Дверь

- Повтори мне, как именно ты сказала ему это.

- Я не помню.

- Постарайся вспомнить.

Она сидела передо мной в кружевном платье цвета топленого молока: как-то на одном из приемов, смеясь, она рассказала, что в детстве любила играть «в принцесс», сооружая себе «королевские» наряды из бабушкиных тюлевых штор. «Видимо, любовь к бабушкиным занавескам и определила мой вкус на всю оставшуюся жизнь» - улыбаясь, признавалась она тогда.

На свежей белоснежной повязке на пальцах ее правой руки, несмотря на то, что бинт был щедро намотан в несколько слоев, проступило алое пятно крови - единственный яркий акцент в ее "пастельном" образе.

- Опять не смогу рисовать, - констатировала она – без сожаления, раздражения, гнева или обиды – разве что с легким оттенком грусти.

Она бережно поддерживала правую руку левой: казалось, я сама физически ощущала, как пульсировали под бинтами ее раздробленные пальцы.

- Почему ты не закричала?

 

- Ну… наверное, я растерялась. По всей видимости, я просто не сразу поняла, что произошло. Я читала, что каждое новое событие в жизни, каждое новое человеческое умение «прокладывает» в мозге новые нейронные соединения – именно эту разветвленную сеть нейронных цепочек и называют знаниями и опытом. Пока у тебя эта дорожка не создана – твой мозг не понимает, что происходит и не знает, как на это реагировать. Что-то вроде того, - она старалась держаться с деланной «холодной отстраненностью», но создавать видимость, что наша беседа ее не трогает и ничуть не задевает, у нее получалось плохо: ее выдавала смущенная полуулыбка.

И не только улыбка – жестикуляция: пальцы левой руки постоянно чуть шевелились под лежащей на них изувеченной правой, и ее лицо, которое находилось в непрерывном движении (то чуть подрагивали уголки губ, то снова и снова слегка приподнималась-«ломалась» бровь, то между бровями и в уголках глаз собирались в пучок лучики тоненьких морщинок) – все это говорило о том, как сильно она напряжена и с каким чудовищным усилием ей дается это общение: любое общение вообще.

- Все так, - согласилась я. - Но инстинкт самосохранения сработает, даже если в мозге не будет ни одного нейронного соединения.

Она снова вымученно улыбнулась.

Тонкая кожа, тонкие пальцы, тонкие черты лица. Глубокие черные провалы под глазами, торчащие ключицы, острые коленки, худые «птичьи» кисти рук.

- Ладно. Расскажи, что помнишь. Ты стояла, опиравшись о дверной косяк…

- Я разувалась у входа и взялась за косяк, чтобы удержать равновесие. Я сама во всем виновата. Я идиотка. Ну кто бы додумался держаться так? Мне сто раз говорили… Мозгов совсем нет…

- …а он начал закрывать дверь. Он что, не видел, что зажал твои пальцы?

- Я держалась с той стороны, где дверь крепится на петлях. Он смотрел на ручку. На противоположную сторону. И тянул дверь, пытаясь ее закрыть. Сердился, что она не закрывается, и не мог понять, почему. Было холодно. Дверь нужно было срочно закрыть.

- Сейчас лето. Плюс тридцать на дворе.

- Значит, чтобы комаров не налетело.

- Ты должна была закричать – непроизвольно. Никто не способен вынести такую пытку молча. Тебе что, не было больно?

- Я же сказала - в первый момент я не поняла, что происходит. Я прислушивалась к его словам, пытаясь понять, чем он недоволен и почему раздражен.

-  И когда же ты, наконец, осознала, что твои пальцы защемлены в двери?

- Я хотела повернуться к нему, чтобы рассмотреть, в чем там у него проблема.

- И поняла, что не можешь сдвинуться с места?

Она содрогнулась.

- Почему ты не закричала в этот момент?

- Не знаю.

- Почему ты не закричала?

- Не знаю!

- Почему ты не закричала в тот момент, когда увидела, что твои пальцы зажаты дверью?

- Я не знаю!

Пропитавшаяся кровью повязка чуть запачкала «бабушкины занавески», и она рефлекторно попыталась смахнуть пятно с колен внешней стороной левой кисти, словно хлебные крошки.

- Как думаешь, оно отстирается? Я так люблю это платье!

