувствовала себя неповоротливым, огромным, неопасным, но и совершенно бесполезным тупым животным. Коровой. Или даже, скорее, кем-то наподобие бронтозавтра.

Чем сильнее она ощущала себя огромной, тем меньше ела. Чем меньше она ела, тем – парадоксально, но факт, - больше становился ее живот.

И тем сильнее болел.

- Я не могу войти в тебя, - мягким, сочувственным тоном сообщил Артур: нависая над ней, на нее он не смотрел, прислушиваясь к собственным ощущениям, как человек, пытающийся найти что-то на ощупь.

– Очень сильный спазм стенок влагалища. У тебя уже бывало что-то подобное?

- Да, но давай попробуем еще. Пожалуйста. Пожалуйста!

- Не могу. Не получается, - извинившись взглядом, Артур отстранился от нее и сел на кровати. - Тебе нужно расслабиться. Такое случается сплошь и рядом, не переживай. Скорее, редкость, когда спазма нет. Но с таким сильным я сталкиваюсь впервые. Я вообще не могу войти.

- Дай мне немного времени, - попросила она, поднимаясь. - Несколько минут. Я просто переволновалась.

- Хорошо. Конечно. Я все понимаю. Я могу что-то сделать для тебя? – Артур смотрел на нее таким сострадательным взглядом, что она снова разревелась.

Он пододвинулся, притянул ее к себе и обнял.

- Я знаю врача, который должен будет осмотреть тебя. Я попрошу его написать, что процедура прошла успешно.

- Спасибо тебе огромное.

- Но у нас будут большие проблемы, если спазм не пройдет и обман вскроется. Мне нужно идти. Я буду приходить каждый день в это же время – с трех до четырех. Все будет хорошо.  

Несколько минут они сидели, обнявшись, после чего она проводила его до двери.

 

 

 

*******

 

Beatitudo non est virtutis praemium, sed ipsa virtus

 

(Удовольствие не награда за добродетель, оно и есть добродетель)

 

 

Волна, поднятая резким порывом ветра, с громким хлопком-выстрелом ударилась о борт лодки, что в который уже по счету раз за эту ночь выдернуло ее из полудремы, куда она незаметно для себя провалилась.

Желудок болел уже несколько дней, и это не на шутку тревожило ее. Лекарства не помогали, боль усиливалась.

Это началось после той злополучной вечеринки две недели назад. Долго, очень долго ей удавалось выкручиваться, находить оправдывающие ее поводы или просто нагло врать насчет причин своих отказов от множественных приглашений.

Но это начало становиться совсем уж подозрительным, и ее злоупотребления вежливым «в эти выходные я как раз не могу» стали слишком бросаться в глаза.

Нужно было собраться с духом и сделать это, наконец.

Она решила остановить выбор на приглашении своей юной знакомой, с которой они около года назад лежали в одной палате в больнице, где обе лечили обострившуюся язву желудка. Они не были такими уж закадычными подругами, скорее наоборот: она питала к своей случайной бывшей «сокамернице» тайную неприязнь, в которой она, однако, не признавалась даже самой себе. Но девушке было всего шестнадцать, и соглашаясь прийти к ней в гости на ее День рождения, она рассчитывала, что празднование будет проходить хотя бы без алкоголя.

Малышка была среднего роста, не худышка, но и без лишенного веса – эдакая мягонькая, тепленькая уютная кошечка в плюшевом серо-розовом спортивном костюме с капюшоном с заячьими ушами. На тумбочке в палате у нее стояли баночки с кремами: крем для рук, крем для ног, крем для тела – она искренне никогда не понимала, какая между ними разница, и почему кремом для рук нельзя смазать все остальные части тела, но обладательница разнокалиберных тюбиков тщательно соблюдала все предписания.

Девчушке нравилось баловать, холить и лелеять свое маленькое тельце. С невыразимой любовью и нежностью она бережно гладила кисти своих ручек, каждый пальчик, некрупные ступни, круглый бархатный животик. Она по-настоящему любила себя, и это была не та холодная высокомерная любовь сноба, осознающего свое совершенство, - это было всепрощающее принятие себя со всеми своими недостатками.

«Недостаточками».

Не красавица, для самой себя она была лучше всех на всем белом свете - это и раздражало ее в соседке. Абсолютно каждому человеческому существу всегда найдется, чем побыть недовольным в себе, и, как правило, люди всегда законопослушно чем-нибудь и недовольны – и в себе, и в окружающих. Малышка в серо-розовом спортивном костюмчике с заячьими ушами ничего подобного по отношению к своей персоне не испытывала, а до всех остальных ей просто не было никакого дела.

И в то время как она, стараясь не шевелиться и ничем не выдать себя, переодевалась под одеялом строго только после того, как вечером выключали все лампы в палате, соседка спокойно меняла свои трусишки в горошек при свете, ничуть не стесняясь посторонних взглядов. Она не прятала судорожно несвежее белье в специальный пакет: аккуратно не спеша складывала в тумбочку, сидя голой круглой попкой на кровати, а потом доставала и так же неторопливо надевала чистенькие трусики, и ложилась в постель.

Вопреки ее надеждам, на празднике подавали вино и пиццу – вернувшись домой, она, конечно же, незамедлительно вызвала рвоту, но что уже толку: вино ведь было выпито, а чертова пицца – чертова горячая пицца с морепродуктами! - съедена.

Наутро желудок отчаянно болел, тошнило, кружилась голова, сердце, измученное ее попытками спровоцировать рвоту накануне, аритмично колотилось, больно ударяясь о грудину. Угнетало чувство жуткой не унимающейся тревоги, нелюбви к себе за произошедшее, обиды и жуткой злости на окружающих, вынудивших ее на этот шаг.

Она сделала себе на завтрак пророщенную зеленую гречку с курагой и черносливом. Больной организм отчаянно просил чего-нибудь более плотного и теплого, слизистая, изъеденная ничем не нейтрализованным желудочным соком, на сырую холодную еду реагировала ядерным взрывом боли. Соляная кислота из желудка жгучей волной поднималась по пищеводу, достигая миндалин, оставляя на воспаленных внутренних стенках химические мини-ожоги.

Уснуть.

Боже, дай мне уснуть и хоть немного отдохнуть! Сон лечит, возвращает силы. Сон даритт блаженные минуты забытья, вожделенное состояние ни о чем не думания и отдохновение от вечных бесчисленных фобий и разрывающих мозг сомнений.

С благодарностью и непередаваемым счастьем она ощутила начавшееся онемение, угасание сознания, предвестник скорого погружения в сон, как вдруг за стеной на полную громкость заработал соседский телевизор.

Она чуть не разрыдалась от разочарования, вселенской несправедливости мира и жалости к себе.

Благодаря прекрасной звукопроницаемости стен в ее спальне отчетливо зазвучал голос пожилого профессора – известного историка и философа, постоянного участника-эксперта самых различных передач и ток-шоу.

- Ну не забавно ли: в Средневековье церковь жестоко наказывала аккурат безудержных безответственных гедонистов – из учебников по истории и художественных книг мы помним, как во все времена клеймили пьяниц и обжор, пороли и забивали камнями блудниц и порицали развратников. А то и на костер можно было угодить за чрезмерную любовь к жизни. На протяжении всей истории своего существования боровшееся с голодом и мором, достигнув, наконец, благополучия и продуктового изобилия, человечество внезапно совершило неожиданный пируэт: объявило повсеместную всеобщую голодовку и впало в добровольный суровейший аскетизм, о котором церковники прошлого и помыслить не могли!

- Как вы думаете, в чем причина такой бешеной популярности этого нового необъяснимого и опасного увлечения? – прервал профессора ведущий ток-шоу. - Я читал любопытную статью в журнале, в которой говорилось о том, что эволюция всегда старалась сдерживать рост численности человеческой популяции. Эпидемии, стихийные бедствия и войны – все это механизмы, эффективно позволявшие избегать перенаселения планеты, которые сегодня удалось устранить: люди научились лечить самые смертоносные болезни и защищаться от самых разрушительных стихий…

- Люди даже научились терпимости к ближнему! – реплика профессора вызвала смешки зрителей в студии. - Политкорректность сделала невозможными не только военные конфликты, но даже банальные ссоры между соседями. Все мы еще прекрасно помним тот самый настоящий бум судебных разбирательств в середине прошлого века, когда в суд подавали за каждый нечаянный взгляд, показавшейся оскорбительным. По статистике, в среднем в те годы каждый человек бывал в суде - в качестве истца или ответчика по делу о защите чести и достоинства - пять-семь раз в неделю, то есть, практически каждый день, а то и дважды на дню!

- То есть, если раньше внутривидовая конкуренция толкала людей на то, чтобы защищать планету от перенаселения путем внешнего контроля за количеством ближних своих…

- То сегодня, простите меня за этот некоторый цинизм, человечество перешло на самообслуживание. И теперь каждый спасает мир от себя сам, - в зале снова раздались смех и аплодисменты. – Потому как безобидные на первый взгляд эксперименты с различными видами диет вылились в итоге в почти полный отказ от еды. И саркастичные прогнозы, которые хотя и делались в свое время, но мало кто в них на самом деле тогда верил, - вдруг взяли и вправду сбылись. Но больше всего удивляет даже не столько эта дальнозоркость прорицателей середины прошлого века, сколько скорость, с которой реализовались все их предсказания. Здоровье людей резко ухудшилось, продолжительность жизни существенно сократилась, человеческие ряды прореживает не только ранняя смерть, но и низкая рождаемость: женщины не могут забеременеть, даже если пытаются, но они ведь и не пытаются - мизовиты принципиально отказываются вступать в любые отношения и исповедуют антисексуализм. Они вообще поразительно индифферентны к жизни: из образ существования уже больше похож на своеобразный анабиоз.

