Версия для печати

Начало четвертого

Венеция, весна 2014

 

 

Hoc est vivere bis, vita posse priore frui

 

Наслаждаться жизнью это прожить ее дважды

 

 

Она слышала такое поверье, что четыре часа дня – пограничье, зона отчуждения, когда день начинает уступать приближающейся ночи, его силы начинают убывать, в дневной свет вливаются первые дымчатые струйки чернил грядущей темноты, поначалу быстро растворяющиеся в прозрачном воздухе, делая его лишь слегка мутным, но с каждым часом все больше и больше окрашивающие его в темный цвет, на глазах загустевающий, пока в четыре ночи достигшая максимальной плотности тьма не поглотит последние остающиеся в пространстве световые частицы, после чего все невидимые защитные фотонные экраны, надежно оберегавшие тебя от недобрых посягательств, истончатся и исчезнут окончательно. Открытый и уязвимый, ты становишься доступен для… становишься доступен.

Говорят, будто четыре ночи – самое опасное время для больных и ослабленных. Когда умирал от неизлечимой болезни дед, бабушка каждое утро повторяла "дожил до солнца - день еще "процивкает"". Очень удачное, меткое диалектное словечко. "Цивкать" значит "кое-как, на холостых оборотах, влачить свое земное существование". Довлачивать.

Она проснулась от вброшенной в кровь лошадиной дозы адреналина в очередном приступе панической атаки, что в последнее время стали случаться с ней по ночам все чаще. Словно бы подсознание, обрабатывая и анализируя во сне полученную за день информацию, вдруг натыкалось на какой-то тревожный сигнал, неосознаваемый мозгом в периоды бодрствования, и автоматически приводило имунные механизмы организма в боевую готовность.

Она нашарила в полумраке свой телефон на прикроватной тумбочке и, зажмурившись от яркого света экрана, одним прищуренным глазом посмотрела время. Три.

Монотонно шуршал по воде канала дождь.

Дождь шел всю ночь, с хлестким плеском бились о борта лодок волны. Ветер нагнал в каналы воды с моря, угрожая подтопить город, а непрекращающийся уже которые сутки ливень делал эту угрозу все более и более реальной.

Взбудораженное разбереженное сознание перебирало одно за другим воспоминания и мысли в поисках причины, вызвавшей это ее нездоровое пробуждение.

Она вспомнила, как утром по узкому наводненному каналу пронесся катер реаниматологов. Взрезав водную поверхность и подняв высокие волны - закачалась на гребнях лодчонка раннего рыбака, некстати попавшегося ему на пути, - заливая рябь на воде всполохами жидкого огня своих мигалок и оглушая окрестности ревом сирен, катер скрылся из вида, лишь с шумом выплеснулась на набережную и с шипением ушла обратно вспененная вода.

Катер увез в Реабилитационный центр соседскую девочку-подростка. Медбратья центра, все, как на подбор рослые и крепкие, больше похожие на профессиональных спортсменов, чем на медиков, молодые парни, на носилках вынесли из дома безжизненный, индифферентный ко всему на свете тринадцатилетний "скелетик": их малолетняя пациентка не могла идти сама, потому что не держалась на ногах.

Мать девочки безутешно рыдала на улице: то ли от негодования и бессильной злобы на санитаров, занимающихся принудительной госпитализацией в "реабилитушник", то ли от страха за дочь. Врач, присутствовавший при процедуре изъятия ребенка, профессионально безэмоциональным голосом перечислял стандартные формулировки "критический дефицит массы тела", "состояние, угрожающее жизни", "необходимость безотлагательного медицинского вмешательства". Сбравшиеся вокруг плачущей женщины соседи выкрикивали такие же традиционные в подобных ситуациях "Совсем озверели!", "Мое тело – мое дело!", "Совесть потеряли!", "Фашисты!" в адрес эскулапов, подбадривая горюющую мать дежурными безосновательными уверениями в том, что все будет хорошо, и что управа на "этих зарвавшихся самодуров" рано или поздно обязательно сыщется.  

Измученная бессонницей, она пыталась расслабиться и остановить поток мыслей, чтобы уснуть и дать себе восстановиться во сне. Но как назло именно в те моменты, когда нездоровый организм – а в такие ночи пуще прежнего начинал болеть желудок - особенно нуждался в отдыхе, расслабиться как раз никак и не получалось. Всю ночь ее сон был поверхностным, ломким и настолько несущественным, что почти не отличался от бодрствования. Даже проваливаясь в осколочную полудрему, переутомленный мозг не прекращал своей лихорадочной работы, силясь упорядочить происшествия и переживания, проглоченные непрожеванными кусками, и, просыпаясь, она всякий раз обнаруживала себя зафиксированной на той мысли, которую обдумывала за секунду до засыпания.

"Ты даже в доме не убираешь. У тебя в твоих бутафорских кастрюльках на плите - паутина", - прозвучал в голове голос ее нового знакомого, с которым она мысленно "разговаривала" и "спорила" всю ночь.

Ерунда, мелочь, но почему-то зацепило. Парадоксально, но обширные травмы доставляют меньше страданий, чем вот такие мелкие саднящие царапки. Серьезные увечья заставляют тебя смириться с ограниченностью твоих возможностей: ты стараешься не двигаться и не тревожить поврежденные участки, и болезнь почти не дает о себе знать. В то время как маленькие ранки оставляют ощущение здоровья. Беспечно и активно – как здоровый! – неосторожно действуя, ты снова и снова нечаянно задеваешь раненые поверхности, и боль становится пусть не сильной, но практически постоянной.  

Этот ее новый знакомый. Неожиданный недруг-друг. Противник-соучастник. Пришедший как бы с миром представитель враждебного лагеря. О котором она думала все чаще - хотя кого она обманывает? - она думала о нем почти - ладно-ладно, без почти - все время. И со все нарастающей увлеченностью этим процессом.

Она обиделась на него, хотя то, что он говорил, было правдой: в кастрюлях действительно паутина. Просто это было нарушением негласных правил и договоренностей. Так не делается, люди так не поступают друг с другом, не говорят друг другу таких вещей, все делают вид, что никто ничего не замечает. Заметил – значит, оказался вынужденным констатировать, что ситуация не такова, какой представлялась - какой ее пытались представить - следовательно, варианты реагирования, допустимые в той ситуации, какой она казалась, не годятся для той, какой она оказалась в реальности. На это придется как-то откликнуться: осознать изменения, поменять привычное, машинальное уже поведение, выбросить все заготовленные сценарии собственных ответных действий и начать играть какие-то новые, неотрепетированные роли, - а кому и зачем надо так утруждаться? Люди не ставят друг друга – себя самих, прежде всего - в подобное положение: когда становится невозможным продолжать делать вид, что ситуация не требует с ней что-то делать. В конце концов, это же не их дело, не так ли?

В самом начале их знакомства ей очень хотелось – она усиленно напрягалась - найти или придумать, за что можно было бы невзлюбить этого своего нового приятеля: человеку, которого недолюбливаешь, проще простить его умение видеть тебя насквозь, потому как в таком случае тебя не должно волновать его мнение о тебе. Но поводов для возникновения антипатии никак не "измышлялось": молодой человек определенно не преследовал цели унизить, посмеяться или как-то оскорбить ее, аккурат наоборот, он был настроен ярковыраженно дружелюбно и доброжелательно. И единственное, что ей не нравилось в нем, - он говорил то, что она не хотела слышать, а у нее не получалось возражать ему так же грамотно, аргументировано и убедительно, как он опровергал все ее пустотелые постулаты один за другим. В их непрерывном непрекращающемся противостоянии он раз за разом вел себя намного более достойно и выглядел намного более выигрышно, в то время как она кипятилась, в качестве контрдоводов эмоционально озвучивала самые избитые и банальные клише из всех возможных, частенько не справлялась со слезами, а то и вовсе переходила на личности, за что потом было совсем уж совестно. То есть, ей не нравилось в нем то, что она не нравилась ему: точнее, если уж быть честным до конца, ей не нравилось в нем то, что она, глядя на себя его глазами, не нравилась сама себе. 

- А тебе, правда, на самом деле – вот честно-честно – совсем-совсем не хочется? Не хочется вкусной еды, хорошего вина, физической близости с привлекательным партнером? То есть, ты не отказываешь себе, не подавляешь свои желания, не запрещаешь себе изо всех сил все это – тебе на самом деле просто-напросто не хочется? - всплыл из сваленных в кучу в хранилищах памяти воспоминаний еще один фрагмент одного из их многочисленных разговоров-"побоищ".

- А ты считаешь, что обжираться и нажираться в хлам – это такие сильнейшие удовольствия? – огрызнулась она в ответ.

Артур лишь слегка поморщился от этого ее пассажа: она уже и сама – в который раз! – сказала и мгновенно раскаялась, страшно стыдясь своей грубости и вульгарности употребленных формулировок, не говоря уже о их несправедливости - трудно было представить сидящего напротив нее стройного интеллигентного молодого мужчину "обжирающимся" и "нажирающимся в хлам".

Видимо, таким образом вырвалось наружу ее подсознательное желание выставить его таким в своих собственных глазах и – чем черт не шутит! – при помощи примитивной вербальной магии как бы "сделать" его таким хоть немного на самом деле: чтобы чуть снизить, приглушить эту его раздражающе вызывающую "лучшесть".

- Я не призываю обжираться и нажираться в хлам, я говорю об адекватных порциях вкусной, хорошо приготовленной еды и бокале красного вина.

- У всех свои предпочтения. Для кого-то еда и алкоголь – никакое не удовольствие.

- А что тебе нравится? - в голосе Артура не ощущалось ни малейшей агрессии, только искреннее любопытство. - Что ты любишь? По-настоящему, сильно, так, чтобы не было решительно никаких сил отказать себе в этом? Читать? - молодой человек огляделся по сторонам.

До этого момента сидевший в позе всадника на стуле, перевернутом спинкой вперед, он встал и, подойдя к полупустому книжному стеллажу, наугад взял в руки первый попавшийся том – сборник рецептов сыроедской кухни.

- Кино? Вышивать? Вязать? Цветы? - продолжал механически перечислять он, между делом пролистывая книгу, что держал в руках.

  В ее квартире не было ни одного растения, даже самого завалящего худосочного кактуса.

- Домашних животных? Ты же работаешь в приюте для бездомных животных. Ты любишь животных?

Она промолчала, не найдя в себе сил соврать, хотя с другими собеседниками ей это обычно не составляло никакого труда и не вызывало ни малейшей заминки.

Она ненавидела животных, вонючих, облезлых, блохастых, запаршивевших и наверняка заразных, среди которых некоторые были явно не жильцы, но на которых тратились время и деньги, много времени и денег, и абсолютно впустую: даже если подобранный волонтерами на улице уродливый бродячий доходяга в струпьях и выживал, то через какое-то время сбегал на волю, генетически неприспособленный сосуществовать с хозяином, к которому его с такими нечеловеческими усилиями удавалось пристроить.

- Спорт? Велосипед? Плавание? Йога? Ты ведь занимаешься йогой? Йога тебе нравится? – продолжал свой допрос ее неумолимый собеседник, выуживая на книжной полке очередной талмуд - на это раз им оказался труд одного популярного эзотерика, за наличие которого в своей тщедушной библиотеке ей вдруг почему-то сделалось перед Артуром ужасно неловко: труд был тем еще бредом сумасшедшего.

Она импульсивно подскочила с кровати, подошла к молодому человеку и, забрав у него позорную книжку, засунула ту поглубже на полку стеллажа.

Большинство вопросов Артура имело риторический характер, и ответов на них он, как правило, не требовал, но иногда делал паузу и пристально, изучающе смотрел на нее, чуть прищурившись, в ожидании, что она скажет.

Даже сейчас от одних воспоминаний об этих умных прищуренных глазах, она испытала глухое черное раздражение, но, если раньше она злилась на их обладателя, то сейчас ее недовольство стало каким-то "безадресным" – это было ощущение общей безысходности, гнетущей тоски, бессилия и обиды непонятно на кого и за что.

Любит ли она йогу? Хотя она и сказала, что, конечно же, да, но это было неправдой. Она не любила йогу. Она терпеть не могла йогу. Это чудовищно больно, сложно, и отчаянно не хватает воздуха и сил. Сил. Особенно не хватает сил. Положа руку на сердце, для нее йога - сущее мучение.

Хочется ли ей близости с привлекательным партнером? А вот отвечая "нет" на этот вопрос, врать ей не пришлось.

Безусловно, некое смутное, "аморфно-абстрактное" томление по "прекрасному принцу" ей было знакомо - когда-то. Очень-очень давно. Но – когда это случилось первый раз? – жизнь неотвратимо снова и снова обнаруживала свое удручающее несоответствие тем идеалам, что ты нарисовал себе в своем не поражающем воображение воображении.

Сознание с садо-мазохистской услужливостью подсветило завалявшуюся на задворках памяти сцену ее первого школьного свидания.

Ее юный семнадцатилетний воздыхатель, нервничая и страшно конфузясь, но строя из себя бравого бывалого героя-любовника, нес несусветную невыносимую чушь. Было скучно и неловко за него, от вежливых фальшивых улыбок в ответ на каждую несмешную шутку, что изливались из него, как из прорванной трубы, сводило лицевые мышцы и дергался уголок уставших от напряжения губ.

У пылкого юноши была жирная кожа: особенно лоб и зона носогубного треугольника. Она шутя потрепала его за нос: ее пальцы соскользнули с его крыльев, и ее просто передернуло от отвращения. Спрятав руку в карман, она с гадливостью терла, терла пальцы о ткань, но ее рецепторы никак не покидало ощущение маслянистой скользкости на подушечках пальцев. От мысли о предстоящем поцелуе сосало под ложечкой. Закрыв глаза, она обреченно ждала, когда ее восторженный кавалер сделает это.

Запах чужой кожи. Запах нервного пота. Запах чужого несвежего дыхания. Густая и липкая от вынужденного дыхания ртом во время долгой болтовни чужая слюна на твоих губах. Скрежетнувшие по твоим зубам от неумелого неуклюжего движения чужие зубы. Смешные хлюпающие, чавкающие, хрюкающие звуки.

Омерзение. Вот то чувство, которое вызывали у нее мужчины. Их носовые платки. Их носки. Их нижнее белье. Все это вызывало рвотный рефлекс. Женщины, впрочем, вызывали те же чувства. Люди. Старики. Дети. Грязные жирные волосы. Папилломы. Слюна в уголках губ. Гной в уголках глаз. Прожилки на рыхлом носу с расширенными порами. Жесткие волоски из ноздрей. Небритые подмышки. Пятна пота на рубашке. Влажные ладони. Дряблая кожа. Морщины. Прыщи и гнойники. Запах немытых ног и несвежего дыхания. Каскад жировых складок и жуткие гроздья варикоза. Перхоть. Поношенная мятая одежда и стоптанная заскорузлая обувь. Более того, именно это чувство вызывало собственное тело со всеми его железами и секретами этих желез. Нестерпимое, сводящее с ума омерзение.