- Как ты попросила его прекратить тащить дверь на себя? Ты крикнула «открой дверь!»?

- Нет.

- А как?

- Я не помню.

- Ты не могла говорить от боли? Ты постучала по его плечу?

- Не помню. Наверное.

- Нет. Знаешь, как это выглядело на самом деле? Тебя видели в окно. Ты махнула ему рукой.

- Может быть.

- Ты, не издав ни звука, махнула ему рукой в тот момент, когда он стоял, повернувшись к тебе спиной.

- Я не знаю. Я ничего не помню.

- Как ты рассчитывала привлечь его внимание, помахав ему в спину?

- Здесь так холодно.

- Как ты поступила дальше? Когда поняла, что он не замечает того, что делает с тобой?

Она молчала, «баюкая» левой рукой окровавленную безвольную правую.

- Мне холодно.

- Знаешь, что ты сделала? Ты попыталась достать руку из двери. Ты решила попробовать справиться с ситуацией самостоятельно. Хотела незаметно извлечь пальцы и сделать вид, что ничего не произошло.

- У меня вызывают идиосинкразию люди, предъявляющие какие-либо претензии. Не умеешь изменить ситуацию сам – не имеешь права на ее изменение.   

- Ах, вот как!.. Ясно. То есть, ты на полном серьезе готова была оторвать собственные застрявшие в двери пальцы, лишь бы только уползти оттуда с глаз долой и забиться куда-нибудь, где бы ты могла в буквальном смысле зализать раны?

- Я просто паниковала.

- Ты готова была оторвать себе пальцы.

- Нет.

- Ты тянула их. Тянула, что есть силы.

Как я ни старалась выставить защитные экраны и не гнала эту картину прочь, но она все же с неумолимой реалистичностью возникла в моем сознании: хруст раздавливаемых костей, расплющиваемая мягкая ткань подушечек, разорванные ногтевые пластины… Три пальца – указательный, средний и безымянный, зажатые дверью до второй фаланги – она не смогла выдернуть их, лишь сильно повредила суставы кисти.

Она молчала, но, я видела, что не из традиционного упрямства – она не могла говорить: ее душили слезы.  Нужно было сменить тему, чтобы сломать это состояние.

- Опиши мне в деталях этот момент. Ты тянешь руку и…

Вдруг в одно мгновение она как-то справилась со слезами и посмотрела на меня с невесть откуда взявшимся спокойствием и даже некоторым надменно-насмешливым ожесточением.

- Зачем ты расспрашиваешь меня обо всем этом?

- Я хочу помочь тебе.

- Помочь человеку с раздавленными пальцами может только человек, перенесший подобную травму и имеющий опыт помощи самому себе в похожей ситуации. Что может знать об этом человек, не имеющий представления даже о царапинах?

- Почему ты думаешь, что я не имею представления об этом?

- Если бы ты знала, ты бы не спрашивала – ответы были бы тебе известны. Самый глупый больной знает о болезни больше самого умного врача.

- Но не может вылечить себя.

- Очень часто и врач не может.

- Расскажи мне, пожалуйста, иначе я просто сойду с ума, если не пойму твоих внутренних мотивов.

- Почему?

- Потому что в мире все всегда относительно закономерно. Есть действие, есть противодействие. Есть причина, есть предсказуемая реакция. Ты, в общем-то, в каком смысле не имеешь права настолько не оправдывать ожидания: люди выстраивают отношения друг с другом на базе этих знаний. Как взаимодействовать, если поведение другого человека настолько не прогнозируемо и не логично?

- Я не могу достать пальцы.

- Прости?

- Я тяну руку и не могу достать пальцы.

За добрый десяток наших с ней встреч я так и не привыкла к этой ее способности внезапно взять и продолжить так же внезапно прерванный ранее разговор, и к этому ее феноменальному умению удерживать в памяти несколько «сюжетных линий» всевозможных «лирических отступлений».

- И? – пребывая в некотором замешательстве и стараясь выиграть время, чтобы собраться с мыслями, спросила я.

- Я тяну сильнее.

- Что ты видишь?

- Дверь почти закрылась. Щели почти нет.

- Кровь?

- Крови нет.

- Боль?

- Боли тоже нет. Травматический шок заглушает болевые ощущения. Лишает способности мыслить и действовать.

- Что ты чувствуешь? 