- Да, если человек чего-то по-настоящему хочет, никакие запреты, никакие костры на него не действуют – он получает желаемое любой ценой…

- …но если человек не хочет, то любое принуждение оказывается тем более более бесполезным.

- Это уж точно!

Как это ни парадоксально, но именно под монотонное «бу-бу-бу» соседского телевизора за стеной, которое поначалу выдернуло ее из начавшейся было хрупкой полудремы, в итоге ей удалось, наконец, уснуть.

Однако сон, в который с такой неодолимой силой стремилось погрузиться ее сознание, оказался кошмаром, самым страшным ее ночным кошмаром, когда душа словно бы попадает не туда: не в резервацию, где отстаиваются души во время сна тела, а мимо, в другой тоннель, ведущий в бесконечность, вечность, кромешную тьму и то самое одиночество, когда во всей вселенной ты оказываешься действительно, во всех существующих смыслах, совсем, совсем один.

Только ты и пустота.

Ты и абсолютное ничего.

То самое одиночество, которое, как бесконечность и вечность, невозможно представить, мысль о нем настолько пугающа и невыносима для человеческого сознания, что милниеносно ввергает разум человека в панику, хаос и стихийный бунт.

Ее снова выбросило из ее полусна - полуобморока, но страшная бездонная чернота тянула обратно, всасывала в себя с неубывающей силой.

Обессиленный мозг так и норовил отключить все свои сканеры и анализаторы, но теперь она как раз наоборот всеми силами старалась не уснуть, чтобы не сорваться в тот кошмарный тоннель.

Она попыталась вызвать спасительные воспоминания об Артуре, всегда исправно и безотказно отвлекающие от дурных предчувствий и наваждений.

На следующий день у них снова ничего не получилось.

Артур курил у окна, она, в отчаянии обхватив колени руками, сидела на кровати.

- Ничего страшного! Слышишь? Никакой катастрофы нет! Когда тебе на прием к врачу?

- Через три недели.

- У нас куча времени!

- Давай попробуем еще.

- Мне нужно идти.

- К другой пациентке?

- Нет. По своим личным делам.

- А сколько у тебя пациенток бывает одновременно? – задетая его отказом, она хотела как-то отомстить ему. - Скольких ты… - она осеклась, радуясь, что все-таки не произнесла того «фермерского» термина, который намеревалась употребить, и одновременно злясь на себя, что не сдержалась и не промолчала совсем.

Артур ведь был не виноват в существующем положении вещей. Более того, он так много делал для нее, страясь это положение максимально облегчить.

Ее несправедливый выпад достиг своей цели, она видела это, но молодой человек сохранил самообладание и никак не отреагировал на ее колкость.  

- Одна.

- А сколько их было всего?

Ее вопросы больше всего походили на допрос ревнивой склочной любовницы, но Артур не стал отказываться отвечать.

- Двадцать пять, - сухо констатировал он.

- Тебе нравился кто-нибудь из них?

- Это просто работа.

- А если девушка вызывает откровенную неприязнь… как вы выходите из ситуации, если…

- Нам приходится вызывать эрекцию медикаментозно.

- И часто такое бывает?

- Нет.

- То есть, тебе нравится делать это?

- Я мужчина. Чисто физически это не неприятно. Но я делаю это не ради этого.  

- Почему ты решил этим заняться?

- Я был студентом, молодым и глупым жеребцом, многие так начинали – «по приколу». Потом я хотел уйти, но мои пациентки говорили мне, что я намного более… человечен, чем все остальные сотрудники клиники, и что им гораздо спокойнее со мной. Это все, что могу для них сделать, – не так много, но все же больше, чем ничего. Мне очень жаль вас.

Артур посмотрел на часы. Она видела, что обидела его, хоть он и не подавал вида.

- Прости. Прости меня, пожалуйста, Артур. Всегда ведь срываешься именно на том, кто не дает сдачи. Я неправа и виновата перед тобой, и признаю это.

- Ладно, все нормально.

- Ты действительно спешишь?

- Вообще-то, да. Хочешь попытаться еще раз?

Она энергично закивала головой, глядя на него с немой мольбой.

- Ты готова?

  Она молча откинулась на подушки.

Привычным жестом хирурга Артур приподнял подол ее халата.

- Послушай, - взяла она его за плечо. – Можно… можно ты снимешь халат?

Это было нарушением протокола, и довольно серьезным: отношения пациентки и донора не должны были выходить за рамки сугубо «деловых», но Артур не стал возражать.

- Ты... красивый, - смущенно объяснила она свою просьбу.

- Я все понимаю, - улыбнулся он.

Артур нежно провел внешней поверхностью пальцев по ее щеке, словно вытирая слезы.

- Ты тоже очень красивая.

В этот момент она ощутила, как он проткнул не пускающую его преграду внутри нее, и невольно вскрикнула от пронзительной боли.

- Мне выйти? – обеспокоенно спросил Артур, застыв. - Я не смогу войти потом.

- Нет, нет, нет! – замотала головой она, глотая слезы и пытаясь вдохнуть.

- Сможешь потерпеть?

Она молча утвердительно кивнула головой.

- Я буду очень осторожно. Можно я тоже тебя раздену?

Задыхаясь от боли, она снова молча кивнула. Слезы горячими дорожками бежали по вискам и падали на подушку. Шея стала совсем мокрой, но она боялась пошевелиться и вытереть кожу.

Аккуратно, чтобы нечаянно не выскользнуть из нее, Артур развязал пояс ее халата и распахнул его. Она ощутила тепло и твердость его красивого натренированного тела, гладкость его кожи.

- Очень больно? – спросил он, делая первое неуверенное движение.

- Уже не так.

Артур наклонился и поцеловал ее воспаленные припухшие губы, согревая их, и без того горячие, еще больше.

Боль утихла почти полностью.

Как рукой сняло.

 

 

 

*******

 

Si vis amari, ama

 

(Хочешь быть любимым – люби)

 

 

Телевизор соседа-полуночника продолжал бубнить что-то изобличающее о мизовитах.

«Мизовит» - по аналогии с «мизантроп» (человеконенивистник) от «вита» - жизнь, - было неофициальным названием представителей самых различных течений: приверженцев сыроедения, фруктоедения, веганов, йогов, общим у которых было одно – строгая диета в сочетании с сексуальным воздержанием и абсолютным неучастием в общественной и политической жизни. Или, как называли это говорящие головы по телевизору, «аскетизм, принимающий патологические, опасные для жизни апологета формы».

- В начале прошлого века во многих странах мира случилась глобальнейшая пандемия депрессии и суицидов. Ежедневно из жизни по своей воле уходили тысячи людей. Именно в тот период времени многие мировые экономики достигли того уровня благосостояния, когда выплачивать пособие по безработице для государства сделалось выгоднее, чем создавать искусственные рабочие места и платить заработную плату: автоматизированные операции не требовали человеческого присутствия при процессе колоссального перепроизводства товаров и продуктов питания. Вожделенное во все времена состояние благословенного ничегонеделания, в реальности – чего никто никак не мог ожидать! - оказалось скучным – а это, как показала практика, смертельно. Тысячелетиями человеческим сознанием управляла древнейшая программа, принуждавшая живой организм любой ценой завести и выходить потомство. Наличие большой физической нагрузки, с которой осуществлялось добывание пропитания для детёнышей, являлось своего рода доказательством востребованности данного индивида. Отсутствие же данной нагрузки приводило к тому, что в организме прекращалась выработка незаменимых, жизненно важных нейромедиаторов – серотонина и дофамина, «гормонов радости и счастья»: природа расценивала бездействие как исчезновение потребности в данной конкретной особи - а раз она больше не нужна, то зачем она будет тратить ограниченные запасы воздуха и пищи? Мощнейшая система поддержания интереса к жизни просто отключалась, эволюция избавлялась от ставших ненужными членов популяции безжалостно и цинично. Человек бездеятельный – это бесполезный лишний рот, у природы все просто и прямо, увы. Именно в этот период и возникает феномен, получивший такое название, как «кидалт». «Кидалт» - «взрослый-ребенок» - это человек не взрослеющий – то есть, назовем вещи своими именами, не умнеющий - с возрастом, не способный брать на себя взрослые обязанности и ответственность. Ребенку позволительно ничего не делать. Ребенку не нужен высший смысл жизни. Ему нужны родители, которые обеспечат ему его безопасность, мультики и мороженое. Поначалу это казалось трогательным и милым – вся эта очаровательная детская беззаботность и непосредственность. Однако произошедшие изменения затронули не только мышление, но и физиологию: конституция – и размер мозга - кидалта – соответствуют организму двенадцатилетнего подростка. Кидалты не могут удерживать в уме больше одной ситуации, а потому совершенно неспособны к анализу, они не в состоянии видеть причинно-следственные связи между различными явлениями, делать выводы и прогнозировать развитие тех или иных процессов. Взрослые дети снисходительно посмеивались над собственной необразованностью, пока грамотность и вовсе не была объявлена свойством исключительно «занудных старперов», а умение писать и говорить без ошибок не стало чем-то просто напросто неприличным. Дислексия, дисграфия и алалия - заболевания, при которых человек не способен воспринимать письменную и устную речь, то есть, читать и писать, а также формулировать и излагать собственные мысли, - приобрели в те времена характер настоящей эпидемии. Логопеды не справлялись с огромными объемами работы. При этом кидалт не является умственно неполноценным: такие люди вполне справляются с обслуживанием самих себя в жизни и способны принимать достаточно рациональные и даже в каком-то роде мудрые решения. Но вот все, что из букв, для них в буквальном смысле недоступно. Бравируя своей невежественностью как проявлением «незахламленности» мозга ненужными знаниями, кидалты со свойственным им отрицанием серьезности происходящего увлеклись политикой. Дефицит ощущения собственной значимости, свойственный неразвитой детской психике, вызывал желание компенсировать его престижной должностью и высокий статусом, который она обеспечивала. С равным азартом участвуя в гонках на тазиках с горы и организуя селекторные совещания, кидалты устроили своеобразный тотальный «день непослушания»: дети изгнали взрослых и взяли бразды правления в свои неразумные неумелые руки, что и привело к закономерному экономическому, политическому и социальному краху, последствия которого мы ощущаем и сегодня – спустя почти полстолетия.