Постепенно это чувство стало тотальным и всеобъемлющим. Брезгливость вызывали животные. Покрытый паутиной и свалявшейся пылью бурьян на некошенных городских газонах. Студенистая вода в каналах со сгустками тошнотворной слизи. "Пыльные" смерчи на улицах. Гниль на овощах. Еда. Невозможно было есть, когда ты знаешь, что за окном твоего дома – равномерным слоем размазанные по булыжным мостовым собачьи экскременты и переполненные зловонные мусорные контейнеры.

Содрогание вызывал один вид еды. Засохшая на тарелке мякоть помидора с семечками. Горчичного цвета соусы – той самой, вызывающей единственную ассоциацию - консистенции. Склизкие грибы. Разложившиеся перетушенные овощи.

Тошнило от сладости шоколада и кислоты фруктов. От горечи орехов и пресности воды. От солоноватости сыра и остроты пряностей.

Подавляет ли она свои желания? О, нет, потому что единственное ее истинное желание – расположиться на коленях над унитазом и обеспечить своему организму возможность исторгнуть из себя все съеденное, все увиденное и услышанное, все почувствованное за день, - и это желание она не подавляет никогда. Поэтому, ожесточенно поджав губы и с вызовом глядя на Артура, она действительно не врала, с мстительным наслаждением отрицательно качая головой в ответ на его вопрос о том, хочется ли ей близости с привлекательным партнером.

Но кое в чем она все же покривила душой. Потому что на следующий день, готовясь к его приходу – с инфантильным капризным упрямством отрицая собственное радостное нетерпение - в доме она убрала. И потом тщательно протирала пыль и мыла полы каждый раз, когда Артур должен был прийти к ней. И – что было совсем уж невообразимым - красила ресницы.

Близости с привлекательным партнером она, как оказалось, хотела. Очень. С привлекательными партнерами до их знакомства в ее жизни было негусто.

 

 

 

 *******

 

 

 

Dum vitant stulti vitia, in contraria currunt

 

Стараясь избежать одних пороков, дураки впадают в противоположные

 

 

Артур курил у открытого окна. Работникам медицинской организации, занимавшейся миссией такой первостепенной важности, как увеличение стремительно сокращающейся численности населения страны, курить, само собой, строго-настрого запрещалось. Но за темным на фоне окна мужским силуэтом виднелись только канал и старое пустующее здание с давно заколоченными ставнями и затопленным тухлой водой подъездом: Артур мог не опасаться нежелательного нечаянного чужого внимания.

И хотя он, по сути, практически прямым текстом заявлял, что она как личность не особо интересна и, навскидку, ничем не примечательна: а как иначе истолковать все эти его вопросы? - она почему-то не чувствовала себя угнетенной и подавленной. Более того, она невольно любовалась и даже в какой-то степени наслаждалась его так редко встречающимся бесстрашием называть вещи своими именами. Как правило, люди стараются не раздражать своих собеседников своим с ними несогласием, и уж тем более - выражением своей несимпатии к их мировоззрению и системе ценностей: ссоры и споры – занятие ресурсозатратное, вид расстроенного тобой человека порождает чувство жалости и вины, к тому же оппозиция может быть не на шутку чревата и гораздо более серьезными последствиями для физического и психического здоровья оппозиционера, - а кому и зачем это надо?

Артур же ее перманентному недовольству им значения не придавал. Не потому, что, неспособный к эмпатии, наплевательски относился к чужим переживаниям: в чем-чем, а в таком ей никак не удалось бы обвинить его даже в моменты своего самого жгучего отчуждения и желания демонизировать его. Артур твердо знал, что не делает никому ровным счетом ничего плохого, и то обстоятельство, что кто-то почему-то решал считать и выставлять его поведение таковым, его собственной оценки самого себя и своих поступков не меняло, и модификатором его манеры вести себя не становилось. То есть, короче говоря, он обладал феноменальной и совершенно завораживающей невосприимчивостью к манипуляции. Он не юля констатировал факты, неумело, но ревностно маскируемые и замалчиваемые, но отнюдь не становящиеся неприкосновенной "священной коровой" по той лишь одной причине, что кому-то психологически некомфортно их обсуждать - точнее, психологически удобнее не обсуждать.

- Почему ты считаешь свое истощение своим великим достижением?

- У меня нет истощения.

- Ведь для того, чтобы не есть, ничего не нужно. Не нужно иметь никаких умений, способностей и талантов. Впечатляющую силу воли, разве что...

- У меня нет истощения.

- Впрочем, сила воли, сдается мне, тут тоже ни при чем.

- У меня нет истощения.

В первые дни знакомства они разговаривали, не слушая друг друга: оба декламировали преизрядно навязшие на зубах максимы, уже давным-давно выветрившиеся, выхолощенные, утратившие свою взрывоопасность и способность провоцировать эпичные "смертельные битвы", которые она и вовсе пропускала бы мимо ушей, если бы Артур не употреблял это страшненькое словечко с такой тревожащей регулярностью.

- А что ты считаешь своим великим достижением?

- Ну… невеликим, но вполне себе достижением я считаю, например, то, что я подобрал на улице трех бездомных котят – сейчас они живут у меня дома. Я пишу рецензии на фильмы для одного сайта, небезынтересные и, как мне кажется, небесполезные для тех, кто любит кино. Я могу сесть на шпагат, могу сделать стойку на руках, умею делать сальто на земле: я занимаюсь любительской акробатикой на батуте.

- Ты занимаешься спортом и куришь?

- Иногда. Мне почему-то ужасно хочется курить, когда я с тобой.

- Просто тебе нравится дразнить и провоцировать меня.

- Тебя злит, что я курю?

- Нет. Мне нравится смотреть, как ты куришь. Но почему я вызываю у тебя желание курить? Я злю тебя?

Артур какое-то время молча смотрел на нее, обдумывая ее вопрос.

- Меня уже давно ничего не злит. Но ты – да, ты почему-то злишь.

- Почему?

- Большинство людей искренне верят в то, что поступают правильно. Ты же прекрасно отдаешь себе отчет в абсурдности происходящего. Я пытаюсь понять, почему ты это делаешь и как тебе удается убеждать саму себя в том, что твои действия имеют хоть какие-то смысл и логику.

- Почему ты думаешь, что я не верю в правильность своего образа жизни?

- Ты слишком умна.

- С чего ты это взял?

- То есть, ты сама не считаешь, что это так? – улыбнулся Артур.

- Мне интересно, по каким признакам ты определяешь это.

- Есть вещи, которые самоочевидны.

- Для многих людей даже тот факт, что вода мокрая, далеко не очевиден.

- Не для меня.

- И что ты хочешь от меня?

- Я хочу перевербовать тебя на свою сторону.

- Зачем?

- Скучно, - с подкупающей обворожительной непосредственностью улыбнулся Артур. - Выпить не с кем. Поговорить не с кем. Заинтересоваться некем. Не в кого влюбиться. А очень хочется. Знаешь, как это приятно? Попробуй как-нибудь, сама увидишь! За уши потом не оттянешь!

- Почему я должна соответствовать твоим представлениям о личности, в которую можно влюбиться?

- Не моим, – покачал головой Артур, глубоко затягиваясь и медленно выпуская дым. – Своим, - "кинематографичным" жестом он указал на нее сложенными вместе указательным и средним пальцами с зажатой между ними дымящейся сигаретой.

- Почему ты так уверен в том, что наши с тобой представления об этом совпадают?

- Не знаю. Но мне почему-то так кажется.

- Ты ничего не знаешь обо мне.

- Не нужно быть экстрасенсом, чтобы сделать определенные предположения, исходя из своих наблюдений и личного опыта.

Особую пикантность их разговору придавал тот нюанс, что, философствуя, у окна Артур стоял полностью обнаженным.

Эта картина вызвала в ней привычное обжигающее стеснение, однако, призвав на помощь воспоминание о гипнотизирующей раскованности Артура, она позволила себе побыть такой же самоуверенной и смелой, как он, и сумела не "отвести" внутренний взгляд, а храбро "порассматривать" его – пускай хотя бы в своем воображении.

Длинные стройные ноги, плоский живот, широкие плечи, очень красивые длинные пальцы, темные прямые волосы, длинная челка, темно-карие глаза, уже наметившиеся морщинки в уголках глаз, пучком лучей пробегавшие по его скулам всякий раз, когда он улыбался, и вызывавшие физическое ощущение вспышки света и легкого теплового выброса: Артур был невероятно сексуален и хорош собой. И он был очень... хороший.

Он курил, полусидя на подоконнике, расслабленно вытянув скрещенные ноги, и с не злой, не насмешливой иронией глядел на нее. Невозмутимый настолько, что это уже граничило с очаровательно возмутительной наглостью.

Ее восхищала его уверенность в себе, его способность принимать себя целиком таким, какой он есть, не пытаясь невротично-суетливо прятать свои реальные или надуманные недостатки и не бравируя своими - действительно имеющимися, притянутыми за уши или вовсе вымышленными - достоинствами, не заискивая и не ища чужого расположения, и не принуждая собеседника заискивать и выпрашивать расположения у него самого. 

Они познакомились где-то с месяц назад.

Как-то утром среди бесплатных газет и рекламных буклетов она обнаружила в своем почтовом ящике очередную повестку. "Уважаемая имярек... Вы состоите на учете в Фонде нерожавших женщин репродуктивного возраста… Вам следует безотлагательно явиться в Клинику сохранения для назначения стационарной или амбулаторной процедуры оплодотворения… В случае неявки вы можете быть подвергнуты принудительной госпитализации…"

Любое принуждение одномоментно рождает сопротивление, сила противодействия всегда равна силе воздействия, - задыхаясь от чудовищного унижения и возмущения, оглушенная невыносимой "ветеринарностью" ситуации, повестку она выбросила, а вечером к ней в дом постучались. Она открыла дверь: на пороге стояла обычная бригада из четырех человек - двое санитаров, врач и "донор" - сотрудник клиники, задача которого заключалась в том, чтобы осуществлять, стационарно или амбулаторно, ту самую "процедуру".

Искусственное оплодотворение было слишком дорогостоящим и трудоемким мероприятием, не говоря уже о том, что оно было гораздо более длительным по времени и куда как менее эффективным. Классический половой акт – то есть, по сути, узаконенное изнасилование при отсутствии у жертвы права и возможности сопротивления - именно так боролся с катастрофическим падением рождаемости "департамент карательной гинекологии и акушерства", как называли его в народе (настоящее, неудобоваримое название департамента она никогда не могла, да и не ставила себе задачи выяснить и запомнить).

- Здравствуйте, меня зовут Алексей Валерьевич, я гинеколог Клиники сохранения, - бесстрастным голосом представился элегантный сухощавый седовласый доктор. - Извиняюсь за вторжение, однако наш сотрудник уже трижды не смог застать вас дома.

Она не на шутку перепугалась, хотя прекрасно знала, что именно этим и должно было все кончится. Принудительный привод в клинику означал, что при этой унизительнейшей процедуре будут присутствовать посторонние: санитары и гинеколог.

- Да-да, - залепетала она извиняющимся услужливым голоском, безуспешно пытаясь создать видимость сохранения самообладания.

Ее лицо полыхало так, что казалось, еще чуть-чуть и вспыхнут волосы.

- Простите, просто я, действительно, была немного занята. Но я готова сделать все, что от меня требуется, - хоть прямо сейчас.

Дерзко вышвырнувшая повестку в мусорный бак утром, в тот момент она была готова на все, лишь бы избежать госпитализации: в ситуации, когда ты основательно приперт к стене, разумнее будет усмирить свою гордость, поджать свой беспомощный хвост и выбрать наименьшее зло. А наименьшим злом в ее положении было бы, безусловно, остаться в собственном доме с ее донором наедине, тем более что тот даже при беглом взгляде показался располагающим: во всяком случае, он не вызывал того непримиримого отторжения, что два его предшественника, беременности от которых в свое время так и не наступило.  

- Алексей Васильевич, не надо в клинику, пожалуйста!

- Валерьевич, - машинально поправил ее пожилой доктор.

- Простите, Андрей Валерьевич, прошу вас! Пожалуйста! Пожалуйста! Можно дома?

- Алексей, - на этот раз ее поправил один из санитаров: сам Алексей Валерьевич, прекрасно понимая, в каком она состоянии, придавать значения ее ошибкам больше не стал.

Стройный и подтянутый, с пепельно-седыми, но густыми волосами, несмотря на свой почтенный возраст, он все еще оставался весьма привлекательным: все специалисты отдела как один были очень красивыми внешне, словно бы их принимали на работу именно по этому признаку – впрочем, очень даже вероятно, что именно так оно и было на самом деле. Некоторое время он молча рассматривал ее своими проницательными глазами сквозь стекла стильных очков: Алексей Валерьевич был из тех удивительных, буддийски невозмутимых, философски настроенных по отношению к любой творящейся вокруг них фантасмагории медиков, которым уже одним своим видом удается внушить свой здоровый то ли цинизм, то ли фатализм и их пациентам.  

 - Через два часа к вам подойдет мой коллега, который осмотрит вас после сексуального контакта и будет вести вашу беременность в случае ее наступления.

Медбратья, не склонные церемониться с "этими", откровенно разочарованные уступчивостью и мягкосердечностью своего начальника, демонстративно выражали свое неодобрение шумными вздохами, презрительным чмоканием, покашливанием и шарканием, но до нее эти звуки долетали, как сквозь вату, а пришедшие в движение мужские фигуры на заднем плане за спиной пожилого врача, с лица которого она не сводила глаз, казались размытыми, как тени в дурном сне. 

- Да-да, спасибо огромное! – продолжая пунцоветь от неловкости, стараясь не бросать через плечо своего собеседника взгляды на санитаров, она взяла протянутую ей медкарточку, словно бы та была самой большой драгоценностью, что ей доводилось держать в руках, выражая таким образом свое полное осознание ответственности предстоящего мероприятия.    

Алексей Валерьевич спустился с крыльца, и через пару минут микроавтобус с красными крестами на боках, к ее неописуемому облегчению, наконец, завелся и тронулся с места.

- Артур, - представился молодой человек.

Полностью обессиленная, она прижалась спиной к стене.

- Все хорошо! – почувствовав ее адское напряжение, Артур взял ее через порог – он так и продолжал стоять на крыльце – одной рукой за плечо и несильно подбадривающе сжал.

