Рожденный ползать

 

1

 

 

За черным-черным морем,

за черным-черным лесом...

 

 

Не надо туда ходить, там будет бо-бо!

Не ходи туда, там живет большой и страшный бабайка, он тебя схватит и заберет!

Туда нельзя!

Не бегай!

Не прыгай!

Ты упадешь!

Ты свернешь себе шею!

Ты отобьешь себе почки!

Ты переломаешь себе ноги!

Расквасишь нос!

Последние мозги отобьешь!

Убиться хочешь?

Без головы хочешь остаться?

Давно швы на рожу накладывали?

Давно уколы в жопу кололи?

Убьешься!

Расшибешься, только мокрое место от тебя останется!

Останутся от тебя только рожки да ножки!

Сядь на место и успокойся!

Не ходи туда!

Не лезь, куда не надо!

Не лезь, куда не просят!

Сядь на место, кому говорят?!

Кому сказано?

Сколько раз тебе повторять?

Ты никуда не пойдешь!

Никаких друзей!

Сядь ровно, и так уже весь горбатый!

Слепым хочешь быть? И так уже слепой, как крот, а все равно не доходит, все равно читает лежа!

Бомжом хочешь быть? Хочешь кончить свою жизнь под забором? А что, хорошо, лежишь себе на травке, на солнышке… Я попрошу знакомого бомжа придержать для тебя там местечко – там, знаешь ли, тоже конкуренция! Выпрут из института - куда ты денешься?

Хочешь, чтоб дети уродами были? Давай, кури, продолжай в том же духе! Пусть твои дети даунами будут. Будут сидеть и пускать слюни, - ты этого хочешь? Хочешь?

Куда столько «штукатурки»? Задницу себе еще намажь! Кожа уже скоро будет, как у крокодила, от косметики твоей!

С работы хочешь вылететь?

По башке хочешь получишь?

Мало тебе было в прошлый раз? Еще захотел?

Сам решай! Большой уже мальчик!

Сам смотри, конечно…

 

 

При пробуждении мозг, словно отвыкший от состояния бодрствования и даже как будто слегка забывший, как это делается, в первые мгновения «нащупывает», как его обладатель очки на прикроватной тумбочке, воспоминание о собственном «я». Это занимает доли секунды, практически в один момент внутренний «центр управления» получает из своих хранилищ информации все запрашиваемые данные. Человек, молодая женщина. Отдохнувшая, выспавшаяся, проснулась сама, а не была разбужена, самочувствие хорошее, тепло, удобно, своим самоощущением довольна, разве что немного голодна, но в остальном все в порядке, всем защитным системам отбой, - поступил очередной «пакет» сообщений от внутренних «сканеров».

Просыпаясь с чувством, что все хорошо и ты в безопасности, ты автоматически предполагаешь, что находишься в самом дружественном тебе месте - дома. В такое утро просыпаешься ребенком – ребенком в доме любимой бабушки в летней деревне. Выходишь из сна «обнуленным» до состояния «просто человеческое существо», наслаждаешься своим «просто существованием» - пребыванием «сущим», пребыванием живым - нежишься, растворяешься в солнечном свете, заливающем твою постель, напитываешься им, как листья растения, и чувствуешь себя одной из миллионов микрочастиц в кипящей в теплом воздухе невесомой взвеси пылинок.

Однако уже в течение нескольких следующих секунд в сознании восстанавливаются воспоминания о том, что произошло накануне и что предстоит в ближайшем будущем, после чего на ярком пестром лоскутном полотнище твоего блаженного умиротворения расползутся трупные вылинявшие проплешины, как от упавших одна за другой тяжелых капель разъедающего краски кислотного дождя. Воспоминания о вчерашней ссоре с близким человеком, о собственном малодостойном поведении, о какой-то особо позорной неудаче на работе, об опасном моменте на тренировке, когда только чудом удалось избежать серьезных травм, о потере или приобретении, оказавшимся на деле удручающим разочарованием, или утреннее понимание, что лишними прошлым вечером были как минимум два последних бокала вина, вынудят непроизвольно поморщиться: скорее всего, события недавнего прошлого, так или иначе, будут воспоминаниями, вызывающими чувство страха, стыда, вины, раскаяния или сожаления. Как и пророческие картины будущего: как бы не фантазировал накануне перед засыпанием и не смаковал сцены воображаемого грядущего ошеломительного триумфа твой напитанный эндорфинами в предвкушении скорого сна мозг, но утром беспощадно трезво, садистски адекватно оцениваешь собственные невеликие силы и незавидные возможности. И прекрасно отдаешь себе отчет, что и к экзамену ты во многом откровенно не готов, и на предстоящих соревнованиях ты далеко не самый серьезный соперник для остальных участников, и на работе твои достижения без особого успеха тщатся догнать твои амбиции. То есть, в течение первых минут бодрствования на стол твоего внутреннего «центра управления» начнут поступать и укладываться друг на друга пухлые папки с надписями «родитель», «ребенок», «друг», «работник», «ученик», «спортсмен», «начальник», «подчиненный» с подробными и, скорее всего, далеко не самыми лестными характеристиками всех этих твоих «эманаций» в жизни. После чего невесомый счастливый ноль, которым ты проснулся, со скоростью меркнущего света начнет обрастать численными значениями, заполняться материей, тяжелеть и грузнеть, пока точка в самом центре системы координат не расползется и не обвиснет на горизонтальной оси креста бесформенной кляксой, растопленным воском неудержимо оплывающей в минусовую плоскость.

Предчувствуя, что вот-вот вспомнит нечто, что выдернет ее из разнеженного состояния «недовоплощения» после сна в угнетающе материальную реальность, она повернулась на спину и в этот момент ощутила прикосновение к своей коже мягкой бархатистой шерстки: рядом с ней на постели развалился впечатляющих размеров роскошный белый кот с огромными голубыми глазами. Потревоженное, животное тоже зашевелилось и, широко зевнув, снова пощекотало ее своим теплым плюшевым тельцем – по ее коже побежали, наскакивая друга на друга, схлестываясь и расшибаясь о самих себя, струйки дрожи удовольствия. Эти ощущения были настолько сильными и приятными, что она не сразу задалась вопросом, что это за кот, откуда он взялся, и где она сама, собственно, находится.

Воспоминание о том, что она не дома, в гостях, пришло не сразу, до него пришлось «добираться»: бывают вещи, о которых ты думаешь, что они невозможны, а потому когда они происходят, ты не сразу привыкаешь к мысли о том, что они произошли, – мозг по привычке держит их в списке вещей, которые не могут быть.

Новое воспоминание впрыснуло в кровь небольшую, но жгучую дозу досады: как бы ты не любил определенных людей и как бы хорошо тебе не было на новом месте, но, просыпаясь не дома, всегда первое, что почувствуешь – раздражение. Все чужое, все не так, как ты привык, и все не так, как надо, все не такое и не там лежит, чужие порядки, чужие правила и ощущение собственной «выломанности» из естественной среды, «посторонности», «не встроенности» в неродной микрокосм. Не говоря уже о том, что утро в гостях потребует от тебя включиться сразу, с ходу в общение с другим человеком, а как бы он не был близок и симпатичен, но утром просмотр самой бессмысленной и бессодержательной новостной ленты в интернете гораздо предпочтительнее беседы даже с самым интересным, тактичным и ненавязчивым собеседником: общение – это все равно работа и, как любая работа, требует подготовительной, разогревающей мышцы разминки, ну или, как минимум, хотя бы полного пробуждения для начала.

Она села в кровати и осмотрелась. Накануне вечером они ехали около десяти часов и до дома Саши добрались в начале четвертого утра, а потому у нее, переутомленной долгой дорогой и сонной, удивляться чему-либо просто не было никаких сил. Но сейчас у отдохнувшего сознания не осталось оправданий и, соответственно, возможности продолжать игнорировать окружающую ее и весьма необычную обстановку.

В комнате, в которой разместил ее гостеприимный хозяин дома, не было ровным счетом никакой мебели, на которой можно было бы сидеть. Ни дивана, ни стульев, ни табуреток. Саша передвигался в кресле на колесах, и небольшое количество мебели в его жилище, наверное, было бы вполне закономерным и объяснимым, но полное ее отсутствие, все же, вызывало недоумение. У нее был один знакомый «колясочник», который жил при этом в квартире, укомплектованной всеми традиционными обывательскими «мягкими уголками», которыми пользовался и он сам, и его гости. Посетителям же сашиного дома удалось бы устроится разве что на полу - ровном, гладком и исключительно твердом для удобства передвижения по нему на колесах, и таком же холодном: в теплых полах по той же причине не было нужды.

Даже кровать представляла собой лишь часть хитроумной конструкции-трансформера и превращалась в полноценную постель только в соединении с креслом, которое «загонялось» в специальную «п-образную» выемку и, раскладываясь, заполняло недостающую центральную часть таким образом, что сидящий в кресле человек оказывался наверху на широком и, надо отдать должное, очень удобном ложе. Кроме этой «недокровати» и тумбочек по обе стороны от нее, из мебели в комнате были три полки, протянувшиеся вдоль противоположной стены от края до края, верхняя и нижняя из которых располагались на такой высоте, чтобы до них легко можно было дотянуться из кресла: ее нераспакованный чемодан стоял в углу под ними. На подоконнике тихонько журчал стильный керамический фонтанчик-поилка для котов.

Она встала. Юркий, пушистый, как белка зимой, «облакообразный» зверек тенью соскользнул вслед за ней и теперь сидел на полу, вылизывая лапу и намывая себя ею за ухом. Его довольное урчание отдавалось легкой вибрацией в холодных досках паркета под ее пятками.

Кровать застилалась одноразовой простыней, еще одна крепилась при помощи липучек к одеялу изнутри: упаковка таких простыней лежала на прикроватной тумбочке, чтобы, опять-таки, человек, прикованный к креслу, мог сам без посторонней помощи менять это своеобразное постельное белье – очень, конечно, продуманно и удобно.

Она сняла использованные простыни и в поисках мусорного контейнера прошла в ванную.

Здесь тоже все было не менее мудрено и диковинно. В полутора метрах над полом висело некое сооружение, напоминающее ванну без дна – только борта. Раковина же, наоборот, была расположена слишком низко – на уровне колен сидящего человека: легкую пластиковую чашу удерживало специальное крепление, позволяющее пододвигать и наклонять ее под разными углами. Выбросив скомканные простыни, она вернулась в комнату, раскрыла свой чемодан, достала зубную щетку, расческу, косметику. Низко наклоняясь над раковиной, почистила зубы, расчесала волосы, надела тонкое вязаное платье-джемпер, мягко облегающее тело, с длинными рукавами и открытыми плечами. Все-таки, нет ничего более женственного, чем платье с открытыми плечами: длинная тонкая шея и углубления над оголенными ключицами неизменно придают образу аристократичность, утонченность, элегантность и трогательную хрупкость.

Она забыла взять с собой тапки, и ноги просто коченели на ледяном полу - она надела две пары носков. Кот все это время не отходил от нее, урчал и терся об ее голые лодыжки, то и дело предпринимая попытки забраться в чемодан.

Стараясь не шуметь, она выглянула в коридор: Саша еще спал, было тихо. Спальни располагались на втором этаже, подняться и спуститься вниз можно было только на подъемнике, состоящем из двух желобов, в которые заезжали колеса: то есть, опять же, гостю без кресла воспользоваться специфическим лифтом не получилось бы.

Они поднимались так вчера ночью: Саша закрепил свою коляску, а ей пришлось сесть ему на колени. Поначалу она отказывалась, беспокоясь, что ему будет больно и тяжело (он настойчиво уверял ее, что это не так), потом - потому что вдруг возникло и было осознано неожиданно сильное волнение и смущение, и чем дольше они пререкались, тем сильнее становилось последнее. В конце концов, она села: слишком устала для препирательств и просто засыпала на ходу.

Она подошла к лифту и заглянула в шахту. Потолки в доме были совсем низкими: встав на цыпочки, она доставала их кончиками пальцев - не долго думая, она открыла калитку, загораживающую проем в полу, легла на живот, свесила, ухватившись за прутья кованой оградки, ноги вниз и, на секунду повиснув на руках, разжала пальцы и спрыгнула на первый этаж.

Навстречу ей, немного напугав ее, из комнаты выбежал еще один кот, на этот раз абсолютно черный: классический «ведьмин» спутник с мистическими прозрачными изумрудными глазами-«кристаллами». Этот зверек тоже не проявлял никаких признаков недовольства вторжением чужака, как раз наоборот, демонстрируя расположение, он урчал и тыкался в ее ноги своим лбом и холодным мокрым носом, словно бы разрешая тем самым от имени своего хозяина ее самоуправство. На столе кухни обнаружились предусмотрительно приготовленные Сашей к завтраку банка кофе, сахарница, турка и пластиковый контейнер со сдобными булочками с глазурью, как те, что они частенько покупали в киоске рядом с их больницей, она - надо же, Саша помнил об этом! – обожала их: польщенная и растроганная, она невольно улыбнулась. Глазурь была именно такой, как надо: матово-белой, словно покрытой несколькими слоями гуаши, какой бывает пряничная «шубка» свежевыпавшего снега на деревьях в декабре. С восхитительным звонким звуком глазурь лопалась при надкусывании, свежая сдоба упруго - «резиново» - проседала под зубами: что ж, утро получалось не таким уж и мрачным, она получила все, в чем нуждалась - кофе, вкусный завтрак и одиночество.

Поскольку на кухне стульев тоже не имелось, она устроилась с чашкой на широком низком подоконнике. Кот развалился на ее вытянутых ногах, и она машинально гладила его. Окно кухни выходило во внутренний двор, из него были видны соседние дома, такие же, как сашин, частные, невысокие, двухэтажные, и газон, оформленный стильными композициями из камней, фонариков и очаровательных, сейчас пока еще не действующих фонтанчиков. Снег уже вовсю таял и большой грязный сугроб на обочине, нарост коросты на оживающих тканях, набрякший влагой, оседал под собственной тяжестью, ужимался, втягивался внутрь себя, теряя при отползании к собственному центру свои оторвавшиеся и быстро усыхающие спрутьи щупальца-протуберанцы, обнажая захваченную черную мокрую землю, которую держал в заточении под собой всю зиму. Небо, пока еще мертвенно-серое, было уже гораздо выше и полно жизни: в нем, как конфетти, мельтешили и заливались птицы.

Они не виделись восемь лет, и сказать, что она была поражена, увидев вчера Сашу на пороге своей квартиры, значит, не сказать вообще ничего. Это было похоже на материализовавшуюся фантазию: буквально только что это было лишь образом в воображении, кукольным театром под сводами черепной коробки за кулисами век, а вот оно обрело тело, дыхание, голос, чуть смущенную полуулыбку, и – независимость от ее «демиуржьих» манипуляций и «режиссерских» указаний.

Представляя, какой могла бы быть их первая встреча после такой долгой разлуки, она не без оснований опасалась, что они вполне могли стать за это время совершенно посторонними друг другу людьми, а ей ужасно не хотелось бы испытать подобное – принуждение себя к вежливому формальному общению - в отношении Саши, который запомнился ей как один из немногих в жизни собеседников, к общению с которыми ей не приходилось себя принуждать. Но когда она увидела его накануне утром, свалившегося, как снег на голову, без предварительного звонка, без спроса, без предупреждения, она поразилась чувству родства, которое, как оказалось, за восемь лет не только никуда не исчезло, но даже не утратило своей интенсивности. Безусловно, три месяца, что они были вместе – слишком короткий срок, чтобы два человека сделались по-настоящему близки, но ее приятно удивил тот факт, что восьми лет оказалось недостаточно для того, чтобы они стали друг другу совсем никем. Саша точно не стал ей чужим: по всей поверхности протоплазмы ее ауры вспыхивали искорки-блики от радости узнавания хорошо знакомого любимого биополя, и первое, о чем она подумала, что очень кстати, словно предчувствуя его приезд, она, никуда не собираясь выходить из дома, тем не менее, с самого утра зачем-то сделала макияж и красиво уложила волосы, и что как раз очень удачно (а эту мысль она запретила себе продумать «по всей длине» от начала до конца) у нее закончились дни, требующие частых проверок, все ли в порядке с твоей одеждой, и делающие невозможными… отношения без нее.

Она не суетилась, не дергалась и не нервничала, что не сможет найти тему для разговора, в результате чего повиснет та самая тягостная пауза, вызывающая острое недовольство собой за собственную неспособность расслабиться и вести себя не так очевидно скованно, и неизбежное раздражение на собеседника, явившегося причиной этого жутко дискомфортного состояния. Как ни в чем ни бывало они расспрашивали друг друга о здоровье, о ее работе в журнале, о проделанном Сашей пути на его новой чудесной машине, в которой можно было расположиться за рулем прямо в кресле. Ей было так же уютно и спокойно рядом с ним, словно они расставались всего на неделю: впрочем, практически каждый день она вела с ним внутренние «беседы», «рассказывала» ему свои новости, «обсуждала» с ним книги и фильмы, и за это время «изучила» все его реакции на разную «сообщаемую» ему информацию, – он был для нее гораздо более реален, чем подавляющее большинство людей в реальности.

