Рожденный ползать

(ТРИЛОГИЯ "ЭКСПЕРИМЕНТ"

 1

ЧАСТЬ ВТОРАЯ)

 

Петрозаводск, 2013-2017

 

1

 

 

За черным-черным морем

за черным-черным лесом...

 

 

Не надо туда ходить, там будет бо-бо!

Не ходи туда, там живет большой и страшный бабайка, он тебя схватит и заберет!

Туда нельзя!

Не бегай!

Не прыгай!

Ты упадешь!

Ты свернешь себе шею!

Ты отобьешь себе почки!

Ты переломаешь себе ноги!

Расквасишь нос!

Последние мозги отобьешь!

Убиться хочешь?

Без головы хочешь остаться?

Давно швы на рожу накладывали?

Давно уколы в жопу кололи?

Убьешься!

Расшибешься, только мокрое место от тебя останется!

Останутся от тебя только рожки да ножки!

Сядь на место и успокойся!

Не ходи туда!

Не лезь, куда не надо!

Не лезь, куда не просят!

Сядь на место, кому говорят?!

Кому сказано?

Сколько раз тебе повторять?

Ты никуда не пойдешь!

Никаких друзей!

Сядь ровно, и так уже весь горбатый!

Слепым хочешь быть? И так уже слепой, как крот, а все равно не доходит, все равно читает лежа!

Бомжом хочешь быть? Хочешь кончить свою жизнь под забором? А что, хорошо, лежишь себе на травке, на солнышке… Я попрошу знакомого бомжа придержать для тебя там местечко – там, знаешь ли, тоже конкуренция! Выпрут из универа - куда ты денешься?

Хочешь, чтоб дети уродами были? Давай, кури, продолжай в том же духе! Пусть твои дети даунами будут. Будут сидеть и пускать слюни, - ты этого хочешь? Хочешь?

Куда столько "штукатурки"? Задницу себе еще намажь! Кожа уже скоро будет, как у крокодила, от косметики твоей!

С работы хочешь вылететь?

По башке хочешь получишь?

Мало тебе было в прошлый раз? Еще захотел?

Сам решай! Большой уже мальчик!

Сам смотри, конечно…

 

При пробуждении мозг, словно отвыкший от состояния бодрствования и даже как будто слегка «забывший», как это делается, в первые мгновения «нащупывает», как его обладатель очки на прикроватной тумбочке, воспоминание о собственном «я». Это занимает доли секунды, практически в один момент внутренний «центр управления» получает из своих хранилищ информации все запрашиваемые данные.

Человек, землянин, женщина.

Отдохнувшая, выспавшаяся – проснулась сама, а не была разбужена, - самочувствие хорошее, тепло, удобно, своим самоощущением довольна, все в порядке, всем защитным системам отбой, - поступил следующий «пакет» сообщений от внутренних «сканеров».

Просыпаясь с чувством, что все хорошо и ты в безопасности, ты автоматически предполагаешь, что находишься в самом дружественном тебе месте - дома. В такое утро просыпаешься ребенком – ребенком в доме любимой бабушки в летней деревне. Выходишь из сна «обнуленным» до состояния «просто человеческое существо», наслаждающееся своим «просто существованием» - пребыванием живым - нежишься, растворяешься в солнечном свете, заливающем твою постель, напитываешься им, как листья растения, и чувствуешь себя одной из миллионов микрочастиц в «кипящей» в теплом воздухе невесомой взвеси пылинок.

Однако уже в течение нескольких следующих секунд в сознании «восстанавливаются» воспоминания о том, что произошло накануне и что предстоит в ближайшем будущем, после чего на ярком пестром лоскутном полотнище твоего блаженного умиротворения расползутся трупные вылинявшие проплешины, как от упавших одна за другой тяжелых капель разъедающего краски кислотного дождя. Воспоминания о вчерашней ссоре с близким человеком, о собственном малодостойном поведении, о какой-то позорной неудаче на работе, об опасном моменте на тренировке, когда только чудом удалось избежать серьезных травм, о потере или приобретении, оказавшимся на деле удручающим разочарованием, или утреннее понимание, что лишними прошлым вечером были как минимум два последних бокала вина, вынудят непроизвольно поморщится: скорее всего, события недавнего прошлого, так или иначе, будут воспоминаниями, вызывающими чувство страха, стыда, вины, раскаяния или сожаления. Как и пророческие картины будущего: как бы не фантазировал накануне перед засыпанием и не воображал сцены ошеломительного успеха твой напитанный эндорфинами в предвкушении скорого сна мозг, но утром беспощадно, садистски адекватно оцениваешь собственные невеликие силы и незавидные возможности. И прекрасно отдаешь себе отчет, что и к экзамену ты откровенно не готов, и на предстоящих соревнованиях ты далеко не самый серьезный соперник для остальных участников, и на работе твои достижения безуспешно тщатся догнать твои амбиции.

То есть, следующая минута бодрствования непременно станет временем, когда на стол твоего внутреннего «центра управления» начнут поступать и укладываться друг на друга пухлые папки с надписями «родитель», «ребенок», «друг», «работник», «ученик», «спортсмен», «начальник», «подчиненный» с подробными и, скорее всего, далеко не самыми лестными характеристиками всех этих твоих «эманаций» в жизни. После чего невесомый счастливый «ноль», которым ты проснулся, со скоростью меркнущего света начнет обрастать численными значениями, заполняться материей, тяжелеть и грузнеть, пока точка в самом центре системы координат не расползется и не обвиснет на горизонтальной оси креста бесформенной кляксой, растопленным воском неудержимо оплывающей в минусовую плоскость.

Предчувствуя, что вот-вот вспомнит нечто, что выдернет ее из разнеженного состояния «недовоплощения» после сна в угнетающе материальную реальность, она повернулась на спину и в этот момент ощутила прикосновение к своей обнаженной коже мягкой бархатистой шерстки: рядом с ней на постели развалился впечатляющих размеров роскошный белый кот с огромными голубыми глазами. Потревоженное, животное тоже зашевелилось и, широко зевнув, снова пощекотало ее своим теплым плюшевым тельцем – по ее коже побежали, наскакивая друга на друга, схлестываясь и расшибаясь о самих себя, струйки дрожи удовольствия. Эти ощущения были настолько сильными и приятными, что она не сразу задалась вопросом, что это за кот, откуда он взялся, и где она сама, собственно, находится.

Воспоминание о том, что она не дома, в гостях, пришло не сразу, до него пришлось «добираться»: бывают вещи, о которых ты думаешь, что они невозможны, а потому когда они происходят, ты не сразу привыкаешь к мысли о том, что они произошли, – мозг по привычке держит их в списке вещей, которые не могут быть.

Новое воспоминание тотчас впрыснуло в кровь небольшую, но жгучую дозу досады: как бы ты не любил определенных людей и как бы хорошо тебе не было на новом месте, но, просыпаясь не-дома, всегда первое, что почувствуешь – раздражение. Все чужое, все не так, как ты привык, и все не так, как надо, все не такое и не там лежит, чужие порядки, чужие правила и ощущение собственной «выломанности» из естественной среды, «посторонности», «не встроенности» в неродной микрокосм. Не говоря уже о том, что утро в гостях потребует от тебя включиться сразу, с ходу в общение с другим человеком - а как бы он не был близок и симпатичен, но утром просмотр самой бессмысленной и бессодержательной новостной ленты в интернете гораздо предпочтительнее беседы даже с самым интересным, тактичным и ненавязчивым собеседником: общение – это все равно работа и, как любая работа, требует подготовительной, разогревающей мышцы разминки, ну или, как минимум, хотя бы полного пробуждения для начала.

Подтянувшись на локтях, она села на кровати и осмотрелась. Накануне вечером они ехали около десяти часов и до дома Саши добрались в начале четвертого утра, а потому у нее, переутомленной долгой дорогой и сонной, удивляться чему-либо просто не было никаких сил. Но сейчас у отдохнувшего мозга не осталось оправданий и, соответственно, возможности продолжать игнорировать окружающую ее и весьма необычную обстановку.

В комнате, в которой разместил ее гостеприимный хозяин дома, не было ровным счетом никакой мебели, на которой можно было бы сидеть. Ни дивана, ни стульев, ни табуреток. Саша передвигался в кресле на колесах, и небольшое количество мебели в его жилище, наверное, было бы вполне объяснимым, но полное ее отсутствие, все же, вызывало недоумение. У нее был один знакомый «колясочник», который жил при этом в квартире, полностью укомплектованной всеми традиционными обывательскими «мягкими уголками», которыми пользовался и он сам, и его гости.

Посетителям сашиного дома удалось бы устроится разве что на полу: ровном, гладком и исключительно твердом - для удобства передвижения по нему на колесах, и таком же холодном - в теплых полах по той же причине не было нужды.

Даже кровать представляла собой лишь часть хитроумной конструкции-трансформера и превращалась в полноценную постель только в соединении с креслом, которое «загонялось» в специальную «п-образную» выемку и, раскладываясь, «заполняло» недостающую центральную часть таким образом, что сидящий в кресле человек оказывался наверху на широком и, надо отдать должное, очень удобном ложе.

Кроме "недо-кровати" и тумбочек по обе стороны от нее, из мебели в комнате были три полки, протянувшиеся вдоль противоположной стены от края до края, верхняя и нижняя из которых располагались на такой высоте, чтобы до них легко можно было дотянуться из кресла: ее не распакованный чемодан стоял в углу под ними.

На подоконнике тихонько журчал стильный керамический фонтанчик-"поилка" для котов.

Она встала с постели. Юркий, пушистый, как белка зимой, «облакообразный» зверек невесомой тенью спрыгнул вслед за ней и теперь сидел на полу, вылизывая лапу и намывая себя ею за ухом. Его довольное урчание отдавалось легкой вибрацией в холодных досках паркета под ее пятками.

Кровать застилалась одноразовой простыней, еще одна крепилась при помощи липучек к одеялу изнутри: упаковка таких простыней лежала на прикроватной тумбочке, чтобы, опять-таки, человек, прикованный к креслу, мог сам без посторонней помощи менять это своеобразное постельное белье – очень, конечно, продуманно и удобно.  

Она сняла использованные простыни и в поисках мусорного контейнера прошла в ванную.

Здесь тоже все было не менее мудрено и диковинно. В полутора метрах над полом висело некое сооружение, напоминающее ванну без дна – только борта. Раковина же, наоборот, была расположена слишком низко – на уровне колен сидящего человека: легкую пластиковую чашу удерживало специальное крепление, позволяющее пододвигать и наклонять ее под разными углами.

Выбросив скомканные простыни, она вернулась в комнату, раскрыла свой чемодан, достала зубную щетку, расческу, косметику. Низко наклоняясь над раковиной, почистила зубы, расчесала волосы, надела тонкое вязаное платье-джемпер, мягко облегающее тело, с длинными рукавами и открытыми плечами. Все-таки, нет ничего более женственного, чем платье с открытыми плечами: длинная тонкая шея и углубления над оголенными ключицами неизменно придают образу аристократичность, утонченность, элегантность и - трогательную хрупкость.

Она забыла взять с собой тапки, и ступни просто коченели на ледяном полу - она надела две пары носков. Кот все это время не отходил от нее, урчал и терся об ее голые ноги, то и дело предпринимая попытки забраться в чемодан.

Стараясь не шуметь, она выглянула в коридор: Саша еще спал, было тихо. Спальни располагались на втором этаже, подняться и спуститься вниз можно было только на подъемнике, состоящем из двух желобов, в которые заезжали колеса: то есть, гостю без кресла, опять же, воспользоваться специфическим лифтом не получилось бы.

Они поднимались так вчера ночью: Саша закрепил свою коляску, а ей пришлось сесть ему на колени. Поначалу она отказывалась, беспокоясь, что ему будет больно и тяжело (он настойчиво уверял ее, что это не так), потом - потому что вдруг возникло и было осознано неожиданно сильное волнение и смущение: и чем дольше они пререкались, тем сильнее становилось последнее. В конце концов, она села - слишком устала для препирательств и просто засыпала на ходу.

Она подошла к необычному лифту и заглянула в шахту. Потолки в доме были совсем низкими: встав на цыпочки, она доставала их кончиками пальцев. Открыв калитку, загораживающую проем в полу, она легла на живот и, ухватившись за прутья кованой оградки, на мгновение повиснув на руках – регулярные занятия спортивной гимнастикой давали о себе знать - разжала пальцы и спрыгнула на первый этаж.

Навстречу ей, немного напугав ее, из комнаты выбежал еще один кот, на этот раз абсолютно черный: классический «ведьмин» спутник с мистическими прозрачными изумрудными глазами-"кристаллами". Этот зверек тоже не проявлял никаких признаков недовольства вторжением чужака – аккурат наоборот, демонстрируя расположение, он урчал и тыкался в ее ноги своим лбом и холодным мокрым носом, словно бы «разрешая» тем самым от имени своего хозяина ее самоуправство.  

Она прошла на кухню.

На столе стояли предусмотрительно приготовленные Сашей к завтраку банка кофе, сахарница, турка и пластиковый контейнер со сдобными булочками с глазурью – как те, что они частенько покупали в киоске рядом с их больницей, она - надо же, Саша помнил об этом! – обожала их: польщенная и растроганная, она невольно улыбнулась. Глазурь была именно такой, как надо: матово-белой, словно покрытой несколькими слоями гуаши, какой бывает пряничная «шубка» свежевыпавшего снега на деревьях в декабре. С восхитительным звонким звуком глазурь лопалась при надкусывании, свежая сдоба упруго проседала под зубами - что ж, утро получалось не таким уж и мрачным, она получила все, в чем нуждалась - кофе, вкусный завтрак и одиночество.

Поскольку на кухне стульев тоже не обнаружилось, она устроилась с чашкой на широком и низком подоконнике. Кот развалился на ее вытянутых ногах, и она машинально гладила его.

Окно выходило во внутренний двор, из него были видны соседние дома, такие же, как сашин - частные, невысокие, двухэтажные, и газон, оформленный стильными композициями из камней, фонариков и очаровательных, сейчас пока еще не действующих фонтанчиков.

Снег уже вовсю таял и большой грязный сугроб на обочине, нарост коросты на оживающих тканях, набрякший влагой, оседал под собственной тяжестью, ужимался, втягивался внутрь себя, теряя при отползании к собственному центру свои оторвавшиеся и быстро усыхающие «спрутьи» щупальца-протуберанцы, обнажая захваченную черную мокрую землю, которую держал в заточении под собой всю зиму. Небо, пока еще мертвенно-серое, было уже гораздо выше и полно жизни – в нем, как конфетти, мельтешили и заливались птицы.

Они не виделись восемь лет, и сказать, что она была поражена, увидев вчера Сашу на пороге своей квартиры – значит, не сказать ничего.

Это было похоже на материализовавшуюся фантазию: буквально только что это было лишь образом в воображении, кукольным театром под сводами черепной коробки за кулисами век, а вот оно обрело тело, дыхание, голос, чуть смущенную полуулыбку, и – независимость от ее «демиуржьих» манипуляций и «режиссерских» указаний.

Представляя, какой могла бы быть их первая встреча после столь долгой разлуки, она опасалась, что они вполне могли стать за это время совершенно посторонними друг другу людьми, а ей ужасно не хотелось бы испытать подобное – принуждение себя к вежливому формальному общению - в отношении Саши, который запомнился ей как один из немногих в жизни собеседников, к общению с которыми ей не приходилось себя принуждать.

Но когда она увидела его накануне утром, свалившегося, как снег на голову, без предварительного звонка, без спроса, без предупреждения, она поразилась чувству родства, которое, как оказалось, за восемь лет не только никуда не исчезло, но даже не утратило своей интенсивности. Безусловно, три месяца, что они были вместе – слишком короткий срок, чтобы два человека сделались по-настоящему близки, но ее немало удивил тот факт, что восьми лет оказалось недостаточно для того, чтобы они стали друг другу совсем никем.

Саша точно не стал ей чужим, по всей поверхности протоплазмы ее ауры вспыхивали искорки-блики от радости узнавания хорошо знакомого любимого биополя, и первое, о чем она подумала - словно предчувствуя его приезд, она, никуда не собираясь выходить из дома, тем не менее, с самого утра зачем-то накрасилась и красиво уложила волосы, и что как раз очень удачно (а эту мысль она запретила себе продумать «по всей длине» от начала до конца) у нее закончились дни, требующие частых проверок, все ли в порядке с твоей одеждой, и делающие невозможными… отношения без нее.

Она не суетилась, не дергалась и не нервничала, что не сможет придумать тему для разговора, в результате чего повиснет та самая тягостная пауза, вызывающая острое недовольство собой за собственную неспособность расслабиться и вести себя не скованно, и неизбежное раздражение на собеседника, явившегося причиной этого дискомфортного состояния. Как ни в чем ни бывало они расспрашивали друг друга о здоровье, о ее работе в журнале, о проделанном Сашей пути на его новой удивительной машине, в которой можно было расположиться за рулем прямо в кресле.

Ей было так же уютно и спокойно рядом с ним, словно они расставались всего на неделю: впрочем, практически каждый день она вела с ним внутренние «беседы», «рассказывала» ему свои новости, «обсуждала» с ним книги и фильмы, и за это время «изучила» все его реакции на разную «сообщаемую» ему информацию, – он был для нее гораздо более реален, чем подавляющее большинство людей в реальности.

Они познакомились в больнице, где оба лежали все лето: она сорвалась с турника во время тренировки и сильно ударилась спиной, Саша тоже лечил позвоночник и мечтал встать на ноги - врачи говорили, что шансы есть. С большим трудом, но он совершал по несколько шагов ежедневно, разрабатывая атрофированные мышцы. Он не рассказывал, что с ним случилось (какая-то очень редкая и почти неизученная форма абазии), она, считая подобные расспросы бестактностью, никогда не приставала к нему с ними.  

Каждый день они гуляли в больничном дворе - она могла часами слушать его. Он был старше на шесть лет, ему было двадцать пять: взрослый и завораживающе независимый в оценках и суждениях, Саша был очень начитан, и его образная, правильная речь была скорее письменной, «книжной», чем устной, а его логические построения - оригинальными и остроумными. Он аргументировано опровергал стереотипы и едко, порой даже довольно безжалостно и болезненно для нее высмеивал «жемчужины народной мудрости», которые она озвучивала, выдавая за собственные размышления и убеждения так же механически и бездумно, как это делали поголовно все вокруг.

Ей было девятнадцать, и в ее щенячьи пустой головенке не болталось ни одной лично "выстраданной" мысли, ее неразвитое сознание еще не осуществило ни единого самостоятельного процесса осмысления чего-либо. В то время она охотно соглашалась иметь общепринятые представления о жизни, шутить назначенными на роль смешных шуток бородатыми анекдотами, произносить избитые прописные истины и послушно «любила» общепризнанные объекты обожания и «не любила» «всеобще-нелюбимые».

Нарушая эту привычную традицию обмена бессодержательными не-напрягающими штампами, возмутительно любя то, любовь к чему порицалась, и не любя любимое всеми, а чаще и вовсе рассказывая о своей любви к чему-то, о чем она даже никогда не слышала, Саша «купажировал» в ней сложнейший «ассамбляж» чувств.

С одной стороны, ее взбудораженный мозг, получающий принципиально иную информацию, аналогов которой в памяти не содержалось, напряженно силился новые знания хоть как-то обработать и определиться, как к ним относиться. Сознание было постоянно «включено» и предельно сосредоточено, она почти не имела возможности поставить его на «автопилот», позволяющий по инерции реагировать на тривиальные раздражители тривиальными ответными репликами: состояние, в котором до встречи с Сашей она проводила процентов девяносто своего времени.

Ей очень нравилось это ощущение «неватности», «включенности», «поджарости» и хорошей работоспособности мозга, но, вместе с тем, Саша, как все непривычное – не такое, – вызывал ощущение постоянного дискомфорта и нарастающей от этого дискомфорта усталости, и, как следствие, – чувство протеста, возмущение, несогласие, отторжение и желание сопротивления. Одновременно подтачивал страх, что она никогда не сможет рассуждать так же легко, иронично и ненатужно как он, и «сосало» под ложечкой от чувства подавленности, унижения и обиды за эту его непроизвольную демонстрацию его интеллектуального превосходства над ней.

Выписавшись из больницы, Саша уехал. Он обещал звонить и писать ей, но прошло восемь лет, а она не получила от него ни одного сообщения.

Он просто исчез.

Если быть совсем честным, поначалу она испытала облегчение. В ее представлении такого рода решение – связать свою жизнь с подобным партнером – казалось невероятно благородным и возвышенным, и в своих фантазиях она примеряла этот поистине героико-романтический образ, обмирая от благоговения и гордости за себя.

Но гораздо сильнее и настоящее, все же, в ней было другое переживание - тоскливая тревога в предчувствии огромного количества неминуемых в подобном союзе обязанностей, трудностей и ограничений, к которым она была совершенно не готова: а пуще прежнего она была не готова к противостоянию с родными и друзьями, непонимание и осуждение ее выбора которыми было так же просто неизбежно.

Провозглашая общие, абстрактные требования о необходимости соблюдения заповеди о человеческом отношении к ближнему, но яростно порицая малейшие проявления альтруизма в каждом конкретном, затрагивающем личные интересы случае, родители, не задумываясь и не отдавая себе в этом отчета, формируют в детском сознании шизофреническую установку: ребенок чувствует себя обязанным жертвовать собой в ситуации жесткого табу на малейшую жертвенность.

«Сверх-Я», однако, все же одерживало в ней победу над эгоистичным, трусливым и мелочным «Я»: словно стоя на сцене перед зрительным залом, замершем в ожидании, как же она поступит, она совершила бы этот подвиг уже только затем, чтобы не дать никому возможности потереть ладошки от удовлетворения точностью своих прогнозов в духе «я так и знал, она не сможет!».

Исчезновение Саши прекратило существование этой в буквальном смысле неразрешимой на тот момент ситуации, и какое-то время она пребывала в слегка истерическом экстазе от чувства избавления от неподъемного для нее морального груза. Вместе с тем, как это ни парадоксально, легкость, с которой он лишил себя ее, ощутимо задевала самолюбие, а воспоминания о нем отзывались острой, удушающей горечью утраты.

С каждым годом: восемь лет – это очень, очень много, с каждой новой прочитанной книгой, с каждым новым просмотренным умным авторским фильмом, с каждой новой – своей - мыслью, которые появлялись в голове сначала вязко и туго, но которые вскорости «разработанный» натренированный разум начал генерировать без усилий и практически безостановочно, с каждым новым собеседником, который вызывал в ней одно единственное чувство – очередное подтверждение ее подозрений, что сколь-нибудь интересной и незаурядной личности в ее жизни с этим собеседником опять не случится, - она все чаще вспоминала о Саше. Ей мучительно, так, что было почти физически больно, не хватало его рассказов, иронии, неюношеской проницательности, силы и внутренней свободы, тоска по которым становилась порой совершенно невыносимой.

В полное отчаяние приводило пришедшее понимание, насколько его достоинства несоизмеримо больше его единственного, по сути, недостатка, а также осознание, как легко люди готовы выбраковывать друг друга из своей жизни, пренебрегая внушительным комплексом привлекательных и уникальных данных из-за изъянов нередко - что самое удручающее - и вовсе мнимых, ну или, во всяком случае, не стоящих внимания точно.

У нее не было никаких шансов найти его: оставалось лишь надеяться, что он сам, все-таки, рано или поздно как-то свяжется с ней.

И вот он появился у нее дома.

Повзрослевший, возмужавший, похудевший – точнее, даже не похудевший, а какой-то посушевший, без детской «наливной» гладкости, с заострившимися чертами лица, еще более проницательным взглядом и невероятно трогательными и обаятельными лучиками уже довольно глубоко прочерченных, но ничуть не портящих его морщинок в уголках век, которые в сочетании с легким пепельным оттенком, появившимся в его в волосах, красиво контрастировали с его совсем еще молодыми ясными глазами и по-мальчишечьи сухощавым телосложением.

Однако тем не менее, быстрота, с которой она согласилась на его предложение погостить у него, не могла не начать вызывать запоздалые сомнения сейчас, когда эйфория от встречи немного улеглась. Они не виделись восемь лет, и общались перед этим всего три месяца: что она знает о нем? Что она делает?

Тоненькие, химически-черные ядовитые струйки зарождающегося сожаления о сделанном зазмеились в душе, и она, слегка паникуя, начала поспешно искать оправдания этому своему столь скоропалительному решению, чтобы не дать себе «додуматься» до полного и сокрушительного раскаяния, как вдруг ее внимание привлекло движение за окном.

Во двор дома выехали мужчина и женщина: оба в инвалидных креслах.

На коленях у женщины, обхватив ее за шею тонкими, и оттого кажущимися непропорционально длинными, «паучьими» ручками, сидела девочка лет семи.

Оба колясочника приблизились к невысокому, аккурат на уровне колен сидящих людей, столику на лужайке, остановившись у которого, женщина начала помогать истощенному ребенку взобраться на него: девочка едва держалась на подламывающихся ножках-прутиках, дистрофичных и слишком слабых даже для ее совсем небольшого веса.

Малышка была настолько бледна, что ее волосы казались припорошенными пеплом, кожа плотно облегала все лицевые впадинки и выступы, под глазами зияли черные провалы – такие глубокие, что влажные, лихорадочно блестящие расширенные зрачки казались лужицами нефти на дне глубокого колодца, словно бы ее организм пытался «втянуть» глазные яблоки внутрь, чтобы лишить мозг этого канала получения информации о страшном и уродливом мире снаружи.

Было видно, как девочка производит быстрые мелкие вдохи, почти не выдыхая: дыхание было поверхностным и давалось ей с трудом - диафрагму словно свело судорогой, и воздух не мог проникнуть внутрь, не мог протиснуться между сомкнувшимися в спазме стенками дыхательных путей. На ее лице – лице беспомощного существа, смирившегося со своим бессилием, - застыло предчувствие страдания. Опустившись на стол на живот, девочка обхватила затылок руками, и даже издалека чувствовалось, как окаменело от напряжения ее нездоровое тельце.

Замерев, с колотящимся в груди сердцем, она наблюдала – подглядывала, если называть вещи своими именами: ее очень насторожила концентрация «колясочников» на такой небольшой территории и не на шутку встревожило донельзя странное поведение соседей.

Лицо молодой женщины, напротив, было равнодушным и даже скучающим: с ее точки зрения, во дворе явно не происходило ничего экстраординарного.

Мужчина в кресле немного развернулся, выбирая наиболее удобную для себя позицию, и оказался к окну боком: она увидела, как он, зажимая в руке какой-то предмет, занес его над лежащим перед ним ребенком, и в следующую минуту произошло то, что никак не могло произойти. Все что угодно, но только не это. Рука с молотком – а в руке было именно это – хорошо отработанным прицельным движением опустилась на спину девочки, маленькое тельце конвульсивно дернулось.

Молодая женщина начала стаскивать обмякший бессознательный комок обратно к себе на колени.

Стараясь остаться незамеченной, она соскользнула с подоконника и отпрянула от окна в сторону, вжимаясь спиной в стену. Ноги подкашивались, легкие сковало, как минутой раньше у соседской малышки. Мозг, получивший информацию, которую никак не мог осознать и объяснить, стремился от ужасающей картины избавиться, отодвинуть в дальний угол, чтобы постараться осмыслить ее позже, когда будет способен на это, - сейчас он был полностью сосредоточен на поиске решения, что делать дальше.

В голове, как разлетевшиеся от удара кием шары на бильярдном столе, со звонким стуком сталкиваясь друг с другом и отскакивая от бортов, носились обрывки мыслей, и жужжал растревоженный рой внутренних голосов.