От него не исходило свойственного его коллегам радиоактивного излучения осуждения и пренебрежения к тем, кого они, не скрывая этого, считали неспособными к принятию самостоятельных разумных решений, неадекватными - читай: безмозглыми - созданиями.

И она расплакалась. От пережитого стресса, от осознания своей беззащитности, от понимания, что с таким партнером все могло бы быть совершенно по-другому, не настолько душераздирающе "не эвфемистично", но теперь уже по-другому быть не может, потому что все уже так, а не по-другому…

Мягко подтолкнув ее, Артур вошел в дом и, закрыв за собой дверь, обнял ее.

- Я бы мог написать, что процедура была произведена, но гинеколог определит, что акта не было. Тебя госпитализируют, - она лишь кивала головой, признавая рациональность его доводов. - Я сделаю все максимально аккуратно, обещаю!

В любом случае, худшее - гораздо, гораздо худшее - позади. По крайней мере, это случится дома и без лишних глаз.         

- Где я могу помыть руки? – мягко, стараясь не давить на нее и не подгонять, спросил молодой человек.

Артуру удавалось невозможное: рядом с ним начинало казаться, что действительно не происходит "ничего такого", что все если и не совсем, то относительно в порядке вещей. Она даже почти смогла справиться с выжигающим глаза чувством стыда - у нее даже хватило духу посмотреть на него. Артур улыбнулся, и на его скулах и висках сигналом маяка мигнул пучок лучей.

Она провела его в ванную и стояла у открытой двери, подпирая спиной стену, пока он готовился. Ей было страшно и на минуту отлучиться и оказаться в одиночестве: это был возникающий в ситуации сильнейшего нервного потрясения "синдром сообщника" - ложное ощущение близости, почти родственной сплоченности с человеком, в общем и целом, совершенно посторонним, с которым тебя связывает только то, что вы оба по несчастной случайности оказались в одно время в одном месте, сделавшись невольными заложниками одного положения. К тому же, когда ты держишь всех участников тревожных событий в поле своего зрения, возникает убежденность, будто ты держишь ситуацию под контролем, - ощущение такое же обманчивое, как и предыдущее, но также помогающее хоть немного совладать со страхом, разъедающим клетки мозга, как царская водка.

Артур вышел из ванной в белом медицинском халате и вопросительно посмотрел на нее: куда идти?

- Тебе нужен одноразовый халат? – начал он формальный, предшествующий "процедуре" опрос.

- Нет, я останусь в своем.

- Тебе нужно предъявить мои медицинские справки?

- Необязательно – и так понятно, что у тебя с ними все в порядке.

- Могу я взглянуть на твои?

- Конечно, - она нашла в ящике стола и протянула ему бланки.

На душе скребли кошки: если у нее есть результаты анализов, значит, она сдавала анализы, значит - она ходит в туалет, и он, выходит, теперь получит документальное подтверждение этому, - то есть, жизнь опять обнаружила свою неизбежную физиологичность!

- Результаты старые – тебе нужно было сдать анализы по новой.

- Пожалуйста, я здорова, правда!

- Дело не в том, что я тебе не доверяю – просто у меня могут быть неприятности из-за этого.

Она умоляюще посмотрела на него и снова расплакалась.

Артур вздохнул.  

- У тебя есть ширма?

- Можно без ширмы? Я не помню, куда она делась! – искать проклятую ширму в тот момент у нее просто не было никаких ни моральных, ни физических сил – хотелось, чтобы все побыстрее началось и как можно скорее закончилось.

- Ладно. Ты готова?

Она с нервической поспешностью сняла нижнее белье и опустилась на кровать, сложив дрожащие от жуткого волнения руки на животе, как на приеме у гинеколога. Приблизившись к ней, Артур опустился на постель на колени и врачебным жестом аккуратно приподнял подол ее халата, обнажая нижнюю часть тела.

- У меня нет истощения! – предвосхитила она его замечание, прекрасно понимая, что значил его взгляд, которым он осматривал ее.

- Ты держишься рукою за живот на уровне солнечного сплетения, при ходьбе непроизвольно характерно сгибаешься, ты очень бледная: у тебя гастрит или даже язва желудка в стадии обострения.

- Можно, мы поговорим об этом, когда на мне будут трусы?

Молодой человек кивнул – мол, дело, конечно, твое.

- Извини, я не хотела быть резкой, просто я ужасно нервничаю.

- Все в порядке.

- У меня все хорошо.

Артур извлек из нагрудного кармана своего халата тюбик с лубрикантом.

- Раздвинь ноги еще немного, пожалуйста, - врачебным тоном попросил он.

Холодная смазка неприятно холодила кожу. Артур опустился на нее, она вся напряглась.

Странно, но единственное, о чем она могла думать в тот момент, так это о своем огромном вздувшемся животе. Живот был, как барабан, натянутая кожа просто трещала на нем, а внутренности, казалось, были до отказа заполнены самой материализовавшейся сжиженной болью. Она чувствовала себя неповоротливым, огромным, неопасным, но и совершенно бесполезным тупым животным. Коровой. Или даже, скорее, кем-то наподобие бронтозавтра. И чем сильнее она ощущала себя огромной, тем меньше ела, чем меньше она ела, тем, парадоксально, но все больше становился ее живот. И тем сильнее болел.

- Я не могу войти в тебя, - мягким, сочувственным голосом сообщил Артур: нависая над ней, на нее он не смотрел, прислушиваясь к собственным ощущениям, как человек, пытающийся найти что-то на ощупь.

- Очень сильный спазм стенок влагалища. У тебя уже бывало что-то подобное?

- Да, но давай попробуем еще. Пожалуйста. Пожалуйста!

- Не могу. Не получается, - извинившись взглядом, Артур отстранился от нее и сел на кровати, опустив ноги на пол. - Тебе нужно расслабиться. Такое случается сплошь и рядом, не переживай. Скорее, редкость, когда спазма нет. Но с таким сильным я сталкиваюсь впервые. Я вообще не могу войти.

- Дай мне немного времени, - попросила она, садясь и подтягивая ноги к себе. - Несколько минут. Я просто перенервничала.

- Хорошо. Конечно. Я все понимаю. Я могу что-то сделать для тебя? - Артур смотрел на нее таким участием, что из глаз у нее опять хлынули слезы.

Он пододвинулся ближе, притянул ее к себе и обнял.

- Мой хороший друг знает врача, который должен будет осмотреть тебя. Я попрошу его попросить твоего гинеколога написать, что процедура прошла успешно.

- Спасибо тебе огромное.

- Но у нас обоих будут большие проблемы, если в следующий раз тоже ничего не получится. Мне нужно идти. Я буду приходить каждый день в это же время - с трех до четырех - тебе удобно?

Она лишь молча кивнула, давясь слезами.

- Все будет хорошо.  

Несколько минут они сидели, обнявшись, после чего Артур встал, прошел в ванную и переоделся.

Едва переставляя отнимающиеся от страшной усталости ноги, она проводила его до двери, и, закрыв за ним, снова безудержно разрыдалась.

 

 

 

*******

 

 

 

Beatitudo non est virtutis praemium, sed ipsa virtus

 

Удовольствие не награда за добродетель, оно и есть добродетель

 

 

 

Волна, поднятая резким порывом ветра, с громким хлопком-выстрелом ударилась о борт лодки, что в который уже по счету раз за эту ночь выдернуло ее из полудремы, в которую она незаметно для себя погрузилась.

Желудок болел уже несколько дней, лекарства не помогали, боль становилась все сильнее.

Это началось после той злополучной вечеринки полторы недели назад. Долго, очень долго ей удавалось выкручиваться, находить оправдания и всевозможные предлоги, чтобы отказываться от многочисленных приглашений. Но это начало становиться совсем уж подозрительным, ее злоупотребления "в эти выходные я как раз не могу" стали слишком бросаться в глаза, а "табель посещаемости культурно-развлекательных мероприятий" зиял вопиющими пустотами, в то время как квартал неумолимо клонился к своей последней трети, все больше приближая сроки сдачи всех табелей в соответствующий департамент. Нужно было собрать в кулак всю свою волю и сделать это, наконец.

Она решила остановить свой выбор на приглашении одной своей знакомой девушки, с которой они около года назад лежали вместе в больнице, где обе лечились от язвы желудка. Они не были такими уж закадычными подругами, скорее наоборот, она питала к своей бывшей "сокамернице" тайную неприязнь, в которой она, однако, себе не признавалась, но девчушке было всего шестнадцать, и соглашаясь прийти в гости на День рождения столь юной именинницы, она рассчитывала, что празднование будет проходить хотя бы без алкоголя.

Ее бывшая соседка по палате была среднего роста, не худышка, но и без лишнего веса – эдакая мягонькая, тепленькая уютная домашняя кошечка в плюшевом серо-розовом пижамном костюме с толстовкой с капюшоном с заячьими ушами. На больничной тумбочке у малышки были расставлены баночки со всевозможными кремами: кремом для рук, гелем для ног, бальзамом для тела – сама она никогда не понимала, какая разница между всеми этими косметическими средствами, и почему кремом для рук нельзя смазать ноги и все остальное, но владелица разнокалиберных тюбиков педантично соблюдала все предписания. Малышке нравилось баловать, холить и лелеять свое маленькое гладенькое тельце, и каждый вечер она производила свой очаровательный неспешный ритуал, поочередно натирая кисти своих прелестных ручек, каждый пальчик, некрупные ступни, ножки, круглый бархатный животик с соблазнительной выемкой пупка и остальные пухленькие части своей хорошенькой тушки. Каждому человеческому существу обязательно найдется, чем побыть недовольным в себе, и, как правило, люди всегда исправно чем-нибудь и недовольны – и в себе, и в окружающих: девчушечка же в серо-розовом костюмчике с заячьими ушами ничего подобного по отношению к своей миниатюрной персоне не испытывала, а до всего остального мира ей просто-напросто не было ровным счетом никакого дела.

И в то время когда она сама, стараясь не шевелиться и ничем не выдать себя, переодевалась под одеялом строго после того, как вечером в палате выключали свет, ее соседка спокойно меняла свои топики и трусишки в горошек днем, ничуть не стесняясь посторонних взглядов: сидя круглой голой попкой на кровати, она аккуратно, не спеша складывала несвежее белье в специальный пакет, после чего доставала из тумбочки и так же спокойно, без малейших признаков нервической суматохи, надевала чистенький комплект.

Но, вопреки всем надеждам и чаяниям, на празднике сладкой куколки к пицце с ветчиной неожиданно предложили красное вино – вернувшись домой, она, конечно же, немедленно вызвала рвоту, но что уже толку.

Наутро желудок страшно болел, мутило, кружилась голова, сердце, надорванное ее безостановочными попытками спровоцировать рвоту накануне, аритмично колотилось, пугающе ударяясь о грудину, а внутри клокотало чувство неутихающей ослепляющей ненависти к себе и гостеприимным родителям виновницы торжества, вынудившим ее нарушить все ее табу: выпить алкоголя и съесть вдвойне недопустимую еду - не веганскую и термически обработанную.

Она приготовила себе на завтрак пророщенную зеленую гречку с курагой и черносливом. Больной организм отчаянно просил чего-нибудь более плотного и теплого, слизистая, изъеденная ничем не нейтрализованным желудочным соком, на сырую холодную пищу реагировала ядерным взрывом боли, соляная кислота из желудка волной поднималась до самых миндалин, оставляя на воспаленных внутренних стенках пищевода химические мини-ожоги.

Уснуть. Боже, дай мне уснуть и хоть немного отдохнуть этой ночью! Сон лечит, возвращает силы. Сон дарит блаженные минуты забытья, счастливое состояние ни о чем не думания, хотя бы короткую передышку от вечных неисчислимых фобий и расчленяющих мозг сомнений.

Обмирая от благодарности и не веря своему счастью, она ощутила начавшееся онемение, угасание сознания - предвестник скорого погружения в сон, как вдруг за стеной на полную громкость заработал соседский телевизор. Она готова была в буквальном смысле взвыть от разочарования, несправедливости мира и жалости к себе. Из-за прекрасной звукопроницаемости тонких "картонных" стен в ее спальне отчетливо раздавался голос известного историка, признанного авторитета и эксперта по всем вопросам, неизменного участника - затычки от каждой бочки - самых различных ток-шоу и телепередач.

- Из учебников по истории и художественных книг мы знаем, как в средневековье церковь наказывала невоздержанных безответственных гедонистов, как клеймили пьяниц и обжор, побивали камнями блудниц и пороли плетьми развратников, а то и на какой-нибудь костерок можно было угодить ненароком за чрезмерную любовь к жизни! На протяжении всего своего существования человечество боролось с голодом и мором. Но, достигнув в кои-то веки благословенного и во все времена вожделенного продуктового изобилия и благополучия, общество вдруг взяло и совершило совершенно неожиданный кульбит: объявило повсеместную всеобщую голодовку и впало в добровольный суровейший аскетизм, о котором церковники прошлого и помыслить не могли даже в самых своих дерзновенных фантазиях и грезах!

- Как вы думаете, профессор, в чем причины этого необъяснимого и столь опасного для жизни поветрия? – прервал многословного велеречивого академика не менее гиперактивный и манерный ведущий, порядком раздражающий своей неестественной оживленностью и мельтешением. - Я читал любопытную статью в одном научном журнале, в которой говорилось о том, что эволюция всегда контролирует рост численности любой, в том числе и человеческой популяции. Эпидемии, стихийные бедствия, войны – это все были факторы, которые позволяли, если можно так выразиться, избегать перенаселения планеты, - и которые сегодня удалось почти полностью устранить: люди научились уничтожать самые смертоносные вирусы и инфекции и предотвращать последствия самых разрушительных катаклизмов. Но свято место пусто не бывает: природе "пришлось", скажем так, придумать и запустить взамен утраченных новые механизмы, направленные на удержание, как бы это сформулировать, количества особей в популяции в пределах разумного. Одним из таких механизмов и стало угасание инстинктов самосохранения и размножения.

- Да, вы правы, люди научились справляться с самыми серьезными напастями – люди научились даже терпимости к ближнему! – реплика профессора вызвала одобрительный смех зрителей в студии. - Политкорректность сделала невозможными не только военные конфликты, но и даже банальные старые добрые дрязги между соседями. Все мы еще прекрасно помним тот небывалый бум судебных разбирательств в середине века, когда в суд подавали за каждый нечаянный взгляд, показавшийся кому-то недостаточно уважительным. По статистике, в среднем в те годы каждый человек бывал в суде в качестве истца или ответчика по делу о защите чести и достоинства по пять-семь раз в неделю, то есть, практически каждый день, а то и дважды на дню!