Они познакомились в санатории, где оба проходили реабилитацию после лечения травмы позвоночника: она сорвалась с турника во время тренировки, Саша тоже лечил спину и мечтал встать на ноги - врачи говорили, что шансы есть. С большим трудом, но он совершал по несколько шагов ежедневно, разрабатывая атрофированные мышцы: он не рассказывал, что с ним случилось (какая-то очень редкая и почти неизученная форма абазии), а она, считая подобные расспросы бестактностью, никогда не приставала к нему с ними.  

Каждый день они гуляли в больничном дворе - она могла часами слушать его. Он был старше на шесть лет, ему было двадцать пять: взрослый и завораживающе независимый в оценках и суждениях, Саша был очень начитан, и его образная, правильная речь была скорее письменной, книжной, чем устной, а его логические построения - оригинальными и остроумными. Он аргументировано опровергал стереотипы и едко, порой даже довольно безжалостно и болезненно для нее высмеивал «жемчужины народной мудрости», которые она озвучивала, выдавая за собственные размышления и убеждения так же механически и бездумно, как это делали поголовно все вокруг.

Ей было девятнадцать, и в ее по-щенячьи пустой головенке не болталось ни одной лично выстраданной мысли, ее неразвитое сознание еще не осуществило ни единого самостоятельного процесса осмысления чего-либо. В то время она охотно соглашалась иметь общепринятые представления о жизни, шутить назначенными на роль смешных шуток бородатыми анекдотами, произносить избитые прописные истины и послушно любила общепризнанные объекты обожания и не любила всеобще-нелюбимые. Нарушая эту привычную традицию обмена бессодержательными ненапрягающими клише, возмутительно любя то, любовь к чему порицалась, и не любя любимое всеми, а чаще и вовсе рассказывая о своей любви к чему-то, о чем она даже никогда не слышала, Саша купажировал в ней сложнейший ассамбляж чувств. С одной стороны, ее взбудораженный мозг, получающий принципиально иную информацию, аналогов которой в памяти не содержалось, напряженно силился новые знания хоть как-то обработать и определиться, как к ним относиться. Сознание было постоянно включено и предельно сосредоточено, она почти не имела возможности поставить его на автопилот, позволяющий по инерции реагировать на тривиальные раздражители тривиальными ответными репликами: состояние, в котором до встречи с Сашей она проводила процентов девяносто своего времени. Ей очень нравилось это ощущение «неватности», включенности, «поджарости» и хорошей работоспособности мозга, но, вместе с тем, Саша, как все непривычное – «не такое» – вызывал ощущение постоянного напряжения и нарастающей от этого напряжения усталости, и, как следствие, – чувство протеста, возмущение, несогласие, отторжение и желание сопротивления. Одновременно подтачивал страх, что она никогда не сможет рассуждать так же легко, иронично и «ненатужно» как он, и сосало под ложечкой от ощущения подавленности, унижения и обиды за эту его непроизвольную демонстрацию его интеллектуального превосходства над ней.

Закончив свой курс, Саша уехал. Он обещал звонить и писать ей, но прошло восемь лет, а она не получила от него ни одного сообщения. Он просто исчез.

Если быть совсем честным, поначалу она испытала колоссальное облегчение. В ее представлении решение связать свою жизнь с таким партнером казалось невероятно благородным и возвышенным, и в своих фантазиях она примеряла этот поистине героико-романтический образ, обмирая от благоговения и гордости за себя. Но гораздо сильнее и «настоящее», все же, в ней было другое переживание: тоскливая тревога в предчувствии огромного количества неминуемых в подобном союзе обязанностей, трудностей и ограничений, к которым она была совершенно не готова, а пуще прежнего она была не готова к противостоянию с родными и друзьями, непонимание и осуждение ее выбора которыми было так же просто неизбежно.

Провозглашая общие, абстрактные требования о необходимости соблюдения заповеди о человеческом отношении к ближнему, но яростно порицая малейшие проявления альтруизма в каждом конкретном, затрагивающем личные интересы случае, родители, не задумываясь и не отдавая себе в этом отчета, формируют в детском сознании шизофреническую установку: ребенок чувствует себя обязанным жертвовать собой в ситуации жесткого табу на малейшую жертвенность.

«Сверх-Я», однако, все же одерживало в ней победу над эгоистичным, мелочным и малодушным «Я»: словно стоя на сцене перед зрительным залом, замершем в ожидании, как же она поступит, она совершила бы этот подвиг уже только затем, чтобы не дать никому возможности потереть ладошки от удовлетворения точностью своих прогнозов в духе «я же говорил, она не сможет!».

Исчезновение Саши прекратило существование этой в буквальном смысле неразрешимой на тот момент дилеммы, и какое-то время она пребывала в слегка истерическом экстазе от чувства избавления от неподъемного для нее морального груза. Вместе с тем, как это ни парадоксально, легкость, с которой он лишил себя ее, ощутимо задевала самолюбие, а воспоминания о нем отзывались острой, удушающей горечью утраты.

С каждым годом: восемь лет – это очень, очень много - с каждой новой прочитанной книгой, с каждым новым просмотренным фильмом, с каждой новой – своей - мыслью, которые появлялись в голове поначалу вязко и туго, но которые вскорости разработанный натренированный разум начал генерировать без усилий и практически безостановочно, с каждым новым собеседником, который вызывал в ней одно единственное чувство – очередное подтверждение ее подозрений, что сколько-нибудь интересной и незаурядной личности с этим собеседником в ее жизни опять не случится, - она все чаще вспоминала о Саше. Ей мучительно, так, что было почти физически больно, не хватало его рассказов, иронии, неюношеской проницательности, силы и внутренней свободы, тоска по которым становилась порой совершенно невыносимой. В полное отчаяние приводило пришедшее со временем понимание, насколько его достоинства несоизмеримо больше его единственного, по сути, недостатка, а также осознание, как легко люди готовы выбраковывать друг друга из своей жизни, пренебрегая внушительным комплексом привлекательных и уникальных данных из-за изъянов нередко - что самое удручающее - и вовсе мнимых, приписываемых, ну или, во всяком случае, не стоящих внимания точно.

У нее не было никаких шансов найти его, оставалось лишь надеяться, что он сам, все-таки, рано или поздно как-то свяжется с ней.

И вот он появился у нее дома. Повзрослевший, возмужавший, похудевший, точнее, даже не похудевший, а какой-то «посушевший», без детской «наливной» гладкости, с заострившимися чертами лица, еще более проницательным взглядом и невероятно трогательными и обаятельными лучиками, уже довольно глубоко прочерченными, в уголках век, которые в сочетании с легким пепельным оттенком, появившимся в его в волосах, красиво контрастировали с его совсем еще молодыми ясными глазами и мальчишеским телосложением.

Однако, тем не менее, быстрота, с которой она согласилась на его предложение погостить у него, не могла не начать вызывать запоздалые сомнения сейчас, когда эйфория от встречи немного улеглась. Они не виделись восемь лет, и общались перед этим всего три месяца: что она знает о нем? Что она делает? Тоненькие, химически-черные ядовитые струйки зарождающегося сожаления о сделанном зазмеились в душе, и она, слегка паникуя, начала поспешно искать оправдания этому своему скоропалительному решению, чтобы не дать себе «додуматься» до полного и сокрушительного раскаяния, как вдруг ее внимание привлекло движение за окном.

Во двор дома выехали мужчина и женщина: оба в инвалидных креслах. На коленях у женщины, обхватив ее за шею тонкими, и оттого кажущимися непропорционально длинными, «паучьими» ручками, сидела девочка лет семи. Оба колясочника приблизились к невысокому, аккурат на уровне колен сидящих людей, столику на лужайке, остановившись у которого, женщина начала помогать истощенному ребенку взобраться на него: девочка едва держалась на подламывающихся ножках-«прутиках», дистрофичных и слишком слабеньких даже для ее совсем небольшого веса.

Малышка была настолько бледна, что ее волосы казались припорошенными пеплом, кожа плотно облегала все лицевые впадинки и выступы, под глазами зияли черные провалы, такие глубокие, что влажные, лихорадочно блестящие расширенные зрачки казались лужицами нефти на дне глубокого колодца, словно бы ее организм пытался втянуть глазные яблоки внутрь, чтобы лишить мозг этого канала получения информации о страшном и уродливом мире снаружи. Было видно, как девочка производит быстрые мелкие вдохи, почти не выдыхая, воздух словно не мог проникнуть внутрь, не мог протиснуться между ее сомкнувшимися в спазме стенками дыхательных путей. На ее лице – лице беспомощного существа, смирившегося со своим бессилием, - застыло предчувствие неотвратимого страдания. Опустившись на стол на живот, девочка обхватила затылок руками, и даже издалека чувствовалось, как окаменело ее нездоровое тельце.

Замерев, с колотящимся в груди сердцем, она наблюдала – подглядывала, если называть вещи своими именами: ее очень насторожила концентрация «колясочников» на такой небольшой территории и не на шутку встревожило донельзя странное поведение соседей.

Лицо молодой женщины было равнодушным и даже скучающим: с ее точки зрения, во дворе явно не происходило ничего экстраординарного. Мужчина в кресле немного развернулся, выбирая наиболее удобную для себя позицию, и оказался к окну боком - она увидела, как он, зажимая в руке какой-то предмет, занес его над лежащим перед ним ребенком, и в следующую минуту произошло то, что никак не могло произойти. Все что угодно, но только не это. Рука с молотком – а мужская рука держала именно это – хорошо отработанным прицельным движением опустилась на спину девочки, маленькое тельце конвульсивно дернулось.

Молодая женщина начала стаскивать обмякший бессознательный комок обратно к себе на колени.

Стараясь остаться незамеченной, она соскользнула с подоконника, отпрянула от окна в сторону и вжалась спиной в стену. Ноги подкашивались, диафрагму и легкие сковало, как минутой раньше у соседской малышки. Мозг, получивший информацию, которую никак не мог осмыслить и объяснить, стремился от ужасающей картины избавиться, отодвинуть в дальний угол, чтобы постараться обдумать ее позже, когда станет способен на это. В голове, как разлетевшиеся от удара кием шары на бильярдном столе, со звонким стуком сталкиваясь друг с другом и отскакивая от бортов, носились обрывки мыслей, и жужжал растревоженный рой внутренних голосов. Что делать? Она может что-то сделать или, пытаясь помочь, она только подвергнет опасности еще и саму себя? Ее помощь вообще нужна - может, за окном произошло совсем не то, что она подумала? И что, в таком случае, там произошло? Зачем она вообще согласилась сюда приехать, этим и должно было все кончиться, вечно она со своей боязнью обидеть ближнего выражением своего к нему недоверия встрянет, куда не надо...

Кот, изящной фарфоровой статуэткой сидевший до этого на подоконнике, неожиданно тяжело и неуклюже спрыгнул-плюхнулся на пол и как ни в чем не бывало энергично потряс головой, забавно похлопав ушами, после чего, блаженно жмурясь, от души потянулся, приблизился и потерся об ее ноги, безразличный абсолютно ко всему, что не касалось непосредственно его самого: какие бы беды не происходили где-то в мире, параллельно всегда будет течь мирная спокойная жизнь, никак случившимися катастрофами не затронутая - что, впрочем, всегда в подобных ситуациях странным образом отвлекает, успокаивает и как-то обнадеживает.

В эту минуту она услышала звук заработавшего механизма лифта. Крадучись, на цыпочках, почти левитируя над полом, словно кошмарные соседи могли услышать ее шаги, она побежала в прихожую. Докучливой рыбой-«прилипалой» кот понесся за ней, бросаясь прямо под ноги, на ходу пытаясь потереться об них, так, что она споткнулась об него пару раз, подумав, несмотря на пережитое потрясение, о том, что в жизни никогда не бывает, как в кино: даже в самой драматической ситуации обязательно произойдет какая-нибудь комическая ерунда, разрушающая всю атмосферу саспенса.

- Саша, там – они убили маленькую девочку! – стараясь сохранить лицо и по возможности не выдать своей не очень лицеприятной для взрослого человека абсолютной растерянности, страха и откровенной паники, но так и не сумев полностью справиться со своим лихорадочным возбуждением, сбивчиво зашептала она, едва увидев молодого человека, замешкавшегося с креплениями подъемника.

- Кто? Кого убили? – видимо, не до конца осознав услышанное, Саша не проявил ни малейших признаков обеспокоенности или хотя бы интереса: все его внимание было сосредоточено на колесах кресла и желобах лифта.

- Твои соседи убили молотком ребенка! – ее готовый сорваться в истерику задыхающийся шепот прервал звонок в дверь.

- Подожди меня там! – мгновенно уяснив, что произошло, Саша махнул рукой в сторону кухни.

Она метнулась назад, и спрятавшись за стеной, услышала, как он открыл дверь.

- Привет, пап!

- Привет. Я еду на работу. Заехал узнать, вернулся ли ты.

- Да, все хорошо.

- Как съездил?

- Хорошо. Я загляну к вам как-нибудь вечерком, сейчас я маленько занят…

- Чем же ты так занят?

- Пап, я спешу!

- Ладно, заезжай как-нибудь.

- Хорошо. Пока.

Из-за шума крови в ушах и своего частого громкого дыхания она плохо слышала и плохо понимала смысл долетавших до нее из соседней комнаты фраз. Осторожно чуть высунувшись из своего укрытия, она краем глаза с опаской выглянула в прихожую.

На крыльце разворачивался в своем кресле сосед из дома напротив. 

 

 

 

2

 

…за черным-черным полем,

в черном-черном городе…

 

Ты еще маленький!

Ты же у меня такой слабенький!

Соплей перешибешь!

Ты же так всего боишься!

Ты же никогда ничего подобного не делал! Ты же ничего об этом не знаешь!

У тебя все равно ничего не получится.

Ты не сможешь.

Ты только все испортишь!

Ни на что то ты не годен!

Порассуждай мне еще! Рассуждает он! Молоко на губах не обсохло, а все туда же!

Не твоего ума дело!

Это не для таких хлюпиков, как ты!

У тебя же руки-крюки!

Руки из жопы!

Не с твоими мозгами соваться туда!

Кто – ты?! Не смеши мои тапочки!

А ты-то куда намылился?

Куда ты денешься с подводной лодки?

Какой молодец, не то, что ты! А вот ты-то так не умеешь!

Ты ненормальный, что ли?

Ты совсем не соображаешь, что делаешь?

Совсем уже того?

Совсем тупой?

Мозгов вообще что ли нету?

И в кого ты такой идиот?

Умру, кто за тобой присматривать будет?

Старших надо слушаться!

Старших нужно уважать!

Не спорь со старшими!

Я лучше знаю, что тебе нужно!

Да кому ты надо?

Рыжим слова не давали!

«Я» - последняя буква алфавита!

Ты никто и звать тебя никак!

Ноль без палочки!

Без бумажки я букашка, а с бумажкой - человек!

Сядь на место и успокойся! Ты можешь хоть несколько минут посидеть спокойно? Чтобы я еще раз пошла с тобой куда-нибудь! Это все мамочка твоя: пока жареный петух не клюнет в одно место, не пошевелится, ничего не делает вовремя, а потом не успевает ничего, носится, как укушенная в одно место! Чтобы я еще когда-нибудь! Сядь на место, кому сказано? Нет, я не куплю тебе ничего, и так у тебя уже всего, хоть ешь одним местом. Это все мамочка твоя - разбаловала тебя дальше некуда, целует тебя в одно место. Если ты сейчас же не закроешь свой рот, я оставлю тебя здесь и уйду! Чтобы я с тобой еще раз куда-нибудь! Мне мои нервы дороже! Нет, я не буду брать тебя на руки, такую кобылицу! Я последний раз повторяю - сядь на место! Или я сейчас спущу с тебя штаны и так отхожу по одному месту, что ты у меня... чтобы я с тобой еще хоть раз куда-нибудь!    

 

- Послушай, я сделаю все, что ты скажешь, я отвезу тебя домой, когда захочешь, только, пожалуйста, дай мне возможность все тебе объяснить! Я хотел тебе все рассказать, я просто не ожидал, что ты увидишь это до того, как мы поговорим. Я просто не успел. Пожалуйста, постарайся успокоиться и выслушай меня!