Кот, изящной фарфоровой статуэткой сидевший до этого на подоконнике, спрыгнул на пол и как ни в чем не бывало энергично потряс головой, забавно похлопав ушами, после чего, блаженно жмурясь, потянулся, приблизился и потерся об ее лодыжки, безразличный абсолютно ко всему, что не касалось непосредственно его самого: какие бы беды не происходили где-то в мире, параллельно всегда будет течь мирная спокойная жизнь, никак случившимися катастрофами не затронутая - что, впрочем, странным образом всегда в подобных ситуациях отвлекает, успокаивает и обнадеживает.

В эту минуту она услышала, как заработал механизм лифта. Крадучись, на цыпочках, словно кошмарные соседи могли услышать ее шаги, она бросилась в прихожую. Прилипчивой докукой кот понесся за ней, бросаясь прямо под ноги, на ходу пытаясь потереться об них, так, что она споткнулась об него пару раз, подумав, несмотря на пережитое потрясение, о том, что в жизни никогда не бывает, как в кино: даже в самой драматической ситуации обязательно произойдет какая-нибудь комическая ерунда, разрушающая всю атмосферу саспенса.

- Саша, там – они убили маленькую девочку! – возбужденно зашептала она, едва увидев молодого человека, замешкавшегося с креплениями подъемника.

- Кто? Кого убили? – видимо, не до конца осознав услышанное, Саша не проявил ни малейших признаков обеспокоенности или хотя бы интереса: все его внимание было сосредоточено на колесах кресла и желобах лифта.

- Там, в окне напротив, соседи убили молотком ребенка! – ее взволнованный сбивчивый шепот был прерван звонком в дверь.

- Подожди меня там! – мгновенно уяснив, что произошло, Саша махнул рукой в сторону кухни.

Она метнулась назад, и спрятавшись за стеной, услышала, как он открыл дверь.

- Привет, пап!

- Привет. Я еду на работу. Заехал узнать, вернулся ли ты.

- Да, все хорошо.

- Как съездил?

- Хорошо. Я загляну к вам как-нибудь вечерком. Сейчас, прости, я очень занят…

- Чем же ты так занят?

- Пааап, я спешу!

- Ладно, заезжай как-нибудь.

- Хорошо. Пока.

Из-за шума крови в ушах и собственного частого громкого дыхания она плохо слышала и плохо понимала смысл долетавших до нее из соседней комнаты фраз.

Она осторожно чуть высунулась из своего укрытия и краем глаза с опаской выглянула в прихожую.

На крыльце неуклюже разворачивался в своем кресле сосед из дома напротив. 

 

 

 

2

 

 

…за черным-черным полем

в черном-черном городе…

 

 

Ты еще маленький!

Ты же у меня такой слабенький!

Соплей перешибешь!

Ты же так всего боишься!

Ты же никогда ничего подобного не делал! Ты же ничего об этом не знаешь!

У тебя все равно ничего не получится.

Ты не сможешь.

Ты только все испортишь!

Ни на что то ты не годен!

Порассуждай мне еще! Рассуждает он! Молоко на губах не обсохло, а все туда же!

Не твоего ума дело!

Это не для таких хлюпиков, как ты!

У тебя же руки-крюки!

Руки из жопы!

Не с ствоими мозгами соваться туда!

Кто – ты?! Не смеши мои тапочки!

А ты-то куда намылился?

Куда ты денешься с подводной лодки?

Какой молодец, не то, что ты! А вот ты-то так не умеешь!

Ты ненормальный, что ли?

Ты совсем не соображаешь, что делаешь?

Совсем уже того?

Совсем тупой?

Мозгов вообще что ли нету?

И в кого ты такой идиот?

Умру, кто за тобой присматривать будет?

Старших надо слушаться!

Старших нужно уважать!

Да кому ты надо?

"Я" - последняя буква алфавита!

Ты никто и звать тебя никак!

Ноль без палочки!

Без бумажки я букашка, а с бумажкой - человек! 

 

 - Послушай, я сделаю все, что ты скажешь, я отвезу тебя домой, когда захочешь, только, пожалуйста, дай мне возможность все тебе объяснить! Я хотел тебе все рассказать, я просто не ожидал, что ты увидишь это до того, как мы поговорим! Я просто не успел! Пожалуйста, постарайся успокоиться и выслушай меня!

Однако Саша напрасно опасался ее аффекта. Во-первых, она была слишком сильно напугана и теперь, когда страх немного утих, чувствовала то, что для себя называла «адреналиновым отравлением»: изнеможение в каждом нервном волокне и всеобъемлющую апатию от полной, до боли в сведенных икрах ног, опустошенности и обессиленности.

Во-вторых, это было приобретенное профессиональное журналистское умение дистанцироваться от непонятной и порой ужасающей реальности, не взаимодействуя, только наблюдая и – ни в коем случае не осуждая: неосуждение – лучший, если не единственный, способ расположить собеседника к себе, не говоря уже о том, что выражение неодобрения могло быть элементарно небезопасно - ей приходилось общаться и с бывшими заключенными, и с трудными подростками, и просто с агрессивными хамами. В подобных ситуациях она никогда ничем не выдавала своего истинного отношения, но в глубине сознания спасительным маяком вспыхивала мысль, что скоро все закончится, и она сможет позволить себе не иметь ничего общего с окружающей ее собеседника и неприемлемой для нее действительностью.  

- Да, это мои родители, точнее, мой отец и мачеха, и их дочь. У нас так принято. Эта процедура называется "верберация" – нанесение ударов по позвоночнику определенным образом, чтобы лишить ребенка возможности ходить, но не нарушить остальных функций организма. Родителей учат этому на специальных курсах. Могу тебя уверить, это не больно. Не смертельно, во всяком случае. Мне самому делали такое раз десять, наверное, я в этом отношении своего рода рекордсмен.

- Саша, ты пригласил меня к себе, прекрасно понимая, каким шоком станет для меня все то, что я увижу и узнаю здесь – и ты даже никак не попытался подготовить меня к этому? Ты даже не обмолвился ни единым словом – ни тогда, в больнице, ни сейчас!

- Прости, я, конечно, предполагал, что ты будешь шокирована, но я просто недооценил силу твоего потрясения. Пойми, для меня ведь в этом нет ничего особенного, у нас это обычная повседневная действительность!

- Обычная повседневная действительность? Саша, ты сам себя слышишь?

- Прежде, чем делать выводы, давай ты получишь всю информацию. Отторжение возникает, когда смотришь на традиции общества с принципиально иным укладом жизни сквозь призму культурных представлений, существующих в твоем социуме. Очень хочется объявить уродливой голову птицы, приделав ее к телу рыбы. Но если вернуть голову птицы птице – вне зависимости от того, нравится тебе вся птица целиком или нет – ты не сможешь отрицать, что голова птицы подходит птице, как никакая другая, - он всегда говорил так: именно поэтому она и была готова в свое время слушать его часами.

- Мне хотелось бы, чтобы ты попыталась посмотреть на это не со своих позиций и представлений о том, что правильно, что нет, а с позиций «инопланетянина», у которого этих представлений нет. Нет зла и добра – есть всего лишь то, что в каждом конкретном обществе принято считать злом и добром. Знаешь, когда я лежал в вашей больнице, я познакомился с одной чернокожей девушкой - она выписалась незадолго до твоего поступления. Она рассказывала, что в их племени практически нет никаких табу, связанных с сексом. Ну, кроме запрета на инцест. Каждый подросток может привести домой партнера или нескольких и заняться любовью, не смущаясь родителей в соседней комнате: для них это – как для вас кино вместе с друзьями посмотреть. Можешь себе такое представить? Но у них строжайше запрещено врать. Нет, они могут солгать, конечно, но в этом случае они так же отчаянно терзаются чувством стыда, вины и грязной тайны, как вы, когда занимаетесь каким-то «неправильным», с вашей точки зрения, половым актом.

- Саша, все это безумно интересно, но не пытайся миссионерствовать. Тебе вряд ли удастся обратить меня в свою веру. У вас ведь какая-то секта? Как это назвать? Это ваше тайное общество намеренно изуродованных калек?

- Давай я расскажу тебе все по порядку, - Саша держал руки поднятыми вверх, словно в жесте капитуляции. - Я не прошу понимания и даже не мечтаю о твоем принятии, но мне нужна твоя отстраненность. Беспристрастность ученого. Мне хотелось бы, чтобы ты постаралась быть максимально спокойной: эмоции отнимают очень много сил, а их запасы у меня ограничены - я не могу тратить свои скудные ресурсы на преодоление твоего сопротивления. Сейчас речь идет только о получении информации, а как к ней относиться, решишь, когда будешь обладать ею в полном объеме. Это все, о чем я прошу тебя. Пожалуйста! Я поставлю себе кофе? – он, не отрываясь, смотрел на нее, словно боясь, что она может в любой момент сорваться с места и убежать - и она, без сомнения, так и поступила бы, будь у нее такая возможность.

Она промолчала.

Кот развалился в центре кухни на полу между ними, являя собой воплощение беззаботности, безучастности и равнодушия к житейским мелочам, отравляющим жизнь его двуногим хозяевам, и всем своим видом словно приглашая их последовать его непреодолимо соблазнительному примеру.

Все так же стараясь не выпускать ее из поля зрения, Саша поставил турку на плиту и положил в нее кофе и сахар.

- Раньше верберации подвергались все дети без исключения, сейчас она практически не применяется: подавляющее большинство детей у нас уже рождаются неспособными к хождению. Многие утрачивают способность ходить в раннем детстве: ребенку просто-напросто не дают вставать на ноги, когда он начинает пытаться сделать первые шаги. Мебели в наших домах немного, как ты сама видишь, но и та, что есть, а также стены в детской обклеиваются специальной бумагой, наподобие наждачной, чтобы ребенок не мог ухватиться и научиться вставать. Тебе может показаться, что верберация – процедура насильственная, но это не так. Подойди к любому нашему карапузу, еще сохраняющему возможность держаться на ногах, и спроси у него, о чем он мечтает, и он, не задумываясь, с ходу ответит, что больше всего хочет получить в подарок кресло с кожаным чехлом со стильным модным принтом. Теперь мне нужно попытаться объяснить тебе, зачем мы это делаем, - Саша глубоко вдохнул, набирая в легкие побольше воздуха. - Ох, ну и вот как взять, и сразу выдать весь массив информации целиком, комплексно? Ведь, сообщая ее поступательно, постоянно опасаешься, что твой собеседник в какой-то момент устанет и уйдет, не дав тебе возможности рассказать все до конца, не дослушав и не узнав самого главного, - Саша в растерянности потер виски своими красивыми длинными пальцами.

Сколько раз этими пальцами – такими сильными, такими уверенно-бесстрашными, такими знающе-умеющими, такими заботливыми и нежными - он закрывал ей рот, чтобы приглушить ее захлебывающиеся полу-всхлипы – полу-стоны, а она с благодарностью вжималась в них губами, - разозлившись на себя на это некстати всплывшее в сознании воспоминание, она отвернулась и посмотрела в окно.

Она оказалась в ситуации, когда, с одной стороны, вроде как хорошо понимала позицию и мотивы своего собеседника и вполне готова была признать, что злого умысла в его действиях не было: то есть, она не видела – умом - причин для обиды и гнева. Однако одновременно в мозге был предельно возбужден и «влиятелен» «слепой», подсознательный центр, неспособный к эмпатии, анализирующий исключительно собственные переживания – чувство обманутости, унижения и жажду мести и, желательно, максимально разрушительным способом: путем разрыва отношений, - то есть, будучи не склонной драматизировать ситуацию, вместе с тем она не могла остановить гуляющую по раскаленным синапсам испепеляющую агрессию к Саше.

- С чего бы начать? Знаешь, я ведь готовился к этому разговору и репетировал речь – и сейчас она по-прежнему есть у меня в голове, но теперь она нравится мне совсем, совсем не так, как раньше… У тебя бывало такое, когда ты представляешь разговор с кем-то, предполагаешь, какие возражения могут последовать от твоего оппонента, заготавливаешь ответные реплики на каждое из них, и в твоем воображении все проходит идеально гладко, без сучка и задоринки: ты невероятно убедителен, и твой слушатель лишь кивает головой, соглашаясь с каждым твоим доводом. А потом ты видишь этого человека вживую, смотришь на ситуацию его глазами с его позиций, и с ужасом понимаешь, как жалко, куце и убого с его точки зрения выглядит вся твоя доказательная база и - ты сам? – он замолчал, собираясь с мыслями, она все так же безмолвно ждала продолжения его монолога.

- Ладно, давай попробуем так. Любая традиция со временем полностью утрачивает все свои первоначальные – да, зачастую абсолютно невообразимые, но не лишенные хотя и жутковатой, но все же железной логики смыслы. И то, что раньше было хотя бы чем-то обоснованным и относительно целесообразным, со временем становится совершенно абсурдным, но любая традиция чудовищно инертна. По одной из версий, раньше в нашем городке существовало большое предприятие по сборке инвалидных кресел, и чтобы, с одной стороны, не лишиться рабочих рук – а зарплаты на фабрике были не самые завидные: продукт этот далеко не самый востребованный и особым спросом не пользующийся, - и чтобы обеспечить дополнительный рынок сбыта, с другой стороны, руководство якобы подстроило на производстве серию несчастных случаев. Рабочие калечились и лишались возможности ходить: спрос на коляски рос, «дефективные» специалисты никуда не могли деться. Но мне эта версия не нравится – я вообще не люблю конспирологические теории. И дело тут вовсе не в том, что подобного рода цинизм кажется мне каким-то слишком уж немыслимым – как раз-таки человеческий цинизм меня ничуть не удивляет - но я не слишком высокого мнения о человеческом воображении. Использовать сложившуюся ситуацию, быть может, сознательно и намеренно усугубить ее, не дать ей возможности развиться как-то по-другому, удержать в нужном русле – да, на это человек способен. Но придумать, продумать в деталях, спрогнозировать развитие событий, тщательно спланировать и целенаправленно запустить нужный процесс, на мой взгляд, это как-то слишком сложно. Случайное стечение обстоятельств выглядит гораздо более правдоподобной гипотезой, впрочем, в любом случае, это не так важно: так или иначе, в определенное время в этом городе образовалось очень большое количество людей, которые передвигались в креслах на колесах. Город оперативно отреагировал на нужды своих особенных жителей. Резко сократилось количество автомобилей, а проезжую часть приспособили для движения по ней колясочников - кресло развивает скорость до сорока километров в час, к слову. По той же причине исчез общественный транспорт, всюду стали демонтировать лестницы и устанавливать вместо них пандусы, лифты и подъемники, из кинотеатров и театров убрали сиденья, нет стульев в наших кафе и офисах. Одновременно мебельные предприятия наладили выпуск специализированных конструкторов и разнообразных приспособлений для домов: постепенно ситуация сложилась таким образом, что не люди начали преобразовывать пространство под себя - организованное пространство стало диктовать свои требования к населяющим его обитателям.

Черный кот поднялся с пола и, разогнавшись, запрыгнул к ней на колени, она рефлекторно скинула его на пол – не до тебя сейчас. Не ожидавший подобного обращения, на секунду оторопев, пытаясь сообразить, что случилось, кот потряс головой и запрыгнул на нее снова – она опять сбросила его, но на этот раз без прежнего раздражения и непроизвольно чуть покосившись на Сашу: не сердит ли того столь пренебрежительное отношение к его питомцу? Саша смотрел на зверька, но отстраненным взглядом - судя по всему, ему тоже было до него мало дела. Кот запрыгнул в третий раз, но не на колени – рядом с ней на подоконник.

- Когда смотришь на ситуацию, которая уже произошла и видишь ее всю, целиком, как бы сверху и извне, ты понимаешь, насколько она несуразна и нелепа. Но, когда ты находишься внутри этой развивающейся ситуации, в русле причинно-следственного потока, где каждое звено следует строго за звеном, - ты ничего не можешь сделать. Любая ситуация всегда развивается единственно возможным для нее способом, каждая причина влечет за собой единственное следствие, а любая комбинация обстоятельств всегда складывается с согласия и непротивления большинства участников процесса. Тебе наше устройство общества кажется совершенно ненормальным и нерациональным, но, на самом деле, быть иным оно просто не могло. И, случись нечто подобное в твоем городе – через определенное время у вас непременно возникла бы община наподобие нашей.

- Почему никто не возмущался? Никуда не жаловался, не писал, не звонил, не требовал наказания виновных и компенсации ущерба?

- Попытайся на секунду представить себе самое начало этого стихийного бедствия. Попытайся представить себя на месте человека, утратившего один из своих базовых, необходимых для существования навыков – способность ходить. Тебе больно, ты страшно напугана и подавлена, ты в отчаянии, и тебе нужно привыкать к своему новому положению, как-то приспосабливаться к нему: любой человек в таких условиях сможет думать только о выживании и о том, чтобы боль, наконец, хоть немного притупилась. Я не могу представить себе некой оппозиции, способной – физически способной - оказать противодействие этому оползню, этому камнепаду бед и проблем.

- А потом? Потом, когда все немного поправились – неужели никто не пытался хоть что-то сделать со всем этим?

- Массово – нет. И главных причин здесь две. Первая – это самая обыкновенная, самая банальная… это даже не совсем трусость. И не лень, и не совсем глупость - хотя и они тоже. Скорее это неумение что-либо предпринять, незнание, что можно сделать.

Саша на секунду задумался.

- Хотя на первый взгляд это и может показаться парадоксальным, но эволюцией было предусмотрено, чтобы в любой популяции существовали представители двух диаметрально противоположных стратегий поведения: так называемые «герои», которые нужны, чтобы разведывать новые территории, добывать пропитание и защищать коммуну от врагов, и те, кто во время этих победоносных походов тихонько отсидится в кустах. Казалось бы, зачем природе понадобились такие совершенно бесполезные для вида негероические особи? На самом же деле они просто жизненно необходимы для выполнения одной очень неожиданной миссии: продолжить род в случае, если постоянно подвергающихся смертельной опасности героев совсем не останется. Что-то вроде живого банка генного материала, как бы цинично это не звучало. Именно поэтому, к слову, женщины склонны жалеть и любить всяких увечных, ущербных и убогих: заинтересованный в союзе с носителем самого привлекательного для вида набора генов, женский организм одновременно «запрограммирован» продолжить род с носителем лишь бы какого набора - в ситуации безнадежного безрыбья. Так что все мы сегодня, скорее, - результат того самого «запасного», страховочного варианта, то есть, в подавляющем большинстве своем - потомки отнюдь не самых блистательных предков.

- Я уже слышала эту твою теорию. Когда восемь лет назад ею ты пытался объяснить побудительные импульсы моей симпатии к тебе.

- Это не моя теория, - подавив улыбку, продолжил Саша. - Человек не хочет – и не может - ничего предпринять по одной единственной причине: у него нет гена, который заставляет своего обладателя действовать, толкает его покинуть пределы пещеры и выйти неизвестный мир, полный угроз, начать что-то менять в нем, преобразовывать, давать отпор чужой злой воле. Такой индивидуум законопослушно сидит в кустах, как того и требует заложенная в нем биологическая программа, - в этот момент на плите зашипел сбежавший забытый кофе.

Она нехотя встала с подоконника и подошла, чтобы помочь Саше. Налив ему кофе - он с немой благодарностью взял протянутую ему чашку - она вытерла плиту и помыла покрытую кофейной гущей турку.  

Саша был совсем рядом, она даже чувствовала запах его туалетной воды, казалось, ее рецепторы улавливали даже едва ощутимые крошечные протуберанцы тепла его тела, выбрасываемые пульсом. Бледный и заметно изнуренный после совершенной накануне долгой и явно нелегкой для него поездки, он казался абсолютно безоружным и незащищенным – не защищающимся. Он сидел в своем кресле, немного сутулясь, и в этой его позе ощущалась готовность с душещипательным смирением и благородством принять все, что он не сможет изменить. В широкий ворот вязаного свитера виднелись глубокие впадины над ключицами у основания шеи.

- Вторая, намного более веская, причина, объясняющая всеобщее смирение со сложившимся положением вещей, – это еще один очень скоро подключившийся и гораздо более действенный фактор. Но тебе не понравится то, что ты услышишь, - предупредил он, поднося ко рту чашку и делая первый маленький осторожный глоток.

- Когда тебя это волновало? – не удержалась – хотя и хотела – она, а потому все же чуть смягчила – хотя и не хотела - свой выпад полуулыбкой.

- Меня всегда это волновало, - ответил Саша без тени улыбки, и, чтобы предотвратить очевидно назревавшую ссору, благоразумно поспешил вернуться к прерванной теме. - Новые сложившиеся обстоятельства нежданно-негаданно оказались не такими уж и неприятными, как это могло бы показаться на первый, поверхностный и беглый взгляд. Потому что у подобного образа жизни, как выяснилось, обнаружилась просто масса своих преимуществ. Одним словом - невероятно, но факт - людям понравилось их новое положение.

Она со скепсисом смотрела на него, но Саша не тушевался под этим ее взглядом.

- Ведь когда ты болен, ты можешь позволить себе самое любимое человеком состояние – вожделенное, но в обычной жизни ожесточенно порицаемое и даже наказуемое. Бездействие. Но когда ты нездоров, ты имеешь полное моральное право ничего не делать и - не корить себя за это, не испытывать ненависти к самому себе за свою неуспешность и бесталанность. Ведь ты не состоялся не потому, что ты слабак, лентяй, бездарность и неудачник, а потому, что у тебя нет возможностей для этого. Но, самое главное, - ты можешь позволить себе не испытывать помрачающей разум черной зависти к своему более мобильному и чего-то достигшему ближнему, потому что в таком обществе преуспевших нет – одинаково несостоятельны все. Абсолютное, идеальное равенство, - Саша отпил еще кофе. - Ограниченные возможности – ограниченные требования к себе. Невероятно психологически комфортно.

- Как у родителей поднимается рука искалечить своего ребенка? – проигнорировала она его сарказм.

- Если этого не сделают они сами, это сделают другие. По правилам нашей общины любой человек может подвергнуть процедуре верберации детей, чьи родители недостаточно хорошо справляются с этой своей обязанностью.

- А как определяется степень "достаточности"?

- Интуитивно, - предчувствуя ее реакцию и оттого чуть помедлив, словно взвешивая, чем может быть чревата в данной ситуации честность, с заранее извиняющимся видом ответил Саша.

Она вздохнула тяжелым вздохом человека, капитулирующего перед превосходящим его силы абсурдом.

- Поэтому эту процедуру стараются производить непременно публично: каждый родитель, как раз наоборот заинтересован в том, чтобы сделать все самому - в таком случае, мать, по крайней мере, имеет возможность успокоить и утешить ребенка после того, как все закончится.

- Ударить и пожалеть?

- Все же лучше, чем ударить и не пожалеть.

- Может, лучше не бить?

- Не я это придумал, - снова примирительно вскинув вверх одну свободную ладонь, Саша смотрел на нее умоляющим о пощаде взглядом.

Собираясь еще что-то добавить, он вдруг весь напрягся, приподнялся на локтях, упираясь в подлокотники, как человек, пытающийся изменить болезненное положение тела, а его лицо, хоть он и пытался это скрыть, чуть исказилось от приступа боли.

- Все в порядке? – подхватилась она ему навстречу, забирая у него чашку с недопитым кофе.

- Ничего, все нормально, - по-прежнему удерживая себя на весу, Саша достал из небольшой аптечки, вмонтированной в боковую «стенку» кресла, пластинку таблеток, и проглотил одну, не запивая. – Сейчас все пройдет. Я просто забыл принять лекарство.

Ей вспомнилось, как однажды в детстве во время представления в цирке она наблюдала падение сорвавшегося с трапеции воздушного гимнаста. Он сразу подскочил на ноги, демонстрируя, что жив и не расшибся: ничем не омрачить настроение пришедшего за зрелищами зрителя было гораздо важнее травм человека, это зрелище обеспечивающего, - однако, когда к нему подбежали коллеги и подхватили его под руки, он безвольно обвис между ними, оказавшись не в силах идти самостоятельно. Не отрываясь, она провожала взглядом стремительно удаляющееся за кулисы белое пятно: обмякшую, обтянутую блестящим белоснежным атласом спину – спину мужчины, не имеющего права признаваться в том, что ему больно, потому что мужчина должен быть сильным.

Наверное, это одна из самых пронзительных для человеческого сознания картин: вид испытывающей страдания сильной мужественной личности, которая настолько выше боли, что способна не просто терпеть и скрывать ее – не замечать вовсе, никогда своей боли не показывающей даже не из страха обнаружить слабость – из-за желания уберечь от нечаянной демонстрации своего не-всесилия зависимую от нее более уязвимую и беззащитную психику, – и в какой-то момент вдруг сдавшейся этой боли, оказавшейся слишком мучительной даже для такой твердыни духа. Наблюдая подобное, особенно ясно осознаешь, что перед тобой – живой человек: да, восхитительно сильный и мужественный, но живой и, как любое живое существо, ранимый и так нетрудно повреждаемый.

В этом ненарочном сашином признании в том, что ему больно, было столько невольно оказанного им ей доверия, что ее пронзило чувство жалости и вины за дополнительную психоэмоциональную нагрузку, которую создавала ему, и без того измученному, она.

- Саша, слишком большой объем информации. Я не успеваю все воспринимать, - немного по-детски жалобным тоном произнесла она, надеясь, что в ее интонациях прозвучат все эти нюансы и оттенки ее эмоций - и что Саша сможет прочитать их.

- Теперь ты понимаешь, почему я никак не мог придумать, как мне подступиться к этой теме? Такое невозможно сообщишь так, чтобы это не вызвало эффекта вылитого на голову ведра ледяной воды. Наше мировоззрение одномоментно рождает у неподготовленного сознания слишком много вопросов.

- Зачем ты пригласил меня сюда?

- Здесь мне будет намного проще все тебе объяснить: я многое смогу показать и мне не придется описывать это «на пальцах». К тому же здесь тебе никуда от меня не деться, - Саша смотрел на нее взглядом, одновременно укоряющим, извиняющим и извиняющимся за укор. – Ты ведь у нас известная любительница делать ноги.

В этот момент зазвонил его телефон, который крепился к подлокотнику кресла:

- Вопрос в другом: почему ты согласилась приехать? – Саша спрашивал, глядя на высветившийся на экране номер. - Прости, пожалуйста, мне нужно ответить. Я быстро.

Он «сдал» задом и выехал из кухни в гостиную, откуда до нее какое-то время доносились его негромкие неразборчивые односложные реплики.

Она тяжело глубоко вдохнула и медленно устало выдохнула, пробежав глазами по стенам комнаты, чтобы найти часы и узнать время, как ее взгляд наткнулся на портрет в рамке на стене. Невероятно, что после всего случившегося она оказалась способной еще чему-то удивляться, но, тем не менее, это было так: не веря самой себе, она подошла ближе и взяла рисунок в руки.

С портрета на нее смотрели ее собственные огромные и какие-то необыкновенно взрослые глаза - «нефтяные колодцы».

Восемь лет назад Саша нарисовал ее на обратной стороне медицинского бланка, стопку которых они случайно обнаружили в одной из тумбочек в палате. На бланке был напечатан диск, расчерченный для записи каких-то врачебных исследований. Казалось бы, совершенно непригодный для таких целей, тонкий, серовато-желтый «казенный» формуляр почему-то очень воодушевил молодого художника: ему захотелось нарисовать ее именно на нем. Сейчас, столько лет спустя, лист еще больше пожелтел и истончился, и линии граф, которые раньше чуть просвечивали, проступили полностью и теперь оплетали ее лицо кружевной решеткой «ловца снов».