- Я слышу тошнотворный хруст.

- Ты отдаешь себе отчет, что это за звук?

- Это хрустят мои пальцы. Я понимаю, что начинаю разрывать суставы.

- И?

-  Я могу думать только об одном.

- О чем?

- Я хочу убежать оттуда. Я хочу не быть там. Я хочу эту ситуацию прекратить.

- В какой момент он увидел, что происходит?

- Он начал оглядываться по сторонам, чтобы выяснить, почему дверь не закрывается.

- Сколько времени прошло до того, как он все увидел?

- Секунд пятнадцать.

- Пятнадцать секунд?!

- Меньше, не знаю, может меньше, скорее всего, меньше. Секунд десять, наверное.

- Давай посчитаем…

- Не надо. Я не хочу…

- Считай – раз, два, три…

- Не надо, пожалуйста!

- …четыре, пять, шесть…

- Хватит, перестань!

- …семь, восемь, девять, десять. Ты слышишь?  Ты слышишь, как это долго? Ты десять секунд стояла с зажатыми в двери пальцами! Почему ты не никак защищалась, не спасала себя из этого кошмарного положения?

Алое пятно на бинте расплывалось все больше и больше – кровотечение не останавливалось: видимо, волнение усиливало его - нужно было, конечно, ее отпустить и не мучить расспросами.

- Ты его боишься?

- Нет.

- Ты любишь его?

- Я не хотела сделать ему больно.

От изумления я даже слегка вздрогнула, словно бы внутри произошел небольшой взрыв и ударная волна вышла сквозь поверхность кожи, наэлектризовав ее до легкого покалывания и озноба.

Я глубоко вдохнула - то ли с облегчением: еще никогда мы с ней не продвигались дальше ее совершенно ничем не прошибаемого «не помню» и «не знаю», - то ли с легкой тревогой: я была не готова к тому, что она так неожиданно откроется, и, честно говоря, не была уверена, что хорошо представляю, что теперь делать дальше.

- Не хотела сделать ему больно?!

- Я не люблю и не умею ставить людей в неловкое положение, указывая им на их... косяки двери. Унизить другого для меня страшнее, чем быть униженной самой.

- Почему других тебе более жалко, чем себя? Почему тебе себя вообще не жалко? Почему ты считаешь, что заслуживаешь такого отношения - собственного, прежде всего, к себе такого отношения?

- Он сделал это не специально. Нечаянно.

- Он настолько невнимателен и бесчувственен к тебе, что расплющил тебе три пальца в кровавые лепешки и даже не заметил этого! Он ничего не видел и не слышал, хотя это происходило рядом с ним – он делал это с тобой!

- Он не знал, что мне больно.

Ее кожа, словно припорошенная пеплом, приобрела сероватый оттенок: казалось, что она даже как будто немного поседела за то время, что находилась у меня в кабинете.

Я видела, как бьется ее нездоровый пульс в углублении над ключицей.

- Посмотри на меня. Посмотри на меня и скажи, что ты действительно веришь в то, что в мире есть хотя бы один психически нормальный человек, который бы не знал, что прищемить пальцы дверью – это адски больно?

- Я раньше всегда говорила, что мне не больно, - она дернулась, мгновенно пожалев, что так неосторожно проболталась.

- То есть, это произошло не впервые? Такое бывало и раньше? И не раз?

Она упрямо отрицательно покачала головой.

- Мое время не закончилось?

- Сколько раз такое случалось?

- Я не считала.

- Сколько?

- Я не считала!

- Сколько?!

- Много. Много!

- И каждый раз, стоя с раздавленными дверью пальцами, ты улыбалась сведенными судорогой бескровными губами и твердила «все в порядке, ничего страшного, не обращай внимания» - я правильно тебя поняла?

- Я научилась… я успеваю выдернуть пальцы до того, как… Иногда даже ссадин не остается. Я стараюсь не оказываться у двери. Особенно рядом с ним. Не держаться за косяк. Но иногда забываю…

- И где же эти хваленые нейронные дорожки?

- Не знаю. Видимо, с моим мозгом что-то не так. Мои дорожки ведут куда-то не туда.

- Тебе не кажется, что твои дорожки ведут в никуда?

Она секунду помолчала, после чего - с едва преодолеваемой неохотой - все таки заговорила, вероятно, решив, что по-другому ей от меня все равно не отделаться. 