Однако Саша напрасно опасался ее аффекта. Во-первых, она была слишком сильно напугана и теперь, когда страх немного утих, чувствовала то, что для себя называла «адреналиновым отравлением»: изнеможение в каждом нервном волокне и всеобъемлющую апатию от полной, до боли в сведенных икрах ног, опустошенности и обессиленности.

Во-вторых, это было приобретенное профессиональное журналистское умение дистанцироваться от непонятной и порой ужасающей реальности, не взаимодействуя, а только наблюдая и ни в коем случае не осуждая: неосуждение – лучший, если не единственный, способ расположить собеседника к себе, не говоря уже о том, что выражение неодобрения могло быть элементарно небезопасно - ей приходилось общаться и с бывшими заключенными, и с трудными подростками, и просто с агрессивными хамами, перевоспитание которых не входило ни в ее зону ответственности, ни в сферу ее интересов. Поэтому в подобных ситуациях она никогда ничем не выдавала своего истинного отношения, но в глубине сознания спасительным маяком вспыхивала мысль, что скоро все закончится, и она сможет позволить себе не иметь ничего общего с окружающей ее собеседника и неприемлемой для нее действительностью.  

- Да, это мои родители, точнее, мой отец и мачеха, и их дочь. У нас так принято. Эта процедура называется «верберация» – нанесение ударов по позвоночнику определенным образом, чтобы лишить ребенка возможности ходить, но не нарушить остальных функций организма. Родителей учат этому на специальных курсах. Это не больно. Не смертельно, во всяком случае. Мне самому делали такое раз десять, наверное, я в этом отношении своего рода...

- Саша, ты пригласил меня к себе, прекрасно понимая, каким шоком станет для меня все то, что я увижу и узнаю здесь – и ты даже никак не попытался подготовить меня к этому? - перебила она его. - Ты даже не обмолвился ни единым словом – ни тогда, в санатории, ни сейчас!

- Прости, я, конечно, знал, что ты будешь шокирована, но я просто недооценил силу твоего потрясения. Пойми, для меня ведь в этом нет ничего особенного, у нас это обычная повседневная реальность!

- Обычная повседневная реальность? Саша, ты сам себя слышишь? 

В глубине души она понимала, что в большей степени злится не на него, а на себя: за то, что так откровенно перепугалась, за то, что не разобравшись, обрушилась с преждевременными обвинениями на, возможно, и даже скорее всего, ни в чем не повинного молодого человека, за то, что сейчас пытается выставить себя в более выигрышном свете путем преувеличения сашиных пригрешений, и за то, что ведет себя не так, как сама же считает должным себя вести - точнее, за то, что не знает, как себя вести, а поэтому ведет себя глупо и, похоже, беспричинно агрессивно.

- Прежде чем делать выводы, давай ты получишь всю информацию. Отторжение возникает, когда смотришь на традиции общества с принципиально иным укладом жизни сквозь призму культурных представлений, существующих в твоем социуме. Очень хочется объявить уродливой голову птицы, приделав ее к телу рыбы. Но если вернуть голову птицы птице – вне зависимости от того, нравится тебе вся птица целиком или нет – ты не сможешь отрицать, что голова птицы подходит птице, как никакая другая, - Саша всегда говорил так: именно поэтому она и была готова в свое время слушать его часами.

- Мне хотелось бы, чтобы ты попыталась посмотреть на это не со своих позиций и представлений о том, что правильно, что нет, а с позиций инопланетянина, у которого этих представлений нет. Нет добра и зла – есть всего лишь то, что в каждом конкретном обществе принято считать добром и злом. В санатории я познакомился с одной чернокожей девушкой - она уехала незадолго до тебя. Так вот, она рассказывала, что в их племени практически нет никаких табу, связанных с сексуальными отношениями, кроме запрета на инцест. Каждый подросток может привести домой партнера или нескольких и заняться любовью, не смущаясь родителей в соседней комнате, для них это – как для вас кино вместе с друзьями посмотреть. Можешь себе такое представить? Но у них строжайше запрещено врать. Нет, они могут солгать, конечно, но в этом случае они так же терзаются чувством стыда, вины и грязной тайны, как вы, когда занимаетесь каким-то «неприличным», с вашей точки зрения, половым актом.

- Саша, все это безумно интересно, но не пытайся миссионерствовать. Тебе вряд ли удастся обратить меня в свою веру. У вас ведь здесь какая-то секта? Как это называется? Это ваше тайное общество намеренно изуродованных калек?

- Давай я расскажу тебе все по порядку, - Саша держал руки поднятыми вверх в жесте капитуляции. - Я не прошу понимания и даже не мечтаю о твоем принятии, но мне нужна твоя отстраненность. Беспристрастность ученого. Мне хотелось бы, чтобы ты постаралась быть максимально спокойной: эмоции отнимают очень много сил, а их запасы у меня ограничены, я не могу тратить их на преодоление твоего сопротивления. Сейчас речь идет только о получении информации, а как к ней относиться, решишь, когда будешь обладать ею в полном объеме. Это все, о чем я прошу тебя. Пожалуйста! Я поставлю себе кофе? – он, не отрываясь, смотрел на нее, словно боясь, что она может в любой момент сорваться с места и убежать - и она, без сомнения, так и поступила бы, будь у нее такая возможность.

Она промолчала.

Кот развалился в центре кухни на полу между ними, являя собой воплощение незамутненной беззаботности, безучастности и равнодушия к житейским мелочам, отравляющим жизнь его двуногим хозяевам, и всем своим видом словно приглашая их последовать его непреодолимо соблазнительному примеру.

Все так же стараясь не выпускать ее из поля зрения, Саша поставил турку на плиту и положил в нее кофе и сахар.

- Раньше верберации подвергались все дети без исключения, сейчас она практически не применяется: подавляющее большинство детей у нас уже рождаются неспособными к хождению. Многие утрачивают способность ходить в раннем детстве: ребенку просто-напросто не дают вставать на ноги, когда он начинает пытаться сделать первые шаги. Мебели в наших домах немного, как ты сама видишь, но и та, что есть, а также стены в детской обклеиваются специальной бумагой, наподобие наждачной, чтобы ребенок не мог ухватиться и научиться вставать. Тебе может показаться, что верберация – процедура насильственная, но это не так. Подойди к любому нашему карапузу, еще сохраняющему возможность держаться на ногах, и спроси у него, о чем он мечтает, и он, не задумываясь, с ходу ответит, что больше всего хочет получить в подарок кресло с кожаным чехлом со стильным модным принтом. Теперь мне нужно как-то объяснить тебе, зачем мы это делаем, - Саша глубоко вдохнул, набирая в легкие побольше воздуха. - Ох, ну и вот как взять, и сразу выдать весь массив информации целиком? Ведь, сообщая ее постепенно, постоянно опасаешься, что твой собеседник в какой-то момент устанет и уйдет, не дав тебе возможности рассказать все до конца, не дослушав и не узнав самого главного, - Саша с усилием тер лоб указательным и средним пальцами, так, что на коже появились красные пятна.

Сколько раз этими пальцами – такими уверенно-бесстрашными, такими знающе-умеющими, такими заботливыми и нежными - он прикрывал ей рот, чтобы приглушить ее захлебывающиеся полу-всхлипы – полу-стоны, и она с благодарностью вжималась в них губами, - разозлившись на себя на это некстати всплывшее в сознании воспоминание, она отвернулась и посмотрела в окно.

Она оказалась в положении, когда, с одной стороны, вроде как хорошо понимала позицию и мотивы своего собеседника и вполне готова была признать, что злого умысла в его действиях не было: то есть, она не видела – умом - поводов для обиды и гнева. Однако параллельно в мозге был активизирован и чрезвычайно влиятелен «слепой», подсознательный центр, неспособный к эмпатии, анализирующий исключительно собственные переживания – чувство обманутости, унижения и жажду мести и, желательно, максимально разрушительным способом: путем разрыва отношений - то есть, будучи не склонной драматизировать ситуацию, вместе с тем она не могла остановить гуляющую по раскаленным синапсам испепеляющую враждебность к Саше.

- С чего же начать? Знаешь, я ведь готовился к этому разговору и репетировал речь, и сейчас она по-прежнему есть у меня в памяти, но теперь она нравится мне совсем, совсем не так, как раньше… У тебя бывало такое, когда ты представляешь разговор с кем-то, предполагаешь, какие возражения могут последовать от твоего оппонента, заготавливаешь ответные убедительные контрдоводы на каждое из них, и в твоем воображении все проходит без сучка и задоринки: твой слушатель лишь кивает головой, соглашаясь с каждой твоей выкладкой. А потом ты видишь этого человека вживую, смотришь на происходящее его глазами и с ужасом понимаешь, как жалко, куце и убого с его точки зрения выглядит вся твоя доказательная база и - ты сам? – Саша замолчал, собираясь с мыслями, она все так же в пассивно-агрессивном молчании ждала продолжения его монолога.

- Ладно, давай попробуем так. Любая традиция со временем полностью утрачивает все свои первоначальные – да, нередко невообразимые, но не лишенные пусть и жутковатой, но все же железной логики смыслы. И то, что раньше было хотя бы чем-то обоснованным и относительно целесообразным, со временем становится совершенно абсурдным, но любая традиция чудовищно инертна. В нашем городке существует большое предприятие по сборке инвалидных кресел, и по одной из версий, чтобы не лишиться рабочих рук – а зарплаты на фабрике раньше были не самые завидные: продукт этот далеко не самый востребованный и особым спросом не пользуется, - и чтобы обеспечить себе дополнительный рынок сбыта, руководство компании якобы подстроило в свое время серию несчастных случаев на производстве. Рабочие калечились и лишались возможности ходить: спрос на коляски рос, «дефективные» специалисты никуда не могли деться. Но мне эта версия не нравится – я вообще не люблю конспирологические теории. И дело тут вовсе не в том, что подобные вещи кажутся мне какими-то уж слишком циничными, как раз-таки человеческий цинизм меня ничуть не удивляет, но я не слишком высокого мнения о человеческом воображении. Использовать сложившуюся ситуацию, усугубить ее, не дать ей возможности развиться как-то по-другому, удержать в нужном русле – да, на это человек способен. Но придумать, продумать в деталях, спрогнозировать развитие событий, тщательно спланировать и целенаправленно запустить нужный процесс, на мой взгляд, все это как-то слишком сложно. Случайное стечение обстоятельств выглядит гораздо более правдоподобной гипотезой, впрочем, в любом случае, это не так важно: так или иначе, в определенное время в этом городе скопилось очень большое количество людей, передвигавшихся в креслах на колесах. Город оперативно отреагировал на нужды своих особенных жителей. Количество автомобилей резко сократилось, проезжие части приспособили для движения по ней колясочников - кресло развивает скорость до сорока километров в час, к слову. По той же причине исчез общественный транспорт, всюду стали демонтировать лестницы и устанавливать вместо них пандусы, лифты и подъемники, из кинотеатров и театров убрали сиденья, нет стульев в наших кафе и офисах. Одновременно мебельные предприятия наладили выпуск специализированных конструкторов и разнообразных приспособлений для домов: в какой-то момент уже не люди начали преобразовывать пространство под себя - окружающая среда стала диктовать свои требования к населяющим ее обитателям.

Черный кот поднялся с пола и, разогнавшись, запрыгнул к ней на колени, она рефлекторно скинула его на пол – не до тебя сейчас. Не ожидавший подобного обращения, на секунду оторопев, пытаясь сообразить, что случилось, кот потряс головой и запрыгнул на нее снова – она опять сбросила его, но на этот раз без прежнего раздражения и невольно чуть покосившись на Сашу: не сердит ли его такое пренебрежительное отношение к его питомцу? Саша смотрел на зверька, но отстраненным взглядом - судя по всему, ему тоже было до него мало дела. Кот запрыгнул в третий раз, но не на колени – рядом с ней на подоконник.

- Когда смотришь на ситуацию, которая уже произошла и видишь ее всю, целиком, как бы сверху и извне, ты понимаешь, насколько она несуразна и нелепа. Но когда ты находишься внутри, в русле причинно-следственного потока, где каждое звено следует строго за звеном, - ты никак не можешь на него повлиять. Любая ситуация всегда развивается единственно возможным для нее способом, каждая причина влечет за собой единственное следствие, и итоговая комбинация факторов всегда складывается с согласия - активного или пассивного - большинства участников процесса. Тебе наше устройство общества кажется совершенно ненормальным, но на самом деле быть иным оно просто не могло. И, случись нечто подобное в твоем городе – у вас неизбежно возникла бы община наподобие нашей.

- Почему никто не возмущался? Никуда не жаловался, не писал, не звонил, не требовал наказания виновных и компенсации ущерба?

- Попытайся на секунду представить себе самое начало этого стихийного бедствия. Попытайся представить себя на месте человека, утратившего один из своих базовых, необходимых для существования навыков – способность ходить. Тебе больно, ты страшно подавлена, ты в полном отчаянии, и тебе нужно привыкать к своему новому состоянию, как-то приспосабливаться к нему: любой человек в таких обстоятельствах может думать только о выживании и о том, чтобы боль, наконец, хоть немного притупилась. Я не могу представить себе некой оппозиции, способной – физически способной - оказать противодействие этому оползню, этой лавине бед и проблем.

- А потом? Потом, когда все немного поправились – неужели никто не пытался хоть что-то сделать со всем этим?

- Массово – нет. И главных причин здесь две. Первая – это самая обыкновенная, самая банальная… это даже не совсем трусость. И не лень, и не совсем глупость - хотя и они тоже. Скорее это неумение что-либо предпринять, незнание, что можно сделать.

Саша на секунду задумался.

- Хотя на первый взгляд это и может показаться парадоксальным, но эволюцией было предусмотрено, чтобы в любой популяции существовали представители двух диаметрально противоположных стратегий поведения. Есть так называемые «герои», которые нужны, чтобы разведывать новые территории, добывать пропитание и защищать коммуну от врагов, и есть те, кто во время всех этих победоносных походов тихонько отсидится в кустах. Зачем природе понадобились такие, казалось бы, совершенно бесполезные для вида негероические особи? На самом же деле они просто жизненно необходимы для выполнения одной очень неожиданной миссии: продолжить род в случае, если постоянно подвергающихся смертельной опасности героев совсем не останется - а вероятность такого исхода была более, чем реальной. Что-то вроде живого банка генного материала, как бы цинично это не звучало. Именно поэтому, как утверждают антропологи, женщины склонны жалеть и любить всяких увечных и ущербных: заинтересованный в союзе с носителем самого привлекательного для вида набора генов, женский организм одновременно запрограммирован продолжить род с носителем лишь бы какого набора в ситуации безнадежного безрыбья. Так что все мы сегодня, скорее, - результат того самого запасного, страховочного варианта, то есть, в подавляющем большинстве своем, потомки отнюдь не самых блистательных предков.

- Я уже слышала эту твою теорию. Когда восемь лет назад ею ты пытался объяснить подосновы моей симпатии к тебе.

- Это не моя теория, - подавив улыбку, продолжил Саша. - Человек не хочет – и не может - ничего предпринять по одной единственной причине: у него нет гена, который заставляет своего обладателя действовать, толкает его покинуть пределы пещеры и выйти в неизвестный мир, полный угроз, начать что-то менять в нем, преобразовывать, давать отпор чужой злой воле. Такой индивидуум законопослушно сидит в кустах, как того и требует заложенная в нем биологическая программа, - в этот момент на плите зашипел сбежавший забытый кофе.

Она нехотя встала с подоконника и подошла, чтобы помочь. Налив кофе - Саша с немой благодарностью взял протянутую ему чашку - она вытерла плиту и помыла залитую кофейной гущей турку.  

Саша был совсем рядом, она даже чувствовала запах его туалетной воды, казалось, ее рецепторы улавливали даже едва ощутимые крошечные протуберанцы тепла его тела, выбрасываемые пульсом. Бледный и заметно изнуренный после совершенной накануне долгой и явно нелегкой для него поездки, он казался абсолютно безоружным и незащищенным – не защищающимся. Он сидел в своем кресле, немного сутулясь, и в этой его позе ощущалась готовность с душещипательным смирением и благородством принять все, что он не сможет изменить. В широкий ворот его вязаного свитера виднелись глубокие впадины над ключицами у основания шеи.

- Вторая, намного более веская, причина, объясняющая всеобщее смирение, – это еще один очень скоро подключившийся и гораздо более действенный фактор. Тебе не понравится то, что ты услышишь, - предупредил Саша, поднося ко рту чашку и делая первый маленький осторожный глоток.

- Когда тебя это волновало? – не удержалась – хотя и хотела – она, а потому все же чуть смягчила – хотя и не хотела - свой выпад полуулыбкой.