Она вспомнила, как позировала ему тогда – точнее, рисунок в ее руках словно бы воссоздал, реконструировал событие многолетней давности, и она внедрилась, переселилась в прошлое, оказалась в самой себе, девятнадцатилетней, срослась со своими нервными окончаниями, обретя способность снова видеть, слышать и чувствовать все происходившее тогда тогдашними своими рецепторами.

…Она сидела перед ним, отчаянно, до приступа панической атаки, смущаясь и не находя себе места: она никогда никому не позировала и даже не предполагала, насколько это тяжело и неловко – выдерживать чужой рассматривающий взгляд, - и насколько это… интимно.

Она не знала, куда деть руки, какую позу принять и какое выражение лица сделать. От напряженной неестественной улыбки все сильнее дрожали уголки губ и начало сводить судорогой скулы: разболелись даже виски, ушные раковины и кожа под волосами.

Саша сидел напротив в своем кресле со стопкой на коленях, расслабленный и абсолютно невозмутимый, и, чуть улыбаясь своим мыслям, несуетливо штриховал карандашом по бумаге. Видя смятение своей модели и практически безрезультатные старания его скрыть, он предложил передохнуть и сделать ей массаж лица: он и это тоже неплохо умел. Она без колебаний согласилась - организм, получивший возможность перестать контролировать каждую мимическую мышцу, с огромным облегчением прекратил эту крайне трудоемкую деятельность.

Саша съездил на больничную кухню и попросил немного растительного масла. После некоторой заминки они придумали, как им удобнее всего будет расположиться: она устроилась поперек его кровати, положив ноги на пустующую соседнюю, а голову – ему на колени.

До этого момента их отношения были чисто дружескими и платоническими. Она не могла представить себе, не могла допустить даже намека на мысль, что между ними могут быть какие-то другие отношения, как и не допускала мысли, что некие не такие соображения на ее счет могут возникнуть у него. Вовсе не потому, что он вызывал у нее антипатию – как раз наоборот, он очень нравился ей, просто люди - вообще, в принципе - сегодня настолько боятся проявления собственной сексуальности и своего сексуального влечения, что живут и ведут себя так, словно под одеждой все одетые, страшно оскорбляясь и обвиняя в извращенности любого, кто каким-нибудь неосторожным образом даст им почувствовать, что на самом деле это далеко не так.

В их конкретном случае - ввиду всех обстоятельств – ситуация становилась еще более щепетильной: могло сложиться впечатление, что причина этой ее асексуальности не в ее бесчисленных невротических зажимах и комплексах, а исключительно в его заболевании – чтобы не разбираться во всех этих слишком сложных и тонких душевных хитросплетениях, она предпочитала вообще не допускать никаких размышлений по этому поводу.

Первое осознание, что все может быть иначе, что это возможно, стало открытием, пугающим и выбивающим из колеи, требующим выработать к себе какое-то отношение. Одновременно возникло понимание, насколько подобная установка - будто такой мужчина может быть только другом, опекающим старшим братом, интересным собеседником и своего рода наставником, но не сексуальным партнером, - была оскорбительна для него – для любого мужчины - а меньше всего ей хотелось унизить его даже в мыслях: слишком сильно она… берегла его.

Она лежала, закрыв глаза, как вдруг это знание - что ее макушка находится всего в нескольких сантиметрах от центра, являющегося свидетельством наличия у колен под ее головой пола – пола, отличного от ее собственного, – высветилось в сознании полно и оглушительно.

Сквозь поверхность кожи груди, шеи, скул и висков «солнечной короной» излучился мощный выброс жара: казалось, что тепло треплется над ее полыхающим телом, как «аура» нагретого воздуха вокруг огонька свечи – хорошо видимая невооруженным глазом.

Пока ты чего-то не знаешь, этого для тебя нет. Каждое новое знание вытаскивает тебя на свет божий из твоего тепленького пустенького уютного полумрака неведения, такого пленяющего своим предоставлением возможности не принимать решений и не нести за них ответственности. Многие знания – многие печали: воистину блаженны несведущие, блаженны нищие умом…

Сильными, но нежными и очень приятными, «вытирающими слезы» движениями Саша водил большими пальцами у нее под глазами, раздавливая и разжижая загустевшие в лицевых пазухах накопления ослепляющей обиды, страха и стыда, изгоняя эти токсичные радиоактивные отходы в кровоток, относящий мусор к фильтрам организма, разглаживал «морщины разочарования» на лбу, разминал «рвы укоризны» в области носогубного треугольника, размягчал закостеневшее забрало вечной деланной гримасы «мне не больно», сковавшего скулы. И вдруг в какой-то момент легонько, словно случайно задев, он провел подушечкой большого пальца по ее нижней губе - ее рот непроизвольно разомкнулся, и его палец чуть скользнул по краю ее верхних зубов, слегка увлажнившись о них.

Она сразу поняла, что это движение было не из массажа. Это было превышение должностных полномочий массажиста. Злоупотребление его должностным положением. Но остановить эти преступные – эти невозможно ласковые, утешающие и так откровенно любующиеся ею пальцы и обвинить их тем самым в непорядочности было выше ее сил, тем более, что эти пальцы явно не преследовали цели обидеть ее хотя бы одним нечаянным жестом. Не понимая, что делать и как быть, ощущая, как все сильнее и чаще ударяет в своды ребер сердце, она делала вид, что ничего не происходит, и что она полностью доверяется действиям мастера, преследующего единственную цель – своего рода врачебную помощь.

Тем временем его ладони «каскадом» поглаживаний мягко и плавно заскользили от подбородка по шее к ключицам. Поддев горловину футболки, Саша чуть приподнял ткань: по коже пробежала невесомая волна ее собственного тепла, выпущенного наружу, - и «нырнул» рукой внутрь. Аккуратно массируя «область сердца» круговыми движениями, он делал их все более и более широкими и – все более рискованными. Сначала подушечки его пальцев словно невзначай скользнули по подножию одной из небольших возвышенностей под хлопком футболки, и внутри все сжалось, «схлопнулось», как когда резко обрываешься вниз с высокой горы. Круговые движения между тем все наращивали радиус и все дальше выходили за границы дозволенного. Продолжая делать вид, что не происходит никаких нарушений массажного канона, она мысленно взывала к высшим силам с просьбами о том, чтобы пальцы прекратили свое опасное приближение к черте невозврата, одновременно умоляя их сделать так, чтобы их владелец провел, наконец, всей ладонью по всей поверхности запретной части ее тела: щекочущий зуд от продолжающегося неудовлетворения этого все нарастающего желания стал совсем нестерпимым.

Между тем неторопливые, но настойчиво преследующие свою недвусмысленную цель подушечки чуть задели затвердевшую вершину. Она проглотила вдох. Пальцы вернулись вверх и снова начали медленное движение вниз - ну же… ну… - ниже и ниже, пока неостановленная прохладная гладкая рука не накрыла всю стремящуюся ей навстречу теплую упругую поверхность.

Если бы в эти минуты он сделал что-то не так, хоть чем-то нарушил этот хрупкий баланс, случилась бы катастрофа, но в его движениях не было ни малейшей тени того ужасно унизительного пренебрежения доступным, а потому как бы низкопробным, дешевым, которого так боятся женщины. Это были тактичные, бережные, уважительные прикосновения чутких предупредительных рук. Он хотел быть с ней, но это, в общем-то, совершенно здоровое и нормальное для молодого мужчины желание он по ряду причин не имел права обнаружить, и он прекрасно держал его под контролем, хотя его влечение приблизилось к критической точке. И в этой его мимолетной уступке своей слабости было что-то бесконечно... трогательно мужественное.

Возбужденная, ошеломленная, растерянная, она ждала, чем все это закончится. Пальцы выскользнули из-под футболки - ткань опала и прилипла к слегка влажной умасленной коже - и, скользнув вверх по горлу, вернулись к лицу. Сделав несколько заключительных, все более медленных и легких касаний, Саша убрал руки.

С трудом оторвав от его колен тяжелую, весом, казалось, с целую планету голову, избегая смотреть ему в глаза, она соврала про необходимость бежать на процедуры и ушла из его палаты, не имея ни малейшего представления, как вести себя теперь дальше.

Продолжать делать вид, что его поглаживание было просто нечаянным? – но оно совершенно однозначно таким не было. Впрочем, Саша предоставил ей возможность выбирать и согласился бы с любым ее вердиктом: реши она считать все случайностью - он сделал бы вид, что ничего не произошло, все было «в рамках протокола» - просто массаж и ничего больше. Надумай она признать в его действиях некий умысел – он не стал бы и этого отрицать.

Общим местом стали жалобы пишущих авторов, будто в русском языке нет названий для описания физических межличностных отношений: писатели ударяются либо в поэтическую иносказательность, непонятно, о чем повествующую, либо в медицинскую терминологию, придающую высказыванию несколько ветеринарное звучание. Вспоминая о том невинном прикосновении мужской руки к своей груди, она думала о том, что дело тут, скорее, не в русском языке: вряд ли вообще в каком-нибудь языке существует подобная нейтральная лексика для описания этого процесса - язык не придает этому явлению большого значения, потому что и в отношениях это далеко не самое важное и волнующее. Секс не самодостаточен, это не самоцель и не самоценность, - лишь один из компонентов купажа.

Гораздо более мощную тахикардию вызывает предвкушение, то, что предшествует близости: ожидание некого намека от объекта твоей симпатии, недоумение в случае длительного непоступления нужных сигналов и попытки понять, что это – нерешительность или отсутствие взаимности? - страх подать сигнал первым, страх отвержения, первое сближение, первое дотрагивание, первое окунание в чужое биополе, чужой запах кожи и волос, стеснение и желание первого обнажения, потребность ощутить тепло чужого тела всей поверхностью своего: основная масса переживаний от контакта с другим человеческим существом приходится отнюдь не сам половой акт как таковой.  

У нее были отношения до и после Саши, но всякий раз секс был лишен этой большой и красивой пред- и «над»-истории, наделяющей отношения "полновесностью", значимостью и красотой, - описать такой секс ей тоже вряд ли удалось бы не гинекологическими формулировками. Художественно описать можно только восторг, вулканической лавой мелких иголочек растекающейся по всей твоей коже от макушки до пяток, когда тебе хорошо уже от одного только факта наличия в мире - не обязательно даже в твоей жизни, просто в мире - объекта твоей симпатии, от самого знания о его существовании, дающего возможность испытать это ни с чем не сравнимое удовольствие от состояния влюбленности в красивую человеческую личность, - и такие глаза, как на портрете в ее руках, мог нарисовать только художник, испытывавший подобный восторг от своей модели.

Фотогеничная, она часто позировала штатным фотографам своего журнала для иллюстраций собственных статей и материалов коллег. Однако на этих фотографиях она всегда казалась себе отталкивающе зажатой, сутулой, какой-то "скукоженной", словно бы виноватой, заискивающей и извиняющейся за свое попадание в поле зрения окружающих.

Поначалу она была уверена, что проблема заключалась исключительно в ней самой и ее закомплексованности, но вскорости поняла, что причина была все же не в этом, а в снимавших ее молодых людях, не только не призывавших ее чувствовать и вести себя раскрепощенно, но и не поощрявших ее инициативы сделать это, наоборот, ограничивавших, подавлявших ее самовыражение своей собственной несвободой, рамками и хронической инфантильной фобией обнаружить ненароком симпатию к своей модели, что незрелое, неразвитое сознание неизменно расценивает как нечто неприличное и постыдное. Страх осуждения, который преследовал ее в момент фотосъемки, «субтитрами» бежал в ее расширенных зрачках и прекрасно «считывался» со всех ее фотографий.

Саша не боялся восхищаться ею, когда рисовал ее: на его портрете она была не просто завораживающе красивой – она была нескрываемо любимой - и именно сейчас, по прошествии стольких лет, совершенно забыв о рисунке и взглянув на него чистым, незатуманенным взглядом, она как никогда раньше предельно четко видела это.

Погруженная в свои мысли, она не услышала, как Саша вернулся на кухню: никак не привлекая ее внимания, он остановился и тихонько ждал, пока она сама заметит его, изучая ее реакцию на предмет, который она держала в руках, пытаясь отыскать признаки, помнит ли она все, что было между ними, все те милые, бесконечно важные мелочи, что составляют характерную, не похожую ни на одну другую атмосферу микрокосма каждой пары.

Помнит ли она? - она физически ощущала фантомное тепло его пальцев у себя под одеждой.

Увидев, наконец, Сашу, она улыбнулась, прикусив губу, чтобы помочь себе справиться с подступившей, просочившейся из самых недр солнечного сплетения влагой.

- У тебя сохранилось это.

- Еще бы! У меня много чего сохранилось. Пойдем, кстати, покажу тебе еще кое-что.

Она попыталась повесить картину обратно на стену, но не смогла попасть проемом крепления на гвоздь.

– Оставь, положи, потом повесишь! Иди сюда! Иди-иди! – нетерпеливо позвал он, ожидая ее в дверях.

Преодолевая сохраняющееся раздражение от массированного удара по всем ее перегретым от перегрузки датчикам, сканерам и анализаторам, она нехотя, через силу последовала за ним.

Закрепившись в желобах подъемника, Саша взял ее, приблизившуюся, за запястье и потянул, вынуждая опуститься ему на колени.

Будто в замедленной съемке, она погрузилась в густую субстанцию его тепла с хорошо знакомым запахом его кожи, чувствуя, как каждое нервное волокно вкрадчиво обволакивает вязкий гель, блокирующий передачу тревожных сигналов по нейронным цепям в центры головного мозга, ответственные за оборону и сопротивление интервенции, как постепенно затихает, словно упакованный в звукоизолирующую вату, хор голосов растревоженных внутренних «цензоров». Она старалась удерживать себя немного на весу, чтобы не давить всей своей массой на чужие нездоровые ноги, но все тело отяжелело, обмякло и обезволело, в то время как внутри, наоборот, возникла какая-то странная невесомость, словно бы внутренняя сущность «отскочила» от физической оболочки, как масло в простокваше. От диафрагмы и ниже разлилось «тянущее» напряжение, иррадиирующее чувством онемения в бедра, - она сидела, не в силах пошевелиться, почти не дыша, ощущая горячую тяжесть его руки на своем бедре, слушая его дыхание и улавливая кожей легчайшие колебания воздуха - от его и ее пульсов - между ними.

Они поднялись на лифте и проехали в его спальню.

 

 

 

3

 

 

…на черной-черной улице

в черном-черном доме…

 

 

Если я узнаю, что ты сделал это, я не знаю, что я с тобой сделаю!

Никого не волнует, что ты там хочешь! Нет слова «хочу», есть слово «надо»!

Хотеть не вредно!

Мало ли что ты хочешь, хочешь – перехочешь!

Что значит «не хочет»? Хочет не хочет, надо – значит надо! Представляете, чтобы бы было, если б все делали, что им хочется! Это был бы хаос!

Я тоже много что хочу, но я же молчу!

Думаешь, мне все нравится? Нет, мой дорогой, мне тоже много что не нравится, но я же терплю!

Нравится-не нравится - привыкнешь!

Поревет и перестанет!

Никого не интересует твое мнение!

Нам тоже было нелегко, и ничего, до сих пор все живы! Жизнь – не праздник!

Вечно ты что-то придумаешь!

Скромнее надо быть!

Тебе что, больше всех надо?

Всех все устраивает, и только некоторым, как обычно, вечно все не так!

Оно тебе надо?

На черта это тебе?

Самый умный, что ли? Умник выискался!

Что про тебя подумают?

Что скажут люди?

Все смеются над тобой!

Ты просто посмешище!

Что ты как дурачок?

Что ты как маленький?

Когда ты уже повзрослеешь?

Ты эгоист, ты думаешь только о себе, а на остальных тебе плевать!

Блядское создание.

Как тебе не стыдно?

Стыдно должно быть!

Не будь клоуном!

Не городи ерунды!

Не задавай дурацких вопросов.

Не беси меня!

Не нервируй меня, Муля!

Не смеши людей!

Сядь и успокойся!

Все, тема закрыта! Нет и все!

Уйди с глаз моих!

Закрой рот!

Захлопни варежку!

Замолкни!

Заглохни!

Заткнись!

Исчезни!

Не возникай!

 

 

Сашина комната была практически идентична ее: такая же пустая, функциональная, стерильная и неуютная, как больничная палата, с точно такой же "п-образной" кроватью и полками на стене, - но с тем отличием, что здесь полки были заставлены ровными рядами книг, а на окне в большом разноуровневом ящике росли суккуленты всевозможных форм, цветов и размеров.

Но Саша пригласил ее к себе не для того, чтобы показать свою библиотеку и коллекцию растений: на тумбочке рядом с кроватью обнаружился еще один ее портрет в рамке - Саша нарисовал ее по фотографии, которую она давным-давно собственноручно послала ему. Она сняла сама себя в зеркале в больничном душе – голую по пояс. Ее рука с телефоном закрывала угадывающуюся по хулиганскому взгляду улыбку, но ничуть не закрывала всего остального.

- Боже, - не на шутку смутилась она и, покраснев, опустила портрет изображением вниз.

Открыв дверцу небольшого шкафчика на стене – внутри оказался мини-бар – Саша извлек оттуда бутылку с ярко-синей, хорошо знакомой ей этикеткой: это было красное аргентинское вино, которое они пили в тот день, когда впервые занялись любовью.

- Я помню, тебе тогда очень понравилось, - он намеренно не стал заканчивать фразы - «понравилось это вино»: пристально наблюдая за ее реакцией с провокаторской, но не насмешливой полуулыбкой, готовый сразу же извиниться за дерзость, если его ирония будет сочтена за таковую, он ждал, не выдаст ли она себя чем-нибудь.

Но она не поддалась на его провокацию и уходить от щекотливой темы, сделав вид, что она не понимает его намеков - что и выдало бы ее слабое место - не стала.

- Несмотря на то, что я еще слишком трезва для подобных признаний и все еще слишком зла на тебя, я скажу тебе то, что ты пытаешься из меня выспросить. Мне действительно все очень понравилось тогда, Саша! – заговорила она, удивляя саму себя совсем не характерной для нее прямотой и твердостью.

- Спасибо. Мне было очень важно это услышать, - искренне поблагодарил он.

- Я скучала по тебе, Саша! - не слушая, перебила она его. - Ты даже не представляешь себе, как я скучала! Но я злюсь на тебя, Саша, понимаешь? Я очень злюсь на тебя и я не могу пока справиться с этим! Я злюсь, потому что ты не появлялся восемь лет, я злюсь, потому что ты никогда ничего не рассказывал мне о себе, а сейчас вот так взял и просто поставил перед фактом, и я очень злюсь, что не ты попытался сделать все это хотя бы поочередно – сначала восстановить отношения, а потом вводить меня в свою жизнь!

Он лишь кивал на каждый ее упрек, давая ей выговориться, выплеснуть все, соглашаясь с каждой ее репликой и признавая обоснованность всех ее претензий, а она выдыхала их одну за другой ему в лицо, чувствуя, как злится все сильнее и сильнее: больше не подавляемое, чувство отчуждения охватило ее целиком.

Дело было даже не столько в приобретенном недоверии к нему, и не в недовольстве собой за свою недальновидность и неспособность распознать чужие ненамеренные или откровенно злонамеренные цели.

Гораздо больше опасалась она зарождающегося в таких ситуациях разочарования. Больше всего в жизни она не любила испытывать именно это: узнавать о ком-либо что-то такое, что было для нее мучительно ниже человеческого достоинства, что лишало ее возможности уважать того, о ком она знала это. Она была абсолютно убеждена, что делать какие бы то ни было замечания, упрекать в чем-либо и учить взрослого человека – это не только вопиюще бестактно и отвратительно, но и совершенно бессмысленно: если человек сам не отдает себе отчета, насколько недостойно и недопустимо его поведение, объяснить ему это невозможно, кто бы и как бы ему это не объяснял. Есть вещи, которые понятны – без объяснений, внушений, нравоучений, пристыживания и запугивания - просто потому, что они очевидны и понятны всем. Если они не очевидны, любые призывы и увещевания просто-напросто бесполезны, изменить другого человека невозможно, измениться каждый может только сам по своей собственной абсурдной доброй воле. Поэтому она без сожалений исключала из своей жизни каждого, о ком ее мнение было плачевно невысоким: притворяться и изображать расположение, которого она на самом деле не испытывала, было для нее слишком энергозатратно, а в последнее время перестало получаться вовсе. И именно поэтому меньше всего ей хотелось бы, чтобы подобные эмоции вызывал в ней едва ли не единственный человек, при общении с которым ей не приходилось прилагать усилий для преодоления своего неуважения: а сейчас она не могла до конца определить, совсем ли у нее нет для него оснований.

- Прости. Я действительно сделал все неправильно. Но я просто не знаю, как можно было бы сделать все по-другому. Мне нужно было твое время – много времени. Не мог же я приехать и напроситься остаться у тебя на несколько дней. Это была моя инициатива и я должен был предлагать варианты решения этой задачи, не ты. Тебе негде сесть. Ты не могла бы сходить за своим креслом? Честно говоря, у меня уже болит шея смотреть на тебя снизу вверх все утро.

Она прошла в свою комнату и только войдя в нее вспомнила, что «ее» кресло так и осталось разложенным с ночи.

- Давай перейдем в мою спальню, - предложила она, вернувшись, - я не умею складывать кресло. Да и не могу ругаться с тобой в присутствии себя голой на твоем бессмертном полотне.

Саша спрятал улыбку и, захватив из бара два бокала, последовал за ней.

- Как ты меня нашел? Откуда узнал, где я живу? – она забралась на кровать, сложив ноги по-турецки.

- Я проследил за тобой от редакции. Я читал твои статьи, и знал где ты работаешь.

- Почему ты ни разу не написал мне за все это время?

- Я понимал… я думал, что мы не можем...

- Почему ты так думал? – все-таки спросила она, понимая, что тем самым неосознанно пытается переложить на него вину за свое собственное прошлое малодушие.

- Я прекрасно знал, что это будет колоссальным самопожертвованием для тебя - а я не хотел подобных жертв. Это было бы слишком эгоистично.

- Зачем же ты приехал сейчас?

- Все это время я постоянно вспоминал о тебе.

- Прошло восемь лет.

- Если бы оказалось, что все изменилось за это время, изменилось в твоей жизни или в твоем отношении ко мне, я бы уехал, я бы не потребовал от тебя никаких...

- Почему ты все-таки решился? Нетрудно догадаться, каким ударом стало бы для тебя, если бы оказалось...

- Я почему-то был уверен, что это не так. Это не наглость и не самоуверенность, поверь. Просто я неплохо тебя знаю. Но я спокойно воспринял бы, если б ошибся.

- Откуда такое завидное спокойствие?

- Я уже вышел из этого возраста. Возраста не-спокойствия.

Саша в самом деле сохранял поразительное самообладание и хладнокровие и с честью выдерживал все ее выпады, по его лицу ни разу не пробежало ни тени вины и подобострастия, призванного эту вину загладить: он не чувствовал себя виноватым, потому что на самом деле не был ни в чем виноват. Он был прав - она только сейчас «доросла» до того уровня, когда подобный диалог между ними стал возможен.

- Почему ты сейчас не считаешь мое согласие быть с тобой самопожертвованием, которое раньше было для тебя неприемлемым?

- Мне кажется, что ты уже вышла из этого возраста. Когда подобные вещи воспринимаются как самопожертвование.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, его кисть лежала на сгибе бедра, аккурат у перекрестка швов брюк, натянувшихся между его чуть расставленных ног. Второй рукой он удерживал бутылку вина, «стоявшую» на другом бедре.

На нее навалилась безграничная усталость. Она сидела на кровати, смотрела на него и думала о том, какой же он красивый.

Саша был очень красивый. Прямые темные волосы, серо-голубые глаза, твердые очертания губ, всегда готовых к ироничной полуулыбке, от которой по его лицу разбегались обворожительные живые лучики – только теперь в его иронии не было свойственной ей раньше некоторой доли юношеского позерства и снобизма, отчего эта его новая улыбка, как все взрослое и уже настоящее, стала еще более притягательной.

Казалось бы, такой нездоровый, «неполноценный», «немужественный»: тонкая шея, тонкие пальцы, тонкие губы, тонкая кожа, так легко рождающая этот подвижный рисунок лучей в уголках глаз, Саша казался гораздо более сильным, уверенным в себе и способным к решительным действиям, чем большинство знакомых ей абсолютно здоровых, но напрочь бесхарактерных и безвольных мужчин.

Его мужественность была другого рода. Самым сексуальным в нем было сочетание осознающей свою ответственность силы и осознающего границы своей ответственности разума, присущей только сформировавшейся, немелочной, взрослой личности, понявшей о человеческой природе все, но уже переросшей свое инфантильное злорадство и подростковое отвращение, и перешедшей в своем развитии на уровень выше, - туда, где начинается неудивление, нераздражение, неосуждение, здоровый фатализм и отстраненность: от собственного несовершенства и «невсевластия» в том числе.

И вот он, живой и материальный – не вымышленный, не воображаемый, из плоти и крови, - сидит перед ней, на расстоянии нескольких шагов, и единственное, чего бы она сейчас хотела – это чтобы он обнял ее. Она не хотела злиться, не хотела выяснять отношения, не хотела никого ни в чем обвинять и искать оправданий, не хотела ничего слушать и узнавать, анализировать и обдумывать, - все, что ей было нужно – окунуться в тепло с его запахом и ощутить это волшебное, ничем не заменимое чувство «согретости» и «неодиночества». Потому что все в жизни может быть много проще, все очень просто - два человеческих создания, нуждающихся друг в друге, могут просто друг у друга быть. Но почему-то какая-то злая сила откуда-то извне вновь и вновь закручивает разрушительные смерчи, внося возмущение в неустойчивое переплетение двух биополей, вызывая недовольство друг другом, подозрения, недоверие, опасения и обвинения друг друга в неряшливом, не заботливом и невнимательном обращении.

Саша робко покачал бутылкой, напоминая о ее существовании.

- Сейчас только двенадцать дня, - формально возразила она: цепляться за правила в обстановке полной аннигиляции привычного распорядка было бы донельзя нелогично и непонятно зачем нужно.

- Ну, уже почти час! – улыбнулся Саша, доставая из отделения в боковой стенке кресла штопор.

Она покорно взяла протянутый ей бокал.

Вино было густым, насыщенного вишневого цвета, но не горчило и не было "шероховатым", как этого ждешь от выдержанного в дубовых бочках немолодого, как бы чуть "уставшего", "уснувшего" продукта, наоборот, оказалось "живым", "энергичным" и очень вкусным.

Она выпила его в несколько больших глотков и вдруг заметила, что Саша коварно улыбается, явно готовясь воплотить нечто им задуманное. Предчувствуя неладное, она вся подобралась, но он опередил ее и громко скомандовал в пространство «Сложить кресло!», после чего то исправно начало с легким пощелкиванием собираться: хорошо, что она уже допила свое вино, иначе обязательно расплескала бы его от неожиданности. Буквально через пару секунд, комично соскальзывая и рефлекторно пытаясь ухватиться за воздух одной свободной рукой, она оказалась сидящей в сложившемся прямо под ней кресле.

Набрав в легкие воздуха, намереваясь высказать все, что она думает о подобных шутках, но не успев вымолвить и слова, она услышала очередную сашину команду «Разложить кресло!», и оно разъехалось под ней таким образом, что она снова оказалась на просторной королевской постели.

Решив, что больше не будет веселить его своим возмущением, она молча ждала, когда ему надоест забавляться ее беспомощностью – Саша еще раз приказал сложить кресло и, не дожидаясь, пока оно полностью сложится, велел разложить его.