- То есть, если раньше некие внешние силы регулировали рост численности населения… - исподволь попытался вернуть беседу в нужное ему русло ведущий.

- То сегодня, вы уж меня простите за этот некоторый сарказм, человечество перешло в режим самообслуживания. И теперь каждый спасает планету от самого себя сам, - в зале снова раздались дружный хохот и аплодисменты. - Потому как безобидные на первый взгляд эксперименты с различными видами диет вылились в итоге в почти полный отказ от еды. Предсказания подобного развития событий делались многими специалистами середины нашего столетия, однако тогда их предостережения выглядели как алармизм и кликушество. Но удивляет даже не столько дальновидность этих прорицателей, сколько скорость, с которой реализовались все их неутешительные прогнозы. Уже через пару десятилетий здоровье людей резко ухудшилось, продолжительность жизни существенно сократилась, человеческие ряды прореживает не только высокая ранняя смертность, но и ужасающе низкая рождаемость: женщины не могут забеременеть, даже если пытаются, но они ведь и не пытаются - мизовиты принципиально отказываются вступать в любые отношения и исповедуют антисексуализм. Они настолько безразличны к жизни, что их образ существования уже больше напоминает своеобразный анабиоз.

- Да, профессор, если человек чего-то по-настоящему хочет, никакие запреты, никакие костры и никакая инквизиция на него не действуют – он получит желаемое любой ценой…

- …но если человек чего-то не хочет, то любое принуждение оказывается тем более бесполезным.

- Это уж точно, профессор!

Как это ни парадоксально, но аккурат под монотонное "бубнение" соседского телевизора за стеной, которое поначалу выдернуло ее из начавшейся было хрупкой полудремы, в какой-то момент ей удалось, наконец, уснуть.

Однако сон, в который с такой непреодолимой силой стремилось погрузиться ее совершенно вымотанное сознание, оказался кошмаром, самым страшным ее ночным кошмаром, когда ты попадаешь... "не туда".

Когда этот сон приснился ей впервые, она испытала такой животный ужас, что, проснувшись, какое-то время не могла дышать, легкие парализовало и воздух не мог проникнуть в схлопнувшиеся в спазме альвеолы. Сон всегда начинался одинаково: возникало ощущение "отслоения", ее внутрення сущность отскакивала от стенок физической оболочки и зависала внутри, никак не закрепленная, а потому так легко... извлекаемая, и изъятие никогда не заставляло себя ждать - уже через пару секунд она вываливась из себя, соскальзывала не в резервацию, в которой оказываешься во время сна, а в какое-то другое пространство. Даже во сне она безошибочно отличала сон от этого странного состояния не-сна - а, "выпадая" из себя, она совершенно точно не спала. В этих состояниях ее тела не было у нее, но сохранялось фантомное ощущение тела. Точнее, это было нечто несколько иное. Ученые говорят, что у человека далеко не пять - намного больше чувств: не только слух, зрение, обоняние, осязание и вкус, но и чувство равновесия, чувство тепла и холода, чувство боли и даже чувство, не дающее упасть с кровати во сне - всего их порядка двадцати. Среди которых и это - ощущение своего тела, точнее, ощущение себя как физического тела вне зависимости от тела, то есть, когда ты ощущаешь себя как тело, но не материальное, которому ничего не болит, которому не бывает жарко или холодно, которое не бывает голодным или уставшим, и которое не ограничено в своих возможностях. В своем кошмаре она могла проходить сквозь стены и подниматься вверх: не летать, а именно передвигаться по воздуху во всех направлениях. По правде говоря, ничего страшного в этих снах не было: в них не было монстров, маньяков и всего того, что вызывало у нее фобии и идиосинкразию - ни пауков, ни змей, ни темноты. Но именно это и пугало ее до рвоты: там не было вообще ничего. Не было темноты, но не было и света, не было движения и не было неподвижности, не было звуков, но это была и не тишина, не было ни холода, ни тепла, ни людей, ни машин, ни животных, ни растений, ни запахов. И даже стены и комнаты, которые она порой видела вокруг себя, были не совсем стенами, а просто чуть более темными пятнами на тотальной окружающей бесцветности  - это было абсолютное ничего, ничто, которое, как вечность и бесконечность, человеческое сознание просто не в состоянии осмыслить и представить. Поэтому всякий раз, почувствовав это мертвящее ощущение "отслоения", она судорожно начинала пытаться разбудить себя, начинала рваться назад в себя, подальше от того бездонного морока, на краю которого так опасно балансировала ее... душа?        

Она с неимоверным усилием "вытащила" себя, вырвалась из магнитного поля страшного подпространства, однако полуживой от усталости мозг так и норовил отключить все свои сканеры, датчики и анализаторы и погрузиться в сон.

Этот кошмар всегда снился в одно и то же время: в промежуток с трех часов ночи до пяти утра. Нужно просто переждать этот временной отрезок, а потом можно будет со спокойной душой хоть впасть в беспамятство. Чтобы помочь себе не засыпать, она попыталась вызвать спасительные воспоминания об Артуре, всегда безотказно отвлекающие ее от самых мрачных наваждений.

На второй день у них снова ничего не получилось. И на третий.

В четвертый день Артур курил у окна, она, в отчаянии обхватив колени руками, сидела на кровати.

- Ничего страшного! Слышишь? Никакой катастрофы нет! Когда у тебя следующий прием у врача?

- Через две недели.

- У нас еще куча времени!

- Давай попробуем еще.

- Сейчас я не могу. Мне нужно идти.

- К другой пациентке?

- Нет. По своим личным делам.

- А сколько у тебя пациенток одновременно? – задетая его отказом, она бессознательно хотела как-то отомстить ему. - Скольких ты… - она осеклась, радуясь, что все-таки не произнесла того "фермерского" термина, который намеревалась употребить, и одновременно злясь на себя, что не сдержалась и не промолчала совсем.

Артур ведь не был виноват в существующем положении вещей. Более того, он так много делал для нее, стараясь это положение максимально облегчить и "облагородить". Ее несправедливый выпад достиг своей цели, Артур был задет, она видела это, хотя он не подал вида и никак не отреагировал на ее колкость.  

- Одна, - хладнокровно ответил он.

- А сколько их у тебя было всего?

Ее вопросы больше всего походили на допрос склочной ревнивой любовницы, но и на этот раз Артур не стал отказываться отвечать.

- Двадцать пять, - сухо озвучил он интересующую ее цифру.

- Тебе нравился кто-нибудь из них?

- Это просто работа.

- А если девушка вызывает у тебя... у вас откровенную неприязнь… как вы выходите из ситуации, если…

- Нам приходится вызывать эрекцию медикаментозно.

- И часто такое бывает?

- Нет.

- То есть, тебе нравится... твоя работа?

- Я мужчина. Чисто физически это не неприятно.  

- Почему ты решил этим заняться?

- Я был студентом, молодым дураком, многие так начинали – "по приколу". Потом я хотел уйти, но мои пациентки говорили мне, что я намного более… человечен, чем остальные сотрудники клиники, и что им гораздо спокойнее со мной. Они просили меня не уходить. Это все, что могу для них сделать, – не так много, но все же больше, чем совсем ничего. Мне очень жаль вас.

Артур докурил сигарету и погасил окурок в пепельнице, которую она купила специально для него.

- Прости. Прости меня, пожалуйста, Артур! Всегда ведь срываешься именно на том, кто не дает сдачи. Я неправа и виновата перед тобой, я признаю это и прошу прощения.

- Все нормально. Я все понимаю.

- Ты действительно спешишь?

- Вообще-то, да.

- Пожалуйста, побудь со мной еще немного! Я так не хочу, чтобы ты уходил! Не оставляй меня сейчас одну, пожалуйста!

Искренность ее душещипательного воззвания, видимо, растопили холодок, который она сама же по глупости спровоцировала в их отношениях.  

- Ты хочешь попробовать еще раз?

Она с готовностью согласно кивнула. Артур посмотрел на свои наручные часы.

- Ты готова?

Она молча откинулась на подушки.

Артур подошел и опустился на кровать, жестом врача приподнимая подол ее халата.

- Послушай, - взяла она его за плечо. – Можно… Ты можешь снять халат?

Это было нарушением протокола, и довольно серьезным: отношения пациентки и донора не должны были выходить за рамки сугубо "деловых", но Артур не стал возражать.

- Просто ты... очень красивый, - смущенно объяснила она свою просьбу. - Ты мне очень нравишься.

Артур снял халат и, опустившись не нее, провел внешней поверхностью пальцев по ее щеке, словно вытирая слезы.

- Ты мне тоже.

В этот момент она ощутила, как он проткнул не пускающую его преграду внутри нее, и вскрикнула, окаменев от сумасшедшей боли.

- Мне выйти? – обеспокоенно спросил Артур, застыв. - Я не смогу войти потом.

- Нет, нет, нет! – замотала головой она, пытаясь вдохнуть. - Только подожди немного.

- Хорошо.

- Подожди немного, только не выходи!

- Хорошо. Скажи, когда будешь готова.

Она лишь кивнула головой: от боли она не могла говорить - не могла толком дышать.

Некоторое время они лежали, не шевелясь.

- Можно?

Ее дыхание, наконец, слегка восстановилось, и она утвердительно кивнула.

Артур сделал первое неуверенное движение и ей показалось, что ее полоснули скальпелем изнутри. Она снова вскрикнула и вцепилась пальцами ему в плечи.

- Мне прекратить?

Она лишь отрицательно замотала головой, захлебываясь слезами, которые уже вовсю лились по ее вискам полноценными потоками. Подушка под волосами мгновенно промокла и стала противно холодной.

- Сможешь потерпеть?

Она снова лишь молча утвердительно кивнула головой.

- Я буду очень осторожно.

Аккуратно, чтобы нечаянно не выскользнуть из нее, Артур развязал пояс ее халата и распахнул его. Она ощутила тепло и твердость его красивого натренированного тела и фантастически приятную гладкость его прохладной кожи.

- Очень больно? – спросил он, делая робкое движение.

- Уже не так.

Артур наклонился и поцеловал ее воспаленные припухшие губы, согревая их, и без того горячие, еще больше.

В одно мгновение боль утихла почти полностью. Как рукой сняло.

 

 

 

*******

 

 

 

Si vis amari, ama

 

Хочешь быть любимым – люби

 

 

 

Телевизор соседа-полуночника продолжал бубнить что-то изобличительное о беспределе мизовитов.

"Мизовит" - по аналогии с "мизантроп" (человеконенавистник) - от "вита" - жизнь, - было неофициальным названием представителей самых разных доктрин: приверженцев сыроедения, фруктоедения, веганов, йогов, - общим у которых было одно – строгая диета в сочетании с сексуальным воздержанием и принципиальным неучастием в общественной и политической жизни. Или, как называли это говорящие головы по телевизору, "аскетизм, принимающий патологические, опасные для жизни и угрожающие общественной безопасности формы".

- В пятидесятых годах нашего века во многих странах мира приключилась глобальная эпидемия депрессии и спровоцированной ею суицидов. Ежедневно из жизни по своей воле уходили тысячи людей - ежедневно! К началу столетия многие мировые экономики достигли такого уровня благосостояния, когда выплачивать пособие по безработице для государства сделалось выгоднее, чем создавать искусственные рабочие места и платить заработную плату наемным работникам: полностью автоматизированные операции на предприятиях не требовали человеческого присутствия при процессе колоссального перепроизводства товаров и продуктов питания. Заветное состояние ничегонеделания, в реальности – чего никто никак не мог ожидать! - оказалось смертельно скучным: да, скука для человека, как показала печальная практика, действительно смертельна в самом прямом смысле этого слова. И дело здесь вот в чем. Тысячелетиями человеческим сознанием управляла древнейшая генетическая программа, принуждавшая живой организм любой ценой завести и выходить потомство. Наличие большой физической нагрузки, с которой в древние, а даже и относительно не такие давние времена осуществлялось добывание пропитания для многочисленных детёнышей, являлось вещественным доказательством востребованности и незаменимости данного индивида для вида в целом и популяции в частности. Следовательно, отсутствие данной нагрузки сигнализировало о том, что потомства нет, либо оно уже выращено, а, значит, надобность в данном опекуне тоже отпала. А раз эта особь больше не нужна, то зачем она будет тратить скудные объемы пищи? Механизм возникновения депрессии, в общих чертах, такой: в организме попросту прекращается выработка жизненно важных нейромедиаторов – серотонина и дофамина, "гормонов радости и счастья". То есть, мощнейшая система поддержания интереса к жизни попросту отключается, уступая место суицидальным настроениям. Таким образом природа со свойственным ей изощренным цинизмом избавлялась от бесполезных лишних ртов - по сути, их собственными же руками. А человек бездеятельный для природы и по сей день – это лишь бессмысленный и бесполезный лишний рот и только, увы...

- Но, профессор, волна суицидов пошла на спад, хотя занятость людей и рождаемость так и не увеличились!

- Да, вы правы. Однако приблизительно в тот же период возник еще один прелюбопытнейший, занятнейший феномен, получивший такое название, как "кидалт". "Кидалт", "большой ребенок", - это человек не взрослеющий, то есть, назовем вещи своими именами, не умнеющий с возрастом, не способный брать на себя взрослые обязанности и ответственность. Ребенку позволительно ничего не делать: вот так блестяще человечество придумало как обойти злокозненные программы собственного генокода! Ребенку не нужен высший смысл жизни, ему нужны родители, которые обеспечат ему его безопасность, мультики и мороженое. Поначалу это даже казалось трогательным и милым – вся эта детская беззаботность и жизнерадостность взрослых людей. Однако произошедшие изменения затронули не только психику, но и физиологию: конституция тела и размер мозга кидалта соответствуют параметрам двенадцатилетнего подростка. Кидалты не могут удерживать в уме больше одной ситуации, а потому совершенно не в состоянии видеть причинно-следственные связи между различными явлениями, делать выводы и прогнозировать развитие тех или иных процессов. Великовозрастные дети забавлялись собственной необразованностью, объявив грамотность прерогативой исключительно "занудных старперов". Умение писать и говорить без ошибок сделалось чем-то практически неприличным. Дислексия, дисграфия, алалия - заболевания, при которых человек не способен воспринимать и продуцировать письменную и устную речь, то есть, не может читать, писать и связно излагать собственные мысли, - эти и им подобные нарушения в наши дни приобрели характер самой настоящей пандемии. Логопеды не справляются с огромными объемами работы. Все это в итоге и привело к закономерному экономическому, политическому и социальному коллапсу, который мы и пожинаем с вами сегодня.