- Меня всегда это волновало, - ответил Саша совершенно серьезно, и, чтобы предотвратить очевидно назревавшую ссору, благоразумно поспешил вернуться к прерванной теме. - Новые условия нежданно-негаданно оказались не такими уж и неприятными, как это могло бы показаться на первый, поверхностный и беглый взгляд. Потому что у подобного образа жизни, как выяснилось, обнаружилась просто масса своих преимуществ. Одним словом, невероятно, но факт: людям понравилось их новое положение.

Она со скепсисом смотрела на него, но Саша не тушевался под этим ее взглядом.

- Ведь когда ты болен, ты можешь позволить себе самое любимое человеком состояние, в обычной жизни сурово порицаемое и даже наказуемое. Бездействие. Но когда ты нездоров, ты имеешь полное моральное право ничего не делать и не корить себя за это, не испытывать ненависти к самому себе за свою неуспешность. Ведь ты не состоялся не потому, что ты слабак, лентяй, бездарность и неудачник, а потому, что у тебя нет физических возможностей для этого, и не ты в этом виноват. Но, самое главное, ты можешь позволить себе не испытывать помрачающей разум черной зависти к своему более мобильному и чего-то достигшему ближнему, потому что в таком обществе преуспевших нет – одинаково несостоятельны все. Абсолютное, идеальное равенство, - Саша отпил еще кофе. - Ограниченные возможности – ограниченные требования к себе. Сказочно психологически комфортно.

- Как у родителей поднимается рука искалечить своего ребенка? – проигнорировала она его сарказм.

- Если этого не сделают они сами, это сделают другие. По правилам нашей общины любой человек может подвергнуть процедуре верберации детей, чьи родители недостаточно хорошо справляются с этой своей обязанностью.

- А как определяется степень «достаточности»?

- Интуитивно, - предчувствуя ее реакцию и оттого чуть помедлив, словно взвешивая, чем может быть чревата честность, с заранее извиняющейся интонацией ответил Саша.

Она вздохнула тяжелым вздохом человека, капитулирующего перед превосходящим его силы абсурдом.

- Поэтому эту процедуру стараются производить публично специально: каждый родитель, как раз наоборот заинтересован в том, чтобы сделать все самому - в таком случае, мать, по крайней мере, имеет возможность успокоить ребенка после того, как все закончится.

- Ударить и пожалеть?

- Все же лучше, чем ударить и не пожалеть.

- Может, лучше не бить?

- Не я это придумал, - снова примирительно вскинув вверх одну свободную ладонь, Саша смотрел на нее умоляющим о пощаде взглядом.

Собираясь еще что-то добавить, он вдруг весь напрягся, приподнялся на локтях, упираясь в подлокотники, как человек, пытающийся изменить болезненное положение тела, а его лицо, хоть он и пытался это скрыть, чуть исказилось от боли.

- Все в порядке? – подхватилась она ему навстречу, забирая у него чашку с недопитым кофе.

- Ничего, все нормально, - по-прежнему удерживая себя на весу, Саша достал из небольшой аптечки в боковой стенке кресла пластинку таблеток, и выдавив пару штук, проглотил, не запивая. – Сейчас все пройдет. Я просто совсем забыл выпить лекарство.

Ей вспомнилось, как однажды в детстве во время представления в цирке она наблюдала, как с трапеции сорвался воздушный гимнаст. Он сразу подскочил на ноги, демонстрируя, что жив и не расшибся: ничем не омрачить настроение пришедшего за зрелищами зрителя было гораздо важнее травм артиста, это зрелище обеспечивающего, однако когда к нему подбежали коллеги и подхватили его под руки, он безвольно обвис между ними, оказавшись не в силах идти. Не отрываясь, она провожала взглядом стремительно удаляющееся за кулисы белое пятно: обтянутую блестящим белоснежным атласом спину – спину мужчины, не имеющего права признаваться в том, что ему больно, потому что мужчина должен быть сильным.

Наверное, это одна из самых пронзительных для человеческого сознания картин: вид испытывающей страдания сильной мужественной личности, которая настолько выше боли, что способна не просто терпеть и скрывать ее – не замечать вовсе, никогда своей боли не показывающей даже не из страха обнаружить слабость – из-за желания уберечь от нечаянной демонстрации своего не-всесилия зависимую от нее, более уязвимую и беззащитную психику, и в какой-то момент вдруг сдавшейся этой боли, оказавшейся слишком непереносимой даже для такой твердыни духа. Наблюдая подобное, особенно ясно осознаешь, что перед тобой – живой человек: да, восхитительно сильный и мужественный, но живой и, как любое живое существо, ранимый и так нетрудно «повреждаемый».

В этом нечаянном сашином признании в том, что ему больно, было столько невольно оказанного им ей доверия, что ее охватило чувство жалости и вины за дополнительную психоэмоциональную нагрузку, которую создавала ему, и без того бесконечно измученному, она.

- Саша, слишком большой объем информации. Я не успеваю все воспринимать, - немного по-детски жалобным тоном произнесла она, надеясь, что в ее голосе прозвучат все эти нюансы и оттенки ее эмоций, и что Саша сможет прочитать их.

- Теперь ты понимаешь, почему я никак не мог придумать, как мне подступиться к этой теме? Такое невозможно сообщишь так, чтобы это не вызвало эффекта вылитого на голову ведра ледяной воды. Наше мировоззрение одномоментно рождает у неподготовленного наблюдателя слишком много вопросов.

- Зачем ты пригласил меня сюда?

- Здесь мне будет намного проще все тебе объяснить: я многое смогу показать и мне не придется описывать это «на пальцах». К тому же здесь тебе никуда от меня не деться, - Саша смотрел на нее взглядом, одновременно укоряющим, извиняющим и извиняющимся за укор. – Ты ведь у нас известная любительница делать ноги.

В этот момент зазвонил его телефон, который крепился к подлокотнику кресла:

- Гораздо более интресный вопрос, почему ты согласилась приехать? – Саша спрашивал, глядя на высветившийся на экране номер. - Прости, пожалуйста, мне нужно ответить. Я быстро.

Он «сдал задом» и выехал из кухни в гостиную.

Она тяжело глубоко вдохнула и медленно устало выдохнула, пробежав глазами по стенам комнаты, чтобы найти часы и узнать время, как ее взгляд наткнулся на портрет в рамке на стене. Невероятно, что после всего случившегося она оказалась способной еще чему-то удивляться, но, тем не менее, это было так: не веря самой себе, она подошла ближе и взяла рисунок в руки.

С портрета на нее смотрели ее собственные огромные и какие-то необыкновенно взрослые глаза - «нефтяные колодцы».

Восемь лет назад Саша нарисовал ее на обратной стороне медицинского бланка, стопку которых они случайно нашли в одной из тумбочек в палате.

На бланке был напечатан диск, расчерченный для записи каких-то врачебных исследований. Совершенно непригодный для таких целей, тонкий, серовато-желтый казенный формуляр почему-то очень воодушевил молодого художника: ему захотелось нарисовать ее именно на нем. Сейчас, столько лет спустя, лист еще больше пожелтел и истончился, и линии граф, которые раньше чуть просвечивали, теперь проступили полностью и оплели ее лицо кружевной решеткой ловца снов.

Она вспомнила, как позировала ему, точнее, рисунок в ее руках словно бы воссоздал, реконструировал событие многолетней давности, и она переселилась в прошлое, внедрилась в саму себя, девятнадцатилетнюю, срослась со своими нервными окончаниями, обретя способность снова видеть, слышать и чувствовать все происходившее тогда тогдашними своими рецепторами.

Она сидела перед ним, отчаянно, до приступа панической атаки, смущаясь и не находя себе места: она никогда никому не позировала и даже не подозревала, насколько это трудно и неловко – выдерживать чужой рассматривающий взгляд - и насколько это… интимно. Она не могла придумать, куда деть руки, какую позу принять и какое выражение лица изобразить. От неестественной улыбки все сильнее дрожали уголки губ и начало сводить судорогой скулы: разболелись даже виски, ушные раковины и кожа под волосами.

Саша сидел напротив в своем кресле со стопкой бланков на коленях, расслабленный и абсолютно невозмутимый, и, чуть улыбаясь своим мыслям, несуетливо штриховал карандашом по бумаге. Видя нешуточный душевный разлад своей модели и практически безрезультатные старания его скрыть, он предложил передохнуть и сделать ей массаж лица: он и это тоже неплохо умел. Она без колебаний согласилась: организм, получивший возможность перестать контролировать каждую мимическую мышцу, с облегчением прекратил эту крайне трудоемкую и выматывающую деятельность.

Саша съездил на больничную кухню и попросил немного растительного масла. После некоторой заминки они придумали, как им удобнее всего будет расположиться: она устроилась поперек его кровати, положив ноги на пустующую соседнюю, а голову – ему на колени.

До этого момента их отношения были чисто дружескими и платоническими. Она не могла представить себе, не могла допустить даже намека на мысль, что между ними могут быть какие-то другие отношения, как и не допускала мысли, что некие «не такие» соображения на ее счет могут возникнуть у него. Вовсе не потому, что он вызывал у нее антипатию – как раз наоборот, он очень нравился ей, просто люди - вообще, в принципе - сегодня настолько боятся проявления сексуальности и своего сексуального влечения, что живут и ведут себя так, словно под одеждой все одетые, страшно оскорбляясь и обвиняя в извращенности каждого, кто каким-нибудь неосторожным, даже самым невинным образом даст понять, что на самом деле это все же не так.

В их же конкретном случае ввиду всех обстоятельств ситуация становилась еще более деликатной: могло сложиться впечатление, что причина этой ее асексуальности не в ее бесчисленных невротических зажимах и блоках, а исключительно в Саше и его заболевании – чтобы не разбираться во всех этих слишком сложных и тонких душевных хитросплетениях, она предпочитала вообще не приближаться к размышлениям на эту тему.

Первое осознание, что все может быть иначе, что это возможно, стало открытием, пугающим и выбивающим из колеи, требующим выработать к себе какое-то отношение. Одновременно возникло понимание, насколько подобная установка, будто такой мужчина может быть только другом, опекающим старшим братом, интересным рассказчиком и своего рода наставником, но не сексуальным партнером, была унизительна для Саши – для любого мужчины - а меньше всего ей хотелось унизить его даже в мыслях: слишком сильно она… берегла его.

Она лежала, закрыв глаза, как вдруг это знание: что ее макушка находится всего в нескольких сантиметрах от центра, являющегося свидетельством наличия у колен под ее головой пола – пола, отличного от ее, - высветилось в сознании полно и оглушительно. Сквозь поверхность кожи груди, шеи, скул и висков солнечной короной излучился мощный выброс жара: казалось, что тепло треплется над ее полыхающим телом, как аура нагретого воздуха вокруг огонька свечи – хорошо видимая невооруженным глазом.

Пока ты чего-то не знаешь, этого для тебя нет. Каждое новое знание вытаскивает тебя на свет божий из твоего тепленького пустенького уютного полумрака неведения, такого пленяющего своим предоставлением возможности не принимать решений и не нести за них ответственности. Многие знания – многие печали: воистину блаженны несведущие, блаженны нищие умом...

Сильными, но нежными и очень приятными, «вытирающими слезы» движениями Саша водил большими пальцами у нее под глазами, раздавливая, разжижая загустевшие в лицевых пазухах накопления ослепляющей обиды, страха и стыда, изгоняя эти токсичные радиоактивные отходы в кровоток, относящий мусор к фильтрам организма, разглаживал «морщины разочарования» на лбу, разминал «борозды укоризны» в области носогубного треугольника, размягчал закостеневшее забрало вечной деланной гримасы «мне не больно», сковавшего скулы. И вдруг в какой-то момент легонько, словно случайно задев, он провел подушечкой большого пальца по ее нижней губе, ее рот непроизвольно разомкнулся, и его палец чуть скользнул по краю ее верхних зубов, слегка увлажнившись о них.

Она сразу поняла, что это движение было не из массажа. Это было превышение должностных полномочий массажиста. Злоупотребление его должностным положением. Но остановить эти невозможно нежные, утешающие, так подкупающе-искренне любующиеся ею пальцы и обвинить их тем самым в непорядочности было выше ее сил, тем более, что эти пальцы явно не преследовали цели обидеть ее хотя бы одним нечаянным жестом. Не понимая, что делать и как быть, ощущая, как все сильнее и чаще ударяет в своды ребер сердце, она делала вид, что ничего не происходит, и что она полностью доверяется действиям мастера, преследующего единственную цель – своего рода врачебную помощь.

Тем временем его ладони каскадом поглаживаний мягко и плавно заскользили от подбородка по шее к ключицам. Поддев горловину футболки, Саша чуть приподнял ткань: по коже пробежала невесомая волна ее собственного тепла, выпущенного наружу, - и нырнул рукой внутрь. Аккуратно массируя «область сердца» круговыми движениями, он делал их все более и более широкими и – все более рискованными. Сначала подушечки его пальцев словно невзначай скользнули по подножию одной из небольших возвышенностей под хлопком футболки, и внутри все сжалось, схлопнулось, как когда резко обрываешься вниз с высокой горы. Круговые движения между тем все наращивали радиус и все дальше выходили за границы дозволенного. Продолжая делать вид, что не происходит никаких нарушений массажного канона, она мысленно взывала к высшим силам с просьбами о том, чтобы пальцы прекратили свое опасное приближение к точке невозврата, одновременно умоляя их сделать так, чтобы их владелец провел, наконец, всей ладонью по всей поверхности запретной части ее тела: щекочущий зуд от продолжающегося неудовлетворения этого все нарастающего желания становился все более нестерпимым.

Между тем неторопливые, но настойчиво преследующие свою недвусмысленную цель подушечки чуть задели затвердевшую вершину. Она проглотила вдох. Пальцы вернулись вверх и снова начали медленное движение вниз - ну же… ну… - ниже и ниже, пока неостановленная прохладная гладкая ладонь не накрыла всю стремящуюся ей навстречу теплую упругую поверхность.

Если бы в эти минуты он сделал что-то не так, хоть чем-то нарушил этот хрупкий баланс, случилась бы катастрофа, но в его движениях не было ни малейшей тени того убийственного пренебрежения доступным, а потому как бы «низкопробным», «дешевым», которого смертельно боятся женщины. Это были тактичные, бережные, уважительные, чуткие прикосновения: он хотел быть с ней, но это, в общем-то, совершенно здоровое и нормальное для молодого мужчины желание он по ряду причин не имел права обнаружить, и он прекрасно держал его под контролем, хотя его влечение приблизилось к критической черте. И в этой его мимолетной уступке своей слабости было что-то невероятно... трогательно мужественное: чтобы в современных реалиях поддаться слабости, нужна недюжинная сила.

Перевозбужденная, смятенная, растерянная, она ждала, чем все это закончится. Пальцы выскользнули из-под футболки - ткань опала и прилипла к слегка влажной умасленной коже - и вернулись к лицу. Сделав несколько заключительных, все более медленных и легких касаний, Саша убрал руки.

С трудом оторвав от его колен тяжелую, весом, казалось, с шар для боулинга, голову, избегая смотреть ему в глаза, она соврала про необходимость бежать на процедуры и ушла из его палаты, не имея ни малейшего представления, как теперь выстраивать их общение дальше. Продолжать делать вид, что его поглаживание было просто нечаянным? – но оно совершенно однозначно таким не было. Впрочем, Саша предоставил ей возможность выбирать и согласился бы с любым ее вердиктом: реши она считать все случайностью, он сделал бы вид, что ничего не произошло, все было «в рамках протокола» - просто массаж и ничего больше. Надумай она признать в его действиях некий умысел – он не стал бы и этого отрицать.

Общим местом стали жалобы пишущих авторов, будто в русском языке нет названий для описания физических межличностных отношений: писатели ударяются либо в поэтическую иносказательность, непонятно, о чем повествующую, либо в медицинскую терминологию, придающую высказыванию несколько ветеринарное звучание. Вспоминая о том прикосновении мужской руки к своей груди, она думала о том, что дело тут, скорее, не в русском языке: вряд ли вообще в каком-нибудь языке существует подобная нейтральная лексика для описания этого процесса - язык не придает этому явлению большого значения, потому что и в отношениях это далеко не самое важное и волнующее. Сексуальный контакт не самодостаточен, это не самоцель и не самоценность, лишь один из компонентов купажа.

Гораздо более мощную тахикардию вызывает предвкушение, то, что предшествует близости: ожидание некого намека от объекта твоей симпатии, недоумение в случае длительного непоступления нужных сигналов и попытки понять, что это – нерешительность или отсутствие взаимности? - страх подать сигнал первым, страх отвержения, первое сближение, первое дотрагивание, первое окунание в чужое биополе, чужой запах кожи и волос, стеснение и желание первого обнажения, потребность ощутить тепло чужого тела всей поверхностью своего: основная масса переживаний от взаимодействия с другим человеческим существом приходится отнюдь не сам половой акт как таковой.  