- Прости, не смог удержаться. Нужно было как-то выбраться из этой скучной нечаянной драмы. Кресло управляется голосовыми командами. Попробуй сама, - по-прежнему улыбаясь, предложил он.

- Нет.

- Попробуй-попробуй! – настаивал Саша.

Понимая, что отделаться от него все равно не удастся, да и не в силах сопротивляться захватившему ее, несмотря ни на что, любопытству, она вяло и лениво попросила сложить кресло. Не добившись нужного результата, чувствуя себя неловко оттого, что приходится обращаться к мебели, немного смущаясь Саши и запрыгнувшего ему на колени белого кота, словно бы тот мог наблюдать за ней, посмеиваясь над ее «первооткрывательской» несообразительностью, она повторила свою просьбу - увереннее и громче, однако от окружающей реальности снова не последовало никакой «реакции».

Она посмотрела на Сашу с выражением «ты доволен?», он приободрил ее взглядом и одним движением подбородка пригласил продолжать, не сдаваться так скоро.

Откашлявшись, стараясь не коситься на кота, что было бы совсем уж глупо, повелительным тоном она потребовала «Сложить кресло!» и на этот раз оно послушно начало складываться. Изумленно улыбаясь, восхищенная произведением инженерного искусства, она тотчас же распорядилась разложить его, и кресло в очередной раз образовало с выступами кровати единое целое.

- Оно не сломается?

- Нет, - покачал головой Саша, радуясь ее увлеченности: какое-то время она «каталась» на «кроватно-кресельной» конструкции, с переменным успехом то раскладывая, то складывая ее с тем самым азартом, с которым молодой папаша самозабвенно давит на кнопки пульта радиоуправляемого вертолета, подаренного малолетнему отпрыску, зля законного владельца игрушки игнорированием его безрезультатных попыток отобрать узурпированную родителем вещь.  

- Это просто невозможно! - сложив кресло в последний раз, она вдруг осознала, что находится отнюдь не в кабинке карусели, а в инвалидной коляске, и что это довольно жутковато.

Наверное, это ощущение было бы похоже на то, которое возникло бы, вздумай она полежать в гробу: это как примерить на себя состояние, которое пугает до спазма диафрагмы. Все элементы кресла вдруг сделались душераздирающе «медицинскими» - от них даже как будто «пахнуло» теми самыми резкими больничными запахами, вызывающими тягостную щемящую тоску от осознания собственного бессилия уберечь себя от боли и обреченности на страдание.

Она поспешно вскочила на ноги – и Саша отметил это.

- Саш, прости, но мне очень сложно. Слишком много всего и слишком быстро происходит.

- Конечно. Я все прекрасно понимаю, - он снова вопросительно помахал бутылкой, она протянула ему свой пустой бокал, который так и держала в руке все это время.

- Почему твое кресло не сложилось вместе с моим?

- Я отключил на своем управление голосовыми командами.

- А как эта проблема решается, если в помещении одновременно находится несколько человек?

- Каждое кресло запрограммировано реагировать только на голос своего владельца. Хотя, конечно, иногда казусы случаются. Пойдем, я покажу тебе еще кое-что. Недавняя разработка наших гениев, - бесцеремонно прогнав с колен лежавшего на них кота, он приглашающе похлопал по своим освободившимся бедрам. - Ну иди же, что ж с тобой все так медленно и тяжело?

Она поставила бокал на тумбочку и устало-безропотно выполнила его указание: любые возражения все равно были напрасны.

Виртуозно управляясь с креслом, Саша проехал в ванную в ее спальне и ловко «припарковался» под высоко закрепленными бортами необычного сооружения, которое она рассматривала утром, так и не поняв его назначения. «Наполнить ванну!», - небрежно отдал распоряжение Саша окружающему их умному услужливому пространству, и в следующую секунду парящие борта плавно опустились, а кресло разложилось им навстречу, образуя дно чаши, и не успела она ничего сообразить, как оказалась лежащей прямо на молодом человеке, в то время как из крана уже вовсю извергалась толстая струя теплой воды. Свитер мгновенно намок, но на этот раз негодования в ней даже не шевельнулось - все равно досадовать было поздно, да и на это уже просто не было никаких моральных сил.

- Как видишь, без кресла в этом городе никак. Здесь удобнее быть инвалидом. Понимаешь?

Они полулежали в воде в одежде, Саша - откинувшись на стенку ванной, она - между его разведенными, согнутыми в коленях ногами, спиной на его груди, ощущая твердость его тела под своими лопатками и его дыхание у себя в волосах.

Его кисти свисали с его колен - он даже не пытался дотронуться и обнять ее: опасаясь перегнуть палку и исчерпать значительно израсходованный запас ее терпения, он не подгонял и не склонял ее ни к чему, - она отметила это и была признательна ему за тактичность.

Хотя первый раз он занялся с ней сексом не только не спрашивая ее согласия - пренебрегая даже необходимостью поставить ее в известность о том, что он собирается сделать.

Сам решил, сам все сделал.

Это случилось пару дней спустя после того ставшего переломным массажа.

...Они гуляли по берегу реки в прилегающем к больничным корпусам парке, Саша попросил ее помочь ему пройтись немного босиком по траве. Сделав с десяток шагов, он устал, обвис на ее плече, и они опустились на землю. Несколько минут сидели рядом друг с другом и пили вино, которое он взял с собой. Саша молчал, она пыталась придумать тему для разговора, чтобы прервать затянувшееся молчание, как вдруг он, ни слова не говоря, повернулся к ней, надавил на плечо, вынуждая ее опуститься на спину, подмял под себя. От изумления она не успела даже подумать, хотела бы она этого или нет, в то время как он с какой-то безысходной, не рассуждающей настойчивостью – или даже, скорее невменяемостью человека, принявшего непростое решение и теперь уже готового идти до конца во что бы то ни стало, задирал подол ее платья. Не обращая внимания на ее неподдельные попытки защищаться, неожиданно сильный, словно осознание преступности собственных действий придавало ему сил, он чуть замешкался с ее нижним бельем, и уже спустя мгновение она ощутила его внутри. В первые доли секунды она испытала лишь удивление от того, как быстро и легко ему все это удалось, хотя она по-настоящему, не притворяясь, сопротивлялась и пыталась отодвинуть его от себя.

Тогда, в первый раз, он, по сути, изнасиловал ее.

В обществе, где все одержимы страхом сделать что-то не так, насквозь пропитаны и парализованы глухим, хроническим, сетью метастаз разросшимся по всему организму ужасом, что тебе откажут, оттолкнут, отвергнут, осмеют, осудят – отругают, где все настолько боятся нарушить самые абсурдные предписания и столь исполнительно соблюдают самые бредовые требования политкорректности, что практически вообще не раскрывают рта и не приближаются друг к другу, это его пренебрежение, отрицание всех догм было таким необычным, таким давно забытым и непередаваемо возбуждающим проявлением мужской самостоятельности, смелости, самоуверенности и контроля над бестолковой, распыляющей на атомы суетой, что внутри у нее мгновенно все откликнулось, отозвалось вырвавшимся из-под гнета разума и заполнившим все ее существо реликтовым ликованием – восторгом женского тела, подчиненного – с радостью подчинившегося – не отступившей, настоявшей на своем мужской воле, и она поддалась его жадному бескомпромиссному принуждению, замерла, обмякла под ним.

Он лежал на ней всем телом, своей тяжестью лишая возможности пошевелиться, с силой прижимая ее запястья к земле так, что было трудно дышать и немного больно, но она думала только о том, что еще никогда и ни с кем ей не было так. В какой-то момент он приподнялся на руках и посмотрел на нее сверху вниз: она прекрасно помнила, как страшно было встретиться с ним взглядом в ту минуту - это была наивная смешная детская вера в то, что того, чего ты не видишь – пока ты этого не видишь – как будто нет. Встретиться с ним взглядом значило бы констатировать, что они оба видят, следовательно – прекрасно осознают, что происходит, осознают, что это происходит: этого не нет.

Но уже в следующую секунду в ней зародилась доселе небывалая неустрашимость: она глядела ему прямо в глаза, не отворачиваясь и не прячась, все время, пока он продолжал. Не отрываясь, они смотрели друг на друга, словно бы соревнуясь, кто дольше выдержит, словно меряясь силами воли, и чем дольше это продолжалось, тем все более спокойной и уверенной она себя ощущала, в то время как на его лице все явственней проступала сознательная готовность признать ее не уступающую его силу, - и тем интенсивнее становилась ее благодарность ему за эту его храбрую искренность и ее всепоглощающая нежность к нему.

Вздрогнув, он зажмурился, проглотил стон, чуть захлебнувшись вдохом, и опустился на нее. Какое-то время она лежала под ним, злясь на него за то, что он вот так взял и сделал то, что теперь уже нельзя было вернуть назад, поместил их обоих в другую, новую, совершенно незнакомую реальность, и, вместе с этим, радуясь, что он возложил это по-настоящему нелегкое бремя – принимать решение и нести за него ответственность - на себя. Предоставь он это право ей и – она не питала никаких иллюзий на свой счет - законсервированная в своей пуленепробиваемой броне из стыда, страха, вечных сомнений, банальной лени и боязни перемен, - она не приняла бы никакого решения никогда.

Она чуть пошевелилась под ним и он скатился на траву на спину. Приподняв бедра, подернул и застегнул брюки, звякнув металлической пряжкой ремня: сколько раз она потом слышала этот звук, на который ее организм незамедлительно, как собаки Павлова, всякий раз реагировал единственным и неизменным образом – острым ответным желанием максимально возможной между двумя человеческими телами близости.

Поправив белье, она встала и отряхнула платье, помогла подняться Саше и довела его до кресла.

Весь обратный путь они проделали в гробовом молчании.

В голове топкой лавой «побулькивало» варево самых разнообразных мыслей и ощущений. В женских романах повествование, как правило, заканчивается после того, как принц с принцессой оказываются за вуалью балдахинов. Зато массу определений дальнейшим событиям любая девочка впитывает из изобильного, щедро истекающего ядовитой смрадной жижей информационного поля вокруг, и что впоследствии, как маленькие, воспалено пульсирующие нарывы, то и дело вскрывается и сочится в ее сознании отравляющим гноем – все эти прилагательные грязная, падшая, обесчещенная, потасканная, гулящая, слаба на передок, подстилка - смешные, дикие для сознания взрослого человека двадцать первого века, но безотказно разъедающие еще формирующийся и легко внушаемый детский разум.

Она не могла отделаться от тошнотворного оборота, который, как сгусток слизи в горле, никак не удавалось не выкашлять, ни проглотить, который здорово затруднял дыхание и постоянно напоминал о себе.

Использованная.

Красивейшее явление в жизни, важнейший акт человеческого взаимодействия, проявление высшей степени доверия к другому человеческому существу люди умудрились превратить в едва ли не самое непристойное и унижающее человеческое достоинство жизненное обстоятельство, – и именно Саша отучил ее относиться к этому так.

В последующие после произошедшего дни он был завораживающе невозмутим - нет, он не вел себя так, словно ничего не случилось: он вел себя так, словно не случилось ровным счетом ничего плохого.  

Потом они занимались любовью практически каждый день, по несколько раз на дню, пока он не выписался и не уехал.

В глубине души оба прекрасно осознавали бесперспективность их отношений и понимали, что правильнее бы им было не делать ничего из того, что они делали. Но, не в силах запретить себе делать это, сообщники, соучастники преступления, они крали то, что им не полагалось, тщательно дозируя количество воруемого, чтобы оставаться налегке и сохранять возможность быстро унести ноги в случае чего, слабовольно сбегали друг в друга от мира и от самих себя, не глядя друг другу в глаза, не произнося ни слова, почти не касаясь друг друга руками, пальцами и губами – все это можно только тогда, когда это разрешено, а между ними это не было так…

Ванна набралась, и вода перестала изливаться из крана. Во внезапно наступившей тишине контрастно, с гулким эхом, раздавались звонкие булькающие звуки последних обрывающихся с крана тяжелых капель.

- То есть, у вас все передвигаются в креслах на колесах? Тех, кто способен ходить, вообще нет? – спросила она, чтобы заполнить возникшую паузу.

- Я могу немного ходить, возможно, даже наверняка, не я один, но это не афишируется: это предосудительно. Таких оригиналов у нас считают маргиналами, людьми со странностями, неприятными и непредсказуемыми чудаками.

- А на что вы живете? Как зарабатываете на жизнь?

- О, у нас довольно богатый процветающий город. Мы продаем кресла едва ли не по всему миру. Много помогают спонсоры: людям ведь нравится чувство сверхчеловеческого великодушия и альтруизма, а возможностей облачиться в ризы Матери Терезы сегодня не так много, - она ощутила укол совести, вспомнив собственное давнишнее, «больничное» упоение своим мнимым «героизмом».

- Как вы работаете в вашем состоянии?

- Подавляющее большинство всех операций на наших предприятиях полностью автоматизированы. Многие работы выполняют роботы – у нас здесь своего рода экспериментальная площадка. Поэтому в большинстве своем наши люди не работают и живут на солидное пособие, - рассказывал Саша, неуклюже шевелясь под ней, с трудом снимая с себя тяжелый от воды свитер и комом опуская его на пол. - Я читал интересную статью о том, что, оказывается, во все времена и практически повсеместно в мире существовал приличный переизбыток рабочей силы, и число соискателей всегда намного превышало количество рабочих мест. Существует предположение, к примеру, будто увлечение египетских фараонов строительством пирамид было продиктовано тоже именно этим: стремлением хоть чем-то занять массу не трудоустроенного населения. Сельскохозяйственные земли в дельте Нила были феноменально плодородными и обеспечивали продовольствием с лихвой, а обрабатывались усилиями совсем немногочисленных землепашцев: остальным просто напросто нечего было делать. Получить моральное право не участвовать в процессе перепроизводства, не терзаясь при этом от чувства собственной бесполезности и ненужности сегодня - счастливейшая и совершенно уникальная возможность.  

- Но ведь есть работы, которые ни роботы, ни человек в кресле не могут делать.

- У нас работают приходящие электрики, сантехники, те, кто занимается вывозом мусора - как правило, это жители соседних поселков.

- А как они воспринимают все, что видят здесь?

Они разговаривали, как ни в чем ни бывало, словно бы в том, что они сидели в воде в одежде, вовсе не было ничего странного.

 - Они считают, что у нас здесь реабилитационный центр. Люди сегодня инертны не только физически, но и умственно: никому ни до чего нет дела, никому ничего не интересно и никто даже не задается никакими вопросами. Если все так, значит, пусть так и будет, значит, так оно и надо. Сделать воду теплее? Тебе не холодно?

- Не надо, - отмахнулась она: ей не хотелось отвлекаться. - Глядя на них – на этих людей, которые могут ходить – неужели ваши дети не начинают задумываться, что все может быть совершенно по-другому? Неужели ни у кого не возникает желания жить по-другому? Желания ходить? Танцевать? Кататься на велосипеде? Неужели совсем-совсем ни у кого никогда не возникает сомнений, что с вашим обществом что-то не так?

- Обслуживающий персонал в любых обществах, как бы это «пополиткоректнее» сформулировать, - это представители более «низких» сословий, а таким сословиям всегда разрешалось не соответствовать требованиям, которые предъявлялись к членам более «высокоранговых» каст, - Саша все-таки нажал несколько раз на сенсорной панели на клавишу управления температурой воды, увеличивая заданный там параметр. - Им можно по-другому выглядеть, по-другому жить, по-другому себя вести – их образ жизни не может быть заманчивым, не может ввести в искушение и сбить с пути истинного, понимаешь? Ты никак не можешь уяснить одну простую вещь – здесь не гетто. Здесь никто никого насильно не держит. Никто не заставляет родителей подвергать детей процедуре верберации. Это их внутренняя потребность, чувство долга перед обществом, не рассуждающее воспроизведение традиционных, привычных и не подвергаемых переосмыслению ритуалов. Так делали мои родители - этого достаточно, чтобы не сомневаться в правильности и необходимости этого, как и нет причин подвергать сомнению истинность утверждения, что по-другому - для них - быть не может.

Саша замолчал и какое-то время они сидели в отдающем легким трансом безмолвии.

Осторожно, словно предпринимая нерешительную разведку боем, он легонько прикоснулся губами к ее обнаженному плечу - едва ощутимо, так, что она, скорее, почувствовала его дыхание, чем прикосновение губ.

- Мне нужно еще выпить, - напряглась она.

Она не дразнила его и не упивалась своей властью над ним, и уж тем более не пыталась как-то «наказать» - она на самом деле не могла справиться с то и дело возникающим отталкиванием, хотя внутри все снова и снова сжималось от вспышек узнавания того или иного его жеста, прищура, смешка, «сломанной» в таком «его» изгибе брови: она заново влюблялась в каждую любимую особенность его мимики, взглядов, фраз и оборотов, и один за другим открывала свои входы для него, но ощущения «распахнутости» и готовности дружественно, без оглядки, впустить его всего, целиком, пока еще все же не было.

К тому же ее мысли прыгали с одной на другую, а настроение менялось так часто, что его смены не чередовались, а наслаивались друг на друга: еще никогда в жизни она не испытывала одновременно столько противоположных и взаимоисключающих эмоций.

Саша приказал спустить воду, и теплые потоки начали быстро уходить в открывшиеся в бортах сливные отверстия.

Она встала и выбралась из ванны.

Вода ручьями бежала с мокрого платья по ногам.

Кресло тем временем с легким жужжанием сложилось.

- Вода не повредит механизмы? - спросила она, снимая и отжимая свой свитер: Саша деликатно отвернулся.

- Нет, там все герметично, - завернувшись в полотенце, она с не терпящим возражений видом начала помогать ему стянуть второй кожей прилипшие к ногам мокрые брюки: Саша лишь приподнимался на локтях на подлокотниках кресла, и, прежде чем он успел положить себе на бедра полотенце, она успела заметить, как сильно он возбужден.

Она беззастенчиво разглядывала его тело: плоский живот с отчетливыми кубиками, рельефные плечи и грудь. Неправдоподобно, но за все те месяцы, что они столько раз занимались сексом, они практически ни разу не видели друг друга полностью обнаженными. Всякий раз рискуя быть застигнутыми врасплох случайными свидетелями, они никогда не раздевались, а лишь украдкой исследовали друг друга ладонями под тканью одежды.

- Ты чем-то занимаешься?

- Так… подтягиваюсь, качаю пресс. Я даже хожу. Иногда. Я даже смогу немного потанцевать с тобой, если захочешь, - улыбнулся он, смиренно выдерживая ее изучающий взгляд.

Наверное, именно это ей нравилось в нем больше всего: что эти совершенно детские и нелепые, даже не совсем здоровые для взрослого человека эмоции – стеснение и страх – с ним ей удавалось преодолевать – не прятать, не подавлять - на самом деле не чувствовать совсем. Он не боялся показать ей свою ею увлеченность: уверенность в доброжелательности партнера избавляет от невротизирующей игры в «угадай чужое отношение к тебе», на основании результатов которой, как правило, и принимается решение, спрятать ли свое истинное мировоззрение из опасений оказаться сокрушительно высмеянным, или же рискнуть открыться и приблизиться, - донельзя странной игры, не только отнимающей огромные объемы энергии и составляющей значительную часть межличностного общения, - иногда все это общение собой и представляющей.

Пока она развешивала на полотенцесушителе их одежду, Саша съездил в свою комнату, переоделся в сухое и привез ей свою рубашку взамен ее мокрого платья.

 

 

 

4

 

 

…за черной-черной дверью

в черной-черной комнате…

 

 

Эх, ты!.. Я так и знала!

Птица обламинго, дружочек?

Получил? Теперь будешь знать!

Ты сам во всем виноват.

Так тебе и надо!

А нефиг было выпендриваться! Сам напросился!

А я говорила! Я сто раз тебе повторяла!

Говорили же тебе!

А тебя предупреждали! Но тебе же хоть кол на голове теши!

Вечно лезешь, куда не надо!

Как кур в ощип!

Этим и должно было все кончится!

Сидел бы дома!

Неймется ему! Дома тебе не сидится!

Зачем ты вообще туда поперся?

 Мне за тебя стыдно!

Ты меня опозорил!

Глаза б мои тебя не видели!

Позорище!

Стыдобище!

У всех дети как дети, а у меня наказание божье!

Не ребенок, а проклятие какое-то!

Маленькое же ты говно, не знаю, как тебя еще назвать!

Какие хорошие детки у этой мамы, не то, что мои, вот бы мне таких детей!

Научись сначала вести себя по-человечески!

 Все люди, как люди один ты какой-то ненормальный!

Такое могло случиться только с тобой!

Вечно с тобой так!

От тебя одни неприятности!

Всем от тебя одно беспокойство!

Что ты наделал!

Как ты мог?

Ну что ты за человек?..

Господи, ну сколько можно?..

Как тебя только земля носит?

Сейчас ты у меня получишь, мелкий гаденыш!

Я тебя придушить готова!

Убил бы!

Убить тебя мало!

Порву, как жабу!

Ты меня в могилу сведешь!

Лучше б тебя не было!

 

 

Они спустились вниз: Саша показал ей, как пользоваться лифтом – и расположились в гостиной.

После изматывающей дороги накануне, утреннего стресса и незапланированной теплой ванной она опьянела с двух бокалов вина, а потому воспринимала все с поистине буддийской отрешенностью. И даже кресло, в котором она сидела, не пугало ее больше и не вызывало никаких дурных ассоциаций. Оно было очень удобным, и она расслабленно откинулась на спинку, поджав ноги под себя. Саша предложил ей пуховый плед, мягкий и тонкий - настолько, что почти невесомый, но очень теплый.

- В детстве бабушка укутывала меня в свой пуховый платок. Скрещивая его на груди и завязывая концы на спине. Пуховых платков у нее было два: один такой, как этот палантин, - тонкий и мягкий, второй жесткий, колючий, им почти не пользовались. А вот тот мягкий я затаскала до дыр.

- «Кресло-качалка»! – произнес Саша, слушавший ее с непередаваемо воодушевляющей нежностью.

Ее кресло, жужжа, приподнялось над колесами на своих хитроумных внутренних крепежах и начало медленно раскачиваться: не в состоянии больше удивляться чему-либо, свое впечатление она выразила лишь чуть приподнявшимся уголком брови.

В этот момент в дверь позвонили.

- А вот и наш обед, - Саша направился к выходу, откуда вскорости вернулся, толкая перед собой сервированный столик на колесиках.

На коленях у него лежали цветы, которые он, подъехав, протянул ей.

Это был букет из белых гиацинтов, белых тюльпанов и белых же кустарных роз, но монохромное сочетание удивительным образом не сливалось в одно сплошное белое пятно - напротив, своими разными фактурами цветы подчеркивали разнообразие оттенков белого цвета друг друга. Гладкие вытянутые атласные тельца нераскрывшихся бутонов тюльпанов и махровая матовость мелких соцветий роз обрамляли упругие, казалось, до треска напитанные влагой, стебли гиацинта, увенчанные гроздьями сиреневидных цветков, источавших такой сильный аромат, что комната вся мгновенно заполнилась их запахом.

Она с невыразимой признательностью смотрела на Сашу.

- Похож на свадебный…

- Задумывался, как весенний, - на всякий случай решил оправдаться он.    

Ваза с водой уже предупредительно стояла на доставленном им столике рядом с большим блюдом, под стеклянным колпаком которого были красиво выложены картофельные котлеты с той самой «аппетитной хрустящей золотистой корочкой», суфле из индейки с тыквенным пюре и горка жареной стручковой фасоли с мини-морковью.

Саша приказал их креслам перейти в режим барного стула, и они устроились за столиком, так же переведенным в положение барной стойки.

Она опустила цветы в воду.

- Я уберу, если ты не возражаешь. Мешает немного, - Саша отнес вазу на подоконник. 

Накладывая себе на тарелку овощи, она нечаянно капнула соусом на пол.

- Помыть пол! – распорядился Саша между делом, и тотчас из угла выехал робот-пылесос, начавший размеренно намывать паркет вращающимися на его днище щетками.

Она бездумно наблюдала за процессом уборки, мимоходом мысленно отметив, что качество оной все же оставляло желать лучшего: устройство не могло добраться в самые углы комнаты, и там оставались «ватные облачка» пыли и кошачьей шерсти. Также щетки проходили по поверхности пола по одному разу: оставив влажную блестящую полосу, «уборщик» сдвигался и проезжал с ней рядом, оставляя следующую дорожку, и если на полу было трудно оттираемое пятно, то это пятно так и оставалось на своем месте.

- Да, я знаю, что такой уборки недостаточно, - проследив за ее взглядом, согласился с ее не озвученными выводами Саша. - Некоторые моют полы сами. Как-то справляются. Ко мне раз в неделю приходит помощница и моет полы более тщательно.

Забавно, но она ощутила самый настоящий и неожиданно болезненный укол ревности, и от сашиного внимания это не ускользнуло:

- Это женщина в возрасте, с которой мы оба явно не во вкусе друг друга, - поспешил успокоить ее он.

- У тебя были девушки? – зачем-то спросила она, хотя знать этого, в общем-то, не хотела и понимала, что спрашивать о таком не совсем правильно.

Чуть помолчав и явно поколебавшись, Саша решил все же не врать, хотя это и было бы проще всего.

- Да, - спокойно, не отводя глаз, признался он в том, что и так, в общем-то, было очевидно. - Большинство людей в нашем городе – как мужчины, так и женщины – не способны заниматься сексом. Большинство наших детей появляются в результате искусственного оплодотворения и чаще всего от суррогатных матерей. В нашем медицинском центре есть специалисты – опять же, жители близлежащих поселков – медсестры и медбратья, которые… производят эту процедуру, как любое другое врачебное назначение, тем, кто в этом еще все-таки нуждается.

- Прости? – переспросила она, недопоняв. – Производят… что?

- Секс, - тихонько, почти одним только движением губ, подтвердил правильность ее догадок Саша, уморительно изображая замявшегося от неудобства скромника.

Она глубоко вдохнула.

- Саш, я не могу вместить все это в свой мозг. Меня неотступно преследует ощущение, что над вами кто-то поставил невообразимый, бесчеловечный эксперимент за гранью добра и зла…

Саша тоже тяжело вздохнул, словно выражая сочувствие ее затруднительному положению.

В этот момент ей на плечи – прямо с пола – запрыгнул черный кот, и дальше начало происходить нечто трудноописуемое. Кот стал методично, сосредоточенно и определенно целенаправленно топтаться лапами по ее мышцам: не соскальзывая и не пытаясь вцепиться когтями, чтобы удержаться, искусно балансируя, он тыкался лбом и мокрым носом в ее затылок и щеку, щекотал усами кожу, прикусывал мочки ушей, и, что было совсем уж нереальным – вставая задними лапами на спинку кресла, мякго обнимал ее передними за шею. Вибрация от его урчания распространялась по всему позвоночному столбу, передаваясь от позвонка к позвонку, пронизывала насквозь, вызывая покалывание даже в пальцах ног, поджавшихся от совершенного неземного удовольствия.

Широко распахнутыми от изумления глазами она смотрела на Сашу - он самодовольно улыбался, гордясь эффектом, произведенным его домашним питомцем.

- Это специально выведенная порода котов. Как у незрячих есть собаки-поводыри, так и у нас есть свои четверолапые помощники – коты-массажисты. Наши врачи утверждают, что стимуляция «воротниковой» зоны прекрасно снимает мышечные спазмы и усталость от постоянного нахождения в одной позе в кресле.

Кот добросовестно продолжал свою работу, педантично и скрупулезно трудясь лапками, зубками и коготками, которые он начал совсем не больно чуть выпускать и втягивать, словно бы для того, чтобы усилить лечебное воздействие от своих манипуляций.