- Моя подруга рассказала мне как-то одну историю. Очень неожиданную историю из тех, в которых не признаются даже самому себе. Когда ей было лет тринадцать, они с родителями ехали в переполненном автобусе. Она держалась за отца, давка была ужасная, и в какой-то момент подружка почувствовала, что чьи-то пальцы шарят у нее под подолом платья: было лето и на ней был короткий сарафан. Она попробовала отстраниться, отодвинуться, но это было невозможно – пассажиры так плотно прижимались друг к другу, что она не могла даже обернуться, чтобы увидеть лицо того, кто это делает. В следующий момент она ощутила, как этот некто невидимый, сдвинув ее белье в сторону, пытается проникнуть в нее. В ее ягодицы неуклюже тыкался чей-то горячий эрегированный половой орган. Это было настолько невозможно, что какое-то время она просто отказывалась верить, что в нее тычется именно это - и потом, впоследствии, она убеждала себя, что все это ей померещилось, что этого просто не могло быть. А тогда, вцепившись в руку отца, она лишь всеми силами старалась оттолкнуть подонка бедром, уворачивалась и как можно крепче сжимала ноги, молясь, чтобы автобус быстрее доехал до их остановки.

Она смотрела на меня с откровенным осуждением, словно бы это я была виновата во всем.

- В тот день в автобусе ее, по-сути, едва не изнасиловали на виду у всех. А если вдуматься - изнасиловали в самом буквальном смысле, без всяких «едва». В присутствии родителей. Которые не только ничего не замечали - даже не догадывались о том, что у них под носом творится что-то не то. Я расскажу тебе еще одну историю. Когда я училась классе в восьмом, в нашей школе случился жуткий скандал. На урок музыки пришел молодой человек и заявил, что он гинеколог, и ему нужно произвести обязательное массовое обследование. Учительница освободила ему класс, куда по очереди по одной заходили девочки. Раздевались и безропотно укладывались на парту, позволяя себя осмотреть. Они об этом никому ничего не сказали. Не придали значения. Кто-то из родителей случайно узнал о случившемся только несколько месяцев спустя. Молодой учительнице даже не пришло в голову спросить у зашедшего с улицы совершенно постороннего незнакомца хоть какие-нибудь документы, и уточнить, что это за обследование, с какой целью и с какой стати. Как и не возникло мысли отказаться от осмотра ни у одной из «пациенток» «лже-врача». Как тебе такое действие и противодействие? Причина и реакция? Автобус ехал минут десять. А урок длился сорок пять. Давай посчитаем: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… - с издевкой улыбалась она, я молча ждала, когда она закончит свою мысль.

- Почему никто не защищался? - она выжидающе посмотрела на меня, словно действительно хотела услышать мое мнение, что на самом деле, конечно же, было не так - никакой мой ответ не устроил бы ее: она знала этот ответ лучше меня и готовилась - раз уж я вынуждала ее к этому - озвучить его мне.

- Я скажу тебе, почему. Однажды я наблюдала такую картину – опять-таки, в злополучном переполненном автобусе. На двух сиденьях передо мной развалилась необъятная деревенская тетка. Ее бесчисленные баулы и котомки были свалены прямо в проходе. Автобус качнулся и стоявшая рядом девочка-подросток, которая не могла дотянуться до поручня из-за этой кучи хлама на полу, чуть не упала. Пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться, она наскочила на одну из теткиных торб. Огромное китовье тело на двух сиденьях заколыхалось от бешенства и праведного гнева. Стоявшая рядом мать ребенка схватила девочку за капюшон толстовки и оттащила в сторону, шипя сквозь плотно сжатые зубы о том, какая она неуклюжая безмозглая идиотка. Понимаешь? - она теребила завязки бинта на запястье.

- Тебя не просто не защищают те, кто должны – они запрещают тебе защищаться. Более того - они тебя еще и накажут. Тот, кто должен тебя защитить - главный и самый мощный источник агрессии. Рука, за которую ты отчаянно цепляешься, чтобы удержаться на ногах и не упасть, - эта рука хватает тебя за капюшон и тянет к ноге, как за поводок, - всегда предпочитавшая избегать прямых зрительных контактов, сейчас она смотрела мне прямо в глаза: не бесстрашно - скорее безучастно. 