У нее были отношения до и после Саши, но всякий раз они были лишены этой большой и красивой пред- и «над»-истории, наделяющей отношения полновесностью, значимостью и красотой, - описать такое ей тоже вряд ли удалось бы не гинекологическими формулировками. Художественно описать можно только восторг, вулканической лавой мелких иголочек растекающийся по всей твоей коже от макушки до пальцев, когда тебе хорошо уже от одного только факта наличия в мире - не обязательно даже в твоей жизни, просто в мире - объекта твоей симпатии, от самого знания о его существовании, дающего возможность испытать это ни с чем не сравнимое, непередаваемое удовольствие от состояния влюбленности в красивую человеческую личность, - и такие глаза, как на портрете в ее руках, мог нарисовать только художник, испытывавший подобный восторг от своей модели.

Фотогеничная, она часто позировала штатным фотографам своего журнала для иллюстраций статей - своих и коллег. Однако на этих фотографиях она всегда казалась себе отталкивающе зажатой, «скукоженной», и словно бы виноватой, заискивающей и извиняющейся за свое попадание в поле зрения окружающих.

Поначалу она не сомневалась, что проблема заключалась исключительно в ней самой и ее закомплексованности, но вскорости поняла, что дело было все же не в этом, а в снимавших ее молодых людях, не только не призывавших ее чувствовать и вести себя раскрепощенно, но и не поощрявших ее инициативы сделать это, наоборот, ограничивавших, подавлявших ее самовыражение своей собственной несвободой, рамками и хронической инфантильной фобией обнаружить ненароком симпатию к своей модели, что незрелое, неразвитое сознание расценивает как нечто неприличное и «стыдное». Страх осуждения, страх, точнее, не страх, а убежденность в своей «странности» и неинтересности окружающим, уверенность в чужой нелюбви и недоброжелательности к себе, которые преследовали ее в момент фотосъемки, «субтитрами» бежали в ее расширенных зрачках и прекрасно «считывались» со всех ее снимков.

Саша не боялся восхищаться ею, когда рисовал ее: на его портрете она была не просто завораживающе красивой – она была нескрываемо и очень сильно «нравящейся» - и именно сейчас, по прошествии стольких лет, совершенно забыв о рисунке и взглянув на него чистым, незатуманенным взглядом, она как никогда раньше предельно четко видела это.

Погруженная в свои мысли, она не услышала, как Саша вернулся на кухню: никак не привлекая ее внимания, он остановился и тихонько ждал, пока она сама заметит его, изучая ее реакцию на предмет, который она держала в руках, пытаясь отыскать признаки, помнит ли она все, что было между ними, все те милые мелочи, что составляют характерную, не похожую ни на одну другую атмосферу микрокосма каждой пары.

Помнит ли она? - она физически ощущала фантомное тепло его пальцев у себя под одеждой.

Увидев, наконец, Сашу, она улыбнулась, прикусив губу, чтобы помочь себе справиться с нахлынувшей на нее сентиментальностью.

- У тебя сохранилось это.

- У меня много чего сохранилось. Пойдем, кстати, покажу тебе еще кое-что.

Она попыталась повесить свой портрет обратно на стену, но не смогла попасть проемом крепления на гвоздь.

– Оставь, положи, потом повесишь! Иди сюда! Иди-иди! – нетерпеливо позвал он, ожидая ее в дверях.

Преодолевая сохраняющееся раздражение от массированного удара по всем ее перегретым от перегрузки датчикам и анализаторам, она нехотя, через силу пошла за ним.

Закрепившись в желобах подъемника, Саша взял ее, приблизившуюся, за запястье и потянул, вынуждая опуститься ему на колени.

Будто в замедленной съемке, она погрузилась в густую субстанцию его тепла с хорошо знакомым запахом его кожи, чувствуя, как каждое нервное волокно вкрадчиво обволакивает вязкий гель, блокирующий передачу сигналов по нейронным цепям в центры головного мозга, ответственные за оборону и сопротивление интервенции, как постепенно затихает, словно упакованный в звукоизолирующую вату, хор голосов растревоженных внутренних «цензоров». Она старалась удерживать себя немного на весу, чтобы не давить всей своей массой на чужие нездоровые ноги, но все тело отяжелело, обмякло и обезволело, в то время как внутри, наоборот, возникла какая-то странная невесомость, словно бы внутренняя сущность «отскочила» от физической оболочки, как масло в простокваше. От диафрагмы и ниже разлилось тянущее напряжение, иррадиирующее чувством онемения в бедра, - она сидела, не в силах пошевелиться, почти не дыша, ощущая горячую тяжесть мужской руки на своем бедре и улавливая кожей легчайшие колебания воздуха - от его и ее пульсов - между ними.

Они поднялись на лифте и проехали в сашину спальню.

 

 

 

3

 

 

…на черной-черной улице

в черном-черном доме…

 

Если я узнаю, что ты сделал это, я не знаю, что я с тобой сделаю!

Никого не волнует, что ты там хочешь! Нет слова «хочу», есть слово «надо»!

Хотеть не вредно!

Мало ли что ты хочешь, хочешь – перехочешь!

Что значит «не хочет»? Хочет не хочет, надо – значит надо! Представляете, чтобы бы было, если б все делали, что им хочется! Это был бы хаос!

Я тоже много что хочу, но я же молчу!

Думаешь, мне все нравится? Нет, мой дорогой, мне тоже много что не нравится, но я же терплю!

Нравится-не нравится - привыкнешь!

Поревет и перестанет!

Никого не интересует твое мнение!

Нам тоже было нелегко, и ничего, до сих пор все живы!

Жизнь – не праздник!

Удовольствие надо заслужить!

Вечно ты что-то придумаешь!

Скромнее надо быть!

Тебе что, больше всех надо?

Всех все устраивает, и только некоторым, как обычно, вечно все не так!

Оно тебе надо?

На черта это тебе?

Самый умный, что ли? Умник выискался!

Что про тебя подумают?

Что скажут люди?

Все смеются над тобой!

Ты просто посмешище!

Что ты как дурачок?

Что ты как маленький?

Когда ты уже повзрослеешь?

Не надо быть таким единоличником!

Ты эгоист, ты думаешь только о себе, любимом, а на остальных тебе плевать!

Блядское создание.

Как тебе не стыдно?

Стыдно должно быть!

Не будь клоуном!

Не городи ерунды!

Не задавай дурацких вопросов.

Не беси меня!

Не нервируй меня, Муля!

Не смеши людей!

Сядь и успокойся!

Все, тема закрыта! Нет и все!

Уйди с глаз моих!

Закрой рот!

Захлопни варежку!

Замолкни!

Заглохни!

Заткнись!

Исчезни!

Обломись!

Не возникай!

Не ври, тебе не больно!

И не надо мне тут на публику работать! Только попробуй мне заплакать!

 

Сашина комната была практически идентична ее: такая же пустая, функциональная, стерильная и неуютная, как больничная палата, с точно такой же «п-образной» кроватью и полками на стене, но с тем отличием, что здесь полки были заставлены ровными рядами книг, а на окне в большом флорариуме росли суккуленты всевозможных форм, цветов и размеров - что, впрочем, все равно почему-то не делало помещение более «жилым».

Но Саша пригласил ее к себе не для того, чтобы показать свою библиотеку и коллекцию растений: на тумбочке рядом с кроватью обнаружился еще один ее портрет в рамке - Саша нарисовал ее по фотографии, которую она давным-давно собственноручно послала ему. Она сняла саму себя в зеркале в больничном душе – обнаженную по пояс. Ее рука с телефоном закрывала угадывающуюся по хулиганскому взгляду улыбку, но ничуть не закрывала всего остального.

- Боже, - не на шутку смутилась она и, покраснев, опустила портрет изображением вниз.

Открыв дверцу небольшого шкафчика на стене, внутри которого оказался мини-бар, Саша извлек оттуда бутылку с хорошо знакомой ей этикеткой, на которой была изображена крылатая мужская фигура с земным шаром вместо головы, управляющая таким же необычным, как она сама, велосипедом с огромным передним колесом и пропеллером на руле: это было красное испанское вино, которое они пили в тот день, когда впервые занялись любовью.

- Я помню, тебе тогда очень понравилось, - он нарочно не стал заканчивать фразы - «понравилось это вино»: пристально наблюдая за ее реакцией с провокаторской, но не насмешливой полуулыбкой, готовый сразу же извиниться за дерзость, если его ирония будет сочтена за таковую, он ждал, не выдаст ли она себя чем-нибудь.

Но она не поддалась на его провокацию и уходить от щекотливой темы, сделав вид, что она не понимает его намеков - что и выдало бы ее слабое место - не стала.

- Несмотря на то, что я еще слишком трезва для подобных признаний и все еще слишком зла на тебя, я скажу тебе то, что ты пытаешься из меня выспросить. Мне действительно все очень понравилось тогда, Саша! – заговорила она, удивляя саму себя совсем не характерной для нее прямотой и смелостью.

- Спасибо. Мне было очень важно это услышать, - искренне поблагодарил он.

- Я скучала по тебе, Саша! - не слушая, перебила она его. - Ты даже не представляешь себе, как я скучала! Но я злюсь на тебя, Саша, понимаешь? Я очень злюсь на тебя и я не могу пока справиться с этим! Я злюсь, потому что ты не появлялся восемь лет, я злюсь, потому что ты никогда ничего не рассказывал мне о себе, а сейчас вот так взял и просто поставил перед фактом, и я очень злюсь, что ты не попытался сделать все это хотя бы поочередно – сначала восстановить отношения, а потом вводить меня в свою жизнь!

Он лишь кивал на каждый ее упрек, давая ей выговориться, выплеснуть все, соглашаясь с каждой ее репликой и признавая правомерность всех ее претензий, а она выдыхала их одну за другой ему в лицо, чувствуя, как злится все сильнее и сильнее: больше не подавляемое, чувство отчуждения охватило ее целиком.

Дело было даже не столько в приобретенном подспудном недоверии к нему, и не в недовольстве собой за свою недальновидность, наивность и излишнюю доверчивость. Гораздо больше опасалась она зарождающегося в таких ситуациях разочарования. Больше всего в жизни она не любила испытывать именно это: узнавать о ком-либо что-то такое, что лишало ее возможности уважать того, о ком она знала это, поэтому она всегда до последнего старалась придумывать самые невероятные оправдания даже самому несимпатичному чужому поведению, лишь бы только не дать себе потерять эту возможность. Она была абсолютно убеждена, что выяснять отношения, делать какие бы то ни было замечания, упрекать в чем-либо и поучать взрослого человека – это не только вопиюще бестактно и отвратительно, но и совершенно бессмысленно: если человек сам не считает свое поведение недостойным, объяснить ему это не удастся, кто бы и как бы не взялся ему это объяснять. Есть вещи, которые понятны – без объяснений, внушений, нравоучений, пристыживания и запугивания - просто потому, что они самоочевидны и понятны. Если они не очевидны, любые призывы к совести и увещевания просто-напросто бесполезны, изменить другого человека невозможно, измениться каждый может только сам по своей собственной абсурдной доброй воле. Она ни в коем случае не была ни ханжой, ни морализатором, скорее эстетом, и чужое и свое собственное - свое собственное в первую очередь - поведение она оценивала не с инфантильных позиций «хорошо-плохо», а с позиций «красиво-некрасиво». Иногда человек не делал - если разобраться - ничего плохого, просто поступал мелочно или пошло-эгоистично, и поступал так в ситуациях, когда вполне можно было позволить себе аристократичную порядочность: это ничего не стоило и не требовало никаких жертв и усилий, но человек по привычке себе этого не позволял, оказываясь неспособным даже на самое минимальное благородство - и подобный образ действий вызывал у нее отторжение. Она прекрасно отдавала себе отчет, что бывает чересчур строга к окружающим и со временем становится все строже, но гораздо более беспощадно она относилась к самой себе. К тому же великодушная снисходительность и извинительность к чужим слабостям слишком часто и слишком дорого ей обходились, и в определенный момент она перестала заставлять себя прощать людям их копеечность, притворяться и изображать расположение, которого она на самом деле не испытывала, - это было слишком энергозатратно. Она просто - и все чаще, и со все меньшими сожалениями - исключала из своего личного пространства каждого, о ком ее мнение было плачевно невысоким: именно поэтому ей крайне не хотелось бы, чтобы все эти эмоции вызывал в ней один из немногих остававшихся в ее близком окружении людей, при общении с кем ей не приходилось прилагать усилий для преодоления своего неуважения - а сейчас она не могла до конца определиться, совсем ли у нее нет для него оснований.

- Прости. Я действительно сделал все неправильно. Но я просто не представляю, как можно было бы сделать все по-другому. Мне нужно было твое время – много времени. Не мог же я приехать и напроситься остаться у тебя на несколько дней. Это была моя инициатива и я должен был предлагать варианты решения этой задачи, не ты. Тебе негде сесть. Ты не могла бы сходить за своим креслом? Честно говоря, у меня уже болит шея смотреть на тебя снизу вверх все утро.

Она прошла в свою комнату и только войдя в нее вспомнила, что «ее» кресло так и осталось разложенным с ночи.

- Давай перейдем в мою спальню, - предложила она, вернувшись, - я не умею складывать кресло. Да и не могу ругаться с тобой в присутствии себя голой на твоем бессмертном полотне.

Саша спрятал улыбку и, захватив из бара два бокала, покатился за ней следом.

- Как ты меня нашел? Откуда узнал, где я живу? – она присела на кровать, опираясь руками по обе стороны бедер и чуть подавшись вперед.

- Я проследил за тобой от редакции. Я читал твои статьи, и знал где ты работаешь.

- Почему ты ни разу не написал мне за все это время?

- Я понимал… я думал, что мы не можем...

- Почему ты так думал? – все-таки спросила она, понимая, что тем самым подсознательно пытается переложить на него вину за свое прошлое слабоволие.

- Я прекрасно знал, каким самопожертвованием это станет для тебя - а я не хотел...

- Зачем же ты приехал сейчас?

- Все это время я постоянно вспоминал о тебе.

- Прошло восемь лет.

- Если бы оказалось, что все изменилось за это время, изменилось в твоей жизни или в твоем отношении ко мне, я бы уехал, я бы не потребовал от тебя никаких...

- Почему ты все-таки решился? А если бы оказалось, что я... вообще не помню тебя?

- Я почему-то был уверен, что это не так. Это не наглость и не самонадеянность, поверь. Просто я неплохо тебя знаю. Но я спокойно воспринял бы, если б ошибся.

- Откуда такое завидное спокойствие?

- Я уже вышел из этого возраста.

- Какого возраста? 

- Возраста не-спокойствия.

Саша и в самом деле сохранял поразительное самообладание, выдерживал, не отражая и тем самым гася все ее выпады и эмоциональные вспышки, не обвиняя ее за нападки, но и не позволяя ей навязать чувство вины ему: он не чувствовал себя виноватым, потому что на самом деле не был ни в чем виноват. Он был прав - она только сейчас доросла до того уровня, когда подобный диалог между ними стал возможен.

- Почему ты сейчас не считаешь мое согласие быть с тобой самопожертвованием, которое раньше было для тебя неприемлемым?

- Мне кажется, что ты уже вышла из того возраста, когда подобные вещи расцениваются как самопожертвование.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, его кисть лежала на сгибе бедра, аккурат у перекрестка швов брюк, натянувшихся между его чуть расставленных ног. Второй рукой он удерживал бутылку вина, «стоявшую» на другом бедре.

Вдруг на нее навалилась безграничная усталость. Она сидела на кровати, смотрела на него и думала о том, какой же он красивый.

Саша был очень привлекателен. Прямые темные волосы, серо-голубые глаза, твердые очертания губ, всегда готовых к ироничной полуулыбке, от которой по его лицу разбегались обворожительные живые лучики – только теперь в его иронии не было свойственной ей раньше некоторой доли юношеского позерства и снобизма, отчего эта его новая улыбка, как все взрослое и уже настоящее, стала еще более притягательной. Казалось бы, такой нездоровый, «неполноценный», «немужественный»: тонкая шея, тонкие пальцы, тонкие губы, тонкая кожа, так легко рождающая этот подвижный рисунок лучей в уголках глаз, - тем не менее, Саша казался гораздо более сильным, уверенным в себе и способным к действию, чем большинство знакомых ей абсолютно здоровых, но напрочь мягкотелых и бесхарактерных мужчин.

Его мужественность была другого рода. Самым сексуальным в нем было сочетание осознающей свою ответственность силы и осознающего границы своей ответственности разума, присущей только сформировавшейся, немелочной, взрослой личности, понявшей о человеческой природе все, но уже переросшей свою подростковую максималистскую мизантропию и перешедшей в своем развитии на уровень выше, туда, где начинается неудивление, нераздражение, неосуждение, здоровый фатализм и отстраненность: от собственного несовершенства и «невсемогущества» в том числе.