- Это просто фантастика! Это даже приятнее, чем… процедура, - не совладала с собой и поддела владельца кота она.

- Все зависит от кота. И от процедурного медсотрудника, - не растерялся с ответом тот.

- Продай мне его! За любые деньги! – довольно банально и безыскусно польстила она, чтобы хоть как-то, хоть немного отблагодарить его за все, что он сделал для нее за это бесконечное насыщенное утро.

- Оставайся с нами, и он всегда будет с тобой, - Саша сделал свое предложение очень ненавязчиво, "по касательной", как прививку, лишь издалека намекнув на необходимость разговора, к которому она была пока еще не готова, но который им рано или поздно неотвратимо предстоял.

- Если подумать, ваше общество ничем не отличается от нашего, - сразу же ушел он от опасной темы, словно его предыдущей ремарки не было вовсе. - Сегодня по интернету можно заказать в буквальном смысле все: самую разнообразную еду, одежду, лекарства, вызвать на дом врача и любого специалиста. У современного человека практически нет надобности покидать дом и почти нет нужды – и желания – двигаться. Люди в большинстве своем ведут не просто малоподвижный – в самом прямом и буквальном смысле неподвижный образ жизни. Воспетая «радость» движения – если без вранья и лицемерия - никакая не радость и никакое не удовольствие: это обременительная и крайне нежелательная обязанность, избавиться от которой человечество мечтало на протяжении всей свой истории. Знаешь, кстати, о чем я думал, просматривая у вас в больнице по телевизору выступления воздушных гимнастов? Что все эти умения: способность без усилий подтягиваться, удерживать собственный вес, балансировать, - которые раньше были обязательным условием для выживания, - это то, что должно «мочь» абсолютно каждое человеческое тело. Оно было задумано и создано таким. Но сегодня всему, что когда-то было для него естественным, имманентным, само собой разумеющимся, - сегодня этому учат в спортивных и цирковых училищах. В современном мире эти умения считаются суперспособностью.

Кот закончил сеанс массажа и «шарфом» разлегся у нее на плечах, согревая проработанные им мышцы. По всему телу одна за другой пробегали электрические волны дрожи, от которых она время от времени вздрагивала, как от сильного озноба.

- У меня был кот, он умер пару лет тому назад: от старости, ему было пятнадцать. Однажды сестренка пришла ко мне в гости со своим хомяком и нечаянно выпустила его. Хомяк забился под холодильник и о том, чтобы достать его, не могло быть и речи. Мы решили просто ждать, когда он выберется сам. А дальше случилось нечто из ряда вон. Домашний раскормленный кот, лапа которого ни разу в жизни не ступала за порог человеческой обустроенной цивилизованной квартиры, кот, вся физическая нагрузка которого заключалась в прогулках от дивана до миски с едой и обратно, никогда не охотившийся и в глаза не видевший никакой живности, кроме людей и птиц за окном, так вот это, казалось бы, ни на что не годное создание двое суток не отходило от холодильника. Шерсть стояла на нем дыбом, глаза с расширенными зрачками не моргали, все тело сделалось стальным от предельной концентрации, он почти не ел, и как-то отвлечь его и отогнать от холодильника было просто невозможно. И что ты думаешь? - через два дня непрерывного выслеживания он изловчился и отловил-таки хомяка! Но я был поражен даже не столько тем, что его инстинкты не угасли: больше всего меня изумило то, что его мышцы не атрофировались от полного отсутствия движения и какой-либо деятельности, он не утратил ловкости, проворности, скорости реакций и легкости движений. Стоит человеку не походить в спортзал один месяц, и он превращается в совершенно инертный неподъемный ком теста, не способный без отдышки встать с дивана. Много ты знаешь людей, которые сумели бы выжить и добыть себе пропитание, выследить и поймать добычу, окажись они в условиях дикой природы?

Ее недоеденная картофельная котлета остывала на тарелке, но она боялась спугнуть устроившегося у нее на шее зверька.

Заметив это, Саша подъехал к ней ближе и начал кормить ее, и будь на его месте кто-то другой, она почувствовала бы себя довольно глупо, но Саше каким-то непостижимым образом удавалось сделать любую ситуацию такой, что она ничуть не казалась - и не выглядела – смешной и неловкой.

- В современном мире нет запроса на «героев». Они попросту больше не нужны. Все земли разведаны, врагов нет, никто ни на кого не покушается, пищи переизбыток: в вылазках за пределы безопасной пещеры сегодня нет ни малейшей потребности. Непоседливые герои в наши дни – это, скорее, сильнейший раздражитель для окружающих. Что ты почувствуешь, когда увидишь бегущего по улице человека? Представь: ты идешь по городу и видишь, как кто-то быстро бежит, - какой будет твоя первая мысль?

Она удивилась этому совпадению: аккурат на днях она как раз наблюдала сцену погони на улице - она не поняла, что произошло, но очень испугалась, хотя и преследователь, и убегающий бежали молча, не выкрикивая никаких угроз друг другу, не прося очевидцев о помощи и не призывая никого в свидетели.

- Страх, - ответила она, не задумываясь.  

- Бегущий человек вызывает чувство опасности, - удовлетворенно подхватил ее мысль Саша. - Человек, совершающий резкие движения, тревожит. Мой сосед по палате, выписавшийся до тебя, молодой парень, рассказывал, как подобрал на улице кота. У него в то время уже был дорогой породистый кот. Животные отличались друг от друга радикально. Вышколенный «британец», предки которого на протяжении сотни лет сосуществовали с человеком, не доставлял абсолютно никаких проблем. Он аккуратно ел, аккуратно ходил на лоток, никуда не лез, не царапался и ничем не расстраивал своих хозяев, в то время как уличный «варвар» вечно пытался спрятать где-нибудь за диванной подушкой остатки еды про запас, никак не мог приладится к лотку, был неряшлив и, что самое непростительное, лазал, обрывая карнизы, по шторам, прыгал на шкафы и полки, опрокидывая книги и разбивая фарфоровые статуэтки, и носился по дому, сшибая с ног всех, кто попадался ему на пути. Так вот, пока мой сосед находился в больнице, а за котами присматривала его мать, этот неугомонный дикарь выпал из окна с третьего этажа. Он остался жив и даже практически цел, лишь только, видимо, чуть ушиб лапу и немного прихрамывал. Успокаивая мать по телефону, мой приятель, смеясь, предлагал ей не лечить «погромщика»: с больной лапой тот стал вести себя гораздо порядочнее. Идеальный член общества – это неподвижный член общества. Поэтому любое воспитание – это всегда процесс максимального усмирения - читай: обездвиживания - индивидуума.

- Я больше не хочу, - отказалась она от очередной поднесенной к ее рту порции, и Саша положил вилку на тарелку. – Но я бы выпила еще вина.

Саша охотно разлил по бокалам остатки из бутылки.

- Как-то кот опрокинул на мой ноутбук чашку с кофе. Я был страшно взбешен тогда – вместе с компьютером погибла очень важная и большая работа, которую я почти закончил, и я просто не помня себя от ярости наорал на него, - она с сомнением взглянула на Сашу, представить которого в состоянии аффекта было крайне непросто.

- Пропала действительно очень большая и очень важная работа, - словно пытаясь убедить ее в том, что такое все-таки возможно, и одновременно как бы оправдываясь за это, упорствовал в своем публичном самоизобличении Саша. - Спустя какое-то время, придя в себя, я попытался загладить свою вину и помириться с ним. Загнав его, изо всех сил уносящего от меня лапы, в угол спальни, я подъехал к нему и взял на руки. Насмерть перепуганный, он почему-то больше не пытался убегать, хотя убежать от меня ему не составило бы труда. Но все его тело словно окаменело от нечеловеческого ужаса. Его состояние было похоже на самое настоящее трупное окоченение: видимо, это какие-то отголоски древнейшего инстинкта, позволявшего в свое время живому организму притворяться мертвым в ситуации опасности. Ведь, как известно, стратегий спасения в природе известно всего три – "Замри!", «Беги!», «Дерись!».

- Четыре, - зачем-то возразила она, хотя дискутировать о чем бы то ни было ей совершенно не хотелось и в ее планы не входило.

- Прости?

- Четыре стратегии. Четвертая – «Попытайся понравиться»: но это исключительно для самок.

- А, ну да, похоже на это, - сбитый с толку, Саша какое-то время помолчал, вспоминая, на чем он остановился. - Так вот. Знаешь, в племени обезъян, не помню какого вида, да это и не принципиально, новый вожак первым делом убивает детенышей своего свергнутого предшественника, но не всех. Он не трогает младенцев, еще висящих на матерях и не путающихся под ногами, и подростков, уже имеющих представление об иерархии и усвоивших главные правила общежития "в глаза доминанту не смотреть!", "зубы не скалить!", "почаще принимать позу демонстрации подчинения". По всей видимости, стратегия "Замри!" оказалась наиболее эффективной и выигрышной - как при общении с врагами, так и в контактах со своими, - и закрепилась в челевеческих генах на веки вечные. И теперь это состояние - состояние тела, притворившегося мертвым, состояние неживого объекта, то есть, - у большинства людей давно перешло в термальную стадию. 

Она согрелась и ей стало душновато. Она откинула пуховый плед, в который куталась, совершенно забыв о том, что с некоторых пор на ней надето не ее относительно целомудренное платье, а сашина рубашка, едва закрывавшая нижнее белье.

На секунду замешкавшись, она метнула на Сашу обескураженный взгляд, чтобы оценить его реакцию на это ее непредумышленное обнажение.

Саша, даже не пытаясь сделать вид, будто не обратил внимания на произошедшее, смотрел на ее ноги.

- Какая же ты красивая!

Потревоженный ее телодвижениями кот перебрался с ее шеи к ней на колени и спас ее тем самым от ее собственной смущающей ее наготы.

- Знаешь, что стало самым неожиданным и удивительным для меня в вашем обществе? - продолжил Саша, по-прежнему глядя на ее ноги, но уже рассеянным взглядом человека, сосредоченного на своих более важных внутренних переживаниях и мыслях. - Такое невообразимое для нас явление, как депрессия. У меня и сейчас не до конца укладывается в голове, как такое в принципе возможно. У человека есть все. В буквальном смысле все. Здоровье, молодость, привлекательность, фешенебельное жилье, машина, семья, работа, спорт, хобби, путешествия, дело всей жизни, у некоторых - даже успех и довольно широкое признание. Но человек по-настоящему - не притворяясь, не изображая из себя некую сверхвосприимчивую тонкую натуру - чувствует себя несчастным вплоть до появления суицидальных настроений: он не видит смысла жизни – вообще и своей в частности. У нас – поверишь? - депрессии нет. Просто нет. Вообще ни у кого. Ведь когда для того, чтобы сходить в туалет, помыться, поесть, поддерживать минимальный порядок в доме, уложить себя в кровать вечером, требуется столько усилий и времени - тебе не до высшего смысла жизни. Тебе просто некогда – и нет ни моральных, ни физических сил – задуматься и осознать, насколько бессмысленно и безрадостно твое существование: ты слишком им занят. Легионы психологов и производителей антидепрессантов не способны дать вам то, что здесь человек получает в полном объеме просто так: благословенное состояние недумания и неосмысления всего происходящего. Я читал об одном исследовании: уровень серотонина, «гормона счастья», в крови людей, выигравших в лотерею немалые суммы, был значительно ниже, чем у тех, кто пострадал в серьезной автомобильной катастрофе, и этот парадокс объяснялся очень просто. Люди, которые рассчитывали на более высокий выигрыш, выиграв меньше, были огорчены и не удовлетворены: их ожидания не оправдались. В то время как уцелевшие жертвы ДТП, понимая, что все могло закончиться для них гораздо, гораздо более трагически, пребывали в подлинном экстазе от счастья, что им удалось этого избежать. Уровень серотонина в крови членов нашей общины много выше, чем у вас, потому что здесь люди сосредоточены не на том, чего они лишены, а на том, что у них все-таки есть.

Кот сладко спал у нее на коленях, умилительно постанывая, причмокивая и покряхтывая во сне, как ребенок.

- Мне запомнилось, как однажды в больнице одна женщина-врач, уже в возрасте, делала мне УЗИ и делилась со мной своими тяжкими думами. У нее в жизни на тот момент все складывалось как-то подозрительно слишком хорошо. Дочь удачно вышла замуж, сын поступил в престижный университет, муж получил внушительную денежную премию, и поэтому она жила в постоянной не проходящей тревоге, что с ней непременно вот-вот случится что-то плохое: у нее обнаружат онкологию, или самолет, на котором они с супругом собирались лететь на море, обязательно упадет. Я пытался понять, почему человеческое сознание так панически боится благополучия и так отчаянно сопротивляется ему. Еще Фрейд писал о том, что любая живая материя с превеликим удовольствием сделалась бы неживой, потому что быть живой – крайне, крайне хлопотно. Голод, жажда, холод, боль, отчаяние, беспокойство – живой организм испытывает неудобства, мелкие, порой совершенно ничтожные, но каждую секунду своего существования. Вечером ты ложишься спать в холодную постель и тебе зябко, все тело болит после интенсивной тренировки, новая, недавно купленная подушка кажется слишком мягкой, но как только ты согрелся и нашел положение, при котором не так сильно ноет уставшая спина, как затекла рука и стало жарко. Ты откинул одеяло и повернулся на другой бок, как почувствовал, что нос заложило от насморка и ты совсем не можешь дышать… Пока ты искал капли в ящике прикроватной тумбочки, ты снова совсем замерз и сон как рукой сняло, и теперь уснуть никак не удается, а завтра рано вставать… Нет, ты, конечно, чувствуешь себя хорошо время от времени: уставший после тренировки, ты доволен своими достижениями и безмерно рад представившейся, наконец, возможности отдохнуть, замерзший, ты блаженствуешь от того, что наконец согрелся, простуженный страдалец, приняв лекарство, ты наслаждаешься временно обретенной возможностью дышать. Счастье – это ничто иное, как результат последовательных, ни на минуту не прекращающихся ликвидационных мероприятий по устранению неустройства того или иного масштаба. Дабы стимулировать живой организм продолжать оставаться в живых и замедлить его настырное стремление к перевоплощению в неодушевленный объект, природа изобрела целую разветвлённую систему уловок и ухищрений. Во-первых, она придумала страх смерти и страх боли. Во-вторых, - целый комплекс поощрений в виде поставляемых в кровь в качестве награды доз дофамина и серотонина, которыми знаменуется каждый успешный исход любого дела. Догнал и убил оленя – к чувству сытости получи бонусом вожделенную дозу и упоение осознанием своего всемогущества и превосходства. Произвел на свет потомство – возьми на полке заслуженный коктейль гормонов, чувство удовлетворенности собственной значимостью и незаменимостью. Феномен депрессии – это заложенный эволюцией циничный механизм «самоликвидации», «самовыбраковки», когда в организме прекращается выработка этих незаменимых жизненно важных стимуляторов: таким образом природа «выключает» процесс поддержания интереса к жизни в ставших ненужными членах популяции, избавляясь от них их же руками – раз они больше не нужны, зачем они будут тратить ограниченные запасы пищи и кислорода? Пусть убьют себя! Чтобы отсрочить запуск этого процесса «самосворачивания», необходимо постоянно доказывать – самому себе, этой неумолимой программе внутри себя, - что тебя еще рановато списывать в утиль, что своей бренной оболочкой ты еще активно пользуешься, следовательно, в тебе еще есть большая нужда. Ответственность за подрастающее поколение, убедительная физическая нагрузка, увлеченность и занятость каким-либо делом, - одним словом все то, что вызывает состояние сильной усталости, является и главным доказательством твоей востребованности и задействованности, и это именно то, чего катастрофически не хватает вашему социуму. Человек благополучный – это человек бездеятельный, а человек бездеятельный с точки зрения эволюции – это бесполезный лишний рот: у природы все просто и прямолинейно, увы.

- То есть, ваше искусственно созданное неблагополучие – единственный выход, единственное спасение от бессмысленности бытия?

- Определенно, если бы этого не было, нечто подобное стоило бы придумать. Я читал любопытное эссе о том, что главная беда современного человечества – изобретение обезболивающих препаратов. Казалось бы, величайшее благо, позволяющее избегать страданий, как выяснилось, имеет и свою обратную сторону: нетренированные, не работающие бесчувственные рецепторы становятся неспособными воспринимать и приятные ощущения тоже. Нечувствительный к боли человек становится нечувствителен вообще, в принципе. Его, как в старом анекдоте, ничто не радует, - Саша улыбнулся сострадательной улыбкой врача, вынужденного сообщать пациенту невеселые известия.

Он даже не подозревает, какая сексуальная у него улыбка.

Она, как загипнотизированная, не отрываясь, следила за движением его губ всегда, когда он о чем-то говорил или смеялся.

Признаться, она никогда не любила целоваться, тайком вытирала плечом мокрый след всякий раз, когда кто-то по-родственному смачно чмокал ее в щеку, неохотно давала целовать себя в губы. Во-первых, далеко не ко всяким губам хочется прикоснуться. Во-вторых, даже с обладателем красивого рта далеко не всегда поцелуй бывает по-настоящему приятным. Считается, будто ничего сложного в этом нет, что этому вовсе не нужно учиться и это не надо уметь, потому как это получается – хорошо, само собой, получается - сразу и у всех: что, конечно же, совсем, совсем, отнюдь не так.

Прежде чем прижаться к чужим губам, нужно добиться, чтобы под уздечкой языка выделилась прозрачная влага со вкусом родниковой воды: чаще всего это происходит самопроизвольно в предвкушении предстоящего поцелуя или при воспоминаниях о вкусном десерте, но ее выработку можно вызвать и намеренно. Выступившую жидкость следует распределить по всей полости рта, как бы ополаскивая его, что освежает дыхание, и провести по губам кончиком языка, омывая и избавляя их от сухости и липкости. И только после этого, сглотнув, можно приблизиться к чужому лицу, стараясь не расслаблять своих губ, чуть напрягая их, что делает их упругими, не рыхлыми, и что, вдобавок ко всему, позволяет контролировать происходящее и избегать нечаянных прикусываний и микро-травм нежной кожи губ об острый край зубов.

Стараясь не побеспокоить спящего у нее на ногах кота, почти не производя никаких телодвижений, она попыталась дотянуться до своего бокала, но несмотря на всю ее предосторожность, кот, недовольный ее непоседливостью, все равно спрыгнул на пол.

- Ээх! – вырвался у нее сокрушенный стон.

- Ну, не все сразу! – утешил ее Саша. – Нельзя получать все радости жизни одновременно. Вполне неплохо уже и то, если удается получать их одну за другой.

Пользуясь вновь обретенной ничем не ограниченной свободой, она, прикрывшись пледом, от души потянулась.

В дверь снова позвонили.

- Это из службы доставки, - сообщил Саша, взглянув на экран на подлокотнике кресла. - Нужно вернуть им столик и посуду. Ты больше не будешь?

Она отрицательно покачала головой.

Перетруждённый мозг «саднило», словно она натерла на нем кровавые мозоли в нескольких местах. Уставшие и будто отекшие от переутомления полушария оба, казалось, увеличились в размерах и теперь распирали черепную коробку изнутри.

Саша откатил столик к двери и передал молодому человеку на крыльце.

- Не хочешь погулять? – предложил он, возвращаясь.

Она снова лишь молча кивнула головой.

Они оделись и проехали в специальное помещение, в котором находилась установка, позволяющая перезаряжать аккумуляторы кресел: «состыковавшись» с ней, Саша велел поменять аккумулятор на своем.  

Следуя его указаниям, она заехала под закрепленные над полом пластиковые «купола»: плавно опустившись на подлокотники и ниже – на подножку, они образовали с креслом полностью закрытый прозрачный кокон.

- Там есть кнопка, включающая переговорное устройство. Видишь ее? – прокричал Саша, постучав по ее «капсуле».

Она нажала на кнопку и в ту же минуту услышала в динамике его отчетливый голос:

- Ну что, едем?

Она улыбнулась в знак согласия, и они выехали из дома.

 

 

 

5

 

 

…на черной-черной тумбе,

на черной-черной скатерти…

 

 

Это все вранье!

Какая чушь!

Бред полнейший.

Господи! Какой бардак в голове!

Глупозеро же лютое, не?

Еще один доморощенный кухонный философ выискался. Открыл дырку в собственной заднице. Переделыватель мира. Иди лучше займись делом. Помой посуду. Табуретку сколоти…

Мозги куриные.

Мне вас просто жалко… по всему видно, что у вас просто-напросто было несчастливое детство… Мне вас искренне очень жаль… И детей ваших жаль. Автор достоин жалости… Его надо просто пожалеть…

Просто вам не встретилась та единственная, рядом с которой мир окрасится в удивительные краски. Мир не так плох, поверьте! Почему вы видите все только в черных тонах? Мир – это не только черное и белое, поймите же вы это, наконец!

Так свинья грязи, как известно, всегда найдет…

Ты, урод, мудак, вообще!

Что ты несешь? Я так в тебе разочарован!

Н-да…                     

Очередной высер графомана-самоучки.

Унылое гавно.

Ниасилил. Много букаф.

Убей себя, чмо!

Друзья, не стоит так кипятиться! Автор – несчастный человек, его же просто никто не любит, вот он и плюется своей злобой на всех окружающих! Оставьте его в покое – пусть захлебнется в собственной ядовитой блевотине!

Не удивительно, что тебя никто не любит! Никому ты не надо! Слышишь? Вали отсюда!

Просто есть люди, как люди, а есть – какашки! Чтоб ты подыхал, а тебе воды никто не подал!

Автор, конечно, переусердствовал в сгущении красок. Усердствовал-усердствовал, да и переусердствовал!

Перестаньте видеть мир черно-белым! Мир гораздо богаче, поверьте! Мир гораздо ярче! У меня за окном, например, малиновки поют на кустике! Яркие алые грудки…

Автор просто неудачник.

Автор просто больной человек. У него же явное психическое заболевание. Ему лечиться надо.

С чего вы вязли, что вы можете рассуждать об этом? Вы вообще кто? Вы, быть может, великий ученый? Политолог? Социолог? Психолог, на худой конец? Ты, блядь, кто такой вообще? Кто дал тебе право вякать?

У автора просто белая горячка, это ж сразу видно.

Каждый видит только то, что хочет видеть. Нужно просто выбрать, что ты хочешь видеть, и видеть только это. А все остальное – не видеть. Все просто.

В жопу за умом сходи, а?

Да кому ты нада?

У автора спермотоксикоз обострился походу…

Больной на всю голову.

Аффтар, убей себя!

Чтоб тебя, паскуду, сволочь, мразь, суку последнюю порвали на куски! Чтоб тебе бутылкой разворотили…

 

 

Кресло управлялось джойстиком на самом острие подлокотника, ладонь удобно лежала на приятной на ощупь полусфере с теплым замшевым покрытием, механизмы чутко реагировали на малейшее движение ее пальцев, и очень скоро она начала управлять своим необычным транспортным средством, практически не задумываясь над этим процессом, автоматически, словно занималась этим всю свою сознательную жизнь.

Они медленно катились рядом друг с другом по пустынной широкой дороге вдоль невысоких однотипных, и так же однотипно ухоженных домов. Повсюду царил безукоризненный порядок, но это была "роботизированная", неживая чистота, создаваемая чем-то или кем-то, не любившим место, которое убирал, выполнявшим свою работу механически, без желания сделать кому-то хорошо, не наполнившим пространство хоть немного своим человеческим теплом.

Дорожное полотно было «прорезиненным» и нескользящим, как покрытие стадиона.

По пластику купола барабанили увесистые капли начавшегося дождя, дворники размеренно смахивали соскальзывающих с выпуклой поверхности вертких головастиков струй.

- Это станция подзарядки аккумуляторов, это автоматы по продаже продуктов - кофе, фруктов, молока, хлеба. А это – медицинский мини-пункт: в таких пунктах можно самостоятельно измерить пульс, температуру, давление, сделать анализ крови и на основании всех этих исследований получить нужные рекомендации а, в случае необходимости, и все требуемые лекарства, или же вызвать бригаду врачей, если дело совсем худо, - объяснял Саша назначение разнообразных строений и небольших будок, мимо которых они проезжали.

- Там можно включить подогрев сиденья! Включи, если тебе холодно! - заботливо настоял он.

Она попросила свое кресло выполнить предложенную услугу.

- Не хочешь, кстати, какую-нибудь шоколадку?

Она неопределенно пожала плечами. Подъехав к одному из автоматов, они открыли свои капсулы: сашин экран не сложился сзади гармошкой, как у нее, - соединенные спереди створки разомкнулись, словно расколовшийся ледяной кокон, и разошлись в противоположные стороны. Посоветовав взять вафельный батончик с лакрицей, Саша протянул ей специальный жетон.

Она последовала его совету, после чего они отправились дальше. 

По пути им время от времени встречались немногочисленные капсулы, Саша приветственно махал рукой каждой - всякий раз она ловила на себе чужие заинтригованные, неприкрыто изучающие ее взгляды.

Через минут сорок неспешной прогулки они выехали на набережную большого красивого озера, пока еще покоящегося под панцирем льда.

Чуть поодаль на набережной была установлена скульптура в виде маяка около десяти метров в высоту.

- Согласен, очень неожиданное для нашего города, не имеющего ни единого корабля, украшение, - догадался о ее недоумении Саша. - Маяк, который не может светить, метафорически освещающий путь тем, кто не может отправиться в путь.

Подъехав к кованым перилам ограждения, они остановились.

- Скоро вскроется, - предсказал Саша, глядя на простирающуюся перед ними до самого горизонта ледяную пустошь: она «покатала» эту впервые услышанную формулировку по небу, как глоток вкусного вина – новая фраза очень понравилась ей.

Почти физически ощущалось, какие масштабные процессы идут внутри этой экологической системы: как меняется структура тающего льда, как набирается полноты и мощи прибывающая под его истончающейся монолитной плитой вода, как ускоряются процессы циркуляции воздушных потоков над бескрайним ледяным настилом. Казалось, ветер дует со всех сторон сразу, отовсюду, сверху, снизу, справа, слева, его много и он очень сильный, продувающий насквозь. Но холодно не было: впоследствии она часто ловила себя на том, что, какой бы ненастной не была погода, но по какой-то загадочной причине она никогда не мерзла на берегу неприветливых и негостеприимных северных озер.  

Где-то вдалеке надрывно кричали чайки, и их «рыдательные» вопли спровоцировали в ней целую лавину ассоциаций.

В детстве в родительской квартире на стене в гостиной висел привезенный с летнего южного отдыха сувенир: покрытый золотой краской пластмассовый якорь с небольшой фотографией горно-морского пейзажа, размещенного между двумя зубцами.

Ей почему-то всегда ужасно не нравилось все, что было связано с «корабельно-морской» романтикой. Она родилась и выросла в маленькой сухопутной стране, не только не имеющей больших акваторий, но и в которой, вдобавок ко всему, с инквизиторской неумолимостью и размахом были осушены болота, что обескровило и без того немногочисленные маловодные реки и уютные «домашние» озера. А потому представление о всевозможных гидротехнических сооружениях и водной технике она имела самое смутное: она в глаза не видела и не до конца представляла себе, что такое и как устроен шлюз, чем отличаются плотины от дамб, не в полном объеме понимала принцип работы гидроэлектростанций, знала лишь, что все перечисленное - это нечто, скорее всего, монументальное, когда много железа и бетона, и когда все это бездонное, черное, лязгающее, скрежещущее, склизкое и вызывающее желание притвориться мертвым от страха.