- Но вы сами говорите, что дети нуждаются в лакомствах – дети по природе своей бааальшие гедонисты! Откуда же появился этот фанатичный аскетизм мизовитов?

- Роль родительской фигуры для беспомощных и легко внушаемых кидалтов взяли на себя амбициозные авторитарные гуру различных эзотерических учений. В течение всего прошлого века с головокружительной скоростью набирала популярность йога, философская доктрина, главная задача которой – пропаганда «недействия». Смыслом жизни было объявлено не стремление к достижению некой высшей цели, как это было всегда раньше, а – отсутствие всякой цели и, соответственно, любых попыток чего-то достичь. Сверхзадача йога - не просто «умертвить» живое тело при жизни, но и не дать себе родиться вновь, разорвать и навсегда покинуть порочный с их точки зрения круг перерождений.

- Вы не любите йогу, профессор?

- Мне не близка ее философская база. Смысл упражнений заключается не в том, чтобы продемонстрировать красоту и поразительные возможности человеческого тела, а в том, чтобы, обеспечив организму максимальную нагрузку, достичь состояния физической неспособности к участию в какой-либо осмысленной деятельности. Поза трупа, которой должна заканчиваться каждая практика, есть ее главная, точнее, единственная цель. То есть, йог доводит себя до изнеможения лишь затем, чтобы достичь наиболее качественного состояния неживого объекта. Я же не хочу сводить способности собственной высшей нервной системы до уровня активности мертвого мозга. Я хочу, чтобы мой мозг был предельно полон жизни и работоспособен. К тому же, если не возражаете, я еще немного поперерождался бы: очень уж люблю я это дело! – выступающему оратору снова бурно зааплодировали.

– Перерождался и перерождался бы! – «дожал» удачную шутку профессор. – Учение йогов, как известно, не имеет письменных источников, документов, оно передавалось исключительно устно от учителя ученикам. То есть, йога - это, по-сути, череда авторских интерпретаций. Именно поэтому школы йоги приобретают черты тоталитарной секты: адепты каждой из них крайне агрессивно настроены по отношению к приверженцам других течений, и каждый провозглашает хранителем «единственно истинного» знания самого себя. К тому же, я никак не могу взять в толк, почему люди, начавшие заниматься йогой, с поистине космическим ускорением утрачивают даже те невеликие зачатки чувства юмора, что у них были.

- Как вы думаете, почему? – перекрикивая аплодисменты и смех в зале, задал свой очередной вопрос ведущий.

- Может быть, потому что йогой увлекаются преимущественно женщины, а женщинам в принципе не очень присуще это замечательное качество. Видимо, дело здесь в том, что мужчина, который природой задумывался как охотник и разведчик новых территорий, постоянно подвергался самым разным видам опасности. Чувство юмора было необходимо ему, чтобы снизить градус ужаса бытия: что стало смешным – перестало быть пугающим. Несколько пренебрежительное отношение к опасности позволительно большому и сильному мужчине, способному с угрозами справиться. Женщина, согласно своему предназначению, обеспечивала выживание потомству. Недооценить тревожные симптомы тут было непозволительно: это могло бы привести к самым фатальным последствиям. Здесь уж не до шуток, значение имеет все, любая мелочь - каждый вздох и жест младенца мог оказаться симптомом серьезной проблемы. Мне кажется, женщины физически устроены так, что они не способны иметь чувство юмора. А люди, имеющие его, не могут относиться к йоге серьезно: ну, согласитесь, это же на самом деле просто смешно – все эти попытки штурмом вломиться в нирвану, сокрушая все на своем пути!

Порыв ветра, швырнувший в стекло пригоршню тяжелых капель дождя, заглушил очередной взрыв смеха в студии. Волны с утробным бульканьем бились о борта лодок, остервенело шуршал по воде канала дождь.

На часах – полчетвертого.

Она положила телефон назад на тумбочку. Какое-то время экран еще светился в темноте, освещая ловца снов, висевшего у нее над кроватью. Задувающий в комнату сквозь приоткрытую форточку сквозняк шевелил легкие перышки, свисающие с оплетенного нитями лозового обруча. Экран погас и ловца поглотила темнота.          

Завтра она снова будет не в состоянии пойти на работу: такие ночи делали ее совершенно больной и ослабленной.

Она вспомнила, что аккурат на сегодня назначен суд, на котором ее присутствие было, к счастью, необязательным.

Можно будет выспаться с утра и подготовиться к приходу Артура.

Они договорились, что она приготовит спагетти с сыром, а он принесет вино. Он заставил ее пообещать ему это, угрожая заявить на нее в Реабилитационный центр.

- У тебя истощение. Я не могу закрывать на это глаза и делать вид, будто я не понимаю, что происходит.

- Но это не твоя сфера надзора.

- То есть, не мое дело, хочешь сказать?

- Я ем, - повторила она, даже не стараясь быть сколь-нибудь убедительной: все равно Артура ей было не переубедить.

- Почему ты это делаешь?

- Что делаю?

- Не прикидывайся, пожалуйста, дурочкой.

- Просто не хочу, и все. Это ведь касается меня одной, не так ли?

- Не так. Это касается и меня.

- И каким же образом?

- Потому что это грубая, бессовестная и совершенно бесчеловечная манипуляция.

Она с демонстративным скепсисом посмотрела на него, но он не стушевался под этим ее взглядом.

- Свою бывшую девушку я был вынужден кормить с ложки: она капризничала и отказывалась есть. Я носил ее на руках, потому что она уставала даже во время совсем непродолжительных прогулок и не могла идти. Я носил ее сумочку и держал зонтик над ней во время дождя, потому что у нее не хватало ее тщедушных силенок даже на это. Она надевала обтягивающие брюки самого маленького размера, которые должны бы были сидеть, как вторая кожа, но они красноречиво живописно висели у нее под коленками пузырями. Я няньчился с ней, как с ребенком, но устал я даже не от этого. Жалость – это очень непростое переживание, которое у любого нормального человека вызывает единственную адекватную реакцию – желание помочь. Вы же ставите ваших близких в по-настоящему страшное и безвыходное положение – вы вызываете желание помогать, но сами не принимаете помощи, потому что на самом деле вам не нужна помощь, как и не нужно, чтобы с этой чужой помощью ситуация как-то изменилась.

- Ты давно расстался со своей девушкой? – отчасти намеренно, подчеркнуто вызывающе - почти по-хамски - игнорируя его обвинительный пассаж, отчасти искренне заинтересовавшись во всем его выступлении одной этой репликой, спросила она, с показным равнодушием глядя ему в глаза.

Но Артур на ее провокацию не поддался: он был слишком недосягаем для ее безыскусных атак.

- Это сродни детскому желанию умереть всем назло, чтобы посмотреть, как все будут убиваться на ваших похоронах. Отказываясь от еды, вы не просто стремитесь добиться внимания и жалости: вы хотите полного, абсолютного всевластия над другим человеком. Здоровый, большой и сильный, я должен чувствовать свою вину перед вами – больными и слабенькими - и посвятить всего себя искуплению этой своей непростительной вины, которую мне никогда в жизни не искупить по одной простой причине: я нужен вам виноватым.

- А я могла бы стать твоей девушкой?

- Однажды я застал свою бывшую девушку плачущей перед зеркалом. Она гладила свои ребра и заливалась слезами, до глубины души растроганная собственной хрупкостью и эфемерностью. И я не имел права не испытывать такого же нечеловеческого умиления при виде ее, не имел права испытывать что-то, кроме этого умиления. Но я не мать, и не отец, я хочу испытывать к своей женщине несколько иные чувства. 

- У меня нет истощения.

- Ты можешь приготовить как-нибудь спагетти с сыром? Мы можем поужинать вместе?

- Я не буду этого делать, потому что не считаю себя обязанной оправдываться перед кем бы то ни было, и доказывать свою невиновность каждому встречному поперечному.

Она поняла, что перегнула палку.

Артур затушил свой окурок в старой плошке, приспособленной под пепельницу, и поставил ту на подоконник.

Опустившись на кровать, он начал без слов одеваться.

- Артур, это манипуляция, за которую ты сам только что устроил мне форменный отлуп. Тебе не кажется, что это слишком эгоистично и высокомерно – требовать от других людей, чтобы им перестал нравиться их образ жизни только потому, что он не нравится тебе. Каждый имеет право жить как ему заблагорассудится, даже если он живет объективно неправильно.