- Но вы сами говорите, профессор, что дети нуждаются в лакомствах – дети по природе своей бааальшие гедонисты! Откуда же взялся этот маниакальный, не поддающийся терапии аскетизм мизовитов?

- Роль родительской фигуры для ведомых и легко внушаемых кидалтов взяли на себя амбициозные авторитарные гуру различных эзотерических учений. В продолжении всего нашего столетия с головокружительной скоростью набирала популярность йога, философская концепция которой заключается, если утрированно, в пропаганде "недействия". Смыслом жизни йога провозглашает не стремление к достижению некой высшей цели, как это всегда было раньше, а – отсутствие всякой цели и, соответственно, отказ от любых попыток ее достижения. Сверхзадача йогов - не просто "умертвить" живое тело при жизни, но и не дать себе родиться вновь, разорвать и навсегда покинуть порочный с их точки зрения круг перерождений.

- О чем вы, профессор? Что вы имеете в виду, когда говорите о том, что йог стремится умертвить свое тело?

- Я говорю о "позе трупа", асане, которой должна заканчиваться каждая практика. Смысл упражнений йоги заключается не в том, чтобы продемонстрировать красоту и поразительные возможности человеческого тела, а в том, чтобы, обеспечив организму максимальную нагрузку, достичь состояния крайней степени утомления, при которой человек становится физически неспособным к участию в какой-либо осмысленной деятельности. То есть, йог доводит себя до полного изнеможения лишь затем, чтобы достичь наиболее качественного состояния неживого объекта. Я же не хочу сводить потенции собственной высшей нервной системы до уровня активности мертвого мозга. Я хочу, чтобы мой мозг был предельно полон жизни и работоспособен. К тому же, если не возражаете, я бы еще немного поперерождался: очень уж люблю я это дело! – эмоциональному выступлению остроумного оратора бурно зааплодировали.

– Перерождался и перерождался бы! – "дожал" удачную шутку профессор.

- Вы не любите йогу, профессор?

– Йога - явление чрезвычайно неоднородное, никакого единства нет, существует множество авторских интерпретаций: сколько гуру - столько "йог". То есть, йога - это просто... сплошная отсебятина. Каждая школа провозглашает хранителем "единственного истинного" знания самого себя. К тому же, я никак не могу взять в толк, почему люди, начавшие заниматься йогой, с поистине космическим ускорением утрачивают даже те невеликие зачатки чувства юмора, что у них были.

- Как вы думаете, почему? – перекрикивая аплодисменты и смех в зале, задал свой очередной вопрос ведущий.

- Может быть, потому что йогой увлекаются преимущественно женщины, а женщинам в принципе не очень присуще это замечательное качество. Это объясняется тем, что мужчина, по природе своей охотник, воин и разведчик новых территорий, постоянно подвергался самым разным видам опасности. Чувство юмора было необходимо ему, чтобы...

 - ...снизить градус ужаса бытия? - красуясь своей осведомленностью, подсказал ведущий.

- Да, так и есть! Что стало смешным – перестало быть пугающим. Несколько пренебрежительное отношение к опасности позволительно большому и сильному мужчине, способному с опасностью справиться. Женщина, согласно своему биологическому предназначению, обеспечивала выживание потомству. Недооценить тревожные сигналы в этом случае было бы просто преступлением: это могло привести к самым фатальным последствиям. Здесь уж не до шуток, значение имеет все, любая мелочь, каждый вздох и зевок бессловесного младенца мог оказаться симптомом серьезной проблемы. Мне кажется, мозг женщины устроен таким образом, что они физически не способны иметь чувство юмора. А люди, имеющие его, ну никак не могут относиться к йоге серьезно!

И охота же им снова и снова переливать из пустого в порожнее, - вынужденная слушать звучавшее на полной громкости телеинтервью, подумала она, но без прежнего раздражения: она была настолько измучена бессоницей, что сил на какие-либо эмоции уже просто не оставалось.

Порыв ветра, швырнувший в стекло пригоршню тяжелых капель дождя, заглушил новый взрыв смеха в студии. Волны с утробным бульканьем бились о борта лодок, остервенело шуршал по воде канала дождь.

На часах – полчетвертого. Она положила телефон назад на тумбочку. Какое-то время экран еще светился в темноте, освещая ловца снов, закрепленного у нее над кроватью. Задувающий в комнату сквозь приоткрытую форточку сквозняк шевелил легкие перышки, свисающие с оплетенного нитями обруча из гибких прутиков лозы. Экран погас и ловца поглотила темнота.          

Утром она снова будет не в состоянии пойти на работу: такие ночи делали ее совершенно разбитой и недееспособной.

В этот момент она вспомнила, что аккурат на сегодня назначен суд, на котором ее присутствие было, к счастью, необязательным. Можно будет поспать подольше и подготовиться к приходу Артура.

Они договорились, что она приготовит спагетти с сыром, а он принесет бутылку вина. Он заставил ее пообещать ему это, угрожая подать на нее рапорт в Реабилитационный центр.

- Я буду вынужден сообщить о тебе в "анорексушку", - это заведение в народе называли еще и так. - У тебя истощение. Я не могу закрывать на это глаза и делать вид, будто я не понимаю, что происходит.

- Но это не твоя сфера надзора.

- Не мое дело, хочешь сказать?

- Почему тебя это волнует?

- Потому что... Потому что мне не все равно.

- Я ем, - до глубины души растроганная его фактически признанием в любви, она тоже очень хотела сказать в ответ что-то, что могло бы хоть немного хоть как-то порадовать его.

- Почему ты это делаешь?

- Что делаю?

- Не прикидывайся, пожалуйста, дурочкой.

- Я ем, - устало повторила она, даже не стараясь быть сколь-нибудь убедительной: все равно Артура ей было не обмануть.

- Тебе не кажется, что это грубая, подлая и бессовестная манипуляция?

Она посмотрела на него с демонстративным скепсисом, что еще больше - это было заметно - рассердило молодого человека.

- Свою бывшую девушку я был вынужден кормить с ложки: она капризничала и отказывалась есть. Я носил ее на руках, потому что она уставала даже во время совсем непродолжительных прогулок и не могла идти. Я носил ее сумочку и держал зонтик над ней во время дождя, потому что ее хилых силенок не хватало даже на это. Она надевала обтягивающие брюки самого маленького размера, которые должны бы были сидеть, как вторая кожа, но которые красноречиво живописно висели у нее под коленками пузырями. Я няньчился с ней, как с ребенком, но устал я даже не от этого. Жалость – это очень, крайне тяжелое переживание, которое у любого нормального, психически здорового человека вызывает единственную реакцию – желание помочь. Вы же ставите ваших близких в безвыходное положение – вы вызываете желание помогать, но сами не принимаете помощи, потому что на самом деле помощь вам не нужна, как и не нужно, чтобы с этой чужой помощью ситуация хоть как-то изменилась.

- Ты давно расстался со своей девушкой? – отчасти намеренно, почти подчеркнуто по-хамски игнорируя его обвинительный пассаж, отчасти искренне заинтересовавшись во всем его монологе только одной этой деталью, спросила она, с деланным равнодушием глядя ему в глаза.

Артур поджал губы, но сумел совладать с собой.

- Это сродни детскому желанию умереть всем назло, чтобы посмотреть, как все будут убиваться на ваших похоронах. Отказываясь от еды, вы не просто стремитесь добиться внимания и жалости: вы хотите абсолютного всевластия и подчинения вам. Здоровый, большой и сильный, я должен чувствовать свою вину перед вами – больными и слабенькими - и посвятить всего себя искуплению этой своей непростительной вины, которую мне никогда в жизни не искупить по той простой причине, что я нужен вам виноватым.

- А я могла бы стать твоей девушкой? - продолжала ходить по очень тонкому льду она, не в силах прекратить свои рискованные выходки.

- Однажды я застал свою бывшую девушку плачущей перед зеркалом, - ледяным тоном продолжал Артур, игнорируя ее провокации. - Она гладила свои ребра и заливалась слезами, до глубины души расчувствованная собственным, действительно, душераздирающе болезненным видом. И я не имел права не испытывать таких же чувств к ней, я был обязан сходить с ума и не находить себе места от переживаний за нее, мое сердце должно было обливаться кровью при каждом взгляде на эту Крошечку-Хаврошечку, эту умирающую белокрылую лебедушку. Но это родительское чувство, понимаешь? А я не отец, и уж тем более не мать. Я хочу испытывать по отношению к своей женщине совсем-совсем другие эмоции. 

- У меня нет истощения, Артур. Я все ем.

- Хорошо. Ты можешь приготовить как-нибудь, например, спагетти с сыром? Мы можем поужинать вместе?

- Артур, я не буду этого делать, потому что не считаю себя обязанной оправдываться и доказывать свою невиновность каждому встречному-поперечному!

Она поняла, что на этот раз таки перегнула палку. Артур встал из кресла, в котором до этого сидел, снял халат и начал молча натягивать джинсы.

- Артур, это манипуляция, за которую ты сам только что устроил мне полную праведного гнева отповедь! Тебе не кажется, что это слишком эгоистично и беспардонно – требовать от других людей, чтобы им перестал нравиться их образ жизни только потому, что он не нравится тебе? Каждый имеет право жить как ему заблагорассудится, даже если он живет объективно глупо и неправильно!

- Ты права, я не спорю. Но нельзя также требовать от меня, чтобы мне нравилось то, что мне категорически не нравится, - он надел рубашку и начал застегивать пуговицы, пряжка незастегнутого ремня позвякивала при каждом его движении.

- Я не просила тебя спасать меня! Я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали!

Артур молча заправлял рубашку в джинсы.

- Спасатель выискался! Голожопый мессия!

Она была отвратительна сама себе.

- Сам читай свои книги!

- Я и читаю! - он застегнул ремень и присел на кровать, чтобы надеть носки.

- Вот и читай!

- Я-то читаю! - он подошел к вешалке и, в сердцах сорвав с крючка свою куртку, вышел из дома. 

На следующий день они приступили к процедуре в гробовой тишине, в халатах и с принесенной Артуром ширмой, установленной у нее на груди и полностью скрывающей их лица друг от друга. У них снова ничего не вышло. В этот раз не получилось у Артура, несмотря на принятую им таблетку.

Как и накануне, она очень хотела попросить его не уходить, она была готова умолять его не уходить, но она опять не сделала этого. Не проронив ни единого слова, Артур поставил отметку о проведении процедуры в ее карточке и, расписавшись, ушел.

По подоконнику громко забарабанили жесткие капли усиливающегося время от времени дождя.    

Ее страшный сон был совсем рядом, как пустая комната за стеной, и ее втягивало, втаскивало, засасывало в него, как в воронку водоворота или смерча. Глаза закрывались, веки просто падали, как сломанные шторки, мозг один за другим отключал все свои перетружденные, перегретые раскаленные центры управления, и "разбуживать" себя больше не было никаких ресурсов, ее кошмар наступал, подбирался все ближе, просачивался из своих измерений в реальность. Собрав остатки сил, она повернулась на бок, в очередной раз отряхнувшись от клубов окутывающего ее сознание дурмана. Ее знобило, тело била крупная дрожь, кожа покрылось холодной испариной, словно бы она окунулась в канал. Комната и постельное белье насквозь пропитались промозглой сыростью.

Надо постараться не засыпать. Надо изо всех сил постараться не засыпать. Засыпать сейчас ни в коем случае нельзя.

 

 

 

*******

 

 

 

Рost mortem nulla voluptas 

 

После смерти наслаждений нет

 

 

 

В суд на директора их приюта для бездомных животных подала городская администрация: в мэрию поступали нескончаемые жалобы на новую социальную рекламу приюта, спровоцировавшую сильнейший общественный резонанс.

На плакате спиной к зрителю был изображен мужчина, на переднем плане перед ним на земле лежала собака – очевидно больная, даже умирающая. Надпись большими буквами гласила - "Не человек!"

Она присутствовала при разговоре директора с чиновницей администрации, молодой, лет тридцати пяти, удивительно красивой дамой в дорогом однотонном льняном костюме с ручной вышивкой, который изумительно сидел на ее стройной подтянутой фигуре: чиновница, без преувеличения, была похожа на голливудскую звезду. 

- Надпись ведь относится вовсе не к собаке, а к фигуре отвернувшегося от нее мужчины? Вы ведь сделали это умышленно?

- Надпись относится к собаке!  

- Что вы хотели сказать этой надписью?

- Это вопрос: если собака – не человек, значит ли это, что она не заслуживает сострадания?

- Но вопросительного знака на плакате нет. Там знак восклицательный. То есть, это утверждение, а не вопрос.

- Вопрос в подтексте. Смыслы всегда в подтекстах и даже – в подтекстах подтекстов.

- Безусловно. И смысл подтекста надписи на плакате в том, что человек, отвернувшийся от собаки – это не человек.

- Это проблема исключительно вашего восприятия и трактовки. Каждый волен интерпретировать, как ему вздумается! Интерпретировали-интерпретировали и навыинтерпретировали! - ловко, надо отдать ей должное, выговорила невозможную фразу директор.

Сидя за своим столом, откинувшись на спинку кресла и положив вытянутую руку на столешницу перед собой - поза, казавшаяся ей "позой доминирования" - директор, все больше горячась, задиристо задирала подбородок, но пыталась делать вид невозмутимого, недосягаемого для атак своего оппонента, "находящегося выше всего этого", отстраненного саркастичного пересмешника: ее любимый "образ", хорошо знакомый всем ее подчиненным, который удавался ей не очень хорошо - она слишком переигрывала, слишком позерствовала, слишком стремилась нравиться и напрашивалась на лесть, слишком самовлюбленно любовалась собой.

Директор приюта была уже в годах: ей было под пятьдесят. Ее одутловатое лицо покрылось каплями пота, помятая мужская рубашка, в которую она была одета, натянулась на животе так, что между пуговицами образовались широкие прорехи, в которые светилась бледная сероватая кожа, подмышками и на груди на ткани проступили мокрые неряшливые пятна. Крупная, "неинтеллигентно" дородная женщина, она считала себя представительницей "интеллектуальной элиты", навязчиво кичилась своей начитанностью, не отдавая себе отчета, что подобные неприкрытые беззастенчивые хвастливость, спесь и надменность аккурат и выдают недостаток воспитания и культуры, что со стороны выглядят смешно и отталкивающе. Директор производила впечатление залюбленного деспотичной матерью и захваленного учителями школьного отличника: всегда готового выслужиться учительского подхалима, чванливого зазнайку, выскочку и зубрилу.

- У собаки на фото нет трех лап, одного глаза, и, судя по состоянию шерсти, ей явно немало лет. Вы не находите, что гораздо более гуманно было бы усыпить бедное животное, а не продлевать ему – и его потенциальному хозяину - мучения?