В том якоре у нее вызывала отторжение буквально каждая деталь: пошлая кричащая золотая краска, острые и устрашающие, даже в пластмассовом исполнении, якорные зубья, шаблонный вид на картинке, цепь с крупными звеньями, оплетающая, как змея рюмку в аптекарской эмблеме, овал фотографии – словно бы воду, изображенную на ней, заковали в кандалы.

Все ее самые жуткие ночные кошмары всегда были связаны с водой.

То ей снилось море с огромной, вставшей стеной волной, сметающей все на своем пути – сон был особенно страшен тем, что это смертоносное цунами поднималось на абсолютно ровной, безмятежно спокойной, изумительно красивой водной глади, поднималась внезапно, этот момент ты даже не успевал уловить: буквально только что ты видел умиротворенную бирюзу до горизонта, чувствовал зарождающийся внутри безотчетный животный ужас, ничем, казалось бы, не обоснованный, а вот уже все твои самые леденящие кровь предчувствия становились явью, представали перед глазами во всей своей неотвратимости, оправдывая все твое глубинное недоверие к этой неукротимой непредсказуемой стихии.

То ей снилось обезвоженное русло реки, по которому она гуляла, всеми позвонками ощущая нарастающую, наливающуюся свинцом угрозу за спиной: и, едва она успевала вскарабкаться на высокий обрывистый берег, промерзший и заснеженный, как по покинутому ею речному ложу с быстротой и сокрушительной мощью сверхскоростного поезда проносился поток выпущенной на волю, перекрытой плотиной где-то выше воды.

То она видела в снах до рвоты пугающие глубины черных стоячих вод в искусственных котлованах, прямоугольных, с идеально прямыми углами, без пологих берегов, неизмеримая глубина в которых начиналась не постепенно, а сразу же у самого края, неподвижность зеркальной поверхности которых была дьявольски обманчивой – рядом с этими отстойниками физически ощущалось, какие адские толщи уходят вниз, к недрам земли, под этим коварным «зеркалом», и какие непредставимые кладбища затонувших кораблей, и – почему-то – танков, тракторов, грузовиков и самолетов сокрыты на дне этой затопленной пропасти.

А пуще прежнего ее пугали сны, в которых она брела по узкой, как стрела, дорожке, проложенной по насыпи между двумя огромными водоемами – ненадежный, неверный клочок твердой почвы под ногами в эпицентре подступающих с обеих сторон бездн, хранящих в себе колоссальный разрушительный потенциал, который она ощущала всеми отростками каждого из своих нейронов.

Проломы в деревянных причалах, сломанные перила старых развалившихся мостов, пробоины в лодках, открытые колодцы – то есть, все, что призвано защищать от воды, управлять ею, покорять ее, помогать перебраться через нее, по ней, все, что могло не справиться с этой своей задачей и подвести вызывало в ней инстинктивный и совершенно инфернальный ужас.

Саша смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом: в своей экзотической причудливой капсуле похожий на посланника иноземной цивилизации, космически одинокого межгалактического странника, потерявшегося где-то на необжитых окраинах вселенной, он, находясь совсем рядом, казался недостижимо отдалившимся.

Она открыла свою капсулу: ей невыносимо захотелось сократить это расстояние длиною в несколько световых лет, почему-то вдруг возникшее между ними.

Саша чуть вздрогнул от неожиданности ее манипуляций и тоже последовал ее примеру.

Какое-то время они сидели совсем рядом друг с другом, вдыхая свежий воздух, без слов глядя друг другу в глаза, как вдруг Саша бездумно, словно между делом, – просто так - провел подушечкой большого пальца по молнии кармашка куртки у нее на груди.

На ней были надеты его рубашка, его же теплый свитер и толстая, ничем не «прошибаемая» зимняя куртка, но ощущения от этого его поглаживания – такого непринужденного, «просто дружеского», не-непозволительного, «в рамках приличий», - были настолько сильными, как если бы между его пальцем и ее телом не имелось ни единой преграды вообще: и даже будь она полностью обнаженной, его прикосновение не могло бы быть более проникновенным.

Она так остро и так долго ощущала «дорожку», прочерченную его пальцем по ее груди, что у нее даже слегка «разнылась» ключица и мышца шеи, как от длительного ношения тяжелой сумки на одном плече.

Чтобы отвлечь саму себя, она судорожно перебирала в уме, о чем поговорить, и уже почти была готова озвучить какую-нибудь не несущую абсолютно никакой информации полую банальность о красоте пейзажа или о погоде, как неожиданно для себя кристально ясно вспомнила-«увидела» их обоих в тот день, когда они занимались любовью второй раз.

...Встретившись на следующий день после происшествия на берегу реки, они на голубом глазу болтали о тех самых «полых» пустяках, никак не касаясь новых обстоятельств, будто вовсе ничего не изменилось в их взаимоотношениях за последнее время. Эта «вывихнутая» канва их донельзя странного, фальшиво-равнодушного обмена репликами ни о чем, навязанная ему ею, выбитой из колеи, длилась и длилась, бессодержательные изречения сыпались из нее одно за другим, и конца этому не было видно, пока Саша не прекратил, не прервал этот смахивающий на с трудом подавдяемую истерику невротический «бег на месте».  

- Прости, - вдруг извинился он в ответ на ее очередной бессмысленный пассаж ни о чем. - Я очень тебя хочу.

Он смотрел на нее с недвусмысленной мольбой, понимая, что о таком - и так прямо - не просят, но он просил: именно так, не прячась в иносказания и полунамеки, умудряясь не чувствовать себя и не выглядеть униженным, не роняя достоинства и не вызвав снижения температуры ее восхищения им ни на один градус.

- Пожалуйста, - повторил он, будто умоляя о помощи, от которой зависела его жизнь.

В женском подсознании подспудно присутствует архаичный страх перед мужчиной - инстинктивное опасение намного превосходящей, неуправляемой силы, которое, однако, вместе с тем тесно переплетается и сосуществует в структурах женской психики с убежденностью в поистине безграничном женском всевластии, неосторожно взращенной в женщинах самими мужчинами их вольной, или чаще невольной демонстрацией их мужской неспособности справиться с потребностью обладать женщиной.

Она смотрела на него тогда, понимая, что просто не найдет в себе сил не выполнить этой его такой обескураживающе откровенной и пронзительно трогательной в следствие этого просьбы-вымогательства.

Пульс тяжело бился в словно припухшем и пересохшем от сильнейшего волнения горле, когда она приблизилась и не совсем грациозно опустилась ему на колени в позу "наездницы", паникуя от того, что она совершенно не представляет, что со всем этим делать дальше. Но, едва она оказалась в зоне доступа, как Саша традиционно избавил ее от необходимости режиссировать происходящее и сразу перехватил инициативу: сильно прижав ее к себе одной рукой, второй он проник между их телами – она лишь чуть приподнялась, помогая ему - и направил себя: без лишних слов, без прелюдий, без предварительных ласк, поцелуев, объятий и поглаживаний, и, как обычно, не раздеваясь. И хотя, казалось бы, доминирующим является партнер, находящийся сверху, Саше удавалось руководить даже в этом невыгодном для него положении: крепко прижимая ее к себе, он – не она - контролировал ее и ситуацию.

Она хотела расстегнуть пуговицы его рубашки и прижаться к нему обнаженной кожей, но вообще не могла высвободить рук: так сильно, словно забывшись, он прижимал ее к себе - то ли чтобы ее, вечно трусливо ускользающую беглянку, удержать, то ли чтобы удержаться за нее самому...

- О чем ты задумалась? – выдернул ее из ее спонтанного психоделического самогипноза сашин голос.

Они сидели рядом друг с другом настолько близко, что зоны их личного пространства давно перекрывали друг друга. Но человеческие существа – удивительные, уникальные живые организмы: окажись на таком расстоянии друг от друга два разнополых представителя любого другого вида и – даже будь между ними стена до неба – они всеми способами искали и нашли бы способ добраться до вожделенного партнера. Людей же надежнее всяких стен, решеток, клубков колючей проволоки и заминированных трасс удерживает фантасмагорическая непроходимая гиблая топь из всевозможных "нельзя", "стыдно", "страшно", "так не принято", "как это будет выглядеть?", "девочки не делают первый шаг", "неприлично", "опасно" и прочая.

Читая в классических литературных текстах о том, как любовники прошлых веков «теряли голову», «безумствуя» от захлестнувшей их безудержной страсти, она всякий раз непроизвольно скептично морщилась: подобная эмоциональность современному сознанию кажется нереалистичной, психологически недостоверной, чрезмерной и крайне неосмотрительной. Сегодня подобное поведение просто невозможно себе представить: современный человек физиологически не способен «терять голову» от какого бы то ни было желания, потому что у него нет никаких желаний вообще. Ему более чем достаточно даже одного – а в человеческой памяти их многие и многие сотни - ничтожнейшего «а если», микроскопического «а вдруг», пустяковейшего «кабы чего не вышло» - чтобы начисто отбить любой порыв, остановить, удержать от принятия самого незамысловатого решения.

Саша взял ее руку в свою и сжал, даже, скорее, сдавил, как будто пытаясь привести ее в чувство.

- Я хочу, чтобы ты была со мной.

- Саша, дай мне время…

- Мы и так потеряли его уже слишком много. Непозволительно, непростительно много.

В это мгновение она вдруг ощутила, как в глубине ее подсознания шевельнулась легкая, неотчетливая тревога. Какая-то незаметная деталь, едва уловимое сашино движение, жест или интонация вдруг дали ей понять, что он был не намерен отпускать ее - он не собирался делать этого с самого начала.

Она отогнала эти оскорбительные для него предположения, не на шутку обидевшись и разозлившись за него на этого своего внутреннего агрессивно-беспардонного параноика. Это Саша, ее Саша, единственный мужчина, рядом с которым она ощущала себя настолько защищенной, друг, вызывающий – заслуженно - безграничное доверие, человек, которого она меньше всего хотела бы бояться и который меньше, чем кто-либо, давал бы повод для настороженности и такого рода чудовищных подозрений.

Кроме того, не станет же он удерживать ее здесь в плену: да и как он смог бы сделать это?

Однако до конца справиться с охватившим ее беспокойством ей не удалось: она поймала себя на том, что начала бессознательно как бы слегка заискивать перед ним, как заложник, пытающийся усыпить бдительность своего тюремщика, всевозможными способами подавая невербальные сигналы о своем отсутствии намерений бежать. Она слышала, в немецком языке есть очень удачное определение для такого рода поведения - "кормление дракона": попытки исподволь, окольными путями умилостивить крикливое вспыльчивое существо.

- Почему ты уехал тогда? Ты говорил, что после выписки из больницы подумывал – ты хотел остаться у нас. Я помню, что ты довольно решительно был настроен на это. Почему не долечился, ведь врачи утверждали, что прогнозы относительно твоего заболевания очень благоприятны, и они смогут поставить тебя на ноги?  

- Да, я не мог жить так, - невыразительным жестом обвел вокруг указательным пальцем Саша. – Я хотел, чтобы все изменилось. Но главная ошибка человеческого сознания заключается в том, что вместо того, чтобы подобно умной рыбе, ищущей, где глубже, искать, где лучше, человек пытается устроить это «лучше» там, где он находится.

Он говорил с самоиронией в голосе, но эта самоирония была деланной и неубедительной потому, что ситуация больше не вызвала у него желания иронизировать: пытаясь определить для себя, как можно было бы охарактеризовать его состояние в тот момент, она пришла к выводу, что правильнее всего было бы назвать это «ему скучно».

Смертельно скучно и неинтересно вспоминать и говорить обо всем этом – это был давно пройденный для него этап, отрефлексированный вдоль и поперк, выжатый до последней капли, исчерпавший всю пищу для размышлений и умозаключений, что он мог дать, и уже не способный травмировать, а потому переставший казаться заслуживающим хоть какого-то внимания. И лишь необходимость объяснить ей принципы, которыми он руководствовался в принятии своих решений, вынуждала его поднять эту забытую и ушедшую далеко в прошлое тему.  

- Я искренне считал и верил, что не имею права не поделиться сделанными мною грандиозными открытиями о том, как захватывающе по-другому может быть все. Вернувшись из больницы, я какое-то время совершенно самоотверженно трудился над этой своей самопровозглашенной прекраснодушной миссией: писал и выкладывал в сети на сайте свои рассуждения об ошибочности нашего мировоззрения, публиковал свои расследования о той роковой катастрофе на предприятии, что привела ко всем нынешним трагическим последствиям, разоблачал тогдашнее подлое злонамеренное своекорыстие власть имущих, пропагандировал радости активного образа жизни и развенчивал заблуждения о невозможности перемен. Я занимался этим года три, так что обвинить меня в бездействии никак не получится: сделанное мною уже вполне можно назвать «сделал все, что мог». 

- Почему перестал?

- Сейчас я объясню тебе, - отозвался Саша, и незамедлительность его ответа свидетельствовала о том, что он ждал этого вопроса, и что ответ у него был давно готов. – Ты слышала о таком очень известном эксперименте? К потолку обезьяньей клетки подвесили гроздь бананов, а по прутьям пустили электричество, и когда кто-то из животных пытался достать еду, всех обитателей клетки било током. Естественно, спустя какое-то, совсем непродолжительное время обезьяны прекратили всяческие попытки добыть лакомство, очень быстро усвоив, что ничего хорошего оные им не сулят. Тогда к ним подсаживали новую обезьяну, ничего о заведенных в клетке порядках не знавшую, и отключали ток. «Новенькая», конечно же, сразу пыталась добраться до банана – ведь ровным счетом ничего не мешало ей в этом. Кроме аборигенок, без малейшего промедления каждый раз бросавшихся оттаскивать ее от заветной цели. Помятая обезьяна снова и снова предпринимала попытки разжиться пищей, искренне недоумевая, почему нельзя, если железобетонно точно можно? - но ее снова и снова от души колотили бдительные соседки. Так продолжалось до тех пор, пока «новоселка» также не прекращала всех своих поползновений окончательно. Стоило посадить в клетку еще одну новую обезьяну, как ситуация повторялась один в один – причем усерднее всех отделывала несведущего новичка предыдущая «новенькая». Сломить установившийся ход вещей удавалось лишь в случае, когда в клетку подсаживали разом несколько новых обезьян, способных дать отпор «патриархам», либо же если новая обезьяна оказывалась достаточно большой и сильной, чтобы самостоятельно противостоять всему враждебному сообществу. Этот эксперимент иллюстрирует живучесть традиции в условиях, когда исчезают абсолютно все причины и поводы для сохранения статуса кво, но мне гораздо интереснее во всем этом другое. Феномен сдавшейся обезьяны. Ведь она знает, что она права. Она твердо знает, что бананы можно срывать совершенно безнаказанно. Она прекрасно знает о бессмысленности безнадежно устаревших табу. Понятно, почему она отступает – но почему она становится фанатичным апологетом идеологии, весь идиотизм которой для нее очевиден?

Саша в упор посмотрел на нее.

- Я ответил на твой вопрос?

- Думаю, да, - неуверенно кивнула она.

- Я – эта обезьяна.

Она почувствовала сильное уважение: признаваться в своем поражении, а уж тем более, признаваться так - не оправдываясь, не стыдясь себя, не ища чужой снисходительности и не пытаясь обвинить в своих неудачах внешние факторы, полностью принимая всю ответственность на себя, способны только по-настоящему сильные духом натуры.

- Попав в клетку, первое время ты думаешь, что все вокруг просто не понимают каких-то вещей. Просто не видят их, не дошли до них пока. Ты убежден, что если ты все всем расскажешь, доходчиво по пунктам растолкуешь, растормошишь это сонное царство, все сразу все поймут и захлопают в ладоши, радуясь своему прозрению, после чего все тот час изменится, мрак расступится и настанет совсем, совсем другая жизнь. Ведь в этом лучшем из миров все на самом деле так просто!

- Но ты сам только что сказал, что сильной и настойчивой обезьяне удавалось эффективно сопротивляться даже в одиночку.

- Побои – настоящие или условные - действительно можно пережить, это полбеды, - с готовностью согласился с ее возражением Саша. - Сложность в другом. Встретившись с таким мощным противодействием среды, ты начинаешь сомневаться в собственной правоте. В собственном благоразумии и здравом смысле. Понимаешь, все, что ты когда-либо слышал, все формулы, которые попали в твои хранилища памяти, абсолютно все клише, которые ты узнал в своей жизни, становятся частью твоего сознания, так или иначе становятся составляющей твоего мировосприятия. Даже если со временем ты научишься безошибочно и без всяких затруднений различать, где твои собственные убеждения, а где – внушенные тебе чужие, гнилые и пустые, как вылущенные шишки, - все равно какой-то объем твоего сознания уже будет занят под хранение этого хлама, и ты не сможешь больше использовать весь потенциал своего разума. Именно поэтому так трудно избавляться от стереотипов, и именно поэтому так трудно бывает совладать со своими бесчисленными сомнениями. Капитуляция начинается с постепенно зарождающегося и неумолимо поражающего все клетки твоего мозга «синдрома самозванца». А вдруг это и вправду ты – а не все эти милые люди вокруг – ошибаешься? А вдруг все вовсе не так, как кажется тебе, а так, как утверждают окружающие? «Кто дал тебе право вякать?», - спросил меня на моем сайте один из моих анонимных собеседников, - она невольно рассмеялась, потому что это слово – явно не из сашиного лексикона – в сашиной речи прозвучало непропорционально, а потому комично интеллигентно.

- Я рад, что не утратил своей способности удивлять и радовать тебя, - улыбнулся Саша и несколько секунд помолчал, давая ей отсмеяться.

- Неправильно говорить «кто дал тебе право вякать», - она снова зашлась в смехе, но на этот раз он не стал прерываться. - Потому что выражение «вякать» среди прочих имеет еще и этот оттенок значения: «говорить в условиях, когда говорить запрещено». Поэтому выходит, что вопрос «кто дал тебе право вякать?», - это тавтология, «масляное масло» - «кто дал тебе право говорить, когда никто не давал тебе права говорить?». Ты начинаешь смотреть на собственные высказывания с позиций окружающих, их глазами, начинаешь «мыслить» их мозгом и с ужасом осознаешь, насколько не в этого коня твой корм. И насколько нельзя заговаривать - так и о таком - с этим инфантильным, насмерть запуганным, слабым и дрожащим, как студень, сознанием. Наступает этап, когда ты просто тонешь, захлебываешься в омерзении, несовместимом с жизнью, ты презираешь и ненавидишь их всех – люто, отчаянно, так, что, кажется, можешь уничтожить весь этот уродливый мир одной только силой своего отвращения.

Сашина расслабленная отстраненность и почти сверхъестественная невозмутимость вызывали сильные подозрения в его способности испытывать столь интенсивные, почти экстремистские переживания, и она демонстративно скептично приподняла бровь, но он не придал этому значения, продолжая свой монолог с прежней размеренно-повествовательной интонацией.

- Я иногда думаю – а что было бы, если бы та человекообразная обезьяна, которая первой додумалась взять в руки палку и использовать ее как орудие труда, не стала бы показывать свое изобретением всем остальным, а только таким же продвинутым товарищам, как она сама? Что было бы, если бы эти обезьяны обособились и существовали бы изолированно? Во все времена подавляющее большинство всех обществ остервенело сопротивлялось прогрессу, любым новшествам, научным открытиям и искусству. Во все времена самых талантливых ученых, художников, писателей и музыкантов травили, высмеивали, ссылали, физически уничтожали, не давали работать и заниматься творчеством. Во все времена основную часть общества устраивало текущее положение дел, каким бы оно ни было, и она категорически противилась любым переменам. Так что было бы, если бы эта немногочисленная прослойка умников отделилась от всех? Ведь те человекообразные обезьяны так и остались бы обезьянами. Эволюции в их популяции не было бы, как нет ее у других биологических видов. Жалкая горстка гениев, чьи достижения стали всеобщим достоянием, «волокла» за собой огромный воз человечества, не только не способного к самостоятельной эволюции, но и на протяжении всего пути неутомимо вставлявшего палки в колеса этого воза. Эволюция человечества – побочный эффект эволюции избранных, распространивший на все обезьянье поголовье во многом попросту случайно и необдуманно.

Порывистый ветер угрожающе гудел со все нарастающей свирепостью.

Внезапно ее сердце сжалось от сосущей, неясной, пока еще едва тлеющей, но уже выжигающей внутренние пространства тоски.

Почему ветер вызывает чувство безысходности? Почему в фильмах ужасов свист вихря моментально создает атмосферу похоронной безотрадности и обреченности? В чем истинная – рациональная – причина этой «ветрофобии»? Потому что осатанелые стенания за окном предсказывают непогоду, сулящую испытания, а, возможно, даже и гибель? Потому что шум ветра может маскировать звуки настоящей, приближающейся под этим покровом опасности? Потому что слишком громкий гул говорит о том, что ты не в укрытии, стены которого приглушали бы этой надрывистый сиплый вой, - следовательно, ты не защищен и доступен для нападения? 

Почему-то хотелось расплакаться.

- Эта ослепляющая ярость, как любое состояние аффекта, - бурное и неконтролируемое, но кратковременное и быстротечное: очень скоро, а даже едва ли не параллельно ему зарождается еще одно настроение, - она всегда удивлялась сашиной способности удерживать в памяти все «лирические отступления», ответвления и оборванные нити разговоров, и возвращаться к любому из них в том месте, где он прерван: ее обессиленный уставший мозг уже давно едва-едва поспевал за нитью повествования. - Одна моя читательница рассказала мне как-то притчу о том, что буддисты, отправляясь в путь, берут с собой прут: сдвигать в сторону муравьев, которые могут попасться им на дороге. Тем самым она намекала, что даже непреднамеренное причинение вреда живому созданию – это тяжкое и непростительное преступление. В тот момент я действительно вдруг почувствовал себя огромным, просто исполинским слоном в крохотной посудной лавке, жуком в муравейнике, абсолютно мирным и некровожадным, более того – очень доброжелательным, но от которого, тем не менее, лишь одни разрушения и зло. Да, люди не умны, - это если называть вещи своими именами. Но заявлять им это в лицо вот так, без обиняков, прямым текстом - просто бессердечно. Потому что это не их вина, это обусловлено врожденными физиологическими данными – такое устройство мозга и такой объем оперативной памяти, что они физически не способны вместить требующийся для определенных выводов объем информации. Им не хватает ресурсов проделать эту непосильную для них работу. Как говорил Микеланджело – «есть те, кто видит, есть те, кто способен увидеть, если им показать, и есть те, кто не видит». Я слышал, к слову, гипотезу, будто близорукость имеет исключительно психосоматическую причину: у особо впечатлительных детей зрение падает вовсе не из-за физиологических нарушений, а потому, что для их сверхчувствительного восприятия слишком болезненны многие картины окружающей их реальности. Вот организм и защищает сам себя самым нехитрым способом - лишая себя возможности получать травмирующую информацию, перекрывая каналы ее передачи. Если человек чего-то не видит, значит, он не способен с этим справиться, не в силах это выдержать. Нельзя ломать выстроенные сознанием психологические защиты. Отнимая у калеки костыли, ты не спровоцируешь в его организме процесса регенерации – ноги у него не отрастут. Если человек не приходит к осознанию необходимости изменений в своей жизни, значит, у него просто нет возможностей для такого рода реформ. Вот так, постепенно, внутри тебя нарастает и становится все более концентрированным чувство безграничной вины и жалости к этим твоим глубоко ведь на самом деле несчастным и, в общем-то, совершенно не заслужившим твоей жестокости оппонентам. Становиться для них «карающим мечом» ты ни в коем разе не предполагал и не намеревался. Тебя просто так восприняли - потому что любое разногласие и инакомыслие человек склонен расценивать исключительно как проявление нелюбви, неуважения, издевки и надругательства над тем, что ему дорого. А ему это действительно дорого, его трепетное отношение к этой - уродливой с твоей точки зрения - действительности, - это не результат недопонимания и ошибочных установок, не самообман и не отрицание очевидного. «Я во многом согласен с вами, - написал мне один из самых адекватных посетителей моего сайта. – Но я родился в этом городе, вырос здесь, и я не хочу, чтобы о нем говорили плохо». Люди не просто мирятся со всем этим, - Саша снова вяло обвел пальцем вокруг. - Они - и вот это стало для меня самым настоящим шокирующим открытием – они это искренне любят.

Начался мокрый снег, вынудив их укрыться под защитой пластика.

- Едем домой? Я совсем тебя заболтал и заморозил!

Они развернулись и выехали обратно на дорогу.

Темнело, на улице один за другим загорались фонари и стильная подсветка газонов перед красивыми домишками.

- Помню, в свое время меня занимал феномен истеричной братской любви, сплоченности и взаимовыручки, возникавшей между людьми, лежавшими в одной больничной палате, - раздался из динамика сашин голос. - Любви между людьми, которые в обычной жизни никогда и ни при каких обстоятельствах не смогли бы хоть чем-то привлечь внимание друг друга и подружиться. Как же возникало это больничное «сектанство»? Человеку очень комфортно в маленьком закрытом мирке, где всех мало и все свои – все свои и все друг за друга горой. Там, за пределами очерченного магического круга – большое необозримое пространство, где люди страшно разрознены и разъединены, потому что все слишком разные. Слишком разные у всех увлечения, цели, желания и стремления, разные потребности и - что самое обидное - слишком разные уровни личностного развития и совершенно разные возможности. У людей нет ничего общего, все озабочены исключительно собственными неврозами, и никому ни до кого нет дела. Здесь же, в больнице, у всех одинаковые проблемы – нездоровье, и идентичные условия существования – бесправие и унижение, потому что любая зависимость всегда унизительна. А в больнице люди страшно зависят от авторитеного врача-спасителя, доброго могущественного волшебника. Я читал об одном очень показательном эксперименте: ученые спроектировали клетку для подопытных крыс таким образом, что еда находилась в соседней камере, попасть в которую можно было только по затопленному водой тоннелю. В клетке очень быстро складывалась следующая иерархия: в ней появлялся так называемый «правитель», который не нырял за едой – ему ее приносили другие крысы, формировался класс «стражников», охранявших «вождя» и принуждавших рабочих крыс плавать за пищей, ну и, само собой, образовывался класс рабочих «лошадок», кротко соглашавшихся с таким распределением ролей. Но что самое во всем этом замечательное, так это то, что когда крыс «сортировали» и сажали отдельно «пловцов», «вождей» и «стражников», в каждой клетке очень быстро возникало точно такое же «кастовое» общество! В среде угнетенных незамедлительно появлялись свои вожди, а бывшие правители беспрекословно переходили в разряд подчиненных в новых изменившихся условиях, без малейших попыток бунта соглашаясь с диктатурой нового вождя. Вторым открытием стал тот факт, что уровень гормона стресса в крови «правителей» был на порядок выше, чем у угнетаемого ими «простонародья»: столь страстно желанная власть обходится, как это экспериментально подтвердилось, очень, очень, очень недешево. Потому что самое страшное бремя для психики живого существа – ответственность за принятие решения. Поэтому любое устройство социума, каким бы оно ни было, не требующее от индивидуума самостоятельности – всегда гораздо более комфортно и - всегда гораздо более предпочтительно для большинства. В обществе со свободой воли людей в больше степени угнетает даже не собственная неспособность принимать решения, сколько чужая способность делать это, - нивелирующаяся в больничном, школьном, тюремном, армейском - одним словом, в любом тоталитарном режиме.

Они подъехали к дому Саши: дверь «гаража» гостеприимно «уехала» наверх при их приближении, распахиваясь им навстречу, как космическая станция, принимающая на борт свои исследовательские зонды.