И вот он, живой и материальный – не вымышленный, не воображаемый, из плоти и крови, - сидит перед ней, на расстоянии нескольких шагов, и единственное, чего бы она сейчас хотела – это чтобы он обнял ее. Она не хотела злиться, не хотела никого ни в чем обвинять и искать оправданий, не хотела ни нападать, ни защищаться, не хотела получать никакой информации - а уж тем более такой, с такой скоростью и в таких объемах. Все, что ей было нужно – окунуться в мужское тепло со знакомым любимым запахом и ощутить это волшебное, ни с чем не сравнимое и ничем не заменимое чувство «согретости» и «неодиночества». Потому что все в жизни может быть намного проще, все очень просто - два человеческих создания, нуждающихся друг в друге, могут просто друг у друга быть. Но почему-то какая-то злая сила откуда-то извне вновь и вновь закручивает разрушительные смерчи, внося возмущение в неустойчивое переплетение двух биополей, вызывая недовольство друг другом, подозрения, опасения и обвинения друг друга в неряшливом, не заботливом и невнимательном обращении.

Саша робко покачал бутылкой, напоминая о ее существовании.

- Сейчас только двенадцать дня, - скорее для проформы возразила она.

- Ну, уже почти час! – улыбнулся Саша, доставая из отделения в боковой стенке кресла штопор.

Она покорно взяла протянутый ей бокал и, вернувшись на кровать, села, подобрав ноги под себя.

Вино было молодым, «живым», «энергичным» и очень вкусным, и она выпила его в несколько больших глотков, как вдруг заметила, что Саша коварно улыбается, явно готовясь воплотить нечто тайно им задуманное. Предчувствуя неладное, она вся подобралась, но он опередил ее и громко скомандовал «Сложить кресло!», после чего то исправно начало с легким пощелкиванием собираться: хорошо, что она уже допила свое вино, иначе расплескала бы его от неожиданности. Буквально через пару секунд, комично соскальзывая и рефлекторно пытаясь ухватиться за воздух одной свободной рукой, она оказалась сидящей в сложившемся прямо под ней кресле. Набрав в легкие воздуха, намереваясь высказать все, что она думает о подобных шутках, но не успев произнести и слова, она услышала новую сашину команду «Разложить кресло!», и оно разъехалось под ней таким образом, что она снова оказалась на просторной королевской постели. Решив, что больше не будет веселить его своим негодованием, она молча ждала, когда ему надоест забавляться ее беспомощностью – Саша еще раз приказал сложить кресло и, не дожидаясь, пока оно полностью сложится, велел разложить его.

- Прости, не смог удержаться. Нужно было как-то выбраться из этой скучной нечаянной драмы. Кресло управляется голосовыми командами. Попробуй сама, - по-прежнему улыбаясь, предложил он.

- Нет.

- Попробуй-попробуй! – настаивал Саша.

Только для того, чтобы отделаться от него, она демонстративно лениво попросила сложить кресло. Не добившись нужного результата, чувствуя себя неловко оттого, что приходится обращаться к мебели, немного смущаясь Саши и запрыгнувшего к нему на колени белого кота, словно бы тот мог наблюдать за ней, посмеиваясь над ее «первооткрывательской» несообразительностью, она повторила свою просьбу - увереннее и громче, однако от окружающей реальности снова не последовало никакой «реакции». Она посмотрела на Сашу с выражением «ты доволен?», он приободрил ее взглядом и одним движением подбородка пригласил продолжать, не сдаваться так скоро. Откашлявшись, стараясь не коситься на кота, что было бы совсем уж глупо, повелительным тоном она потребовала «Сложить кресло!» и на этот раз оно послушно начало складываться. Изумленно улыбаясь, восхищенная произведением инженерного искусства, она сразу же приказала разложить его, и кресло в очередной раз образовало с выступами кровати единое целое.

- Оно не сломается?

- Нет, - покачал головой Саша, радуясь ее увлеченности: какое-то время она «каталась» на «кроватно-кресельной» конструкции, с переменным успехом то раскладывая, то складывая ее с тем самым азартом, с которым молодой папаша самозабвенно давит на кнопки пульта радиоуправляемого вертолета, подаренного малолетнему отпрыску, зля законного владельца игрушки игнорированием его безрезультатных попыток отобрать узурпированную родителем вещь.  

- Это просто невозможно! - сложив кресло в последний раз, она вдруг осознала, что находится отнюдь не в кабинке карусели, а в инвалидной коляске, и что это довольно жутковато.

Наверное, это ощущение было бы похоже на то, которое возникло бы, вздумай она полежать в гробу: это как примерить на себя состояние, которое пугает до спазма диафрагмы. Все элементы кресла вдруг сделались душераздирающе «медицинскими», от них даже как будто пахнуло теми самыми резкими больничными запахами, вызывающими тягостную щемящую тоску от осознания своего бессилия уберечь себя от боли и обреченности на страдание.

Она подскочила на ноги, и Саша отметил ее состояние.

- Саша, прости, но мне очень сложно. Слишком много всего и слишком быстро происходит.

- Конечно. Я все прекрасно понимаю, - он снова вопросительно помахал бутылкой, она протянула ему свой пустой бокал, который так и держала в руке все это время.

- Почему твое кресло не сложилось вместе с моим?

- Я отключил на своем управление голосовыми командами.

- А как эта проблема решается, если в помещении одновременно находится несколько человек?

- Каждое кресло запрограммировано реагировать только на голос своего владельца. Хотя иногда, конечно, казусы случаются.

- А почему мое кресло «слушается» и тебя, и меня?

- На твоем кресле еще не выставлены настройки.

- Это все, конечно, просто грандиозно.

- Пойдем, я покажу тебе еще кое-что. Недавняя разработка наших гениев, - бесцеремонно столкнув с колен лежавшего на них кота, Саша приглашающе похлопал по своим освободившимся бедрам. - Ну иди же, что ж с тобой все так медленно и трудно?

Она поставила бокал на тумбочку и устало-безропотно выполнила его указание: любые возражения все равно были бесполезны.

Мастерски управляясь с креслом, Саша проехал в ванную в ее спальне и ловко «припарковался» под высоко закрепленными бортами необычного сооружения, которое она рассматривала утром, так и не поняв его назначения. «Наполнить ванну!», - отдал распоряжение Саша окружающему их умному услужливому пространству, и в следующую секунду парящие борта плавно опустились, а кресло разложилось им навстречу, образуя дно чаши, и не успела она ничего сообразить, как оказалась лежащей прямо на молодом человеке, в то время как из крана уже вовсю извергалась толстая струя теплой воды. Свитер мгновенно намок, но на этот раз возмущения в ней даже не шевельнулось: все равно возмущаться было поздно, да и на это уже просто не было никаких моральных сил.

- Как видишь, без кресла в этом городе никак. Здесь удобнее быть инвалидом. Понимаешь?

Они полулежали в воде в одежде, Саша - откинувшись на стенку ванной, она - между его разведенными, согнутыми в коленях ногами, спиной на его груди, ощущая твердость его тела под своими лопатками и его дыхание у себя в волосах. Его кисти свисали с его колен - он даже не пытался дотронуться и обнять ее: опасаясь перегнуть палку и исчерпать значительно израсходованный запас ее терпения, он не подгонял и не склонял ее ни к чему, - она отметила это и была признательна ему за тактичность.

Хотя первый раз он занялся с ней сексом не только не спрашивая ее согласия - пренебрегая даже необходимостью поставить ее в известность о том, что он собирается сделать.

Сам решил, сам все сделал.

Это случилось пару дней спустя после того ставшего переломным моментом массажа.

Они гуляли по берегу реки в прилегающем к корпусам санатория парке, Саша попросил ее помочь ему пройтись немного босиком по траве. Сделав с десяток шагов, он устал, обвис у нее плече, и они опустились на землю. Какое-то время они сидели рядом друг с другом и молча пили вино, которое Саша взял с собой. Она рассматривала оригинальную этикетку с крылатым велосипедистом на опустевшей винной бутылке, как вдруг Саша, ни слова не говоря, повернулся к ней, надавил на плечо, вынуждая ее опуститься на спину, подмял под себя, с какой-то безысходной, не рассуждающей настойчивостью, или даже, скорее - невменяемостью человека, принявшего непростое решение и теперь уже готового идти до конца во что бы то ни стало. Не обращая внимания на ее неподдельные инстинктивные попытки закрыться, неожиданно сильный, словно осознание непозволительности собственных действий придавало ему сил, он чуть замешкался с ее нижним бельем, но уже через мгновение она ощутила его внутри. В первые доли секунды она испытала лишь изумление от того, как быстро и легко ему все удалось, хотя она по-настоящему, не притворяясь, сопротивлялась и пыталась отодвинуть его от себя.

Тогда, в первый раз, он, по сути, сделал это насильно. В обществе, где все одержимы хроническим, сетью метастаз разросшимся по всему организму ужасом, что тебе откажут, оттолкнут, отвергнут, осмеют, осудят – «отругают», где все настолько боятся сделать что-то не так, нарушить хоть одно какое-нибудь абсурднейшее предписание и настолько исполнительно соблюдают самые бредовые, высосанные из пальца правила поведения, что практически вообще не раскрывают рта и не приближаются друг к другу, это его пренебрежение, отрицание всех дурацких догм было таким необычным, таким давно забытым и непередаваемо захватывающим проявлением мужской самостоятельности, смелости, самоуверенности, превосходства и контроля над бестолковой, распыляющей на атомы, искусственно создаваемой суетой, что внутри у нее мгновенно все откликнулось, отозвалось вырвавшимся из-под железной пяты разума и заполнившим все ее существо реликтовым ликованием – восторгом женского тела, подчиненного – с радостью подчинившегося – не отступившей, настоявшей на своем мужской воле, и она поддалась его безапелляционному принуждению, замерла, перестала бороться с ним.

Он лежал на ней всем телом, своей тяжестью лишая возможности пошевелиться, с силой прижимая ее запястья к земле так, что было трудно дышать и немного больно. В какой-то момент он приподнялся на руках и посмотрел на нее сверху вниз: она помнила, как страшно было встретиться с ним взглядом в ту минуту - это была наивная смешная детская вера в то, что того, чего ты не видишь – пока ты этого не видишь – как будто нет. Встретиться с ним взглядом значило бы признать, что они оба видят, следовательно – прекрасно осознают, что происходит, осознают, что это происходит: этого «не нет».

Но уже в следующую секунду в ней зародилась небывалая неустрашимость, которой она никогда раньше за собой не замечала: она глядела ему прямо в глаза, не отворачиваясь и не прячась, все время, пока он продолжал. Не отрываясь, они смотрели друг на друга, словно бы соревнуясь, кто дольше выдержит, словно меряясь силами воли, и чем дольше это продолжалось, тем все более спокойной и уверенной она чувствовала себя.

Через какое-то время он вздрогнул, зажмурился, проглотил стон, чуть захлебнувшись вдохом, и опустился на нее. Она лежала, злясь на него за то, что он вот так взял и сделал то, что теперь уже нельзя было вернуть назад, поместил их обоих в другую, новую, совершенно незнакомую реальность, и, вместе с тем радуясь, что он решился на это. Предоставь он эту привилегию ей и – она не питала никаких иллюзий на свой счет - законсервированная в своей пуленепробиваемой броне из стыда, всевозможнейших страхов, вечных сомнений, банальной лени и боязни непредвиденных последствий, - она так и не приняла бы никакого решения никогда.

Она чуть пошевелилась под ним и он скатился на траву на спину. Приподняв бедра, подернул и застегнул брюки, звякнув металлической пряжкой ремня: сколько раз потом она слышала этот звук, на который ее организм незамедлительно, как собаки Павлова, всякий раз откликался единственным и неизменным образом – острым ответным желанием максимально возможной между двумя человеческими телами близости.

Поправив белье, она встала и отряхнула платье, после чего помогла подняться Саше и довела его до кресла.

Весь обратный путь они проделали в гробовом молчании.

В голове топкой зловонной лавой «побулькивало» варево самых разнообразных ассоциаций и ощущений. В женских романах повествование, как правило, заканчивается после того, как принц с принцессой оказываются за вуалью балдахинов. Зато массу определений дальнейшим событиям любая девочка впитывает из изобильного, щедро истекающего ядовитой смрадной жижей информационного поля вокруг, и что впоследствии, как маленькие, воспалено пульсирующие нарывы, то и дело вскрывается и сочится в ее сознании отравляющим гноем – все эти прилагательные «грязная», «падшая», «обесчещенная», «потасканная», «гулящая», «слаба на передок», «подстилка», «давалка», «дешевка» - смешные, дикие для сознания взрослого человека двадцать первого века, но безотказно разъедающие еще формирующийся и легко внушаемый детский разум. Она никак не могла отделаться от тошнотворного оборота, который, как сгусток слизи в горле, не удавалось не выкашлять, ни проглотить, который здорово затруднял дыхание и постоянно напоминал о себе: «использованная». Красивейшее явление в жизни, важнейший акт человеческого взаимодействия, проявление высшей степени доверия к другому человеческому существу люди умудрились превратить в едва ли не самое унижающее человеческое достоинство жизненное обстоятельство, – и именно Саша отучил ее относиться к этому так.

В последующие после произошедшего дни он был гипнотизирующе невозмутим - нет, он не вел себя так, словно ничего не случилось: он вел себя так, словно не случилось ровным счетом ничего, что могло бы стать поводом для самобичевания и самоедства, потому что так оно и было на самом деле.

В оставшиеся до сашиной выписки недели они занимались любовью практически каждый день, по несколько раз на дню. В глубине души оба прекрасно осознавали бесперспективность их отношений и понимали, что правильнее бы им было не делать ничего из того, что они делали. Но, не в силах этого не делать, они, сообщники, соучастники преступления, крали то, что им не полагалось, тщательно дозируя количество воруемого, чтобы оставаться налегке и сохранять возможность быстро унести ноги в случае чего, сбегали в свой конспиративный мирок от всего мира и от самих себя, не глядя друг другу в глаза, не произнося ни слова, почти не касаясь друг друга руками, пальцами и губами – все это можно только тогда, когда это разрешено, а в их случае это не было так.

Ванна набралась, и вода перестала изливаться из крана. Во внезапно наступившей тишине контрастно, с гулким эхом, раздавались звонкие булькающие звуки последних обрывающихся с крана тяжелых капель.

- То есть, у вас все передвигаются в креслах на колесах? Тех, кто способен ходить, вообще нет? – спросила она скорее для того, чтобы просто что-то сказать.

- Я могу немного ходить, возможно, даже наверняка, не я один, но это не афишируется: это предосудительно. Таких оригиналов у нас считают маргиналами, людьми со странностями, неприятными и непредсказуемыми городскими сумасшедшими.

- А на что вы живете? Как зарабатываете на жизнь?

- О, у нас очень богатый процветающий город. Мы продаем кресла по всему миру, еще нам много помогают спонсоры: людям ведь нравится чувство своего сверхчеловеческого великодушия и альтруизма, а возможностей облачиться в ризы Матери Терезы сегодня не так много, - она ощутила укол совести, вспомнив собственное «санаторное» упоение своим вымышленным «героизмом».

- Как вы работаете в вашем состоянии?

- Подавляющее большинство всех операций на наших предприятиях полностью автоматизированы, почти все работы выполняют роботы: у нас здесь своего рода экспериментальная площадка. Поэтому в большинстве своем наши люди не работают и живут на более чем солидное пособие, - рассказывая, Саша неуклюже с трудом снял с себя тяжелый от воды свитер и комом опустил его на пол. - Я читал интересную статью о том, что, оказывается, во все времена и практически повсеместно в мире существовал приличный переизбыток рабочей силы, и число соискателей всегда намного превышало количество свободных вакансий. Существует, к примеру, предположение, будто увлечение египетских фараонов строительством пирамид было продиктовано именно этим: стремлением создать рабочие места и хоть чем-то занять массу не трудоустроенного населения. Сельскохозяйственные земли в дельте Нила были феноменально плодородными и обеспечивали продовольствием с лихвой, а обрабатывались усилиями совсем немногочисленных землепашцев: всем остальным просто на просто нечего было делать. Получить моральное право не участвовать в процессе гипер-перепроизводства, не терзаясь при этом от чувства собственной бесполезности и невостребованности сегодня - счастливейшая и совершенно уникальная возможность.  

- Но ведь есть работы, которые ни роботы, ни человек в кресле не могут делать.

- У нас работают приходящие электрики, сантехники, те, кто занимается вывозом мусора - как правило, это жители соседних поселков.