- Безусловно. Но нельзя также и требовать от меня, чтобы мне нравилось то, что мне категорически не нравится.

- Я не просила тебя спасть меня!

Артур молча застегивал пуговицы рубашки и от этой его бесстрасности она заводилась все больше.

- Спасатель выискался! Голожопый мессия!

Она была отвратительна сама себе.

- Сам читай свои книги!

- Я и читаю!

- Вот и читай!

- Я-то читаю!

На следующий день они приступили к процедуре в гробовом молчании, в халатах и с ширмой, закрывающей ее лицо, но у них снова ничего не вышло. В тот раз не получилось у Артура, несмотря на принятую им таблетку.

Как и накануне, она очень хотела попросить его не уходить, она была готова умолять его не уходить, но опять не сделала этого.

Не проронив ни единого слова, Артур сделал отметку о проведении процедуры в ее карточке и, расписавшись, ушел.

По подоконнику громко забарабанили жесткие капли порывами усиливающегося время от времени дождя.    

Ее страшный сон был совсем рядом, как пустая комната за стеной, и ее втягивало, втаскивало в него, как в воронку смерча. Глаза закрывались, веки просто падали, как сломанные крылышки бабочки, мозг отключал все свои перетружденные, перегретые раскаленные датчики и сканеры, и разбудить себя не было никаких сил, хотя она, надрываясь, что есть мочи пыталась вытолкнуть себя из этого убийственного сумеречного морока.

Это было как висеть над пропастью, ухватившись за обрыв одними кончиками пальцев – из этого положения тебе никак не подтянуться и не вытащить себя наверх.

Ввалившись в сон, который не был сном – скорее, жуткой параллельной реальностью – она почувствовала, как ее все дальше увлекает этот мощный поток, как нарастает притяжение, как лопаются одна за другой последние нити, связывающие душу с телом.

Когда-нибудь в один из таких моментов ты на самом деле вдруг прекратишь всякие попытки сопротивления и дашь оборваться последнему натянутому тросу, позволишь этому беспощадному течению увлечь тебя на самое дно невозвратимости.

Собрав остатки сил, она повернулась на бок, разбудив себя тем самым.

Ее знобило и била крупная дрожь, тело покрылось больной холодной испариной, словно бы она окунулась в канал.

Комната и постельное белье напитались промозглой сыростью.

Надо постараться не засыпать.

Надо изо всех сил постараться не засыпать.

 

 

 

*******

 

Рost mortem nulla voluptas 

 

(После смерти наслаждений нет)

 

 

В суд на директора их приюта для бездомных животных подала городская администрация: в мэрию поступали бесконечные жалобы на их новую социальную рекламу, спровоцировавшую сильнейшее общественное возмущение.

На плакате спиной к зрителю был изображен мужчина, рядом на земле лежала собака – очевидно больная, даже умирающая. Надпись внизу большими буквами гласила - «Не человек!»

Она присутствовала при разговоре директора с чиновницей администрации.

От работницы мэрии было невозможно отвести глаз: сидя рядом и стараясь, чтобы ее внимание осталось незамеченным, она краем глаза то и дело поглядывала на их красивую ироничную посетительницу - молодая, лет тридцати шести, женщина была одета в изумительного покроя льняной костюм с однотонной ручной вышивкой, который безупречно сидел на ее красивой, подтянутой фигуре, подчеркивая все ее достоинства. Волосы чиновницы были уложены в стильную прическу, из украшений на ней был только модный крупный перстень с зеленым матовым камнем.

- Надпись ведь относится вовсе не к собаке, а к фигуре отвернувшегося от нее мужчины? Вы ведь сделали это умышленно?

- Надпись относится к собаке!  

- А что вы хотели сказать этой надписью?

- Это вопрос: если собака – не человек, значит ли это, что она не заслуживает жалости, сострадания и помощи?

- Но вопросительного знака на плакате нет. Там знак восклицательный. То есть, это утверждение, а не вопрос.

- Вопрос в подтексте. Смыслы всегда в подтекстах и даже – в подтекстах подтекстов.

- Безусловно. И смысл подтекста надписи на плакате в том, что человек, отвернувшийся от собаки – это не человек.

- Это проблема исключительно вашего восприятия и трактовки. Каждый волен интерпретировать, как ему вздумается.

- У собаки на фото нет трех лап, одного глаза, и, судя по состоянию шерсти, она явно сильно в годах. Вы не находите, что гораздо более гуманно было бы усыпить несчастное животное, а не продлевать ему – и его потенциальному хозяину - страдания?

- Люди, которые считают, что правильнее усыпить, чем лечить, это люди, с которыми мы никогда не сможем найти общего языка, потому что у нас слишком разные системы ценностей и слишком разные представления о гуманности.

- Хорошо, я не возражаю, поступайте согласно вашим убеждениям и лечите собаку, но не навязывайте мне чувство вины за то, что я не делаю этого. Вы сами готовы взять к себе домой этого пса?

- Знаете, это ужасно примитивный прием.

- И тем не менее, вы лично готовы взять эту собаку?

Директор ничего не ответила.

- А почему вы считаете, что вы уполномочены навязывать другим людям чувство ответственности за то, за что они ответственными быть не могут – так же, как и вы? Почему вы считаете, что имеете право называть человека, не имеющего - как и вы - возможности приютить у себя умирающую старую собаку, - не человеком?  

- Никто никого не называл не человеком.

- Простите, а сколько у вас волонтеров?

- Какое это имеет значение?

- Я слышала, что у вас работает около пятисот человек. Если каждый возьмет по собаке, то в вашем приюте не будет нужды.

- Многие наши волонтеры берут животных.

Молодая женщина из мэрии в качестве доводов приводила, действительно, в общем-то, довольно самоочевидные банальности, которые мало кому удается озвучивать, не будучи обвиненными в морализаторстве, которое могло бы быть раздражающим, если бы не было настолько наивным и откровенно скучным, - но только не их посетительнице. 

Чиновница выглядела очень авторитетной, строгой, но справедливой - родительской - фигурой, которой более чем позволительно объяснить нашкодившим детям какие-то первоосновы и главные правила человеческого общежития: то есть, она не просто не выглядела глупо - она говорила так веско и убедительно, что поневоле возникало желание немедленно покаяться ей во всем и пообщать никогда больше так не делать.   

- А у вас есть животное? – внезапно обратилась к ней не обращавшая до этого на нее никакого внимания молодая женщина.

- Эээ… – от неожиданности она растерялась. - Ну... у меня был кот.

- И что с ним случилось?

- Ну… он…

- Послушайте, вы меня задерживаете! – нетерпеливо вмешалась директор.

- Одну минуточку! Так что случилось с вашим котом?

- Он начал гадить.

Не помогало ровным счетом ничего - ни уговоры, ни мольбы, ни слезы, ни разговоры по душам, ни внушения, ни призывы к совести, ни угрозы, ни крики. Наказания возвращались бумерангом и били по наказавшему: вышвырнув в сердцах гаденыша на улицу, она с дрожащими руками и колотящимся сердцем ходила потом под окнами и выглядывала во двор - как он там? Не выдержав, выходила за ним, приносила в дом, вытирала лапы салфеткой, осыпала покаянными поцелуями, увещевала одуматься, после чего беспородный стервец, глядя ей в глаза полными ужаса зрачками, садился у входа и откладывал очередную зловонную кучку.

Она самым тщательным образом намыла пол, убрала все коврики у входа и постирала все шнурки от кроссовок и ботинок, периодически оказывавшихся в смрадных лужах и сохраняющих провоцирующий на новые свершения запах, после чего залила паркет и обувь специальным средством, содержащим отпугивающий котов фермент. Провозившись со всем этим больше двух часов, она отправилась помыть руки. Произойди это ну хотя бы несколькими минутами позже - и то это было бы не так обидно, но дымящаяся кучка, как изощренная издевка, вызывающе излучала миазмы на свежевымытых – надраенных - полах уже к тому моменту как она, удовлетворенно вытирая руки и предвкушая заслуженный отдых, выходила из ванной...

Добросовестно следуя советам кошачьих психологов, она посыпала пол у входа сухим кормом: кошки как будто не гадят там, где еда, - и, натерев об кошачью шерстку кипу салфеток, разложила их сверху - чтобы, чувствуя свой собственный запах, кот «перестал тревожиться и ощутил себя в безопасности». Черт возьми, это действительно сработало: потоптавшись у входа, эта дрянь пришла и нагадила в спальне!

Ею были перепробованы просто все известные в мире наполнители для кошачьих туалетов - бентонитовые, древесные, силиконовые и даже просто изорванные в клочья газеты, но благоухающего, идеально чистого лотка для кота словно бы не существовало во всей вселенной: он проходился мимо него взад и вперед с королевским видом, всем им – своим видом - демонстрируя, что лучше смерть, угроза которой становилась для него все более и более реальной, чем справлять свои нужды в специально отведенном для этого месте.

Нужды же он предпочитал справлять – справедливо находя эти укромные уголки «уже-не-жилищем» - в самом дальнем углу под ванной или на веранде под нагромождением всевозможного, хранимого на всякий случай хлама, превращая таким образом уборку в многочасовые ликвидационные мероприятия последствий форменного стихийного бедствия.