- Гадкий утенок не имеет права требовать от уток, чтобы они стали лебедями по одной лишь той причине, что лебедю скучно с утками, а весело с лебедями, - продолжал Саша, пока они заезжали друг за другом в техпомещение: дверь так же плавно и бесшумно опустилась у них за спиной. - Даже будь у них такая возможность, утки имеют полное неотчуждаемое право быть утками и вести свой утиный образ жизни. А лебедь на утиной ферме – это не лебедь, это - плохая утка. Если ты не можешь покинуть птичий двор и присоединиться к родственным  тебе лебедям, потому что не в состоянии выдавить из себя внутреннюю утку – ты обязан подчиниться законам птичьего двора.

 

 

 

6

 

 

стоял черный-черный гроб.

В нем под черной-черной крышкой…

 

 

 У меня было очень счастливое детство! Я не могу вспомнить о нем ничего плохого! 

Наши старые добрые мультики – лучшие в мире!

А помните, какое вкусное было тогда мороженое?..

Я не хочу быть своим детям другом. Я родитель, а не друг, а дружат они пусть со своими друзьями.

А я считаю, что это и правильно, что родители мне так много запрещали – а то я не знаю, что из меня бы выросло.

Время было такое…

Отец однажды избил меня пакетом с коньками. Я была неуправляемая…

А меня били шлангом от стиральной машины! Лол. Бедные наши родители… им и так было нелегко, а еще мы… как вспомню, так вздрогну - сама себя придушила бы, кажется!

А меня запирали в туалете на несколько часов. А что было делать? Если по-другому не доходит!..

Я считаю, что детей надо лупить! Лол. Они же НЕВМЕНЯЕМЫЕ!

Но родители делали это ради нас! Они хотели нам только добра! Они же пытались уберечь нас от ошибок!

А вы так и не ходите в садик? Ой, смотрите, трудно же им потом будет!

Ты должна ходить в детский садик. Мама ходит на работу, а ты в садик. Это твоя работа такая! Там социализация, дисциплина и режим.

А вы не боитесь, что ваш ребенок будет не социализирован? У моей знакомой дочка не ходила в сад. Когда она пришла в школу, учитель сказала – «Сразу видно, что ребенок «домашний». На одном из первых уроков ребенок заявил ей: «Вы не имеете права кричать на меня. Я не понимаю. Объясните, пожалуйста, мне еще раз все спокойным голосом!» А что с ней дальше будет?

 

 

Оказавшись в гостиной, Саша включил музыку: «Сплин», «Приходи» - песню, под которую они когда-то танцевали в его палате в больнице.

- Повторим? – улыбнулся он.

- Все-то ты помнишь! – она протянула ему руку, помогая встать на ноги.

Комната, освещенная лишь оранжевым конусом света настольной лампы, была погружена в мягкий теплый обволакивающий полумрак, такой же убаюкивающий и согревающий, как пуховый плед, который Саша накинул ей на плечи.

Он прижимал ее, спеленутую, к себе, и она напитывалась его щедрым, нежадным изобильным теплом, как листья растения - солнечным светом, как сухая растрескавшаяся земля - каплями летнего дождя, как воннегутовские «гармониумы» - колебаниями звуковых волн: ненасытно, с неутолимым голодом, с детской благодарной готовностью вбирать еще и еще.  

Музыка стирает, растворяет все границы, воссоздает в маленькой комнате все мироздание разом: в такие минуты всем своим естеством начинаешь ощущать, что все, что было, и все, что будет - в этой комнате, и во всей вселенной вокруг – существует здесь и сейчас все вместе одновременно. Время не линейно, а пространство не трехмерно: оно – неделимый ком теста, а ты – лишь один из компонентов, крошечная горстка атомов, щепотка микрочастиц в этой субстанции мира.

Кот подошел к ним и терся об ее лодыжки, забавно «помяукивая» одновременно жалобно и возмущенно: жалобно - выпрашивая внимания и ласки, и возмущенно - от неудовлетворения его настойчивых притязаний. Встав на задние лапы, он обнял ее за ноги – она даже зажмурилась от наслаждения.

- Саша! – непроизвольно выдохнула она и замялась, не зная, что она хотела ему сказать, как вдруг услышала собственный голос, признающийся в чем-то очень личном, сокровенном, ревностно оберегаемом от чужих ушей и глаз, так быстро готовых к глумлению и злорадству:

- Знаешь, все эти годы я каждый день… разговаривала с тобой. Мысленно…

- Я тоже разговаривал с тобой, - легко и непринужденно сделал встречное признание Саша.

Почти не сомневаясь, что он смутится этого ее странного пассажа, сочтя его наигранным и театральным, и заставит ее саму, обвиненную тем самым, по сути, в том, что она рисуется и строит из себя невесть что, застыдиться себя, и вдруг не оказавшись в ожидаемой ситуации смущения и неловкости, она почувствовала, как от облегчения у нее даже чуть подкосились ноги.

Общаясь с огромным количеством людей в своей журналисткой практике, в какой-то момент она начала все чаще и чаще ловить себя на мысли, что постоянно ждет и внутренне готова к реакции непонимания, неприятия, насмешки, обесценивания, недобросовестной злонамеренной интерпретации, читай - откровенного перевирания, освистания и улюлюкания, - более того, очень скоро эта ответная реакция собеседника стала казаться ей не просто самой вероятной - единственно возможной. И дело было вовсе не в том, что она говорила и делала какие-то особо скандальные или провокационные вещи, хотя, конечно же, объем штампов, благоглупостей, прописных истин и общих мест в ее речи со временем сократился едва ли не до нуля. Причина, скорее, заключалась в том, что любое оригинальное – авторское – рассуждение о чем-либо люди всегда неизбежно воспринимают агрессивно, отбрасывают с ходу, не вдумываясь, не вслушиваясь, даже если потом, успокоившись и одумавшись, придут к выводу, что в общем и целом согласны с услышанным.

Поначалу все это страшно расстраивало, обижало, ранило и опрокидывало в безнадежную рефлексию и самоедство. Затем пришла чудовищная усталость от этой выматывающей необходимости вечно кому-то что-то доказывать, отстаивать, объясняться, оправдываться, предвосхищать и опровергать злоумышленные трактовки, призванные выставить тебя в максимально невыигрышном свете.

Общение с людьми - это комната кривых зеркал, в каждом из которых ты видишь не свое отражение, а уродливое искажение, в каждом разное, но непременно уродливое.

Самым же ввергающим в уныние во всем этом было то, что данное непреодолимое сопротивление возникало по любому, самому ничтожному поводу. Как, например, гневная критика непонятой смешной картинки, посланной ею в хорошем настроении коллеге: она поражалась, какие огромные запасы внутренней энергии тратятся окружающими на то, чтобы испытывать настолько «громоздкую», тухлую, смрадную эмоцию – чувство недовольства, и насколько им не жалко собственного времени и душевных сил для того, чтобы это недовольство так исступленно выражать.

Стало предельно ясно, что дать то, что она могла дать, все равно не получится, потому что люди не хотят ничего брать, даже если очень нуждаются в этом: парадоксально, но, как раз чем больше человек нуждался в том, что она могла ему предложить, тем ожесточеннее он отказывался брать предложенное. А потому желание общаться с кем бы то ни было со временем просто-напросто пропало начисто, словно бы с ее рудиментарным органом, ответственным за тяготение к обществу себе подобных, произошла необратимая самоампутация.

Открытость и готовность воспринять то, что она пыталась донести, стала казаться ей такой головокружительной сказочной неожиданностью, что, смешно сказать, всякий раз на глаза в самом буквальном смысле наворачивались слезы изумления и признательности. Ситуация же, подобная той, в которой она оказалась сейчас, когда собеседник и вовсе перебивал ее на полуслове, потому что не только прекрасно понимал, что она хочет сказать и что чувствует, – он сам чувствовал тоже самое, - вызывала в ней острое желание немедленно поблагодарить высшие силы за это единодушие, редчайшее настолько, что уже почти фантастическое, как истинное божье чудо.  

Саша взял ее лицо в свои ладони и какое-то время пристально рассматривал, изучая, как картину, как качественно сделанную работу старательного мастера, отдавая должное его профессионализму и таланту, «смакуя» увиденное, после чего прижался губами к ее губам, словно подключаясь к источнику энергии. Она положила свои освободившиеся руки сверху на его ладони, вынуждая его еще сильнее сжать ее скулы, лишая его возможности отпустить ее, наслаждаясь переплетением их биополей, перевиванием излучений тепла их тел - словно тоненьких струй внутри заклубившегося над поверхностью вскипевшей воды облака испарений.

- Ты нужна мне, - спокойно констатировал Саша, чуть отстраняясь от нее.

Ничего не ответив, она помогла ему вернуться в кресло.

- Я хочу, чтобы ты была со мной. Мне удобнее жить здесь, сама понимаешь. Здесь есть все необходимое для человека в моем положении. А ты можешь писать свои книги и статьи и тут. Мы можем ни с кем не общаться, если ты этого захочешь. Будем ездить в город так часто, как пожелаешь. Тебе, я гарантирую, не будет скучно здесь. Я легко могу обеспечивать нас, - одно за другим опровергал Саша все ее потенциальные возражения и контрдоводы, не давая ей возможности вставить хотя бы слово – впрочем, она и не собиралась возражать: ей нечего было сказать. – Мне недавно предложили одну очень высоко оплачиваемую работу в Исследовательском центре. Мне уже хорошо заплатили, выкупив все мои публикации.

- Что за Центр? - спросила она, чтобы выиграть немного времени на обдумывание всего услышанного.

- Они занимаются социальными исследованиями. Я не вдавался пока в подробности. Пожалуйста, подумай! И согласись, прошу тебя. Это неправильно, это абсурдно, это безумие – мы не должны быть не вместе.

- А что за работа?

- Участие в экспериментальных наблюдениях в качестве экспериментатора и исследуемого: слушай, тебе правда интересно говорить сейчас об этом? – перебил сам себя Саша.

- Давай выпьем еще вина, - попросила она.

Саша съездил на кухню, откуда вскорости вернулся с новой откупоренной бутылкой.

- И все-таки, я не могу поверить, что тебя могла испугать перспектива остракизма и изоляции, - она взяла протянутый ей бокал.

- Бесспорно, одиночество – это совсем-совсем не страшно, - неохотно вернулся к неоконченному разговору Саша. - Потому что именно то, что ты так отчаянно боялся потерять: общество посредственностей – это то, что на самом деле меньше всего тебе нужно. Но беда в том, что я сдался раньше - до того, как пришел к пониманию, что противостояние возможно, и что у меня есть силы на него. А повторный бунт после публичного покаяния и самоотречения – это уже попахивает фарсом. Впрочем, главная причина даже не в этом.

Вспомнив о купленном по дороге лакричном вафельном батончике, она извлекла его из бокового отделения кресла и, разломав пополам, протянула половинку Саше.

Батончик и впрямь оказался вкусным и она пожалела, что не взяла больше.

- Ты как-то писала статью об одной по-настоящему кошмарной истории, - продолжал тем временем Саша, положив свою половинку на подлокотник кресла. - Как одна молодая мать, не очень озабоченная своими родительскими обязанностями, в течение многих лет уходила из дома, иногда на несколько суток, оставляя запертым в квартире детям блюдце с едой на полу, потому что ее дочери – девочки шести и восьми лет – не умели ходить, только ползать. Когда детей изъяли работники соцслужб, врачи обнаружили у каждой целый букет запущенных неизлечимых заболеваний: рахит, множественные неправильно сросшиеся переломы рук и ног, педикулез, гельминтоз, лишаи, дистрофию, отставание в развитии. Восемь лет! – это возвращаясь к твоему вопросу о том, почему на положение наших детей никто никак не отреагировал в свое время и не реагирует сейчас. Восемь лет ваши ответственные службы в упор не видели этой семьи. Девочек определили в детский дом, отмыли, постригли, одели-обули, накормили. Впервые в жизни они держали в руках игрушки. Через пару дней они сбежали. Домой. К маме. Ползком. На четвереньках по обочине оживленной скоростной федеральной трассы. Их вернули назад, но они сбежали снова. И впоследствии сбегали опять и опять. А еще ты, помнится, как-то писала о том, как один мальчишка сбежал из интерната для трудных подростков, чтобы собрать на фермерском поле оставшийся после сбора урожая картофель и отнести его своей матери-алкоголичке. Одетый в одну футболку, он несколько часов выковыривал гнилые клубни из-под снега. Для любого ребенка родители – священны. Это верховные божества, которые никогда и в ни в чем не могут быть неидеальными и неправыми. Сказать родителям, что они сделали что-то не так, что они искалечили тебя – это… противоестественно для человеческой психики. Против подобного кощунства восстанет вся твоя внутренняя природа. Критиковать реальность, в которой жили родители и которую они - откровенно или от безвыходности - поддерживали - это все равно что упрекнуть их в преступном бездействии, слабости и неспособности защитить своего ребенка, - а на такое не отважится ни одно человеческое создание, имеющее родителей.

На полу умиротворяюще журчал фонтан-поилка для котов. Рядом с ним стоял пластиковый дозатор с кормом, и оба кота активно хрустели питательными гранулами.

Присутствие этих двух живых сущностей, самозабвенно увлеченных своим таким естественным, таким нормальным и понятным занятием, не обращающих ни малейшего внимания на человеческое соседство, вызывало одно очень непривычное чувство.

В повседневной жизни наличие рядом представителя одного с тобой вида – это необходимость постоянно быть начеку, внимательно изучать и анализировать его поведение и оценивать, насколько оно может быть потенциально опасно: если не для твоей жизни, то для твоего психического здоровья, что не менее губительно для человеческого организма. И, одновременно, это навязанная социумом обязанность демонстрировать свою собственную неопасность, корректировать свои жесты и фразы, подстраиваться таким образом, чтобы не спровоцировать невзначай в окружающих подозрений в посягательстве на их границы, любую, даже мнимую атаку на которые они готовы, не долго думая, отражать упреждающим нападением. Любой человек рядом, за редким исключением, - это источник сильнейшего напряжения, а любое общение – чрезвычайно тяжелая, надсадная работа, сжигающая просто несообразное количество внутренних резервов жизненной энергии, и не приносящая ничего, кроме опустошенности и жуткой нехватки сил, необходимых для осмысленной деятельности и творчества. Ощущение, что рядом находится живое существо, но которое при этом не шипит на тебя, не рычит, не оскаливается, не пытается покусать и оцарапать, и не плюется ядом, - то есть, позволяет наслаждаться чувством «не-одиночества», не требуя взамен непомерно высокой платы в виде принуждения вести бесконечные оборонительно-наступательные кампании, - это было невероятно приятно.

- Ты когда-нибудь замечала, что дети из малообеспеченных семей любят повторять, будто игрушки, которых у них нет, но которые есть у детей более состоятельных родителей, сделаны из крайне токсичных материалов и вредны для здоровья, а потому им не очень-то их и хотелось. Незатейливая уловка сознания, позволяющая справиться с чувством подавленности от дефицита маниакально желаемого, неинтересная сама по себе, но интересно вот что. Вырастая, такой ребенок, даже добившись успеха и финансового благополучия, не покупает своим детям игрушек, продолжая утверждать, что игрушки токсичны и вредны, и что подобранные на улице ветки и прочие палки-копалки лучше развивают воображение. Казалось бы, человек, перенесший лишения, должен стремиться всеми силами уберечь собственных детей от пережитого им самим унижения, но нет, все как раз с точностью до наоборот: именно такой человек становится самым рьяным блюстителем абсолютно надуманных, высосанных из пальца, ложных установок и правил. И продолжает цепляться за своею нездоровую, невротичную убежденность в том, что, раз его детство было таким, а не другим, значит именно такое детство – самое «правильное»: ведь его замечательные непогрешимые родители не могли ошибаться. Сакрализация родителей и идеализация собственного детства – вот главные причины устойчивости любого общества и любых традиций, даже самых оруэлловских, самых кафкианских. К тому же, как это ни парадоксально, но любой ребенок очень боится обидеть родителей своей на них непохожестью и... своим превосходством. Еще Стругацкие писали о том, что сознание человека противится самосовершенствованию, чтобы не достичь в своем саморазвитии того уровня, когда ты уже не сможешь не осознавать этого по-настоящему страшного положения вещей – огромной пропасти, возникшей между тобой и твоими самыми дорогими, родными людьми. Ты не устала?

- Устала, но я хочу, чтобы закончил. Я хочу, как ты выразился, получить всю информацию в полном объеме – иначе есть риск, что в мозге сформируются неверные причинно-следственные связи и ошибочные промежуточные выводы.

- Это точно.

- Только мне нужно ненадолго отлучиться.

Она проехала в туалет, улыбнувшись мысли о том, как быстро в ней возникла привычка к передвижению в кресле.

Следом за ней через специально вырезанный внизу двери лаз прошмыгнул черный кот, и, потешно раскорячившись, устроился на лотке. Закончив, он спрыгнул на пол, а створки дна лотка раскрылись вниз, и использованный бентонитовый наполнитель ссыпался в мусоропровод. Опорожненный лоток автоматически обрызгало дезинфецирующим составом из закрепленных над ним пуливеризаторов, после чего створки вернулись в свое исходное положение, а из дозаторов посыпался чистый наполнитель: в помещении густо и вкусно запахло мокрой глиной и глиняной пылью.

Помыв руки, она вернулась в гостинную.

Саша смотрел что-то на компьютере. 

- Темнокожая девушка, о которой я тебе рассказывал, показывала мне как-то фото своей африканской деревни, - он повернул монитор так, чтобы ей было видно.

На экране она увидела фотографии нищенских лачуг с покосившимися заборами, разбитую деревенскую дорогу между ними с горами мусора на обочинах, отощавщих облезлых запаршивевших собак.

- А потом я увидел на ее странице в соцсети вот это, - Саша открыл следующую запись на стене.

  Это была классическая «ванильная» пастораль, изображающая изящный европейский городок с увитыми плющом двориками. Сопровождала эту сентиментальную картинку подпись «Как в моей любимой волшебной деревушке…».

- Вот ее деревушка, - Саша открыл предыдущее фото с деревенскими блохастыми кабыздохами. - Способность человека к самовнушению поистине не знает границ. Человек может убедить себя в чем угодно. После серии экспериментов ученые обнаружили закономерность, что чем мрачнее, тяжелее, скучнее реальность, чем богаче человеческие фантазии: мозг компенсирует сам себе отсутствие положительных эмоций и ярких впечатлений, генерируя искусственные, вымышленные. Сознание человека способно превратить в волшебную сказку самые несусветные трущобы – более того, аккурат чем больше ужасают окрестные пейзажи, тем ярче будет мираж, тем гуще будет ретушь, которую наложит на картины окружающего мира твой внутренний «фотограф». В этом смысле "палка-копалка", действительно, - это прекрасный тренажер для развития воображения. Воспоминания о детстве кажутся такими красочными и сказочными именно потому, что таковыми они и являются на самом деле - сказкой, рассказанной тебе твоим мозгом. Фантомными воспоминаниями о жизни, которой у тебя никогда не было. Отсюда растут эти две неоперабельные, неизбывные мантры человеческого мышления "у меня было счастливое детство" и "раньше было лучше": фантазии всегда идеальны. К тому же даже в самом кромешном аду всегда найдется что-то хорошее, что ты по-настоящему любишь: не заставляешь себя любить, не врешь напрополую сам себе, не кривишь душой - на самом деле любишь. Но ты не можешь разграничить, разделить на фрагменты этот проклятый сплав, этот комплекс взаимопроникших, сросшихся между собой факторов – не можешь разбить его на составляющие и сказать, что любишь это, это и это, но тебе не нравится то, то, и то. У тебя нет возможности, продолжая всем сердцем любить родителей, отказаться от их убеждений, – нет, так не получится: все или ничего. Либо ты любишь и берешь все целиком, либо лишаешься права любить и то, что любишь – и что любишь больше всего на свете.

Взметнувшись наверх по специально обтянутому для них канатом столбу, коты носились на втором этаже прямо у них над головами с таким топотом и шумом, что казалось, будто воздух во всем доме мелко вибрировал, колыхался всеми своими застоявшимися толщами, насквозь пронизанный гармонизирующими ритмами этих маленьких теплых живых телец.

- Однажды я приезжал к тебе, - вдруг признался Саша, и ее брови взметнулись, но Саша в очередной раз оставил без внимания богатую гамму эмоций, отразившихся на ее лице.

- Год спустя после выписки из больницы. Я уже подъезжал к твоему дому и остановился на светофоре в ожидании зеленого света, - он секунду помолчал, вглядываясь перед собой, будто пытаясь получше рассмотреть тот промежуток своего прошлого сквозь непрозрачные, непроницаемые для человеческого взгляда слои времени.

- Я стоял на перекрестке, глядя на окна твоей квартиры. Был непоздний, но темный ноябрьский вечер, шел мокрый снег, порывами налетал пронизывающий ветер, срывая с голых сучьев деревьев тяжелые холодные капли. На противоположной стороне улицы качалась от ветра невысокая молодая осина. Ее ветви стелились по воздуху на сером фоне потемневших и одутловатых, словно отекших от вечной сырости домов, и, рассматривая ее, я вспомнил, как проводил осенние каникулы у бабушки в деревне. Все было также, как в тот момент на перекрестке: так же грузно плыли вспученные туши туч по небу, тяжелому и низкому настолько, что, казалось, будто оно касается самых твоих влажных волос, а на его фоне точно так же обреченно, словно смирившись с неотвратимостью ненастья и муки, стелились ветви деревьев. Но в деревне этот унылый безрадостный пейзаж вселял парадоксальное чувство ликования и счастья: замерзший, продрогший, ты мог вернуться в дом, сбежать, укрыться от всей непогоды мира, расположиться у печи, прижимая к ее теплым благодатным бокам свои фиолетовые гусиные лапки, и сидеть так, не отрываясь, пока бабушка готовила тебе омлет и кофе. Беснующаяся стихия за окном только усиливала ощущение защищенности, покоя, уюта и пронзительной радости существования. Стоя на том перекрестке, я до самой глубины своей сущности вдруг прочувствовал, что в этом чужом городе такой возможности - оказаться внутри – у меня нет. Здесь я вынужден постоянно быть вне, постоянно вынужден быть выброшенным в это мертвенно холодное неодушевленное снаружи. Загорелся зеленый, но я так и стоял, продолжая смотреть на рисунок ветвей, напомнивших мне о доме, остро ощущая, насколько неуместен, инороден, немыслим был бы этот светофор там, где мне было так хорошо – в бабушкиной деревне моего детства - и таким же несоответствующим, принесенным ветром из другого мира, из параллельной реальности, казалось в городе то дерево, как невообразимым среди стекла, бетона и металла кажется все, что из соков и живых тканей. Меня охватило удушающее чувство вселенского сиротства и одиночества: я срочно, немедленно хотел перестать быть там. Я хотел домой.

Она прекрасно понимала, о чем он говорил: ровно из тех же побуждений она в свое время впервые осталась у него на ночь.

Подвергая их обоих нешуточному риску быть обнаруженными какой-нибудь некстати заглянувшей в палату медсестрой и сделаться участниками грандиозного скандала, чреватого досрочной выпиской из больницы до окончания курса необходимого им лечения, прекрасно осознавая всю опасность своего безрассудства, она не нашла бы в себе сил уйти от него тогда даже если бы знала, что наутро ее за это, опозоренную, прогонят по городским улицам голой.

Тем вечером ей не спалось, и она встала и вышла из палаты.

...Бесплотной неприкаянной тенью она медленно брела по абсолютно пустынному, будто покинутая космическая станция, темному коридору, голые стены которого, в несколько слоев покрашенные краской цвета покойницкой, образовывали совершенно потусторонний, узкий и длинный тоннель, упиравшийся в окно, за стеклом которого россыпью бисера мерцали огни далекого города. Подступившая со всех сторон всемирная пустота и холод сковали тело шипованными створками «железной девы», сотнями остриев проткнуло насквозь чувство «брошенности», всеми «забытости», «отторгнутости», собственной никому ненужности, ни к кому и ни к чему «не-принадлежности», своей везде и всюду «посторонности».

Она шла, будучи уверенной, что направляется в туалет, и только поравнявшись с дверью палаты Саши, поняла, куда стремилась попасть на самом деле. Воровато оглянувшись по сторонам, она метнулась в его комнату и нырнула к нему под одеяло.

Саша не только не стал протестовать и запугивать ее возможными последствиями этого вопиющего нарушения больничного режима - даже как будто ничуть не удивившись ее внезапному появлению, он лишь обнял и крепко прижал ее к себе, словно бы все происходящее было самым рядовым, самым само собой разумеющимся из всего, что только может быть.

Разбуженный ее непредвиденным вторжением, он быстро уснул снова, а она еще долго дрожала, согреваясь, прижимаясь спиной к его груди, как можно плотнее вжимаясь в углубление, образованное его телом, глядя в темноту перед собой – совсем не пугающую теперь, в присутствии большого сильного мужчины, наслаждаясь не столько теплом, сколько излучением биополя другого живого существа рядом...

- У меня не хватило духу сжечь мосты. А уйти к тебе значило бы порвать все связи, сделать этот окончательный выбор, отречься от всей своей жизни, в одночасье изменить все, вырубить самого себя и пересадить на новую незнакомую почву. Это нормальный, закономерный и необходимый этап эволюции: в определенный момент каждому придется отсечь пуповину, покинуть гнездо, сделать этот переход из родительской семьи в свою собственную. Переход, являющийся обязательным условием для появления новой взрослой полноценной, ответственной за свою жизнь личности, переход, который подавляющее большинство людей в своей жизни так и не сделают, оставаясь верными маленькими дочками и сыночками своих папы и мамы, превращая тем самым свой собственный брак в полигон для смертельной битвы двух идеологий чуждых друг другу кланов, в результате чего неизбежно гибнет так и не родившаяся молодая семья. Любые перемены отдаляют счастливый блаженный период детской безответственности и беззаботности, поэтому человек так отчаянно сопротивляется взрослению, и не раздумывая готов пожертвовать собственным развитием, эволюцией окружающего мира и – своей и чужой - свободой: да, пусть в детстве ты не свободен, но и защищен, а несвобода - невысокая цена за чувство безопасности. Люди не погружаются так глубоко и не доходят до мысли, что источник защиты от агрессии и источник агрессии, в защите от которой они так нуждаются, – это один и тот же источник. У них просто есть ощущение опасности и чувство защищенности от нее, а что еще надо для счастья?

Саша допил свое вино в несколько больших глотков.

- Так или иначе, ты возвращаешься. Как побитая виноватая собака жмешься к своим. Чужой среди своих, стараешься стать всем и каждому даже более «своим», чем «свой». Как пьяный муж, пытающийся скрыть от сварливой жены свое опьянение, ведет себя подчеркнуто, гипертрофированно «трезво», что выдает его истинное состояние гораздо явственней, чем те дискредитирующие оплошности, которых он так стремится избежать. Слышала анекдот про Неуловимого Джо?

- Нет, - ответила она, заранее улыбаясь в предвкушении смешного рассказа. - Ты не будешь? - с надеждой спросила она, указывая глазами на его нетронутый кусок батончика.

Саша с легким недоумением посмотрел на подлокотник своего кресла, не сразу сообразив, о чем она говорит.

- А, да, конечно, бери.

- Ты собирался рассказать анекдот! - напомнила она, хрустя вафлей.

- Один ковбой спрашивает у другого, почему их общего знакомого все зовут «Неуловимым Джо», - начал Саша, смахивая с подлокотника крошки. - «Потому что его никто не может поймать?», - предположил он. «Нет, - возразил на это его приятель, - его зовут Неуловимым Джо, потому что он нафиг никому не нужен и его никто не ловит».

Не обманувшаяся в своих ожиданиях, она искренне рассмеялась.     