- А как они воспринимают все, что видят здесь? - они разговаривали, как ни в чем ни бывало, словно бы в том, что они сидели в воде в одежде, вовсе не было ничего странного.

 - Они считают, что у нас здесь какой-то реабилитационный центр. Никому ни до чего нет дела, никому ничего не интересно и никто даже не задается никакими вопросами. Если все так, значит, пусть так и будет, значит, так оно и надо. Сделать воду теплее? Тебе не холодно?

- Не надо, - отмахнулась она: ей не хотелось отвлекаться. - Глядя на них, на этих людей, которые могут ходить, ваши дети не начинают задумываться, что все может быть совершенно по-другому? У них не возникает желания жить по-другому? Желания ходить? Танцевать? Кататься на велосипеде? Разве совсем-совсем ни у кого никогда не возникает сомнений, что с вашим обществом что-то не так?

- Обслуживающий персонал в любых обществах, как бы это «пополиткоректнее» сформулировать, - это представители более «низких» сословий, а таким сословиям всегда разрешалось не соответствовать требованиям, которые предъявлялись к членам более «высокоранговых» каст, - Саша все-таки нажал несколько раз на сенсорной панели на клавишу управления температурой воды, увеличивая заданный там параметр. - Им можно по-другому выглядеть, по-другому жить, по-другому себя вести – их образ жизни не может быть заманчивым, не может ввести в искушение и сбить с пути истинного, понимаешь? Ты никак не можешь понять одну простую вещь – здесь не гетто. Здесь никто никого насильно не держит. Никто не заставляет родителей подвергать детей процедуре верберации. Это их внутренняя потребность, чувство долга перед обществом, не рассуждающее воспроизведение традиционных, привычных и не подвергаемых переосмыслению ритуалов. Так делали мои родители - этого достаточно, чтобы не сомневаться в правильности и необходимости этого, как и нет причин подвергать сомнению истинность максимы, что по-другому - для них - быть не может.

Саша замолчал и какое-то время они сидели в отдающей легким трансом тишине. Осторожно, словно предпринимая нерешительную разведку боем, он легонько прикоснулся губами к ее обнаженному плечу - едва ощутимо, так, что она, скорее, почувствовала его дыхание, чем прикосновение губ.

- Мне нужно еще выпить, - она вся напряглась.

Она не дразнила его и не упивалась своей властью над ним, и уж тем более не пыталась как-то «проучить» и «наказать»: она на самом деле не могла справиться с то и дело возникающим отталкиванием, хотя внутри все снова и снова сжималось от «мини-взрывов» узнавания того или иного его жеста, прищура, смешка, «сломанной» в таком «его» изгибе брови - она заново влюблялась в каждую любимую особенность его мимики, взглядов, интонаций и жестов, и один за другим открывала свои входы для него, но ощущения «распахнутости» и готовности дружественно, без оглядки, впустить его всего, целиком, пока еще все же не было. К тому же ее мысли прыгали с одной на другую, а настроение менялось так часто, что его смены не чередовались, а наслаивались друг на друга: еще никогда в жизни она не испытывала одновременно столько противоположных и взаимоисключающих эмоций.

Саша приказал спустить воду, и теплые потоки начали быстро уходить в открывшиеся в бортах сливные отверстия.

Она встала и выбралась из ванны. Вода ручьями бежала с мокрого платья по ногам. Кресло тем временем с легким жужжанием сложилось, а борта ванной плавно поднялись вверх.

- Вода не повредит механизмы? - спросила она, снимая и отжимая свой свитер: Саша по-джентельменски отвернулся.

- Нет, там все герметично.

Завернувшись в полотенце, она с не терпящим возражений видом начала помогать ему стянуть второй кожей прилипшие к ногам мокрые брюки: Саша лишь приподнимался на локтях на подлокотниках кресла, и, прежде чем он успел положить себе на бедра полотенце, она успела заметить, как сильно он возбужден. Она беззастенчиво, что было на нее совершенно непохоже, разглядывала его: плоский живот с отчетливыми кубиками, рельефные плечи и грудь. Неправдоподобно, но за все те месяцы, что они столько раз занимались сексом, они практически ни разу не видели друг друга обнаженными. Всякий раз рискуя быть застигнутыми врасплох случайными свидетелями, они никогда не раздевались, а лишь украдкой исследовали друг друга ладонями под тканью одежды.

- Ты чем-то занимаешься?

- Так… подтягиваюсь, качаю пресс. Я даже хожу. Иногда. Я даже смогу немного потанцевать с тобой, если захочешь, - улыбнулся он, безропотно выдерживая ее изучающий и отчасти оценивающий взгляд.

Наверное, именно это ей нравилось в нем больше всего: что эти совершенно детские и нелепые, даже не совсем здоровые для взрослого человека эмоции – стеснение и страх – с ним ей удавалось преодолевать – не прятать, не подавлять - на самом деле не чувствовать совсем. Он не боялся показать ей свою ею увлеченность: уверенность в расположении партнера избавляет от невротизирующей игры в «угадай чужое отношение к тебе», на основании результатов которой, как правило, и принимается решение, спрятать ли свое истинное мировоззрение из опасений оказаться с брезгливостью отшвырнутым, или же рискнуть открыться и приблизиться, - донельзя странной игры, не только отнимающей огромные объемы энергии и составляющей значительную часть межличностного общения, - иногда все это общение собой и представляющей.

Пока она развешивала на полотенцесушителе их одежду, Саша съездил в свою комнату, переоделся в сухое и привез ей свою рубашку взамен ее мокрого платья.

 

 

 

4

                                                                                              

 

…за черной-черной дверью,

в черной-черной комнате…

 

Эх, ты!.. Я так и знала!

Птица обламинго, дружочек?

Получил? Теперь будешь знать!

Ты сам во всем виноват.

Так тебе и надо!

А нефиг было выпендриваться! Сам напросился!

А я говорила! Я сто раз тебе повторяла!

Говорили же тебе!

А тебя предупреждали! Но тебе же хоть кол на голове теши!

Вечно лезешь, куда не надо!

Как кур в ощип!

Этим и должно было все кончиться!

Сидел бы дома!

Неймется ему! Дома тебе не сидится!

Зачем ты вообще туда поперся?

Мне за тебя стыдно!

Ты меня опозорил!

Глаза б мои тебя не видели!

Позорище!

Стыдобище!

У всех дети как дети, а у меня наказание божье!

Не ребенок, а проклятие какое-то!

Маленькое же ты говно, не знаю, как тебя еще назвать!

Какие хорошие детки у этой мамы, не то, что мои, вот бы мне таких детей!

Уйди, не люблю тебя таким! 

Научись сначала вести себя по-человечески!

Все люди, как люди один ты какой-то ненормальный!

Вечно у тебя все не как у людей!

Такое могло случиться только с тобой!

Вечно с тобой так!

У тебя всегда все не слава богу!

От тебя одни неприятности!

Всем от тебя одно беспокойство!

Что ты наделал!

Как ты мог?

Ну что ты за человек?..

Господи, ну сколько можно?..

Как тебя только земля носит?

Сейчас ты у меня получишь!

Я тебя придушить готова!

Убил бы!

Убить тебя мало!

Порву, как жабу!

Ты меня в могилу сведешь!

 

Они спустились вниз: Саша показал, как пользоваться лифтом - и сидели в гостиной каждый в своей коляске. После изматывающей дороги накануне, утреннего стресса, незапланированной непредвиденной горячей ванной и двух бокалов вина она чувствовала себя абсолютно разомлевшей и осоловевшей, а потому воспринимала все с поистине буддийской отрешенностью. И даже кресло, в котором она сидела, не пугало ее больше и не вызывало никаких дурных ассоциаций, оно было очень удобным, и она расслабленно откинулась на спинку, поджав ноги под себя. Саша предложил ей пуховый плед, мягкий и тонкий, но очень теплый.

- В детстве бабушка укутывала меня в свой пуховый платок. Скрещивая его на груди и завязывая концы на спине. Пуховых платков у нее было два: один такой, как этот палантин, тонкий и мягкий, второй жесткий, колючий, им почти не пользовались. А вот тот мягкий я затаскала до дыр.

- Кресло-качалка! – произнес Саша, и ее коляска, жужжа, приподнялась над колесами на своих хитроумных внутренних крепежах и начала медленно раскачиваться: устав уже удивляться, свое впечатление она выразила лишь легким вздохом - не то изумленным, не то усталым, точнее, изумленным, но больше усталым.

- Что оно еще умеет? Летать оно может? «Кресло-самолет!» «Кресло-ступа!», - вяло пошутила она.

- Честно говоря, я и сам не знаю всех его возможностей, - улыбнулся Саша. - Никак руки не дойдут прочитать всю инструкцию целиком.

В этот момент в дверь позвонили.

- Наш обед, - Саша направился к выходу, откуда вскорости вернулся, толкая перед собой сервированный столик на колесиках.

На коленях у него лежали цветы, которые он, подъехав, протянул ей.

Это был букет из белых гиацинтов, белых тюльпанов и белых же кустарных роз, но монохромное сочетание удивительным образом не сливалось в одно сплошное белое пятно: наооборот, своими разными фактурами цветы подчеркивали разнообразие оттенков белого цвета друг друга. Гладкие вытянутые атласные голубоватые тельца нераскрывшихся бутонов тюльпанов и сероватая махровая матовость мелких соцветий роз обрамляли упругие, казалось, до треска напитанные влагой стебли гиацинта с облепившими их мелкими сиреневидными цветками, источавшими такой сильный запах, что комната мгновенно заполнилась им вся.

Она с невыразимой признательностью посмотрела на Сашу.

- Похож на свадебный…

- Задумывался, как весенний, - на всякий случай решил оправдаться он.    

Ваза с водой уже стояла на доставленном им столике рядом с большим блюдом, под стеклянным колпаком которого были красиво выложены картофельные котлеты с той самой «аппетитной хрустящей золотистой корочкой», суфле из индейки с тыквенным пюре и горка жареной стручковой фасоли с мини-морковью. Саша приказал их креслам перейти в режим барного стула, и они устроились за столиком, так же переведенным в положение барной стойки. Она опустила цветы в воду.

Накладывая себе на тарелку овощи, она нечаянно капнула соусом на пол.

- Помыть пол! – распорядился Саша между делом, и из угла выехал робот-пылесос, начавший размеренно намывать паркет вращающимися на его днище щетками.

Она бездумно наблюдала за процессом уборки, мимоходом мысленно отметив, что ее качество все же оставляло желать лучшего: устройство не могло добраться в самые углы комнаты, и там оставались «облачка» пыли и кошачьей шерсти. Также щетки проходили по поверхности пола по одному разу: оставив влажную блестящую полосу, уборщик сдвигался и проезжал с ней рядом, оставляя следующую дорожку, и если на полу было трудно оттираемое пятно, то это пятно так и оставалось на своем месте.

- Да, я знаю, что такой уборки недостаточно, - проследив за ее взглядом, согласился с ее не озвученными выводами Саша. - Некоторые моют полы сами. Как-то справляются. Ко мне раз в неделю приходит помощница и моет все более тщательно.

Забавно, но она ощутила самый настоящий и неожиданно болезненный укол ревности, и от сашиного внимания это не ускользнуло:

- Это женщина в возрасте, с которой мы оба явно не во вкусе друг друга, - поспешил успокоить ее он.

- У тебя были девушки? – зачем-то спросила она, хотя знать этого не хотела и понимала, что спрашивать о таком не совсем правильно.

Чуть помолчав и явно поколебавшись, Саша решил все же не врать, хотя это и было бы проще всего.

- Да, - спокойно, не отводя глаз, признался он в том, что и так, в общем-то, было ясно. - Большинство людей в нашем городе, как мужчины, так и женщины, физически не могут заниматься сексом. Большинство наших детей появляются в результате искусственного оплодотворения и чаще всего от суррогатных матерей. В нашем медицинском центре есть специалисты, опять же, жители близлежащих поселков, медсестры и медбратья, которые… производят эту процедуру, как любое другое врачебное назначение, тем, кто в этом еще все-таки нуждается.

- Прости? – переспросила она, недопоняв. – Производят… какую процедуру?

- Секс, - тихонько, почти одним только движением губ, подтвердил правильность ее догадок Саша, уморительно изображая замявшегося от неудобства скромника.

- Секс?

Саша кивнул.

- Секс? - еще раз уточнила она, и Саша снова кивнул.

- И что, врач... выписывает рецепт? А медсестра в кабинете физиотерапии отмечает в процедурной карте количество отпущенных процедур? Как если бы ты ходил на какой-нибудь там электрофорез?

- Ну, примерно так. Только... процедура отпускается на дому.

- Что-то вроде лечебной физкультуры? ЛФК? Точнее, ЛСК?

- Что-то вроде.

Она глубоко вдохнула.

- Саша, я не могу вместить все это в свой мозг. У меня просто не укладывается в голове все это. Меня неотвязно преследует ощущение, что над вами кто-то поставил невообразимый, бесчеловечный эксперимент за гранью добра и зла…

Саша тоже тяжело вздохнул, словно выражая сочувствие ее затруднительному положению и сожаление о своей неспособности хоть как-то облегчить ей его.

В этот момент ей на плечи прямо с пола запрыгнул черный кот, и дальше начало происходить нечто совсем уж трудноописуемое. Кот стал методично, сосредоточенно и определенно целенаправленно топтаться лапами по ее мышцам: не соскальзывая и не пытаясь вцепиться когтями, чтобы удержаться, ловко балансируя, он тыкался лбом и мокрым носом в ее затылок и щеку, щекотал усами кожу, прикусывал мочки ушей, и, что было совсем уж нереалистичным – вставая задними лапами на спинку кресла, мягко обнимал ее передними за шею. Вибрация от его урчания распространялась по всему позвоночному столбу, передаваясь от позвонка к позвонку, пронизывала насквозь, вызывая покалывание в пальцах ног, поджавшихся и даже чуть сведенных судорогой от совершенного невыразимого неземного удовольствия.

Онемевшая от потрясения, она лишь молча смотрела на Сашу широко раскрытыми глазами - тот самодовольно улыбался, гордясь эффектом, произведенным его домашним питомцем.

- Это специально выведенная порода котов. Как у слабовидящих есть собаки-поводыри, так и у нас есть свои животные-помощники – коты-массажисты. Наши врачи утверждают, что стимуляция «воротниковой» зоны прекрасно снимает мышечные спазмы и усталость от постоянного нахождения в одной позе в кресле.

Кот добросовестно продолжал свою работу, педантично и скрупулезно трудясь лапками, зубками и коготками, которые он начал совсем не больно чуть выпускать и втягивать, словно бы для того, чтобы усилить лечебное воздействие от своих манипуляций.

- Это просто фантастика! Это даже приятнее, чем… процедура, - не удержалась и поддела владельца кота она.

- Все зависит от кота. И от процедурного медсотрудника, - не растерялся с ответом Саша.

- Продай мне его! За любые деньги! – довольно банально и безыскусно польстила она, чтобы хоть как-то, хоть немного отблагодарить его за все, что он сделал для нее за это бесконечное насыщенное утро.

- Оставайся с нами, и он всегда будет с тобой, - Саша сделал свое предложение по касательной, как прививку, лишь издалека намекнув на необходимость разговора, к которому она была пока еще не готова, но который им рано или поздно, в том или ином виде, но в любом случае предстоял.

- Если подумать, ваше общество ничем не отличается от нашего, - сразу же ушел он от опасной темы, словно его предыдущей ремарки не было вовсе. - Сегодня по интернету можно заказать все: еду, одежду, лекарства, вызвать на дом врача и любого специалиста. У современного человека практически нет никакой надобности покидать дом и почти нет нужды – и, чего уж там, желания – двигаться. Люди в большинстве своем ведут не просто малоподвижный - в самом прямом смысле неподвижный образ жизни. Воспетая «радость движения», если без вранья и лицемерия, никакая не радость: это обременительная и крайне нежелательная обязанность, избавиться от которой человечество мечтало на протяжении всей свой истории. Знаешь, кстати, о чем я думал, когда смотрел у вас в санатории по телевизору выступления воздушных гимнастов? Что все эти умения: способность подтягиваться, удерживать собственный вес, балансировать, - которые раньше были обязательным условием для выживания, - это то, что должно «мочь» абсолютно каждое человеческое тело. Оно было задумано и спроектировано таким. Но сегодня всему, что когда-то было для него естественным, имманентным, само собой разумеющимся, - сегодня этому учат в спортивных и цирковых училищах. В современном мире эти умения стали считаться суперспособностью.

Кот закончил сеанс массажа и «шарфом» разлегся у нее на плечах, согревая проработанные им мышцы. По всему телу одна за другой пробегали электрические волны дрожи, от которых она время от времени вздрагивала, как от сильного озноба.