Подруга настоятельно советовала найти коту новых хозяев: ее собственная кошка, испаскудившая квартиру так, что после двухгодичного сожительства с ней полы пришлось просто поменять, определила любимицу к знакомой пенсионерке в деревню, где кошка мало того, что перестала гадить, так еще и начала тапочки, как собака, своей новой хозяйке в зубах приносить!

- И? – не дождавшись ответа, попыталась растормошить ее, замолчавшую, городская чиновница.

- Вы не могли бы продолжить ваш разговор в кабинете моего секретаря? – снова попыталась прервать их диалог директор.

- Что случилось с вашим котом?

- Я отвезла его к маме в деревню, - сознательно стремясь насолить нелюбимой начальнице и внутренне злорадствуя от неспособности той помешать происходящему публичному изобличению, «псевдо-безропотно» ответила она.

- А у мамы он не гадит?

- У мамы он… живет не в доме.

- На улице?

- Он и сам не рвется в дом. Он как будто потому и гадил, что не мог жить в квартире. Мама кормит его, и поев, кот просится на улицу, сводя с ума своим непрекращающимся мяуканием под дверью… Он разодрал уже всю дверную обшивку...

- То есть, коту больше нравится на улице, чем в человеческом жилье? Во всяком случае, он способен выживать там самостоятельно без человеческой помощи? – с этим вопросом работница администрации обратилась снова к директору.

- Простите, но, повторюсь, у меня очень много работы, и мне некогда вести с вами отвлеченные философские диспуты.

- Вы знаете, сколько в нашем городе дворников? В нашем городе живет около ста тысяч человек. Город убирают пятьдесят четыре дворника. Когда население было свыше трехсот тысяч человек, дворников было полторы тысячи, и этого было мало. Если раньше на двести горожан приходился один дворник, то сейчас - один на две тысячи. Добавьте непрекращающиеся больничные: в лучшем случае в день город убирает тридцать человек. И пятьсот человек заняты тем, что устраивают бездомных животных в добрые руки. Комфорт животных для вас более приоритетный, чем удобство людей?

- Но вы ведь тоже не идете в дворники, не так ли?

- Я ни в коем случае не хочу никого обидеть, но реальность такова, что той деятельностью, которой я занимаюсь, могут заниматься только очень компетентные и очень немногие специалисты, к которым я и принадлежу, в то время как подмести улицу может абсолютно любой человек.

- У вас свои ценности, у меня - свои. Я считаю более важной свою деятельность. И, как сказал классик, чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак.

- А что такого вам сделали люди?

- Человек может противостоять человеческой жестокости. А животные перед человеком абсолютно беззащитны, - а вот их директору выглядеть авторитетно не удавалось совсем: она была похожа на залюбленного деспотичной матерью и захваленного учителями школьного отличника, заносчивого и зазнающегося, но популярность которого зиждется не на оригинальности суждений и выводов, сделанных в процессе самостоятельного осмысления информации, а исключительно на повторении предписанных общепринятых формул и установок, чего сам зазнайка не ощущает, пребывая в уверенности, что его боготворит не только его собственная тщеславная и недалекая родительница и учителя, поощряющие единственную добродетель - послушание, а весь божий мир.

- Я тоже беззащитна перед вашей жестокостью: я говорю вам, что ваш плакат агрессивен, бестактен и глубоко ранит меня, а вам совершенно безразлично, что я чувствую.

- У меня нет больше ни минуты. Встретимся в суде.

Она лежала в кровати, ощущая, как ее захлестывает, затапливает недовольство собой, недовольство страшное, хроническое, неиссякающее, от которого не существовало никаких шансов на спасение, потому что оно поджидало тебя одновременно отовсюду, на всех фронтах, со всех сторон: собственное жгучее недовольство собой в случае, если ты решал быть как все, и испепеляющее недовольство тобой окружающих, считающих тебя отступником и предателем в ситуации, если ты все же решался быть собой. 

А город действительно был феноменально грязным: и это была старая, намертво въевшаяся в тротуары и стены запущенных домов спрессованная, многолетняя многослойная грязь. Горы сгнивших бумажных пакетов, гнилых очисток от овощей и фруктов, собачьи экскременты, размазанные практически по всей поверхности мостовой, ржавые балконы, облупившиеся фасады домов, выбитые окна и повисшие на одной петле двери подъездов: город гнил, ржавел, зарастал крапивой и лопухами и разваливался на глазах.

Не хватало не только дворников - катастрофически не хватало рабочих рук вообще. Одно за другим закрывались всевозможные предприятия, худо-бедно на плаву оставались одни лишь агрофирмы, однако их мощностей не хватало даже для сократившегося населения, и то и дело вновь и вновь возникал дефицит тех или иных продуктов.

- Профессор, а что вы думаете о теории, будто популяризация йоги изначально была произведена правительствами многих стран целенаправленно аккурат с целью регулирования рождаемости? Ведь многие йоги не имеют детей. В Китае ввели принудительные аборты, а у нас объявили о том, будто йога лечит рак. В то время как практики стояния на гвоздях, не дезинфицируемых в процессе групповых занятий, сухие голодовки в жару, травмы и разрывы сухожилий подчас выполнения непосильных упражнений – все это приводило к инфекциям, обезвоживанию, вывихам и прочим заболеваниям - нередко с летальным исходом. Существует также теория, что интенсивно развивающаяся Индия насаждала свое дьявольское изобретение, как оружие массового поражения, расчищая себе таким образом дорогу и избавляясь от конкуренции развитых стран...

Что ответил на эту известную распространенную чушь всеведающий вездесущий профессор, она не расслышала: новый приступ боли заставил ее скорчиться, рефлекторно поджав ноги и громко застонав.

Она хотела есть, она элементарно ужасно хотела есть, но теперь уже просто на просто не могла – больной желудок был не в состоянии справиться с поступающей в него пищей, - не могла же она сказать об этом Артуру и расписаться тем самым в собственном беспросветном идиотизме, собственно, и являющимся единственным ответом на все его докучливые, не оставляемые им бесконечные «зачем?» и «почему?»

Все начиналось с вполне целесообразных мотивов – просто хотелось похудеть.

Все более заметно проступающие ребра и начавшие торчать тазовые кости вызывали азарт и закономерное желание сохранить и преумножить достигнутые немалыми жертвами результаты: проще не набирать вес, чем скинуть проклятые набранные килограммы.

А потом, наряду с зарождающимися и все более крепнущими сомнениями возникает странное зависание, фиксация – ты не можешь взять и отказаться от принятой тобой модели, модуса вивенди, образа жизни, от набора привычных действий, ставших машинальными, автоматическими. Срабатывает глупая ложная установка «я уже год так делаю» - как говорится, или доводи до конца, или не берись. Ты словно прилипаешь к своему неврозу, срастаешься с ним всеми отростками всех своих нейронов, оказываешься намертво замурованным внутри него: как некоторые ходят, стараясь не наступать на швы между тротуарной плиткой, нечаянное наступание на которые может вызвать у них приступ самой настоящей истерики, так и ты в какой-то момент вдруг оказываешься неспособным выбраться из этой колеи, какой бы бессмысленной и вопиюще абсурдной она не казалась бы тебе самому.  

- В современных продуктах много консервантов, красителей и искусственных добавок, - повторила она заезженную мантру во время одной из их безнадежных, бесплодных дискуссий, чтобы отделаться от приставаний Артура.

Ей не хотелось спорить с ним, хотелось взять и как-то отменить все, не изменить, а именно отменить, перечеркнуть все разом и начать с идеально, девственно чистого листа.

- Поэтому единственный способ не съесть ничего вредного – это не есть вообще ничего?

- Изначально предки людей ели сырую пищу… - она смотрела на него с немой мольбой, не зная, как ей прекратить эту ситуацию и переместить их в другую, новую, в которой всех окружающих их реалий просто не было бы в принципе.

- Человечество эволюционировало от сыроедения к высокой кухне тысячелетиями. Люди изобретали новую еду, а человеческий организм медленно и постепенно приспосабливался к ней. Чтобы вернуться назад, к корешкам, организму требуется столько же времени: уж точно не в течение одной человеческой жизни можно поменять свой метаболизм настолько, чтобы он оказался готов рухнуть вниз с этой тысячелетней лестницы.

- Хорошо, тогда пусть будет «мне запрещают это мои религиозные убеждения».

- Один мой знакомый православный священник как-то сказал: «богу не важно, что вы едите, главное не ешьте друг друга».

- Мне жалко животных? – спросила она издевательским тоном, кривляясь и изображая человека, пытающегося получить подсказку, какого ответа от него ждут.

- Моя бывшая девушка вышвырнула из дома беременную кошку, потому что мысль о предстоящих родах вызывала у нее омерзение, и ей лень было пристраивать котят.

- Это разные вещи. Можно быть равнодушным к животным или даже вовсе не любить их, но это же не повод их жрать! - черт, опять она за свое!..

- Нет, вы лукавите. Вы преподносите свой отказ жрать животных именно как проявление вашей «сверх-человечности» и сострадательности. Однажды я вынужден был нести свою девушку на руках несколько кварталов подряд. Мне неделю как сняли гипс после перелома ноги, на голени сохранялся сильный отек, нога сильно болела. Шел дождь, моя куртка была без капюшона, и холодная вода заливалась мне за шиворот ручьями. Моей девушке не просто не было жалко меня – ей вообще не приходило в голову подумать обо мне. Это я должен думать о ней. Ее эгоизм граничил с абсолютной, уже даже не совсем нормальной неспособностью к эмпатии. Это детский эгоцентризм, когда ребенок убежден, что взрослым – большим и сильным – не бывает больно, холодно и тяжело, и что единственный смысл и радость их жизни – в обеспечении максимального комфорта ребенка. Когда я сказал, что больше не могу нести ее, она назвала меня слабаком и не мужчиной, и на следующий день ушла от меня.