- Люди, которые считают, что лучше усыпить, чем лечить, это люди, с которыми мы никогда не сможем найти общего языка, потому что у нас слишком разные системы ценностей и слишком разные представления о гуманности.

- Хорошо, я не возражаю, поступайте согласно вашим убеждениям и лечите собаку, но не навязывайте мне чувство вины за то, что я не делаю этого. Вы сами готовы взять к себе домой этого пса?

- Знаете, это ужасно избитый и тривиальный прием.

- И тем не менее, вы лично готовы взять эту собаку?

Директор ничего не ответила, продолжая, "петушась", задирать подбородок.

- Почему вы считаете себя уполномоченной навязывать другим людям чувство ответственности за то, за что они ответственными быть не могут – так же, как и вы? Почему вы считаете, что имеете право называть человека, не имеющего - как и вы - возможности приютить у себя старую умирающую собаку, - не человеком?  

- Никто никого не называл не человеком.

- Простите, а сколько у вас волонтеров?

- Простите, а какое это имеет значение и какое это имеет отношение к теме нашей бесконечно бессодержательной беседы, если, конечно, бессодержательность может быть бесконечной?

- Эйнштейн утверждал, что бесконечны в этом в мире только вселенная и человеческая глупость, впрочем, насчет первого он не был уверен. А вот сомневаться в бесконечности второго, к сожалению, не приходится, - изящно парировала чиновница директорский выпад. - Я слышала, у вас работает около трехсот человек. Если каждый возьмет по собаке, то всякая нужда в приюте просто-напросто отпадет.

- Многие наши волонтеры берут животных.

- А у вас есть животное? – чиновница внезапно обратилась к ней, хотя до этого не обращала на нее ни малейшего внимания.

- Эээ… – от неожиданности она совершенно растерялась. - У меня когда-то был кот.

- Был? Боже, но что же с ним случилось? - паясничая, всплеснула руками чиновница.

- Ну… он…

- Послушайте, у меня совсем нет времени, вы не могли бы пообщаться в другом месте? – бесцеремонно встряла в их разговор директор.

- Одну минуточку! - чиновница не повела и бровью. - Так что случилось с вашим котом?

- Он начал... гадить.

Не помогало ровным счетом ничего - ни уговоры, ни мольбы, ни слезы, ни разговоры по душам, ни внушения, ни призывы к совести, ни угрозы, ни крики. Наказания возвращались бумерангом и били по наказавшему: вышвырнув в сердцах гаденыша на улицу, она с дрожащими руками и колотящимся сердцем ходила потом под окнами и выглядывала во двор - как он там? Не выдержав, выходила за ним, приносила в дом, вытирала лапы салфеткой, осыпала покаянными поцелуями, увещевала одуматься, после чего беспородный стервец, глядя ей в глаза полными ужаса зрачками, садился у входа и откладывал очередную зловонную кучку.

Она самым тщательным образом намыла пол, убрала все коврики у входа и постирала все шнурки от кроссовок и ботинок, периодически оказывавшихся в зловонных лужах и сохранявших провоцирующий на новые "свершения" запах, после чего залила паркет и обувь специальным средством, содержащим отпугивающий котов фермент. Провозившись со всем этим больше двух часов, она отправилась помыть руки. Произойди это ну хотя бы несколькими минутами позже - и то это было бы не так обидно, но дымящаяся кучка, как издевка, излучала миазмы на свежевымытых – надраенных - полах уже к тому моменту как она, удовлетворенно вытирая руки полотенцем и предвкушая заслуженный отдых, выходила из ванной...

Прилежно следуя советам кошачьих психологов, она посыпала пол у входа сухим кормом: кошки как будто не гадят там, где еда, - и, натерев об кошачью шерстку кипу салфеток, разложила их сверху - чтобы, чувствуя свой собственный запах, кот "перестал беспокоиться и ощутил себя в безопасности". Черт возьми, это действительно сработало: потоптавшись у входа, эта дрянь пришла и нагадила в спальне!

Ею были перепробованы просто все известные в мире наполнители для кошачьих туалетов - бентонитовые, древесные, силиконовые и даже изорванные в клочья газеты, но благоухающего, стерильно чистого лотка для кота словно бы не существовало: он проходился мимо него взад и вперед, всем своим видом демонстрируя, что лучше смерть, угроза которой становилась для него все более и более реальной, чем справлять свои нужды в специально отведенном для этого месте. Нужды же он предпочитал справлять – справедливо полагая эти укромные уголки уже "не-жилищем" - в самом дальнем углу под ванной или на веранде под нагромождением всевозможного, хранимого на всякий случай хлама, превращая таким образом уборку в многочасовые ликвидационные мероприятия последствий форменного стихийного бедствия.

Подруга настоятельно советовала найти коту новых хозяев: ее собственная кошка, испаскудившая квартиру так, что после двухлетнего сожительства с ней полы пришлось просто поменять, определила любимицу к знакомой пенсионерке в деревню, где строптивая вздорная зверюга мало того, что перестала гадить, так еще и начала тапочки, как собака, своей новой хозяйке в зубах приносить!

- И? – не дождавшись ответа, попыталась растормошить ее, замолчавшую, настойчивая сотрудница мэрии.

- И все же, вы не могли бы продолжить ваш невероятно увлекательный разговор в кабинете моего секретаря? – снова попыталась прервать их диалог директор.

- Что вы сделали со своим котом?

- Я отвезла его к маме в деревню, - сознательно стремясь насолить нелюбимой начальнице и внутренне злорадствуя от происходящего публичного отлупа последней, псевдо-нехотя ответила она.

- А у мамы он не гадит?

- У мамы он… живет не в доме.

- На улице?

- Он и сам не рвется в дом. Он как будто потому и гадил, что не мог жить в квартире. Мама кормит его, и, поев, кот сразу же просится на улицу, сводя с ума своими истошными воплями под дверью… Он разодрал всю дверную обшивку...

- То есть, коту больше нравится жить на улице, чем в человеческом жилье? И он без особых затруднений способен выживать там? – с этим вопросом городская чиновница снова обратилась к директору.

- Простите, но, повторюсь, у меня очень много работы, и мне некогда вести с вами отвлеченные философские диспуты.

- Вы знаете, сколько в нашем городе дворников? - красивая чиновница никак не реагировала на откровенные и откровенно безрезультатные директорские потуги выпроводить ее. - В нашем городе живет около ста тысяч человек. Город убирают пятьдесят четыре дворника. Когда городское население было свыше трехсот тысяч человек, дворников было полторы тысячи, и этого было мало. Но если раньше на двести горожан худо-бедно приходился один дворник, то сейчас - один на две тысячи. Добавьте сюда постоянные больничные и отпуска: в лучшем случае в день город убирает человек тридцать. И триста человек заняты тем, что устраивают бездомных животных в добрые руки. Комфорт животных для вас более приоритетен, чем удобство людей?

- Но вы ведь тоже не идете в дворники, не так ли?

- Я ни в коем случае не хочу никого обидеть, но реальность такова, что той деятельностью, которой занимаюсь я, могут заниматься только квалифицированные специалисты, к небольшому числу которых я принадлежу, в то время как подмести улицу может абсолютно каждый.

- У вас свои ценности, у меня - свои. Я считаю более важной свою деятельность. Как сказал классик, чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак.

- Но что такого вам сделали люди?

- Человек может противостоять человеческой жестокости. А животные не могут постоять за себя.

- Я тоже не могу защитить себя от вашей жестокости: я говорю вам, что ваш плакат агрессивен, бестактен и глубоко ранит меня, а вам совершенно безразлично, что я чувствую и что, как и я, чувствуют сотни других людей.

- У меня больше нет ни минуты. Встретимся в суде.

- Воля ваша. До встречи в суде.

Она лежала в кровати, ощущая, как ее захлестывает, затапливает недовольство собой, недовольство хроническое, безнадежное, от которого никуда не деться, потому что оно поджидало одновременно отовсюду, со всех сторон: собственное испепеляющее неуважение к самому себе в случае, если ты малодушно – "благоразумно" - решал быть как все, и шквальное недовольство тобой окружающих, молниеносно объявлявших тебя отступником, если ты все же решался хотя бы в чем-то как все не быть. Она никак не могла до конца определиться, на чьей она стороне: головным мозгом она была на стороне ошеломительно красивой чиновницы, но мозгом спинным, дрожащим, как студень, в хлипком каркасе позвонков, она инстинктивно шарахалась от таких сотрудниц городской администрации, как от огня. 

А город действительно был невообразимо, запредельно грязным. Это была старая, намертво въевшаяся в тротуары и стены запущенных домов спрессованная, многолетняя многослойная грязь. На улицах и во дворах громоздились горы сгнивших бумажных и пластиковых пакетов, бутылок, гнилых очисток от овощей и фруктов, собачьих экскрементов, повсюду взгляд натыкался на ржавые балконы, облупившиеся фасады домов, выбитые, кое-как заколоченные досками или заклеенные полиэтиленом окна и повисшие на одной петле скособоченные двери подъездов: город гнил, ржавел, оседал под собственной тяжестью, крошился, зарастал крапивой и лопухами и рассыпался в труху.

Не хватало не только дворников - катастрофически не хватало рабочих рук вообще. Предприятия закрывались, кое-как на плаву держались одни лишь агрофермы, мощностей не хватало даже для сократившегося населения, отчего в магазинах то и дело вновь и вновь возникал дефицит тех или иных продуктов.

- Профессор, а что вы думаете о такой гипотезе, будто популяризация йоги изначально была произведена правительствами многих стран целенаправленно аккурат для регулирования рождаемости, которая, во что очень трудно поверить сегодня, в начале нашего века была угрожающе высокой? В Китае в свое время ввели практику принудительных абортов, а у нас пошли таким путем: пустили слух о том, будто йога лечит все болезни, даже рак. Все дружно бросились заниматься йогой, хотя еще в начале века было понятно, что аскетизм, навязываемый ею, чреват для здоровья, репродуктивного в частности, - к тому же йогам никогда не была чужда идеология чайлдфри. Существует также конспирологическая теория, будто стремительно развивающаяся Индия насаждала свое дьявольское изобретение, как своеобразное оружие массового поражения, избавляясь от конкуренции более развитых стран, провоцируя у тех демографический кризис таким вот коварным иезуитским путем...

Что ответил на эту несусветную, но очень распространенную чушь всеведающий вездесущий профессор, она не расслышала: новый приступ боли заставил ее скорчиться. Она рефлекторно поджала ноги и громко застонала.

Она хотела есть, она элементарно ужасно хотела есть, но теперь уже просто не могла: больной желудок был не в состоянии справиться с поступающей в него пищей, - не могла же она признаться в таком Артуру и расписаться тем самым в своем глупом необъяснимом неискоренимом упрямстве, граничащем с невменяемостью, из-за которого она и довела себя до такого состояния, и которое, собственно, и являлось единственным ответом на все его бесконечно докучливые бесконечные "зачем?" и "почему?". Почему-почему? Потому что. Есть такое удачное слово - "заклинило". Ты бы и рад, но что-то не дает прокручиваться шестеренкам твоих механизмов.

Все начиналось с вполне рациональных мотивов: просто хотелось похудеть. Все более явственно проступавшие в процессе этого ребра и начинавшие торчать тазовые кости вызывали азарт и закономерное желание сохранить и преумножить достигнутые немалыми жертвами результаты: проще не набирать вес, чем скинуть треклятые килограммы. Вдобавок к этому срабатывает донельзя бредовая установка "я уже год так делаю, теперь уже жалко бросать". Бросить, значит оставить достижение в прошлом, а это почти тоже самое, что отменить его - ну, это когда было! - да и куда как приятнее находиться в момент осуществления рекорда, чем почивать на изрядно источенных молью, давно не актуальных и никому не интересных лаврах. К тому же, как гласит пословица, "или доводи до конца, или не берись".

А потом, одновременно и параллельно с зарождающимися и все более крепнущими сомнениями, а нормально ли все то, что с тобой происходит, возникает странное "залипание", "попадание в капкан" – ты не можешь взять и отказаться от принятой тобой модели поведения, комплекта привычных актов, ставших настолько автоматическими, что уже практически даже больше и не управляемыми тобой. В какой-то момент ты вдруг просто оказываешься физически неспособным сделать иное, противоположное всем заученным маневрам движение, мышечная память закостеневших мышечных волокон не дает тебе произвести новое действие, как сформировавшийся от неправильной осанки горб не дает выпрямить спину. Ты не можешь выбраться из этой колеи, какой бы абсурдной она не казалась тебе самому. Просто не можешь - тебя корежит, рука не поднимается - взять кастрюлю, вскипятить воду и сварить себе борщ на курином бульоне, да ты уже и рецепта-то не помнишь совсем.

- В современных продуктах много консервантов, красителей и искусственных добавок, - повторила она истрепанную до состояния ветоши мантру во время одной из их бесплодных дискуссий, чтобы отделаться от Артура.

Ей не хотелось спорить с ним, хотелось взять и как-то отменить все, не изменить, а именно отменить, стереть все разом и начать все заново с девственно чистого листа.

- Поэтому единственный способ не съесть ничего вредного – это не есть вообще ничего?

- Изначально предки людей ели сырую пищу… - она смотрела на него с немой мольбой, не зная, как ей прекратить эту ситуацию и переместить их в другую, новую, в которой всех окружающих их реалий просто не было бы в принципе, как и не было бы этой необходимости заканчивать начатые разговоры, прояснять причины уже принятых решений и как-то выпутываться из наступивших последствий - и, желательно, без последствий для из без того порядком покалеченной, ломанной-переломанной самооценки.

- Человечество эволюционировало от сыроедения к высокой кухне тысячелетиями. Люди изобретали новую еду, а человеческий организм медленно и постепенно приспосабливался к ней. Чтобы вернуться назад, к "корешкам", организму требуется столько же времени: уж точно не в течение одной человеческой жизни можно поменять свой метаболизм настолько, чтобы он оказался готов рухнуть вниз с этой тысячелетней лестницы.

- Тогда пусть будет "мне запрещают это мои религиозные убеждения".

- Один мой знакомый священнослужитель как-то сказал: "богу не важно, что вы едите, главное - не ешьте друг друга".

- Мне жалко животных? – спросила она, кривляясь и изображая услужливость человека, пытающегося получить подсказку, какого именно ответа от него ждут - и готового сию минуту безотлагательно дать этот ответ.

- Моя бывшая девушка выбросила из дома беременную кошку, потому что мысль о предстоящих родах вызывала у нее омерзение, и ей было лень пристраивать котят.