- Неуловимый Джо, как пионер, всегда готов оправдаться перед каждым случайным прохожим, перед каждым встречным-поперечным, даже если его никто ни в чем не обвиняет – он сам хватает всех за рукав и без удержу кается в грехах. Он не может думать ни о чем другом - только безостановочно ужасаться «что же я наделал» и извиняться, извиняться, извиняться перед всеми, заглядывая им в глаза с немой собачьей мольбой «только не прогоняйте меня». Слезливый и паталогически сентиментальный, с истерическими нотками в голосе он умиляется всему, что видит, осыпает всех комплементами и лестью, и его просто разрывает на части от упоения собственной «исправленностью» и «возвращением на путь истинный», с головой захлестывает переполняющее чувство благодарности ко всем этим безгранично добрым, хорошим людям, простившим и принявшим его обратно. Именно на этой стадии наша бедная, натерпевшаяся притеснений, до полусмерти измочаленная обезьяна и становится бескомпромиссным, не рассуждающим, одержимым фанатиком системы догматов группы, к которой она принадлежит. Нет более истового и преданного приверженца любого верования, чем человек, благодарный за прощение.

Она снова недоверчиво посмотрела на Сашу: трудно было представить его в образе залитого слезами коленопреклоненного блудного сына.

Он улыбнулся, словно признавая небеспочвенность ее сомнений:

- В моем случае этап «разгероизации» был скоропостижным и слабовыраженным, почти латентным, но этого оказалось достаточно, чтобы научиться безошибочно вычислять «неуловимых джо» в любой толпе. Волк в овечьей шкуре, Неуловимый Джо лицемерно провозглашает свою лояльность к общепринятым ценностям и устоям, всеми силами притворяется, изворачивается, мимикрирует под местный пейзаж, корёжа себя и страшно боясь быть рассекреченным и выведенным на чистую воду. Я же играл свою роль вполнакала, спустя рукава, не особо заботясь о том, чтобы быть хоть сколь-нибудь убедительным и правдоподобным. Окружающим ведь тоже некогда и лень непрестанно сканировать тебя на предмет достоверности – им вполне достаточно твоих формально вывернутых карманов.

- Как ты можешь находиться в обществе людей, о которых ты такого мнения? И неужели они совсем не догадываются о твоем истинном отношении к ним?

- Не пойман – не вор. Ношение за пазухой камней и метание их в ближнего – вид спорта крайне изнурительный. Ведь совесть, все-таки, есть у каждого, если он не психопат, конечно, а мощности человеческой способности к самовнушению хотя и поражают воображение, но все же не неисчерпаемы. И уверять себя, что ты вовсе не ведешь себя как последняя сволочь в то время, когда ты ведешь себя именно так, тебе будет удаваться долго, но не всегда и со временем будет становиться все трудней. В конечном счете, остракизм обходится гораздо дороже тому, кто его осуществляет, нежели тому, кто ему подвергается. Я не помню всех тех оскорбительных, травмирующих выпадов в мой адрес, но я прекрасно помню все свои реплики, брошенные в сердцах: стыд, неуважение к себе, чувство вины и сострадания к жертве твоего немилосердия гораздо, гораздо мучительнее собственного чувства обиды. Поэтому самое главное – просто не ставить окружающих в ситуацию, требующую применения санкций против тебя, а для этого вполне достаточно лишь не делать того, что не принято, открыто.

- А ты не думал о том, что ты должен был довести начатое до конца – если не для себя, то хотя бы для тех новых обезьян, которые были бы после тебя, и которым твой опыт как раз очень облегчил бы жизнь? Вдруг это была твоя жизненная сверхзадача и… предназначение, если хочешь.

- Я думал об этом. Более того, я пытался объяснять какие-то вещи своей сестренке… И я на собственной шкуре – довольно многострадальной, к слову! – и говорю я это не с целью надавить на жалость, а исключительно чтобы снять с себя несправедливые обвинения, - так вот, на своей собственной шкуре я очень хорошо усвоил кое-что еще. Один из самых мощных, фундаментальных страхов человека – паническая боязнь изгнания из общества, но страх, что депортации будет подвергнут твой ребенок сильнее в десятки раз. Социум мгновенно отреагирует на появление «иного» ребенка и незамедлительно потребует ассимиляции. И в тебе против твоей воли, вопреки всем доводам рассудка в какой-то момент запускается дремучая программа - биологическая марионетка, ты законопослушно начинаешь твердить извечное, как мир, заклинание: «в глаза доминанту не смотри!», «зубы не скаль!», «почаще принимай позу демонстрации подчинения»... Эффект соленого огурца - в банке с солеными огурцами свежий огурец неизбежно становится соленым. Если в ящике яблок окажется хоть одно испорченное, вскорости гнилыми станут все яблоки, но никогда не наоборот: одно здоровое яблоко никогда не сделает здоровым ящик гнили.

Понимая, что Саша закончил, сказал все, что хотел сказать, она замерла, прислушиваясь к себе и бегло сканируя собственные внутренние движения, шумы и потрескивания.

Как она поведет себя, если Саша предложит сейчас спать вместе: хочет она этого или пока еще не готова? И что она почувствует, если он не предложит этого вовсе, или не станет настаивать в случае ее отказа – остаться одной, без него, сейчас – такое просто не укладывалось в голове: решится ли она сделать подобное предложение сама?

Непреодолимо клонило в сон, держать глаза открытыми становилось все трудней. Саша молчал, ее истощенное сознание едва ворочало неподъемные нагромождения мыслей. Она безотчетно смотрела на его открытую страницу в соцсети, пытаясь решить, как поступить дальше.

"Запрет действия", - пробежала она глазами запись на мониторе компьютера, хотя получаемая информация соскальзывала с поверхности мозга, как дождевой серпантин струй со стекла окна.

"Нейролингвистическая программа:

1. Катастрофическое мышление (мир крайне опасен) - страх смерти (я боюсь);

2. Выученная беспомощность (опасность превышает твои возможности) - страх ситуации, требующей принятия решения (я не могу);

3. Критика намерений (у тебя ничего не получится) - страх принятия неверного решения (я чувствую себя глупо);

4. Внушенная убежденность в неизбежности и фатальности неуспеха (ошибка страшнее смерти) - страх наказания за ошибочное решение (мне стыдно);

5. Сопротивление среды (тебя никто не любит) - страх остракизма, "синдром самозванца" (мне одиноко);

6. Стереотипное мышление (родители хотели как лучше) - страх причинения страдания близким, "синдром предателя" (я плохой);

7. Отсутствие дружеской поддержки (ты надоел уже всем) - страх нарушения табу, "синдром "Неуловимого Джо"" (я во всем виноват)" - она дочитала запись до конца и до того, как экран перешедшего в спящий режим компьютера погас, краем глаза успела заметить начало следующей:

 "Абазия" ("без-баз-ие", неспособность к хождению) - "апатия" ("без-у-част-ность", утрата воли к действию) - "атараксия".

В этот момент она почувствовала, что с ней происходит что-то странное.

Дело было не в усталости и не в опьянении: тело постепенно сделалось нечувствительным, она перестала ощущать руки и ноги.

- Саш, со мной творится что-то не то, – с нарастающим волнением пожаловалась она.

Онемение продолжало неостановимо распространяться по всему телу.

- Ты нужна мне.

- Саша, нет! – с ужасом выдохнула она, начиная догадываться, что он задумал.

- Ты говорила, что тоже хочешь быть со мной.

- Саша, нет! – неслушающимся языком снова повторила она свое безответное бесполезное воззвание.

Вот почему он не стал настаивать на обсуждении этой темы и с такой легкостью соглашался всякий раз уходить от нее: ему это было ни к чему.

Он с самого начала знал, что будет.

Сам решил, сам все сделал.

- Я подсыпал тебе в вино специальный препарат, который самые сердобольные и жалостливые родители дают своим детям перед верберацией. Ты ничего не почувствуешь. Поверь мне, так будет лучше для нас обоих. Разложить кресло!

Кресло разъехалось под ней.

Саша аккуратно перевернул ее на живот, бережно положив ее голову на бок.

Угасающим сознанием она успела заметить, как он достал из небольшого отделения в боковой панели своего кресла уже знакомый ей инструмент, но того, как он занес над ее спиной руку с молотком, она не увидела, погрузившись в бездонную беспросветную черноту. 

 

 

 

7

 

 

…лежалмаленькийбелыйпушистыйчертенок!

 

 

Тебе нужна новая работа!

Тебе нужно на море!

Тебе давно пора в деревню – подышать свежим воздухом.

Тебе бы в горы!

Тебе надо почаще гулять!

Тебе следует проверить щитовидку!

Сдай анализы на гормоны!

Тебе необходимо выйти из зоны комфорта!

Тебе надо сменить обстановку!

Путешествия – лучшее лекарство!

Тебе нужно понять, что пытается сказать тебе вселенная!

Ты должен проработать этот эгрегор!

Почему для тебя это так важно? Почему ты придаешь этому столько значения?

Э, ты чет как будто на взводе?!

Ну что ты кипятишься?

Выдыхай, йо!

Ты сам притягиваешь это все в свою жизнь! Ничего этого нет, все - только в твоей голове!

Ты слишком все преувеличиваешь!

Наведи порядок в шкафах! Выбрось все ненужное. Избавься от всего лишнего.

Запишись к психологу!

Сходи погуляй!

Посмотри кино.

Тебе нужно почаще бывать на свежем воздухе!

Ты просто обязан попробовать горные лыжи!

Займись йогой и медитацией и ты поймешь, что мир несет тебе только добро!

Прими то, что посылает тебе жизнь!

Успокойся ты уже наконец!

Заведи любовницу!

Заведи кота!

Заведи детей!

Напейся!

Займись спортом!

Сходи в качалку!

Попей какие-нибудь витамины!

Ты просто с жиру бесишься. Займись уже делом.

Покатайся на велике!

Лучше б книжку почитал!

Перестань прятаться от жизни!

А кому легко? Всем тяжело.

Я же не жалуюсь!

Будь выше этого!

Будь проще! 

Хватит уже быть таким!

Умей принимать критику!

Вечно ты обижаешься!

Надо быть серьезней.

Когда ты уже повзрослеешь?

Ну что ты за человек?

Жизнь - боль...

Ты заебал уже.

Не ныть! Работать!

 

 

При пробуждении мозг, словно отвыкший от состояния бодрствования и даже как будто слегка «забывший», как это делается, в первые мгновения «нащупывает», как его обладатель очки на прикроватной тумбочке, воспоминание о собственном «я». Это занимает доли секунды, практически в один момент внутренний «центр управления» получает из своих хранилищ информации все запрашиваемые данные.

Человек, землянин, женщина.

Тепло, удобно, ярко выраженного дискомфорта нет: окружающая среда, скорее всего, относительно безопасна и довольно благожелательна, - поступил следующий «пакет» сообщений от внутренних «сканеров».

Всю ночь на крыше таял лед. Сквозь сон она слышала, как над головой то и дело что-то стучало и двигалось, и с грохотом обрывалось вниз.

В многоквартирном городском доме с крыш сходили гораздо более массивные оползни обледеневшего снега и с гораздо большим шумом, но это не только не пугало - почти не привлекало к себе внимания. В многоэтажке мегаполиса ты со всех сторон окружен ячейками с источниками жизни внутри, а потому в городе никогда не бывает страшно, словно бы твой глубинный, архаичный примитивный центр, отвечающий за инстинкт самосохранения, бездействует, успокоенный пониманием, что, прежде чем опасность доберется до тебя, по пути она встретит множество преград и - пищи: следовательно, у тебя будет время и шанс спастись, а, быть может, необходимости спасаться не возникнет и вовсе.

В частном же доме ты всем своим спинным мозгом ощущаешь, что, в случае чего, ты окажешься с угрозой один на один лицом к лицу, и от этой мысли становится немного не по себе.

Ей то ли снилось, то ли рисовалось в больном сознании некое не антропоморфизированное существо без тела, точнее, с телом – огромным сгустком воздуха, со множеством рук – воздушных струй, с кусками льда вместо кистей, которыми оно и барабанило по крыше, расчищало ту от наледи, соскребало ледяную чешую, словно распаковывая праздничную коробку, слой за слоем снимая оберточную бумагу, стремясь вскрыть крышку и добраться до подарка внутри.    

Оторвавшимся протуберанцем по обнаженной руке, плечу, шее и щеке «проструилась» волна теплого, тяжелого от сырости весеннего воздуха, втолкнутого порывом ветра в комнату сквозь приоткрытую форточку: она услышала, как опали, чуть перестукнув деревянными креплениями карниза, высоко взметнувшиеся от воздушного потока занавески.

За окном как-то по-особенному каркало воронье – не по-кладбищенски душераздирающе, а звонко, бодро, возбужденно-жизнерадостно, как вороны каркают только ранней весной - во время строительства гнезд: видимо, хоть ты и не способен понимать «воронью речь», но интуитивно прекрасно ощущаешь эти вибрации – характерные интонации голоса живого существа, готовящегося создавать новую жизнь.

Прислушавшись к «заоконному» шуму внимательнее, можно было различить, что раздирающее воздух карканье раздается на фоне тихого, ни на минуту не прекращающегося чириканья и щебетания разнообразной птичьей «мелочевки»: мир был полон звуков, на которые привыкшее к ним ухо никак не реагировало, словно бы их не было вовсе – но они были, и именно они составляли основной «объем» уличной «не-тишины». В такие минуты осознаешь, как многого ты, оказывается, не замечаешь, не видишь, не слышишь - не отфильтровываешь из окружающего информационного поля, и как узки каналы, по которым в твой мозг тоненькими струйками просачивается океан сообщений и сведений об окружающем мире.

По подоконнику жизнеутверждающе стучали капли тающих сосулек: казалось, она сквозь стены «видела», как нарастает, тяжелеет на каждом «стеклянном» сверкающем острие шарик воды и, набухнув, на долю секунды зависает на все более удлиняющемся и истончающемся стебельке - и обрывается вниз, освобождая место для следующей нарастающей маленькой сферы.

Почти физически ощущалось как там, во дворе оттаивала земля, оттаивали соки в стволах деревьев, оттаивал промороженный за зиму воздух, и так же разжижалась и все активнее циркулировала энергия внутри напряженного, сжавшегося, уставшего от холода тела.

Просыпаешься, выходишь из сна всегда «обнуленным», «разупакованным» до состояния «просто человеческое существо», и первые мгновения бодрствования просто наслаждаешься своим «просто существованием» - пребыванием живым.

Однако уже в течение нескольких следующих секунд на стол твоего внутреннего «центра управления» начинают поступать и укладываться друг на друга пухлые папки с надписями «родитель», «ребенок», «друг», «работник», «ученик», «спортсмен», «начальник», «подчиненный» с подробными и, скорее всего, далеко не самыми лестными характеристиками всех этих твоих жизненных ипостасей. После чего тебя - счастливый ноль, горстку атомов, растворенную, встроенную, вплетенную в ткань мироздания - «втянет», «всосет» в себя неповоротливая инертная куча глины, являющаяся твоей физической оболочкой: спустя несколько минут после пробуждения ты непременно почувствуешь себя исполинским големом, непонятно кем и зачем вызванным к жизни.

Последний раз довольная собой она просыпалась лет в пять-семь. У бабушки в летней деревне. Потом, начиная с этого возраста, видимо, все внутренние резервуары ребенка начинают постепенно заполняться чужим – обоснованным или, много чаще – совершенно беспочвенным недовольством его скромной малолетней персоной: недовольством родителей, воспитателей, учителей, соседей и просто посторонних людей и случайных прохожих, которое со временем станет восприниматься как свое собственное хроническое недовольство собой, пока в какой-то момент емкости не переполнятся, и зловонные отравляющие половодья не хлынут через край, размывая дамбы, подтапливая и заболачивая все прилегающие к ним зоны, делая их неплодородными и непригодными для земледелия.

Возможно, бывают люди, которые просыпаются, абсолютно удовлетворенные собой и всем, что происходит в их жизни - и им в этом можно только искренне от души позавидовать: у них либо совсем плохо с памятью, либо их мозг блаженно-безнадежно неспособен работать с поступающей в него информацией. Потому что в противном случае ты просто обречен понимать, как многое в жизни ты обязательно сделаешь не так, и что, как бы старательно ты не сдвигал прутиком попавшихся на твоем пути муравьев, все равно для кого-то ты неминуемо, вольно или невольно, станешь источником более или менее значительных неприятностей: так уж повелось, что о пострадавших по ее вине муравьях она всегда переживала больше, чем о тех гораздо более многочисленных ситуациях, когда в роли подобного муравья оказывалась она сама.  

В подножии кровати двумя точеными статуэтками возвышались кошачьи фигурки, настолько совершенные и изысканные, что, залюбовавшись ими, она не сразу задалась вопросом, что это за коты, и где она, собственно, находится.

Воспоминание о том, что она не дома, что она в гостях, пришло не сразу, до него пришлось «добираться»: бывают вещи, о которых ты думаешь, что они невозможны, а потому, когда они происходят, ты не сразу привыкаешь к мысли о том, что они произошли, – мозг по привычке держит их в списке вещей, которые не могут быть.

Это воспоминание впрыснуло в кровь существенную дозу разъедающей внутренние русла кислоты, от жара которой, казалось, даже кожа отскочила от мышечных волокон: господи, точно, она же не дома!

Она… вчера вечером… вчера с ней случилось… ужасное.

Она попробовала встать, но поняла, что не чувствует своих ног.

Мгновенно полностью проснувшись, она судорожно откинула одеяло. Ее красивые длинные ноги с тонкими, гладкими, упругими натренированными бедрами были матово-белыми, даже слегка голубоватыми, как у фарфоровой куклы. Она ударила по ним обоими руками, сжатыми в кулаки и, не испытывая боли, паникуя, ударила снова.

Саша, нет!

Этого не может быть.

Осознание, что все потеряно, все кончено, назад дороги нет, - это как разбившийся дорогой бокал у твоих ног: секунды, доли секунды, доли долей отделяют тебя от того мгновения, когда он, красивый и целый, был в твоей руке, а вот ты уже смотришь на россыпь осколков на полу, понимая, что случившиеся изменения необратимы, в прошлое, несмотря на его такую непосредственную близость, не впрыгнуть, эта цепь порвалась, и ее конец – который ты еще так хорошо видишь – неостановимо удаляется, погружается в глубокие черные воды невозвратимости.

Саша, нет...

В голове, как разлетевшиеся от удара кием шары на бильярдном столе, со звонким стуком сталкиваясь друг с другом и отскакивая от бортов, носились обрывки мыслей, и жужжал растревоженный рой внутренних голосов.

За окном совсем рассвело: проснувшись в темноте, сейчас она наблюдала, как все более ярким и интенсивным становится веер лучей света по периметру квадрата плотной ночной шторы.

В поисках своего телефона она пошарила рукой по тумбочке и, видимо, нечаянно нажала на какую-то кнопку на встроенном пульте: тяжелая ткань мягко сдвинулась в сторону, открывая окно.

На улице сыпался снег - мокрый, жидкий, тщедушный, малокровный, тающий в ослепительном свете весеннего солнца, который не мог приглушить даже сплошный серый экран уже изрядно выдохшихся, почти досуха выжатых, растянутых, как сдувшиеся шарики, но еще множественных туч.

При порывах ветра в комнату залетали небольшие стайки снежинок и опускались на белые цветы в вазе на подоконнике: видимо, Саша принес сюда подаренный ей вчера букет.

Одурманивающе пахло гиацинтами.

Дверь тихонько отворилась и в спальню заглянул Саша.

- Проснулась? Можно войти? Как ты себя чувствуешь?

- Отлично! – машинально - автоматически, рефлекторно, по привычке, по инерции – она сделала вид, что ничего не случилось.

Все в порядке.

Я подумаю об этом, когда буду в состоянии думать об этом.

Раньше она считала, что это было приобретенное профессиональное журналистское умение дистанцироваться от непонятной и порой ужасающей реальности, не взаимодействуя, только наблюдая и – ни в коем случае не осуждая: выражение неодобрения могло быть элементарно небезопасно - ей приходилось общаться и с бывшими заключенными, и с трудными подростками, и просто с агрессивными хамами.

Сейчас она осознала, что на самом деле это было врожденное, инстинктивное стремление «покормить дракона», стратегий спасения от которого, как известно, существует всего четыре. «Беги!», «Замри!», «Дерись!» и - исключительно для самок - «Попробуй понравиться!»

Саша подъехал ближе и приказал своему креслу разложиться: идеально подогнанные друг к другу, их коляски образовали двуспальную кровать.

Он нерешительно обнял ее, и она безвольно прильнула к его груди, вдыхая знакомый, такой любимый родной запах.

Саша, нет.

Гнев, обида, страх, отвращение, презрение, ненависть, ледяная, как межзвездная пустота, глухая, черная непроглядная ненависть – все это…

…где-то глубоко-глубоко.

Так глубоко, что уже вполне можно сказать, что ничего этого нет.

Все ее сознание, как свежий весенний воздух из окна – комнату, заполняет отчетливое, морозно-прозрачное понимание, что Саша – единственный во всем мире человек, который не отвернется, не оставит, не бросит ее сейчас.

Ни одна живая душа в мире не примет ее такой. Ей не к кому идти и не от кого ждать помощи. Друг познается в беде, и именно сейчас она без всяких иллюзий, как никогда раньше предельно хорошо отдает себе отчет, что друзей у нее нет: друзей нет ни у кого, никаких друзей не бывает в принципе. Дружба – самая большая в мире ложь, абсолютно, от начала до конца выдуманная сказка, рассказанная тебе твоим мозгом, лицемерие и лесть, к которым прибегают люди с целью получить взамен дозу такого же лицемерия и лести, чтобы пережить эрзац взаимодействия, сеанс псевдоединения с обществом себе подобных.

В действительности никому ни до кого нет никакого дела.

Сама во всем виновата, - скажут даже самые близкие, - и, если вдуматься, это действительно так и есть.

Я сама во всем виновата. Только я одна. Во всем без исключения. Всегда и во всем.

Саше – она физически ощущает это – не все равно. Огромное количество неминуемых в подобном союзе обязанностей, трудностей и ограничений не пугает его, как и не пугает ответственность за нее – беспомощную и целиком и полностью зависящую от него. Он не обманет ее доверия - она знает это - и ее благодарность распухает, разрастается, становится размером с комнату, размером с мир.

- Ты злишься на меня? – обнимая ее одной рукой, гладя по обнаженному плечу другой, спрашивает Саша.

Вдруг ее охватывает состояние, которое она называла для себя «адреналиновым отравлением» - изнеможение в каждом нервном волокне и всеобъемлющая апатия от полной, до паралича, опустошенности и обессиленности.

Она закидывает голову и заглядывает ему в глаза.

Саша смотрит на нее с бесконечным состраданием и страхом, что она никогда не сможет простить его.

Она видит свое отражение в его зрачках, видит тень от его собственных длинных ресниц на его радужках.

Внутри у нее снова и снова все сжимается от вспышек узнавания того или иного его жеста, прищура, смешка, «сломанной» в таком «его» изгибе брови: она заново влюбляется в каждую такую любимую особенность его мимики, взглядов, фраз и оборотов, и один за другим открывает свои входы для него, пока ощущение «распахнутости» и готовности дружественно, без оглядки, впустить его всего не растворяется во всех ее синапсах, пузырясь, щекоча и будоража, как шампанское.

Саша, такой уверенный в себе, такой сильный, такой умный, такой проницательный, такой умеющий видеть других насквозь, такой всегда все предугадывающий наперед – ты ли это? Неужели ты не видишь, как я люблю тебя – всем сердцем, всей душой, каждой микрочастицей своего организма? Она откидывается на спину, увлекая его за собой. Он наклоняется над ней и нежно целует, отрывается от ее губ, смотрит на нее, снова наклоняется и целует, одними губами, прижимаясь плотно-плотно, так крепко сдавливая ее в объятиях, что ей становится трудно дышать и немного больно, - и так повторяется несколько раз подряд.  

- Знаешь, иногда – а даже и зачастую - человек не решается на перемены вовсе не потому, что у него нет желания или возможностей, и не потому что его удерживают страхи или лень – нет. Порой причин вообще нет никаких, - он нависает над ней, чуть смущенно полуулыбаясь, и пытается что-то «дообъяснить», даже не подозревая, какая нежная, участливая, безусловно любящая, почти родительская у него улыбка, - и что это единственное, о чем она способна сейчас думать. - Это детское, ничем не объяснимое упрямство, банальный каприз: просто не хочу и все. Это как застрявшая в русле реки преграда, не дающая потоку свободно течь. Когда люди провозглашают о необходимости некоего толчка, принудившего бы их к какому-либо действию, они имеют ввиду именно это: что им нужен внешний импульс, который вышиб бы эту застрявшую пробку из горлышка. Меньше всего в жизни я хотел бы причинить тебе боль – мне кажется, ты и сама это прекрасно знаешь. Но я не думаю, что было бы правильно потакать тебе в этом детском капризном упрямстве. Ты, без всяких сомнений, пришла бы к пониманию, что так будет удобнее для нас обоих, что это единственный для нас выход, совершенно точно пришла бы, но не скоро. А я не хочу ждать. У нас нет времени на твою постепенную эволюцию – мы и так потеряли его слишком, ужас как много.

Она слушает его, улыбаясь, давясь слезами, не произнося ни слова, лишь кивая головой, активно выражая свое абсолютное согласие со всем, что он говорит.

Коты устраиваются между ними – все происходящее кажется ей замедленной съемкой - и Саша размещает одного из них у нее на бедрах, второго – на животе: он «ставит» ей котов, как некоторые ставят банки при простуде.

Она снова тянется к нему – он стал слишком далеко, ее страшит такая дистанция, она хочет максимально сократить ее.

Беги! Замри! Дерись!

Вцепись и не упусти!

Словно догадавшись об ее истинных мотивах, Саша осторожно берет ее в отчаянии хватающуюся за него руку и прижимает к своим губам.

Саша. Это же ее Саша. Единственный мужчина, рядом с которым она ощущала себя настолько в безопасности, друг, вызывающий – заслуженно - поистине безграничное доверие, человек, которого она меньше всего хотела бы бояться и который бы меньше, чем кто-либо, давал ей повод для настороженности и опасений.

- Не нужно сейчас. Ты слишком слаба. Позже, когда ты поправишься. Позже. Позже.

Слезы ручьями низвергаются на подушку, и шея становится совсем мокрой от них – ощущение неприятное, но нет сил вытереть кожу.

- Мы закажем булочки с помадкой? – слышит она свой собственный плаксивый голос, с ужасом и отвращением понимая, что говорит, как больной ребенок, который прекрасно знает, что ему - в ввиду его тяжелого состояния - разрешат все, но он, страдалец и мученик, просит так слезовыжимательно мало.

- Конечно, - Саша снова подносит к губам ее вцепившиеся в рукав его свитера костистые птичьи пальцы. - А сейчас поспи!

- Только не уходи!

- Ты забыла – я не могу ходить. Значит, не могу и уйти.

Это несмешная шутка, к тому же, ей сейчас не до смеха, а уж тем более, - не до черного юмора.

- Не уходи!

- Я никуда не уйду, - поняв неуместность своего сарказма, Саша снова становится абсолютно серьезным и бесконечно нежным. - Я всегда буду рядом.

Он заботливо укрывает ее одеялом и она, не в силах сопротивляться засасывающему ее в свои неисповедимые глубины сну, соскальзывает в них, не зная, что, уже почти заснув, еще успевает прошептать:

- Не уходи. Только не уходи от меня.

Другие материалы в этой категории: « Дверь

Дополнительная информация