- Жить нужно не для того, чтобы есть: есть нужно для того, чтобы жить, - она извергала из себя шампы, чтобы не тратить силы мозга на формулирование ответов на вопросы Артура - она хотела сэкономить их для другой, более важной работы: поиск решения, как изменить сложившийся ход вещей.

- Жить нужно явно и не для того, чтоб не есть.

- А ты всегда точно знаешь, зачем ты делаешь то, что делаешь?

- Все, что я делаю в своей жизни, я делаю исключительно по одной простой причине: мне нравится делать это. Я люблю делать это. Это доставляет мне удовольствие.

- Почему ты думаешь, что мне не доставляет удовольствия мой образ жизни?

- Это, скорее, образ не-жизни.

- Почему люди не оставят друг друга в покое? В средневековье они запрещали друг другу пить и веселиться, сейчас они заставляют друг друга насильно радоваться жизни. Ты думаешь, что можно принудительно заставить любить жизнь? Насильственной кормежкой, изнасилованиями, капельницами и инъекциями антидепрессантов?

Она почувствовала, как снова предъявляет претензии не по адресу, хотя они с Артуром только-только с таким трудом помирились.

- Ты слышала такой термин - «мучимый мучитель»? Когда один человек мучает другого демонстрацией своих вымышленных надуманных страданий, якобы причиняемых ему обвиняемым. Поэтому вам никто даже не берется возражать – любое возражение и несогласие вы стремитесь представить как избиение лежачего. Но я не палач, а вы не святые.

- Никто и не говорит, что он святой!

- «Сыроед, веган, - человек, который не ест мяса – более тонкое, высокодуховное и совершенное существо», - прочитал Артур цитату из листовки, взятой им из стопки, лежавшей на столе аккурат у него под рукой.

 

 

 

*******

 

 

Учитель, интервью которой процитировал Артур, действительно отличалась своим высокомерием, категоричностью, несгибаемостью и бескомпромиссностью.

Не пожилая еще женщина – ей было всего за сорок, невысокого роста и сухощавая, она, вместе с тем, казалась какой-то неподъемно тяжелой, словно бы отлитой из сверхплотного сплава: дотронься – будет больно, попробуешь сдвинуть с места – не оторвешь от земли. На ее лице соседствовали откровенно неискренняя, фальшиво доброжелательная улыбка и строгие, готовые к быстрому осуждению и никогда ничего непрощающие холодные колючие глаза.

Однажды одна из ее учениц пришла на занятие с маленьким ребенком: ей не с кем было оставить малыша.

Учитель была заметно недовольна этим обстоятельством: она опасалась, что ребенок испачкает или сломает что-нибудь в ее классе.

На стене в комнате висел ковер, который был настолько длинным, что спускался покрывалом на диван под ним. Она вспомнила, как удивилась, увидев это впервые: как ковер не обрывается, когда на диван садятся?

На полочках студии в идеальном порядке были расставлены множественные керамические фигурки слонов, иконы, свечи в подсвечниках в форме лотоса и эзотерические книги.

Рассматривая студию, она всякий раз силилась понять, какой изъян во всех этих фигурках, что так пугает ее в них и отталкивает? Пока однажды ее не осенило: она же уже бывала в этой комнате! Много-много лет назад, еще ребенком, с мамой - десять? пятнадцать лет тому назад?

Та же комната. Тот же ковер. Те же фигурки – ровно на тех же местах.

И тогда она поняла, что так смущало ее в них. Они были совершенно целые. Все фигурки были без единого скола и трещинки. Их никто не ронял и не пытался потом склеивать пластилином. А из покрытой пылью пожелтевшей со временем стопки на столе никто никогда не брал газетку постелить на полу, чтобы не запачкать его, рисуя, вырезая из бумаги новогодние фонарики или наклеивая аппликации. Ковер же не обрывался по той простой причине, что на диван никто не садился, и уж тем паче не пытался сделать на нем стойку на руках. В комнате бездетной незамужней одинокой наставницы царила атмосфера даже не музея - в музее постоянно толпятся живые люди - это было абсолютно нежилое пространство, не пропитанное излучением тепла живых людей.

Молодая мамочка робела и, чувствуя себя виноватой за причиняемые ею всем присутствующим неудобства, то и дело одергивала ребенка, хотя мальчик послушно не издавал ни звука и даже почти не дышал. Скучая и мучаясь вынужденной, тяжелой для детей бездеятельностью и неподвижностью, он сначала тихонько рисовал, а потом стал играть с четками матери. Как вдруг они порвались: тяжелые бусины гулко и звонко запрыгали по паркету в наступившей мертвой тишине.

Молодая девушка немедленно подскочила, чтобы собрать их.

- Сядьте, мамаша! – сначала ей показалось, что она ослышалась – тон и употребленная учителем формулировка никак не сочетались с учительским образом великодушного всепонимающего гуру.

Девушка беспрекословно опустилась на место. Костлявая фигура учителя хищной птицей нависала над съежившимся детским тельцем на полу, судорожно пытающимся собрать скользкие бусины своими неловкими маленькими пальчиками.

- Ты что натворил? Я тебя спрашиваю? Что. Здесь. Происходит? – каждое слово обрывалось и падало вниз титановой раздавливающей гирей.

Ребенок подскочил и с плачем бросился к выходу.

Его мать даже не шелохнулась.

Как щенок, которого ударили, малыш забился в темный угол у входной двери.

- Мамочка, пойдем отсюда, пожалуйста, пойдем домой, пойдем из этого плохого места! – мальчик не кричал, не рыдал, - шептал, задыхаясь, и слезы беззвучно градом катились по щекам и, тяжелые, обрывались вниз, как бусины злополучных четок.

Пустяковость провинности, исключительно хорошее поведение хорошо воспитанного ребенка и его возраст категорически не заслуживали сокрушительной жесткости, с которой на него обрушилась – и кто? – позиционирующая себя как всепрощающую полубожественную сущность наставница!

Учитель сделалась нестерпимо, невыносимо, отталкивающе неприятна.

В тот момент она предельно отчетливо осознала, что перед ней – самый обычный и далеко не самый лучший человек, такой же обыкновенный в своей нетерпимости и неспособности к снисхождению и милосердию, как подавляющее большинство людей, и такой же безнадежно далекий от нравственного идеала. Произошедшее не было случайным всплеском раздражительности: это было проявлением истинной натуры, не скованной толстенными цепями лицемерия и бытового лицедейства. Не любовь к ученикам была движущей силой, заставляющей их наставницу учить, - антипатия к людям вызывала в ней желание переделывать их, исправлять недостатки и каленым железом выжигать «пороки», без скидок и без всякой пощады.

Видимо, учитель и сама поняла все это, потому что растерянно начала оправдываться и объясняться:

- Я думала… я испугалась за него… он мог пораниться…

Молодая мать так и сидела, не шевелясь, словно в трансе. Из трусости ли, из страха ли проявить неуважение и вызвать тем самым всеобщее неодобрение, или из убежденности в отсутствии у себя прав претендовать на уважение к себе, - но она не нашла в себе смелости подойти к напуганному маленькому сыну и защитить его от несправедливого наказания: наказания человеком, как раз-таки никакого права наказывать кого бы то ни было в этом мире не имевшего, но почему-то себе это право присвоившего.

Ходить на занятия она с тех пор перестала, но у нее сохранилась кипа листовок с ужасно навязшими на зубах фотографиями залитых кровью промышленных скотобоен и лозунгами, давно превратившимися в горсть высушенных мушиных трупов: она не то, чтобы верила или не верила во все это - скорее, уже просто не задумывалась об этом - это стало тем знанием, которое никому не придет в голову ни доказывать, ни опровергать.

Небо синее, вода мокрая, веганство и сыроедение – это хорошо и правильно.

- Предки человека были заняты одной-единственной миссией - добыванием еды. Это было совсем не так просто в те времена: выследить и убить добычу, урвать свой кусок при дележке - все это требовало колоссальных затрат времени и сил - физических и интеллектуальных. Да практически все время и все физические и интеллектуальные усилия наших даже совсем недалеких пращуров уходили именно и только на это - добывание и поглощение пищи. Чтобы быть вегетарианцем, нужен очень большой объем информации, нужно хорошо знать физиологию пищеварения человека, химию и биологию, чтобы грамотно заменять одни продукты, содержащие неоходимые человеческому организму вещества, другими. На изучение всей этой глыбы информации, а также на поиск требующихся - зачастую очень и очень дефицитных - продуктов, приходится тратить огромное количество времени. То есть, мозг современного вегетарианеца занят тем, чем он был занят у его предков тысячи, миллионы лет назад - мыслями о еде, и ни о чем больше. На что-либо другое ни времени, ни сил элементарно не остается. Утверждая, что жить нужно не для того, чтобы есть, вы живете исключительно для этого - чтобы есть. "Правильно" или "не правильно" я ем - у меня нет времени - мне жаль времени на выяснение этого. Его и так слишком мало. Мне не хватает его на все, что я хотел бы успеть в жизни. Я не хочу бояться еды, я хочу есть, чтобы полноценно, ярко жить.