- Это разные вещи. Можно быть равнодушным к животным или даже вовсе не любить их, но это же не повод их жрать! - черт, опять она за свое!

- Нет, вы лукавите. Вы преподносите свой отказ жрать животных именно как проявление вашей непорочной нравственности и сверхчеловеческой духовности. Однажды я вынужден был нести свою девушку на руках несколько кварталов подряд. Мне неделю как сняли гипс после перелома ноги, на голени сохранялся сильный отек, еще неразработанная нога очень болела. Шел дождь, на мне была куртка без капюшона, и холодная вода заливалась мне за шиворот ручьями. Моей девушке не просто не было жалко меня – ей вообще не приходило в голову подумать обо мне. Это я должен думать о ней. Ее эгоизм граничил с абсолютной, уже даже не совсем нормальной неспособностью к эмпатии. Это убежденность эгоцентричного ребенка в том, что взрослым – большим и сильным – не бывает больно, холодно и тяжело, и что единственный смысл и радость их существования – в исполнении всех его детских желаний и прихотей. Когда я сказал своей девушке, что устал и больше не могу нести ее, она назвала меня слабаком и неудачником, и на следующий день ушла от меня.

- Жить нужно не для того, чтобы есть, есть нужно для того, чтобы жить, - она лениво озвучивала первые приходившие на ум штампы, чтобы не тратить свою умственную энергию на поиск ответов на вопросы Артура - она хотела сэкономить силы для другой, более важной работы: поиск решения, как изменить сложившийся ход вещей.

- Жить нужно явно и не для того, чтобы не есть, - так же вяло парировал Артур, которому тоже явно наскучило их противоборство: они оба уже были готовы к тому, чтобы оставить друг друга в покое, позволив партнеру сходить с ума выбранным им способом. 

- А ты всегда точно знаешь, зачем ты делаешь то, что делаешь?

- Все, что я делаю в своей жизни, я делаю исключительно по одной единственной причине: мне нравится делать это. Я люблю делать это. Это доставляет мне удовольствие.

- Почему ты думаешь, что мне не доставляет удовольствия мой образ жизни?

- Это, скорее уж, образ не-жизни.

- Почему люди не отцепятся друг от друга? В средневековье они запрещали друг другу пускаться во все тяжкие, сейчас они заставляют друг друга радоваться жизни. Ты думаешь, что можно принудить любить жизнь? Насильственной кормежкой, изнасилованиями, капельницами и инъекциями антидепрессантов?

Она почувствовала, что снова предъявляет претензии не по адресу, чего совершенно не намеревалась делать: они с Артуром только-только с огромным трудом помирились - сложенная ширма, которой они совсем недавно перестали пользоваться, как грозное напоминание, все еще лежала на столе, за которым Артур пил кофе.

- Ты слышала такой термин - "мучимый мучитель"? Мучимый мучитель изощренно изводит партнера, изображая из себя жертву и страдальца, якобы претерпевающего по его, партнера, вине страшные мучения. Поэтому вам никто даже не берется возражать: любое мало-мальское несогласие вы стремитесь представить как избиение лежачего. Но я не палач, а вы не святые мученики.

- Никто и не говорит, что он святой!

- "Сыроед, веган, - человек, который не ест мяса – более тонкое, высокодуховное и совершенное существо", - прочитал Артур цитату из листовки, наугад вытянутой им из стопки, лежавшей на столе рядом с ширмой аккурат у него под рукой.

 

 

 

*******

 

 

 

Abussus non tollit usum

 

Злоупотребление не отменяет потребления

 

 

 

Учитель йоги, интервью которой процитировал Артур, действительно отличалась своей нетерпимостью и бескомпромиссностью. Не пожилая еще женщина – ей было всего чуть за сорок, невысокого роста и болезненно худая, она, вместе с тем, казалась какой-то неподъемно тяжелой, словно бы отлитой из сверхплотного сплава: дотронься – будет больно, попробуешь сдвинуть с места – не сдвинешь ни на миллиметр. На ее лице соседствовали откровенно неискренне радушная улыбка и строгие, готовые к быстрому осуждению, все замечающие и никогда ничего не прощающие холодные колючие глаза.

Однажды одна из ее учениц пришла на занятие с маленьким ребенком: ей не с кем было оставить малыша. Учитель была ощутимо недовольна этим обстоятельством: она опасалась, что ребенок испачкает или сломает что-нибудь в ее квартире - занятие проходило на дому.

Собравшиеся ученики расселись полукругом на полу перед своей гуру.

На стене в комнате йогини висел ковер, настолько длинный, что он спускался покрывалом на диван под ним. Она вспомнила, как удивилась, увидев это впервые: как ковер не обрывается, когда на диван садятся? На полках стеллажа на кружевных салфетках в идеальном порядке были расставлены множественные керамические фигурки слонов, иконы, свечи в подсвечниках в форме лотоса и эзотерические книги, и, рассматривая их, она пыталась понять, какой изъян во всех этих статуэтках, что так так не нравится ей в них - кроме их унылой чопорности и старомодности?

Молодая мамочка робела и, чувствуя себя виноватой за причиняемые ею всем присутствующим неудобства, то и дело одергивала ребенка, хотя тихий послушный мальчик не издавал ни звука и, казалось, вообще почти не дышал. Скучая и мучаясь вынужденной, тяжелой для детей бездеятельностью и неподвижностью, ребенок сначала рисовал, а потом стал играть с четками учителя, как вдруг те порвались: тяжелые бусины гулко и звонко запрыгали по паркету в мертвой тишине.

Молодая девушка подорвалась, чтобы собрать их.

- Сядьте, мамаша! – сначала ей показалось, что она ослышалась – тон и употребленная учителем формулировка никак не сочетались с учительским образом великодушного, всепонимающего, доброго и любящего наставника.

Девушка безропотно опустилась на пол. Костлявая фигура учителя хищной птицей нависала над съежившимся ребенком на полу, судорожно собиравшим скользкие тяжелые бусины своими неловкими маленькими пальчиками.

- Ты что натворил? Я тебя спрашиваю. Что. Здесь. Происходит? – каждое слово обрывалось и падало вниз титановой гирей.

Вдруг ребенок, не выдержав прессинга, подскочил и с плачем бросился к выходу.

Его мать даже не шелохнулась.

Как щенок, которого пнули, малыш забился в темный угол у входной двери.

- Мамочка, пойдем отсюда, пожалуйста, пойдем домой, пойдем из этого плохого места! – мальчик не кричал, не рыдал, - шептал, задыхаясь.

Слезы градом катились по детским щекам и обрывались вниз, крупные, как бусины злосчастных четок.

Пустяковость провинности, исключительно хорошее поведение хорошо воспитанного ребенка и его возраст шокирующе конрастировали с суровостью абсолютно незаслуженного наказания и подчеркивали, делая еще более отвратительной, агрессивность, с которой на него обрушились – и кто? – позиционирующая себя как полубожественную сущность учитель!

В тот момент ее вдруг осенило: она ведь уже бывала в этой комнате! Давным-давно, еще ребенком, с мамой - десять? пятнадцать лет тому назад?

Та же комната. Тот же ковер. Те же фигурки – ровно на тех же местах. И тогда она поняла, что так напрягало ее в них. Они были совершенно целые. Все фигурки были без единого скола и трещинки. Их никто никогда не ронял и не пытался потом склеивать пластилином. А из покрытой пылью пожелтевшей со временем стопки на столе никто никогда не брал газетку постелить на полу, чтобы не запачкать его, рисуя, вырезая из бумаги рождественские фонарики или наклеивая аппликации. Ковер же не обрывался по той простой причине, что на диван никто не садился, и уж тем паче не пытался, дурачась, сделать на нем стойку на руках: в комнате бездетной незамужней одинокой йогини царила атмосфера даже не музея - в музее постоянно толпятся живые люди - это было космически нежилое пространство, не пропитанное излучением тепла живых существ.

Учитель сделалась отталкивающе неприятна. Глядя на нее в тот момент, она предельно отчетливо осознала, что перед ней – самый обыкновенный и далеко не самый лучший представитель человечества, такой же неспособный к снисхождению и минимальным проявлениям доброты, как подавляющее большинство людей. Произошедшее не было случайным всплеском раздражительности: это было проявлением истинной натуры, не скованной толстенными цепями лицемерия. Не любовь к ученикам была движущей силой, заставляющей их наставницу учить, - непомерная гордыня и антипатия к людям вызывали в ней желание переделывать их, исправлять недостатки и каленым железом беспощадно выжигать "пороки" - напролом, без всяких скидок и оговорок.

Видимо, учитель и сама поняла все это, потому что поспешно начала оправдываться:

- Я думала… я испугалась за него… я боялась, что он мог пораниться…

Молодая мать так и сидела, не шевелясь, словно в ступоре. Из трусости ли, из страха ли проявить неуважение и вызвать тем самым ропот всеобщего неодобрения, или из убежденности в отсутствии у себя права претендовать и требовать подобающего уважительного отношения к себе и своему ребенку, но она не нашла в себе смелости подойти к напуганному маленькому сыну и защитить его от человека, почему-то возомнившего себя непогрешимым нравственным идеалом и верховным судией.

Ходить на занятия к учительнице она с тех пор перестала, но у нее сохранилась кипа листовок с фотографиями залитых кровью промышленных скотобоен, призывающих к вегетарианству лозунгами, давно превратившимися в горсть высушенных мушиных трупов: она не то, чтобы верила или не верила во все это - скорее, уже просто не задумывалась об этом - это стало тем знанием, которое никому не придет в голову ни доказывать, ни опровергать. Небо синее, вода мокрая, веганство и сыроедение – это хорошо и "так надо".

- Человечество на протяжении всей своей истории было озабочено одной-единственной сверхмиссией: размножением и выживанием, то есть, добыванием пропитания. Выследить и убить добычу, урвать свой кусок при дележке, вырастить, собрать и суметь сохранить урожай - все это требовало колоссальных затрат времени и усилий. По сути, все свое время и все свои силы - физические и интеллектуальные - наши совсем еще недалекие пращуры тратили именно на это - обеспечение себя едой. Для того, чтобы грамотно заменять одни продукты, содержащие жизненно необходимые человеческому организму микроэлементы, другими, нужно обладать очень большим объемом знаний: нужно знать физиологию пищеварения человека, химию, биологию и так далее. На изучение всех этих дисциплин, а также на поиск требующихся, зачастую очень и очень дефицитных, продуктов, приходится тратить огромное количество времени. То есть, мозг современного вегетарианца занят тем, чем он был занят у его предков тысячи и тысячи лет - мыслями о еде, и ничем больше. Утверждая, что жить нужно не для того, чтобы есть, вегетарианцы живут исключительно для этого. "Правильно" или "не правильно" я питаюсь - мне безумно жаль времени выяснять это, его и так слишком мало, лично мне его ужасно не хватает на все то, что я хотел бы успеть сделать в своей жизни. Я не хочу бояться еды, я хочу поесть и пойти заниматься своими делами, - казалось, что ночное шоу, идущее по телевизору у соседа за стеной, не закончится никогда, и голос профессора-всезнайки будет терзать ее несчастный мозг вечно.

Она снова усилием воли переключила свое внимание на мысли об Артуре, но архивариус ее памяти предложил ей совсем не то воспоминание, которое ей бы хотелось.

- Знаешь, я как-то задумался, почему людям так нравятся фильмы и книги про войну, - впомнился ей разговор, едва не приведший их к очередной руинизирующей непрочное перемирие ссоре. - И у меня появилась одна идея. На войне нет места творчеству. Нет места спорту. Нет места науке и образованию. На войне не до этого, там уж не до всякой ерунды. На войне есть вещи поважнее, чем всякого рода бумагомарательство - выживание. Ты не обращала внимания, что ваши приютские листовки и объявления напоминают сводки с полей боевых действий? "Срочно требуются бинты!", "Срочно требуется кровь для переливания!", "Срочно нужна операция по ампутации хвоста!" Вы имитируете для себя атмосферу военного времени, нагнетая ощущение смертельной угрозы, чтобы заглушить свое внутреннее недовольство собой, чтобы предоставить самому себе самооправдание, почему вы не работаете над собой. 

- Если я такая никчемная серая посредственность, то зачем ты таскаешься ко мне? – сквозь зубы спросила она срывающимся от злых слез голосом.

- Ты знаешь, зачем таскаюсь к тебе. Я не говорил, что ты никчемная серая посредственность, я сказал, что ты не работаешь над собой, не растешь, не развиваешься. Ты ограждаешь себя от общества людей, на фоне которых это становится особенно хорошо заметным, объявляя этих людей "неверными" и культивируя в себе ксенофобию по отношению к ним.

- Если тебе не нравится мое ущербное убогое общество, я не навязываю тебе его!

- В семнадцатом веке фанатичные старообрядцы в знак протеста против реформы церкви закапывали себя живьем в землю, устраивали массовые самосоженния, во время которых на кострах живьем сгорали целые семьи с маленькими детьми, целые поселения. Сотни, тысячи людей, живых людей из плоти и крови, собственными ногами по своей воле шли на немыслимо болезненную, кошмарную смерть из-за незначительных изменений каких-то дурацких обычаев и обрядов. Просто из чувства противоречия, просто из-за своей чудовищной... упертости. У тебя укладывается такое в голове, моя девочка?

Совершенно невинное на первый взгляд, это его "моя девочка" внезапно прозвучало, как пощечина и стало самым отрезвляющим из всех его обращений к ней.

Взошла бы та молодая мамочка с малолетним сыном на руках на костер? Взошла бы. Ведь взошла бы.

И вот почему, мой мальчик. Я сейчас тебе все объясню.

Вот ты сидишь передо мной – красивый, нереально, неправдоподобно красивый, знал бы ты, как у меня захватывает дух и замирает сердце, когда я смотрю на тебя! Мне нравится, как ты держишь сигарету, нравится, как ты, сердясь, но сдерживаясь, поджимаешь губы, нравится этот твой – такой твой, не похожий ни на чей другой - рисунок морщинок на твоем лице и первые, пока еще единичные седые волоски в твоей длинной густой челке. Мне нравятся все твои недостатки, более того – я люблю их, я люблю тебя именно за них, и даже более того – я не считаю их недостатками. Меня всю мою жизнь старательно и методично натаскивали не просто замечать все мельчайшие, ничтожнейшие, совсем незаметные несовершенства, - меня долго и упорно дрессировали только их и видеть: в себе и во всех без исключения окружающих меня людях, - хуже того, меня всю жизнь учили не любить любые достоинства. И теперь я умею только бояться и осуждать. Бояться быть лучше - бояться панически, до полной потери воли и рассудка, и так же остервенело, со всей дури, до темноты в глазах, до хрипов в легких и пены на губах осуждать любого, кто посмеет быть лучше, - осуждать, чтобы хоть немного заглушить свой нечеловеческий страх оказаться на его месте.