- Потому что это ты сам виноват. Ты один виноват всегда и во всем.

- Есть большая разница между желанием избежать скандала со злобной невоспитанной хамкой и не сопротивлением действиям сексуального извращенца.

- Дорожка одна, - она показала своей искалеченной рукой себе на голову. - И потом с нее уже не свернуть. Ты намертво усваиваешь эту установку. Что ты не имеешь права сопротивляться, когда тебя унижают. Ты обязан дать себя унизить. И ты безропотно даешь. Потому что хроническое чувство вины - это в сути своей чувство собственной неправоты. Собственной тотальной неисправимой неправильности. И, как следствие, - убеждение в собственной недостойности защиты, поддержки, уважения и бережного к себе отношения.

- Ты не думала о том, что если бы ты не уверяла его, что тебе не больно, он мог бы начать относиться к тебе более внимательно?

- «Посмотри на меня. Посмотри на меня и скажи, что ты действительно веришь в то, что в мире есть хотя бы один человек, который бы не знал, что прищемить пальцы дверью – это адски больно?» - процитировала-передразнила она меня с сарказмом. – Человека нельзя изменить. Измениться может только он сам, ощутив потребность в этих изменениях. Потребность не превращать жизнь того, кто рядом, в ад. Если человек не понимает, что зажать пальцы дверью – это больно, значит, ему зачем-то нужно так думать.

- Тебе не кажется, что твое деликатное вежливое молчание как раз и консервирует его в уверенности, что ситуация нормальна и не требует изменений?

- Он не умеет не делать так. У него нет других стратегий выстраивания отношений. Мои замечания и робкие возражения он воспринимает как личное оскорбление и обвинение в жестокости, а любой человек до последнего вздоха будет отрицать собственную в чем-то «нехорошесть». На все мои мольбы быть осторожнее он возмущается, что я к нему несправедлива, что он не хотел меня обидеть, не делал мне зла и что я все преувеличиваю, - в ее голосе не слышалось ни жалобы, ни упрека, ни даже горечи: пытаясь определить для себя ее состояние, я с некоторым изумлением осознала, что ей... скучно.

- К тому же мне самой ужасно не нравится знать о человеке что-то, что лишает меня возможности уважать его. Мне нравится, когда "человек звучит гордо", - она снова улыбнулась - с некоторой самоиронией, чтобы снизить патетику высказывания.

- И ты предпочитаешь находить самые невероятные оправдания, лишь бы только не дать себе признать чужое недостойное поведение таковым? 

- Ну, он действительно прав: двери нужно закрывать.

- Скажи честно, нет ли в этой твоей великодушной снисходительности некоторого снобизма тяжеловеса по отношению к представителю более "легкой" весовой категории - что, сама понимаешь, уже будет выглядеть не столь благородно?

- Я задавала себе этот вопрос. Не думаю - подобного рода чувство собственного превосходства слишком дорого обходится, чтобы мелочное удовлетворение от него могло компенсировать столь высокую цену, - она снова механически попыталась «стряхнуть» ржавое пятно с «бабушкиных занавесок» на своих коленях. - Я ответила на все твои вопросы? Я могу идти?

- Как ты можешь быть с человеком, который не испытывает сострадания к тебе? Который не способен почувствовать твою боль?

- Посмотри вокруг. Мы живем в обществе, где поголовно все вокруг убеждены, что зажать пальцы дверью – это не больно. И в котором молниеносно, без промедлений осудят любого, кто посмеет о своей боли заговорить – и никогда того, кто ее причинил.

- Ты знаешь, что неспособность к эмпатии – серьезный симптом?

- В таком случае у нас пандемия. Я могу идти?

Я нехотя кивнула - я почему-то очень не хотела отпускать ее, не хотела лишать себя ее присутствия.

Она встала и, поддерживая больную руку, направилась к двери.

- Зачем тебе оставаться с ним? - задала я свой последний вопрос ей в спину, и приготовилась услышать ее очередное бесконечно усталое "не знаю", исполненное скуки, но неожиданно она едва ли не впервые за всю историю нашего общения не дала мне понять, насколько бездарными она считает мои вопросы.

- Он очень боится потерять меня. А пальцы скоро заживут.

Другие материалы в этой категории: « Мама-медведица Рожденный ползать »

Дополнительная информация