- Знаешь, я как-то задумался, почему людям так нравятся военные фильмы. И у меня появилась одна идея. На войне нет места творчеству. Нет места спорту. Нет места семье. На войне не-до-того, на войне не до мелочей. На войне все одинаковые. Одинаково озабоченные и занятые исключительно одной единственной сверхзадачей – выжить. Ваши приютские листовки и объявления напоминают сводки с полей боевых действий. «Срочно требуются бинты!», - прочел Артур текст объявления на плакате, выуженном им из другой стопки. – «Срочно требуется кровь для переливания!». «Овчарка, три года, срочно требуется ампутация задней лапы!». Вы имитируете для себя атмосферу военного времени, чтобы заглушить недовольство собой, чтобы у вас было самооправдание, почему вы не занимаетесь саморазвитием, не работаете над собой.

- Если я такая никчемная бездарность, то зачем ты таскаешься ко мне? – спросила она срывающимся от злых слез голосом.

- Я не говорил, что ты никчемная бездарность, я сказал, что ты не работаешь над собой, не растешь, не развиваешься, не самосовершенствуешься. Ты ограждаешь себя от общества людей, на фоне которых это становится заметным, объявляя этих людей «неверными» и культивируя в себе ксенофобию по отношению к ним.

- Если тебе не нравится мое общество, я не навязываю тебе его!

- В семнадцатом веке фанатичные старообрядцы закапывали себя живьем, сжигали сами себя – с маленькими детьми. Целые поселения – сотни, тысячи людей всходили на костер в знак протеста против реформы церкви, проведенной патриархом Никоном. Живые люди из плоти и крови собственными ногами по своей воле шли на одну из самых мучительных, невообразимо болезненных смертей - из-за незначительных изменений каких-то их ритуалов. У тебя укладывается такое в голове, моя девочка?

Тогда Артур впервые назвал ее так - в состоянии уже неконтролируемого и не подавляемого им раздражения: ей все-таки удалось «допечь», достать, завести его.

Совершенно невинное на первый взгляд, это его «моя девочка» было самым ледяным и парализующим его обращением к ней.

Взошла бы та молодая мамочка с малолетним сыном на руках на костер?

Взошла бы.

Взошла бы ведь.

И вот почему, мой мальчик.

Я сейчас тебе все объясню.

Вот ты сидишь передо мной – красивый, невозможно красивый, знал бы ты, как у меня захватывает дух, когда я смотрю на тебя!

Мне нравится, как ты держишь сигарету, мне нравится, как ты, сердясь, но сдерживаясь, поджимаешь губы, мне нравится этот твой – такой твой, не похожий ни на чей другой - рисунок морщинок на твоем лице и первые, пока еще единичные седые волоски в твоей длинной челке. Мне нравятся все твои недостатки, более того – я люблю их, я люблю тебя именно за них, и даже более того – я не считаю их недостатками. Хотя меня так старательно учили не просто замечать все мельчайшие, ничтожнейшие несовершенства, - меня долго и упорно учили только их и видеть: в себе, и во всех без исключения окружающих меня людях, - хуже того, меня всю жизнь с маниакальной последовательностью и методичностью учили не любить любые достоинства. И теперь я умею только бояться и осуждать. Бояться отчаянно, до полной потери воли, и так же отчаянно осуждать, чтобы хоть немного заглушить этот нечеловеческий страх.

Знаешь, какое одно-единственное чувство я испытываю от общения с себе подобными? Мне неловко за себя, мне неловко за другого, мне неловко от того, что я испытываю неловкость за другого и неловко за то, что я вызываю у другого человека чувство неловкости.

Ты красивый, красивый и умный, с таким завидным чувством юмора, такой самостоятельный и сильный – я не нравлюсь тебе.

Я тянусь за тобой, я рвусь из всех жил, пытаясь схватить тебя своими ручонками, но мне никак не угнаться за тобой.

Мне уже не успеть.

Ты думаешь, это легко – жить с пониманием, что мне не быть такой, как ты? Что мне не быть с тобой?

Страх, что ты неправильно живешь, сильнее страха смерти – он даже сильнее материнского инстинкта, мой мальчик, – а такое укладывается в твоей смышленой голове? И я расскажу тебе, почему.

«Правильно-неправильно» - это лишь детально разработанная система критериев, по которым в каждом конкретном обществе определяют свой ты, или не свой. Твои тесты я с треском проваливаю. Ты не принимаешь меня. И твой коллега - красивый пожилой Алексей Павлович, то есть, Валерьевич - не принимает меня. И стильная сексуальная, такая невообразимо сексуальная чиновница из мэрии, с которой сегодня судится наш директор, не принимает. Я для вас «не своя», а одиночество, мой мальчик, - это очень, очень тяжкое бремя. Оно мало кому по плечу.

С кем угодно, только бы не одному.

И тут появляются они – те, кто предлагает другую систему координат, другие «правильно-неправильно». Те, кто готов взять тебя к себе, как мокрого голодного затравленного котенка с улицы, не требуя взамен ничего, кроме одного - быть, как все.

Это гораздо проще, мой мальчик, гораздо проще, чем пытаться стать "своей" тебе.

К тому же признать свою ошибку – это противоестественно для человеческой психики. Даже не потому, что стыдно. А потому, что это выбивает почву из-под ног: если я уже один раз ошибся, то где гарантия, что мои новые убеждения не ошибочны? Как я смогу себе доверять, уже единожды дискредитировав себя обнаружением своей некомпетентности? Сознавшийся значит осужденный, и приговор обжалованию не полежит. Человек будет отказываться признавать свою неправоту до последнего, человек предпочтет лучше умереть, чем отказаться от своих - даже самых идиотских и разрушительных - верований.

Твое представление о том, что хорошо, а что плохо, мой мальчик, меняется в зависимости от каждой конкретной ситуации: то, что ты одобришь при одних обстоятельствах, в других условиях ты сочтешь неприемлемым. Мои же учителя предлагают мне однозначность: это зло, это добро, и зло – всегда зло, а добро всегда добро. Я могу позволить себе не осмысливать каждую отдельную ситуацию, не делать выводов, не принимать решений и не нести за них ответственности, потому что ответственность – это для вас, сильных и умных, мой мальчик, а я – слабая и трусливая, и ответственность для меня такая же непосильная ноша, как и одиночество. Мне нужно кого-нибудь слушаться, мне нужно, чтобы кто-то запрещал мне или разрешал: а еще лучше без всяких «или», потому что слово «нельзя» для меня привычнее, понятнее, покойнее и, в конечном счете, приятнее, чем твое «решай сама».

Тебе все еще непонятно, зачем я это делаю?

Тебе еще недостаточно причин?

Есть еще одна, мой мальчик.

Это единственный мой козырь против тебя.

Это единственное, чем я могу отомстить тебе. Наказать тебя, испортив тебе праздник. Уж слишком ты хорош собой и доволен жизнью. С аутичной улыбкой вздорного упертого ребенка я буду наблюдать за тем, как ты в лепешку расшибаешься, пытаясь доказать мне совершенно очевидные вещи – бремя доказательства лежит, как известно, на утверждающем, а не на отрицающем. Мне же достаточно всего одной единственной фразы, чтобы опрокинуть все твои стройные логичные построения, мне достаточно, глумливо глядя тебе в глаза, просто сказать «а мне не нравится».

Не потому, что мне это действительно не нравится.

А потому, что тебе это не нравится.

Если я не могу вызвать твое восхищение, то я вызову хотя бы твое раздражение – и еще неизвестно, что привяжет тебя ко мне крепче.

Я тоже раньше думала, мой мальчик, что красивых и умных людей – интересных собеседников и ярких, неординарных личностей, по которым ты так отчаянно тоскуешь – все должны любить, конкурировать за их внимание и стараться заполучить место в их обществе.

Но, как выяснилось, это не так.

Вас не любят, мой мальчик. Вас ненавидят. Вы способны смотреть правде в глаза, не боитесь называть вещи своими именами, знаете истинную цену всем человеческим поступкам и отказываетесь вести себя по шаблонам – и как вас любить после этого, скажи на милость?

Мой мальчик?

Я ведь тоже ненавижу тебя.

Ненавижу сильно, сильно-сильно, настолько же сильно, насколько сильно я хочу тебя и нуждаюсь в тебе.       

Ругай меня, осуждай меня, злись на меня, презирай меня, скучай со мной, терпи меня только из жалости, великодушия, благородства, – только не уходи!

Только будь со мной.

Очередной порыв ветра с такой силой ударил в окно, что звонко хрустнула деревянная рама.

- Ты знаешь, что вина самых известных французских шато и других производителей Старого и Нового света поставляют сегодня исключительно в Реабилитационные центры? Где ими пытаются – безуспешно, естественно - заинтересовать вас. Я смогу достать бутылку такого вина. Пользуясь своим служебным положением, так сказать. Вы окажете мне честь, сударыня, пригубив со мной бокал? - вчера они, нагулявшись по городу, присели на набережной недалеко от старого, давно не функционирующего выского каменного маяка.

Артур расстелил одноразовый халат: мощеная площадка у канала была вся белой от засохших следов жизнедеятельности бесчисленных чаек.

Вода, которая в обычные дни не достигала и середины стенки канала, сейчас стояла вровень с краем – при порывах ветра небольшая волна гипнотично набегала на тротуар, омывая гранитную поверхность.

Она сидела, откинувшись назад, опираясь на отставленные руки: живот болел и она стремилась уменьшить давление на него ремня джинсов.