Знаешь, какое одно-единственное чувство я испытываю от общения с себе подобными, мой мальчик? Чувство неловкости. Неловкости за себя, неловкости за другого, неловкости от своей неловкости за другого и неловкости от чужой неловкости за меня, - и ничего другого я чувствовать больше не умею.

Ты такой красивый, красивый и умный, с таким потрясающим чувством юмора, такой независимый, самостоятельный, самодостаточный, свободный и сильный – я не нравлюсь тебе. Я тянусь за тобой, я рвусь изо всех жил, пытаюсь схватить тебя своими ручонками, но мне не угнаться за тобой. Ты думаешь, это легко – жить с пониманием, что мне не быть такой, как ты? Что мне не быть с тобой?

Страх, что ты неправильно живешь, сильнее страха смерти – он даже сильнее материнского инстинкта, мой мальчик, – а такое укладывается в твоей смышленой голове? И я расскажу тебе, почему.

"Правильно-неправильно" - это лишь детально разработанная система критериев, по которым в каждом конкретном обществе определяют "свой" ты, или не "свой". Твои тесты я с треском проваливаю. Ты не принимаешь меня. И твой коллега - аристократичный пожилой Алексей Васильевич, или как его там? - Андрей Валерьевич - не принимает меня. И стильная, суперсексуальная чиновница из мэрии, с которой судится наш директор, не принимает. Я для вас "не своя", а одиночество, мой мальчик, - это очень, очень тяжкое бремя. Оно мало кому по плечу. Тебе, может быть. Мне - однозначно нет. С кем угодно, только бы не одному.

И тут появляются они – те, кто предлагает другую систему координат, другие "правильно-неправильно", кто готов взять тебя к себе, как мокрого голодного паршивого затравленного котенка с улицы, не требуя взамен ничего, кроме одного - быть, как они. Это гораздо проще, мой мальчик: стать им "своей" гораздо проще, чем пытаться стать "своей" тебе, а ты уже знаешь - с кем угодно, только бы не одному.

К тому же признать свою ошибку – это противоестественно для человеческого сознания. Даже не потому, что стыдно. А потому, что это выбивает почву из-под ног: если ты уже один раз ошибся, то где гарантии, что твои новые убеждения не ошибочны? Как я смогу себе доверять, уже единожды дискредитировав себя обнаружением своей некомпетентности? Сознался значит осужден, и приговор обжалованию не подлежит. Человек будет отказываться признавать свою неправоту до последнего вздоха, человек предпочтет лучше умереть, чем отказаться от своих даже самых идиотских, самых высосанных из пальца, самых надуманных искусственных догматов.

Твое представление о том, что хорошо, а что плохо, мой мальчик, меняется в зависимости от каждой конкретной ситуации: то, что ты одобришь при одних обстоятельствах, в других условиях ты сочтешь неприемлемым. Мои же учителя предлагают мне однозначность: это зло, а это добро, и зло – всегда зло, а добро всегда добро. Я могу позволить себе ничего не осмысливать, не принимать решений и не нести за них ответственности, потому что ответственность – это для вас, сильных и умных, мой мальчик, а я – слабая, ничего не понимающая, запутавшаяся, неуверенная в себе и трусливая, и ответственность для меня такая же неподъемная ноша, как и одиночество. Мне нужно кого-нибудь слушаться, мне нужно, чтобы кто-то запрещал мне или разрешал: а еще лучше без всяких "или", потому что слово "нельзя" для меня привычнее, понятнее, покойнее и, в конечном счете, желаннее, чем предлагаемое тобой "решай сама" и "поступай, как считаешь нужным".

Тебе все еще непонятно, зачем я это делаю? Тебе еще недостаточно причин? Так вот есть еще одна. Это единственный мой козырь против тебя. Это единственное, чем я могу отомстить тебе, испортить тебе праздник. Уж слишком ты хорош собой и доволен жизнью. С аутичной улыбкой я буду наблюдать за тем, как ты в лепешку расшибаешься, пытаясь доказать мне совершенно самоочевидные вещи – бремя доказательства лежит, как известно, на утверждающем, а не на отрицающем. Мне же достаточно всего одного единственного жеста, чтобы опрокинуть все твои красивые доводы и стройные логичные построения, мне достаточно, с издевкой глядя тебе в глаза, просто отрицательно покачать головой. Не потому, что я на самом деле не согласна с тобой, - исключительно для того, чтобы позлить тебя. Если я не могу вызвать твое восхищение и уважение, то я вызову хотя бы твое бешенство – и еще неизвестно, что привяжет тебя ко мне крепче.

Я тоже раньше думала, мой мальчик, что красивых и умных людей – интересных собеседников и ярких, незаурядных личностей, по которым ты так тоскуешь – все должны любить, конкурировать за их внимание и мечтать оказаться в их обществе. Но, как выяснилось, это не так. Вас не любят, мой мальчик. Вас ненавидят. Вы не боитесь смотреть правде в глаза и называть вещи своими именами, видите окружающих насквозь и знаете истинную цену всем человеческим поступкам, отказываетесь вести себя так, как от вас ждут, разрушаете стереотипы и ломаете шаблоны, превращая чужой мозг, забитый предрассудками, в кровавый кисель, - и вот как вас после этого любить, скажи на милость?

Я ведь тоже ненавижу тебя. Ненавижу сильно, сильно-сильно, настолько же сильно, насколько сильно я люблю тебя и нуждаюсь в тебе. Ругай меня, осуждай меня, злись на меня, презирай меня, скучай со мной, терпи меня только из жалости, из великодушия, из своего аристократического благородства, – только не уходи! Только будь со мной.

Новый порыв ветра с такой силой ударил в окно, что хрустнула деревянная рама и звякнуло стекло, что помогло ей в очередной раз проснуться, выдрать себя из коматоза, который одолевал ее все сильнее и сильнее.

- Ты знаешь, что вина самых известных французских шато и других производителей Старого и Нового света поставляют сегодня исключительно в Реабилитационные центры? Где ими пытаются – безуспешно, само собой, - заинтересовать вас. Я могу достать бутылку такого вина. Пользуясь своим служебным положением, так сказать, - позавчера они, нагулявшись по главной набережной, присели на крыльце старого, давно не действующего высокого каменного маяка, их местной городской достопримечательности.

Артур достал из своего рюкзака и расстелил несколько одноразовых халатов: мощеное крыльцо было все белым от засохших следов жизнедеятельности чаек.

Вода, в обычные дни не достигавшая и середины стенки канала, стояла вровень с краем – при порывах ветра волны медитативно набегали на тротуар, омывая гранитную поверхность.

Она сидела, откинувшись назад, опираясь на расставленные руки: живот болел и она стремилась уменьшить давление на него ремня джинсов. Она почти физически ощущала, как все глубже становятся провалы у нее под глазами и как все больше наливаются чернотой тени в них. Очередной приступ резкой, полосующей боли вынудил ее и вовсе опуститься на спину: она сделала вид, что прилегла на землю, поддавшись желанию слиться с природой в порыве экстатической любви к миру.

Ничего не заподозрив, Артур тоже охотно прилег рядом с ней.

Стараясь сделать это максимально незаметно, она выдавила в кармане куртки из упаковки сразу несколько таблеток и как бы между делом поднесла руку ко рту, но Артур не обратил внимания и на эти ее шпионские манипуляции.

Таблетки подействовали неожиданно быстро, и ее захлестнула самая настоящая эйфория – от чувства избавления от боли, от их с Артуром близости, единодушия и отсутствия привычной конфронтации, от потоков свежего, невероятно вкусного влажного воздуха с моря, от выглянувшего сквозь тучи солнца, лучи которого заиграли в стеклах башни маяка так, словно бы давно погасшие линзы вдруг ожили и вновь приступили к выполнению своего непосредственного назначения: освещать путь тем, кому он предстоял.

- Маяки, - вдруг произнесла она.

- Что? - недопоняв, переспросил Артур.

- Ты спрашивал, что мне нравится, что я люблю в жизни. Мне очень нравятся маяки. Эйнштейн говорил, что смотритель маяка - это лучшая работа в мире.

- Часовой на пожарной вышке. Не смотритель маяка. Он говорил, что лучшая работа в мире - часовым на пожарной вышке. Но не для всех - для мыслящего человека, - поправил ее Артур.

Она приподнялась на локте и, наклонившись, поцеловала его. Артур с легким недоумением глядел на нее.

- Что за приступ нежности?

- Тебе не нравится? - насторожилась она.

- Еще как нравится!

Их лица были настолько близко, что она видела свое отражение и тень от его собственных ресниц на его радужках.

- Ты можешь найти себе другую работу?

- Утром я написал заявление об увольнении, - улыбнулся Артур. - Ты моя последняя пациентка.

- Если ты уволился, значит, я больше не твоя пациентка. Подожди, а как ты теперь сможешь достать вина, если ты больше не работаешь в клинике?

- Предоставь решить эту проблему мне.

- А ты можешь принести игристого вина?

Чуть отстранившись, словно бы стремясь получше рассмотреть ее, чтобы удостовериться, что он не ослышался, Артур смотрел на нее с изумленной улыбкой.

- Ты хочешь игристого вина?

- Ты не представляешь, как я хочу холодного игристого вина.

- Ты. Хочешь. Вина.

- Просекко.

- Просекко, - как заговоренный, повторил ошарашенный Артур.

На нем был свитер с высоким воротником-"стойкой", и в тот момент, когда он лежал на спине, отстраняясь, и его подбородок прижимался к груди, воротник еще больше подпирал кожу так, что на шее у мочки уха образовались глубокие морщины, что придавало его лицу какое-то очень взрослое, мужественное и - почему-то - невероятно добродушное выражение.

Ее переполняло чувство безграничной благодарности за это его умение так легко прощать, и острое чувство вины за все то, что ему приходилось прощать ей.

- То есть, теперь ты можешь не уходить после процедур? Ты можешь оставаться у меня... на всю ночь?

- Ага.

- И... ты останешься сегодня?

- Хорошо, - было не понятно, согласился ли он по доброй воле, или же, не ожидавший такого предложения, ответил, не подумав.

- Ты делаешь мне одолжение? За то, что я согласилась прибухнуть с тобой?

Артур заразительно рассмеялся.

- Нет, я сам хотел предложить… попросить... поговорить с тобой об этом.

Она прикусила нижнюю губу, чтобы справиться с подступившими слезами.

- Я читал интересную статью о жителях японского острова Окинава. Окинавцы побили все рекорды по числу долгожителей в их обществе. Ученые долго не могли взять в толк, в чем причина их долголетия, потому что никаких особенных отличий и закономерностей обнаружить никак не удавалось. Стандартам здорового образа жизни уклад жизни островитян соответствовал едва ли: они ели все подряд и назвать их трезвенниками язык тоже не повернулся бы. Однако одна уникальная черта у них, все-таки, нашлась. На острове существовала традиция: жители деревни скидывались на покупку вещи, о которой мечтал кто-то из них, и потом сообща покупали ему это. Таким образом они постоянно дарили друг другу велосипеды, пианино, лодки, саженцы сортовых растений, акварельные краски, фотоаппараты, мольберты... Чувствуешь? Ты это чувствуешь? Они искренне радовались тому, что благодаря им кто-то радуется жизни, радуясь чужой радости, они становились счастливыми, делая счастливым ближнего, осуществляя его мечты! Представляешь?

Если причина долголетия в этом, то ты будешь жить долго-долго, любимый… Ты будешь почти бессмертен, мой удивительный мальчик.

Как и обещал, вчера Артур остался у нее на всю ночь, и они впервые занимались любовью без часов, без ширм, без одежды, без отметок в карточке, без лекарств и смазок, в которых не было нужды, без ругани, без недовольства друг другом, без страха, без боли, и впервые - без ощущения вселенского одиночества.

Телефон на тумбочке звякнул, сообщая о заканчивающемся заряде. Она взглянула на экран. Без пяти минут четыре. Надо же, сколько всего можно успеть передумать всего за один час ночной бессонницы!  

За окном начало светать. От ее метаний в течение всей ночи простынь сбилась в мокрый мятый жеваный ком.  

- Я не знаю, или это апокалипсическим религиям удалось-таки начисто вытравить в людях любовь к жизни, поселив в них необоримый страх перед неизбежной расплатой и карами ада за все земные удовольствия, или же это по природе своей тяготеющее к аскетизму унылое человечество напридумывало само себе всех этих агедонистических религий и окончательно погрузилось в беспросветный сплин, но на смену пирам во время чумы пришли судорожные попытки заболеть чумой во время беззаботного пира. Порок казался настолько притягательным для человека, что многовековые запугивания его последствиями привели к стойкому неоперабельному ужасу перед ним, и теперь ситуация стала настолько бедственной, что пороки надо срочно начинать реабилитировать, и даже более того - их нужно срочно начинать всячески поощрять и рекламировать!

Тошнота становилась все более сильной, желудок "дергало" и распирало, шумело в ушах, в горле бился пугающе неровный пульс. Она лежала на кровати на животе, не в силах встать, с абсолютным равнодушием наблюдая, как из вентиляционного отверстия над полом в комнату затекает вода: каналы все-таки вышли из берегов. Почему не сработала сирена, предупреждающая о наводнении? Впрочем, а что вообще еще работало в этом городе?

С легким вялым толчком - она даже не сразу поняла, что произошло - желудок вдруг выплеснул свое содержимое наружу.

По подушке растеклось алое пятно.

Господи, нет!

Нет, нет, нет! Пожалуйста, нет!

Она попыталась дотянуться до телефона на тумбочке у кровати, чтобы вызвать спасателей. Слабость была страшная, она не могла поднять голову от окровавленной подушки.

Господи, пожалуйста, господи, пожалуйста, нет!

Леденящие душу пунцовые пятна на наволочке продолжали растекаться по мере того, как ее сдавшийся желудок выталкивал из себя заполнившую его кровь. Наконец, ей удалось дотянуться до телефона, но как только она начала набирать номер, экран погас – аппарат сел.

Сил позвать на помощь не было, да она и не смогла бы перекричать звук работающего на полную громкость телевизора и докричаться до глуховатого соседа за стеной.

Лужа на полу, увеличиваясь, приближалась к ее кровати по мере того, как все дальше расплывалось по простыни кровавое пятно, словно бы две жидкости стремились навстречу друг другу.

- Надо дойти до двери, - балансируя на грани сознания и обморока, шептала она себе, тщетно силясь встать. – Надо дойти до двери. Нужно идти к двери. Мне нужно идти.