Она почти физически ощущала, как все глубже становятся провалы у нее под глазами и как все больше наливаются чернотой тени в них.

Очередной приступ резкой, полосующей боли вынудил ее и вовсе опуститься на спину: она сделала вид, что легла на землю, поддавшись романтичному желанию слиться с природой в порыве экстаза от чувства открытости миру.

Но Артуру ее действие странным не показалось: он охотно прилег рядом с ней.

Стараясь сделать это максимально незаметно, она выдавила в кармане из упаковки пару таблеток и как бы между делом поднесла руку ко рту, но Артур не обратил внимания и на эти ее шпионские манипуляции.

Таблетки подействовала неожиданно быстро, и ее захлестнула самая настоящая эйфория – от чувства избавления от боли, от их с Артуром единодушия, близости и отсутствия привычной конфронтации, от потоков свежего, невероятно вкусного воздуха с моря, от выглянувшего сквозь тучи солнца, играющего в стеклах башни маяка так, словно бы его давно погасшие линзы вдруг ожили и вновь приступили к выполнению своего предназначения: освещать путь тем, кому он предстоял.

Она приподнялась на локте и, наклонившись, поцеловала молодого человека. Артур с легким недоумением глядел на нее:

- Что за внезапный приступ нежности?

- Тебе не нравится?

- Еще как нравится!

Их лица были так близко, что она видела свое отражение и тень от его собственных ресниц на его радужках.

- А ты можешь принести игристое вино?

Чуть отстранившись, словно бы стремясь получше рассмотреть ее, чтобы удостовериться, что он не ослышался, Артур глядел на нее с изумленно-обрадованной улыбкой.

- Могу. Ты хочешь игристого вина?

- Я очень хочу спуманте.

- Ты. Хочешь. Вина. И. Ты. Знаешь. Термин. Спуманте?

- Просекко, если можно.

- Просекко, - повторил ошарашенный Артур, все так же разглядывая ее, чуть отстранившись.

На нем был свитер с высоким воротником-"стойкой", и сейчас, когда молодой человек лежал, чуть прижимая подбородок к груди, воротник еще больше подпирал кожу: на его шее у мочки уха и на щеке образовались морщинки, которые придавали его лицу какое-то очень взрослое, интеллигентное, мужественное и невероятно располагающее выражение добродушия, но не того добродушия, которое, как правило, произрастает из простодушия и невникания в суть вещей, - это было "умное" добродушие, следующее за пришедшим пониманием человеческой природы и идущих с ним в тесной связке разочарованием, глухой, горькой досадой, тоской, бессилием, отторжением и апатией.

Это было добродушие человека, знающего о тебе все, но принимающего тебя со всеми твоими слабостями, растерянностью, малоумием, трусостью и жизненной некомпетентностью.

Ее переполняло неизмеримое чувство благодарности ему за это его умение с такой легкостью прощать, чувство вины за все то, что ему приходилось прощать ей, и огромный, огромный восторг - молодой человек очень, очень нравился ей. Она даже не подозревала, насколько это сильное, приятное и ни с чем не сравнимое ощущение - состояние глубого уважения и влюбленности в достойную, красивую личность.

Хотелось то ли закричать, то ли вскочить и побежать, то ли расплакаться, то ли поцеловать его, обнять, сильно-сильно, так, чтобы ему стало трудно дышать, то ли самой быть обнятой им, сжатой его руками, вжаться в него, врости, сростить с ним, прорасти внутри него, - как жаль, что в языке нет термина, который бы обозначал этот сплав эмоций: человек становится все сложнее, его чувства становятся все сложнее, а язык не успевает создавать номинации для называния новых отношений, их приходится определять описательно, а это так многословно, утомительно и долго!

- Ты можешь не уходить сегодня? – попросила она, игнорируя его гротескное деланное потрясение. - Можешь остаться сегодня у меня на ночь?

- Хорошо, - было не понятно, он согласился по доброй воле, или же, выбитый из колеи, ответил, не подумав.

- Ты делаешь мне одолжение?

- Нет, я сам не хочу уходить.

- Это подарок за то, что я согласилась выпить с тобой вина?

- Нет, это желание возникло намного раньше. Я просто боялся предложить… попросить.

Растроганная до глубины души, она прикусила губу, чтобы справиться с подступившими из самых глубин солнечного сплетения слезами.

- Я читал одну интересную статью о жителях острова Окинава. Они били все рекорды по числу долгожителей в их обществе. Ученые недоумевали: особенных отличий, которые позволили бы считать, что именно эти особенности и являются причиной такого феноменального долголетия, обнаружить никак не удавалось. Стандартам здорового образа жизни образ жизни феноменальных островитян соответствовал едва ли: они ели все подряд и трезвенниками их было тоже никак не назвать. Однако одна уникальная черта у них, все-таки, нашлась. На острове существовала традиция: жители деревни скидывались на покупку вещи, о которой мечтал кто-то из них. То есть, они все вместе, сообща покупали друг другу велосипеды, пианино, лодки, саженцы сортовых растений, акварельные краски, фотоаппараты, мольберты... Чувствуешь? Ты ощущаешь, в чем тут дело? Они искренне радовались, радуя ближнего: они становились счастливыми, осуществляя чужую мечту!

Если причина долголетия в этом, то ты будешь жить долго-долго, любимый…

Ты будешь почти бессмертен.

Мой удивительный мальчик.

Как и обещал, в тот вечер Артур остался у нее, и они впервые занимались любовью, а не «процедурой»: долго и много целовали и гладили друг друга повсюду, меняли положения, шептали друг другу нежные комплименты и признания.

Телефон на тумбочке звякнул, сообщая о заканчивающемся заряде.

Она бездумно взглянула на экран. Без пяти минут четыре.

Надо же, сколько всего можно успеть передумать всего за один час бессонницы!  

Она лежала с открытыми глазами и сна не было ни в одном глазу, но ее кошмар словно просочился сюда, в эту реальность, и ее, даже бодрствующую, наяву вытягивало из самой себя.

Она видела тени, точнее, аморфные сгустки, струения воздуха, и она знала – хотя было совершенно неясно, откуда вдруг взялось это знание – что это души ушедших сегодняшней ночью.

Тени плыли рекой, нескончаемой бесшумной рекой утекали туда, где ни звуков, ни тишины, ни движения, ни неподвижности, ни света, ни тьмы.

Ее словно бы кто-то обнял сзади и прижал к себе железной рукой. Давление было настолько сильным, что ее грудная клетка не взрывалась лишь потому, что у нее ее больше не было. У нее не было больше ее грудной клетки, ее тела, было лишь фантомное ощущение рук, ног, корпуса и головы. Фантомное ощущение ее больного, бедного, так бессердечно, так безжалостно нелюбимого ею тела, оставшегося на холодной сырой пустой кровати в темной комнате, больше похожей на нежилое, необитаемое помещение.

За окном начало светать.

От ее метаний в течение всей ночи простынь сбилась в мокрый смятый ком.  

- Я не знаю, или это апокалипсическим религиям все-таки удалось вытравить в людях любовь к жизни, поселив в них необоримый страх перед неизбежной расплатой и муками ада за все земные удовольствия, или же это тяготеющее к аскетизму унылое человечество напридумывало само себе всех этих агедонистических религий и окончательно погрузилось в кромешный, беспросветный сплин, но на смену пирам во время чумы пришли судорожные попытки заболеть чумой во время беззаботного пира, - не унимался активный профессор из соседского телевизора. - Порок казался настолько притягательным для человека, что непрекращающиеся запугивания его последствиями привели к стойкому ужасу перед ним, - и теперь ситуация сложилась таким образом, что пороки надо срочно начинать реабилитировать, активно насаждать и пропагандировать!

Тошнота становилась все более мучительной, желудок «дергало» и распирало, шумело в ушах, в горле бился пугающе неровный пульс.

Она лежала на кровати на животе, не в силах встать, с полным равнодушием наблюдая, как из вентиляционного отверстия над полом в комнату затекает вода: каналы-таки вышли из берегов.

Почему не сработала сирена, предупреждающая о наводнении?

Впрочем, а что вообще работало в этом городе?

С легким вялым толчком - она даже не сразу поняла, что произошло - желудок вдруг выплеснул свое содержимое наружу.

По подушке растеклось алое пятно.

Господи, нет!

Нет, нет, нет! Пожалуйста, нет!

Она попыталась дотянуться до телефона на тумбочке у кровати, чтобы вызвать спасателей. Слабость была страшная, она не могла поднять голову с подушки.

Господи, пожалуйста, господи, пожалуйста, нет!

Зловещие пунцовые пятна на простыне продолжали растекаться по мере того, как ее сдавшийся желудок выталкивал из себя затопившую его кровь.

Наконец, ей удалось дотянуться до телефона, но как только она начала набирать номер, экран погас – аппарат сел.

Сил позвать на помощь не было, да она и не смогла бы перекричать звук работающего на полную громкость телевизора и достучаться до глуховатого соседа за стеной.

Лужа на полу, завораживающе увеличиваясь, приближалась к ее кровати по мере того, как все дальше расплывалось по простыни пятно мертвящего душу цвета, словно бы две жидкости стремились навстречу друг другу.

- Надо дойти до двери, - паникуя, шептала она себе, силясь встать. – Нужно идти к двери. Мне нужно идти.  

 

Другие материалы в этой категории: « Смотритель шлюза Мама-медведица »

Дополнительная информация