- У меня был кот, он умер пару лет тому назад: от старости, ему было тринадцать. Однажды сестренка пришла ко мне в гости со своим хомяком и нечаянно выпустила его. Хомяк забился под холодильник и о том, чтобы достать его, не могло быть и речи. Мы решили просто ждать, когда он выберется сам. А дальше случилось нечто из ряда вон. Домашний раскормленный кот, лапа которого ни разу в жизни не ступала за порог человеческой обустроенной цивилизованной квартиры, кот, вся физическая нагрузка которого заключалась в прогулках от дивана до миски с едой и обратно, никогда в своей жизни не охотившийся и в глаза не видевший никакой живности, кроме людей и птиц за окном, этот ни на что, казалось бы, уже не годный старый кот двое суток не отходил от холодильника. Шерсть стояла на нем дыбом, глаза с расширенными зрачками не моргали, все тело сделалось стальным от предельной концентрации, он почти не ел, и как-то отвлечь и отогнать его от холодильника было просто невозможно. И что ты думаешь? - через два дня непрерывного выслеживания он изловчился и отловил-таки хомяка! Но я был поражен даже не столько тем, что его инстинкты не угасли: больше всего меня поразило то, что его мышцы не атрофировались от полного отсутствия движения и какой-либо деятельности, он не утратил скорости реакций и маневренности движений. Стоит человеку не походить в спортзал один месяц, и он полностью теряет физическую форму, которую потом очень-очень трудно восстановить. Много ты знаешь людей, которые сумели бы выследить и поймать добычу, если бы вдруг им это понадобилось?

- Этот твой кот не был массажистом? - немного невпопад вопросом на вопрос ответила она.

- Нет, - улыбнулся Саша. - Животных, которые не обнаруживают в себе подобного таланта, продают за бесценок - коты-массажисты стоят очень дорого. Когда я приехал в магазин и увидел, что продается «уцененный» кот, я испытал какое-то небывалое чувство протеста: ну как же так-то, это же живое существо, а его уценили... И я купил его, хотя в этом отношении он был совершенно бесполезен - он был в принципе совершенно бесполезен, если уж совсем начистоту... 

Ее недоеденная картофельная котлета остывала на тарелке, но она боялась спугнуть устроившегося у нее на шее зверька. Заметив это, Саша подъехал к ней ближе и начал кормить ее, и будь на его месте кто-то другой, она почувствовала бы себя довольно глупо, но Саше каким-то непостижимым образом удавалось сделать любую ситуацию такой, что она ничуть не казалась и не выглядела смешной и неловкой.

- В современном мире нет запроса на «героев», - вернулся к прерванному разговору Саша. - Они попросту больше не нужны. Все земли разведаны, врагов нет, никто ни на кого не покушается, пищи переизбыток: в вылазках за пределы безопасной пещеры сегодня нет ни малейшего смысла. Непоседливые герои в наши дни – это, скорее, сильнейший раздражающий фактор для окружающих. Что ты почувствуешь, когда увидишь бегущего по улице человека? Представь, что ты идешь по городу и видишь, как кто-то быстро бежит, - какой будет твоя первая мысль?

Она удивилась этому совпадению: буквально на днях она как раз наблюдала сцену погони на улице - она не поняла, что произошло, но ей стало здорово не по себе, хотя и преследователь, и убегающий бежали молча, не выкрикивая никаких угроз друг другу, не прося очевидцев о помощи и не призывая никого в свидетели.

- Страх, - честно призналась она, не задумываясь, хотя ей не хотелось отвечать на какие-либо вопросы, поддерживать светские беседы и вообще хоть как-то реагировать на происходящее.

Внутри нее гудело капризное раздражение, ей хотелось, чтобы ее оставили в покое, вообще не трогали, хотелось оказаться вне этой ситуации, отдохнуть от нее и вернуться к ней позже, успокоившейся, трезвомыслящей и относительно, насколько это возможно, объективной. Сейчас же она могла только жалеть себя, злиться непонятно на кого и за что, и изнывать от информационной передозировки, нервного истощения и эмоционального выгорания.

Замечая подобные состояния у своих собеседников она сама всегда исправно испытывала легкое - хотя, какое там, - нелегкое чувство вины и желание срочно предоставить уставшему от нее человеку возможность насладиться ее отсутствием, в котором тот так нуждался. Саша же утомить ее собой и умственной нагрузкой не боялся и никакого внутреннего дискомфорта по этому поводу не ощущал, или прекрасно с ним справлялся - во всяком случае, на его поведении это не отражалось никак.

- Человек, совершающий резкие движения, тревожит, - удовлетворенно подхватил он ее мысль. - Один молодой парень, с которым мы познакомились в санатории, как-то рассказывал мне, что подобрал на улице кота. У него в то время уже был дорогой породистый кот. Животные отличались друг от друга радикально. Вышколенный «британец», предки которого на протяжении сотен лет сосуществовали с человеком, не доставлял абсолютно никаких проблем: он аккуратно ел, аккуратно ходил на лоток, никуда не лез, не царапался и ничем не расстраивал своих хозяев. А вот уличный «плебей» вечно пытался спрятать где-нибудь за диванной подушкой остатки еды про запас, практически демонстративно игнорировал лоток, обрывал карнизы, прыгал на шкафы и полки, опрокидывал книги и разбивал фарфоровые статуэтки: он в буквальном смысле лез на стены от неизрасходованной, разрывающей его на куски энергии, которую ему некуда было девать в тесной городской квартире. Форменное комнатное стихийное бедствие. Так вот, пока мой знакомый лежал в больнице, а за котами присматривала его мать, этот неуправляемый невменяемый «чертов гаденыш» выпал из окна с третьего этажа. Он остался жив, только немного прихрамывал. Успокаивая мать по телефону, мой друг в шутку предлагал ей не лечить «погромщика»: с больной лапой тот стал вести себя гораздо более сносно. В вашем обществе тоже существует негласный запрет на действие. Идеальный член любого общества – это неподвижный член общества, а любое воспитание – это всегда процесс максимального усмирения, читай: обездвиживания индивида.

- Я больше не хочу, - отказалась она от очередной поднесенной к ее рту порции. – Но я бы выпила еще вина.

Саша положил вилку на тарелку и разлил по бокалам остатки из бутылки.

- Как-то кот опрокинул на мой ноутбук чашку с кофе, - продолжил он, убирая пустую бутылку в пластиковый мусорный контейнер, закрепленный под столешницей их столика. - Вместе с компьютером безвозвратно пропала очень важная и большая работа, которую я почти закончил, и я просто не помня себя от бешенства наорал на кота, - она с сомнением взглянула на Сашу, которого никогда не видела и не смогла бы представить в состоянии ярости.

- Пропала действительно очень большая и очень важная работа, - словно пытаясь убедить ее в том, что такое все-таки возможно, и одновременно как бы оправдываясь за это, упорствовал в своем публичном самоизобличении Саша. - Спустя какое-то время, придя в себя, я попытался загладить свою вину и помириться с ним. Загнав его, изо всех сил уносящего от меня лапы, в угол спальни, я подъехал к нему и взял на руки. Насмерть перепуганный, он почему-то больше не пытался убегать, хотя убежать от меня ему, сама понимаешь, не составило бы труда. Но все его тело словно окаменело от нечеловеческого ужаса. Я никогда такого не видел. Его состояние было похоже на самое настоящее трупное окоченение: видимо, это были какие-то отголоски инстинкта, благодаря которому некоторые живые организмы могут притворяться мертвыми в ситуации опасности. Ведь стратегий спасения от врага в природе известно всего три – «Замри!», «Беги!», «Дерись!».

- Четыре, - опять зачем-то, не собираясь дискутировать о чем бы то ни было, по инерции возразила она.

- Что?

- Четыре стратегии. Четвертая – «Попытайся понравиться»: но это только для самок.

- А, ну да, похоже на то, - сбитый с толку, Саша какое-то время помолчал, вспоминая, на чем он остановился. - Так вот. Знаешь, в племени обезьян, не помню какого вида, да это и не принципиально, новый вожак первым делом убивает детенышей своего свергнутого предшественника, но не всех. Он не трогает младенцев, еще висящих на матерях и не путающихся под ногами, и подростков, уже имеющих представление об иерархии и усвоивших главные правила общежития «в глаза доминанту не смотреть!», «зубы не скалить!», «почаще принимать позу демонстрации подчинения!». По всей видимости, стратегия «Замри!» оказалась наиболее эффективной и выигрышной - как при общении с врагами, так и в контактах со своими же, - и закрепилась в человеческих генах на веки вечные. И теперь это состояние - состояние тела, притворившегося мертвым, состояние неживого объекта, то есть, - у большинства людей уже давно перешло в терминальную стадию. 

Она согрелась и ей стало душновато. Она откинула пуховый плед, в который куталась, совершенно забыв о том, что с некоторых пор на ней надето не ее относительно целомудренное платье, а сашина рубашка, едва закрывавшая нижнее белье. Она бросила на Сашу быстрый обескураженный взгляд, чтобы оценить его реакцию на это ее непредумышленное обнажение.

Саша, даже не пытаясь сделать вид, будто ничего не заметил, смотрел на ее голые ноги.

- Какая же ты красивая!

Потревоженный ее телодвижениями, кот перебрался с ее шеи к ней на колени и спас ее тем самым от ее собственной смущающей ее наготы.

- Знаешь, что стало по-настоящему неожиданным и удивительным для меня в вашем обществе? - продолжил Саша, по-прежнему глядя на ее ноги, но уже рассеянным взглядом человека, сосредоточившегося на своих переживаниях и мыслях. - Такое немыслимое для нас явление, как депрессия. Я и сейчас не могу до конца понять, как такое в принципе возможно. У человека есть все. Здоровье, молодость, привлекательная внешность, хорошее жилье, машина, семья, работа, спорт, хобби, путешествия, дело всей жизни, у некоторых - даже успех и довольно широкая известность и признание. Но человек не притворяясь, не изображая из себя некую сверхвосприимчивую тонкую натуру, чувствует себя глубоко несчастным вплоть до появления суицидальных настроений: он не видит смысла жизни – вообще и своей в частности. У нас – поверишь? - депрессии нет. Просто нет. Вообще ни у кого. Ведь когда для того, чтобы сходить в туалет, помыться, поесть, поддерживать минимальный порядок в доме, уложить себя в кровать вечером, требуется столько усилий и времени - тебе не до высшего смысла жизни. Тебе просто некогда и нет ни моральных, ни физических сил задуматься и осознать, насколько бессмысленно и безрадостно твое существование: ты слишком им занят. Легионы психологов и производителей антидепрессантов не способны дать вам то, что здесь человек получает в полном объеме просто так: благословенное состояние недумания и неосмысления всего происходящего. Я читал об одном интересном исследовании: уровень серотонина, «гормона счастья», в крови людей, выигравших в лотерею большие суммы денег, был значительно ниже, чем у тех, кто пострадал в серьезной автомобильной катастрофе, и этот парадокс объяснялся очень просто. Люди, которые рассчитывали на более высокий выигрыш, выиграв меньше, были не удовлетворены, потому что их ожидания не оправдались. В то время как уцелевшие жертвы ДТП, понимая, что все могло закончиться для них гораздо, гораздо более трагически, пребывали в подлинном экстазе от счастья, что им удалось этого избежать. Уровень серотонина в крови членов нашей общины намного выше, чем у вас, потому что здесь люди фиксируются не на том, чего они лишены, а на том, что у них все-таки есть.

Кот сладко спал у нее на коленях, умилительно постанывая, причмокивая и покряхтывая, как ребенок. Его лапки рефлекторно чуть подрагивали, словно бы во сне он продолжал с прилежанием выполнять свою ударную неоценимую работу, время от времени он вздрагивал всем тельцем, каждый раз вызывая у нее материнское желание взять его на руки и покачать, шепча на ушко что-то убаюкивающее.

- А еще мне запомнилось, как однажды в санатории одна женщина-врач делала мне УЗИ и делилась со мной своими тяжкими думами. У нее в жизни на тот момент все складывалось как-то подозрительно слишком хорошо. Дочь удачно вышла замуж, сын поступил в престижный университет, муж получил внушительную денежную премию, и поэтому она жила не проходящей тревоге, что с ней непременно вот-вот случится что-то плохое: у нее обнаружат онкологию, или самолет, на котором они с супругом собирались лететь на море, обязательно упадет. Человеческое сознание панически боится благополучия и отчаянно сопротивляется ему. Фрейд писал о том, что любая живая материя не раздумывая сделалась бы неживой, потому что быть живой – это очень, крайне хлопотно и тяжело. Голод, жажда, холод, боль, отчаяние, беспокойство – живой организм испытывает неудобства, мелкие, иногда совершенно ничтожные, но каждую секунду своего существования. Вечером ты ложишься спать в холодную постель и тебя трясет, все тело болит после тренировки, а новая подушка кажется слишком мягкой. Только ты согрелся и нашел положение, при котором не так сильно ноет спина, как затекла рука и стало жарко. Ты откинул одеяло и повернулся на другой бок, как почувствовал, что нос заложило от насморка и ты совсем не можешь дышать… Пока ты искал капли в ящике прикроватной тумбочки, ты снова совсем замерз и сон как рукой сняло, и теперь уснуть никак не удается, а завтра рано вставать… Нет, ты, конечно, чувствуешь себя хорошо время от времени: уставший после тренировки, ты доволен своими достижениями и радуешься появившейся, наконец, возможности отдохнуть, закапав в нос лекарство, ты наслаждаешься возможностью дышать. Счастье – это лишь временный и недолговечный результат последовательных, ни на минуту не прекращающихся ликвидационных мероприятий по устранению неустройства того или иного масштаба. Фрейд утверждал, что ни один живой организм в своем уме не согласился бы по доброй воле быть живым: это нужно не ему, а генам, которые им управляют. Чтобы заставить его все же оставаться в живых, гены изобрели целую систему уловок и ухищрений. Во-первых, это банальный, но очень действенный страх смерти и страх боли. Во-вторых, это целый комплекс поощрений в виде гормонов, которые поступают в кровь в качестве награды за все усилия, которые живой организм предпринимает, чтобы оставаться таковым. Добыл пищу и не умер от голода, спасся от врага и не дал себя сожрать, произвел на свет новые живые организмы – каждый раз за такое законопослушный организм получает любимый коктейль гормонов, который дарит ему мощнейшее чувство удовольствия. Феномен депрессии – это заложенный эволюцией циничный механизм «самовыбраковывания», когда в организме прекращается выработка этих незаменимых, жизненно важных стимуляторов: таким образом природа «выключает» процесс поддержания интереса к жизни у ленивых, не старательных и ненужных ей особях, по сути, избавляясь от них их же руками – раз они не нужны, зачем они будут тратить ограниченные запасы пищи и кислорода? Чтобы отсрочить запуск этого процесса «самоликвидации», надо постоянно доказывать этой неумолимой безжалостной программе внутри себя, что своей бренной оболочкой ты еще энергично пользуешься, следовательно, она тебе нужна, ты нужен популяции и виду в целом. Выращивание дитенышей и та физическая нагрузка, которая для этого требуется, занятость любым делом, то есть все то, что вызывает состояние сильной усталости, логично является и главным доказательством твоей активности и незаменимости, и это именно то, чего так катастрофически не хватает вашему социуму. Человек благополучный – это человек бездеятельный, а человек бездеятельный с точки зрения эволюции – это бесполезный лишний рот: у природы все просто и прямолинейно, увы. Недаром «с жиру бесится» - заболевание, известное с незапамятных времен.

- То есть, ваше искусственно созданное неблагополучие – это единственный выход? Единственное спасение от бессмысленности бытия?

- Определенно, если бы этого не было, нечто подобное стоило бы изобрести. Я читал любопытное эссе о том, что одна из бед современного человечества – обезболивающие препараты. Казалось бы, величайшее изобретение, которое позволяет избегать страданий, имеет, как выяснилось, и свою обратную сторону: нетренированные, не работающие бесчувственные рецепторы становятся неспособными воспринимать и приятные ощущения тоже. Нечувствительный к боли человек становится нечувствителен вообще, в принципе. Его, как в старом анекдоте, ничего не радует, - улыбнулся Саша.

Она поймала себя на том, что уже давно не следит за ходом его мыслей, а как зачарованная, не отрываясь, наблюдает за движением его губ: Саша даже не подозревает, какая сексуальная у него улыбка и как она нравится ей.

Признаться, она не любила целоваться, всякий раз, когда кто-то по-родственному смачно чмокал ее в щеку, она, стараясь сделать это по возможности не заметно, чтобы никого не обидеть, плечом вытирала мокрый след, оставленный на коже, не охотно она давала целовать себя в губы. Во-первых, далеко не ко всяким губам хочется прикасаться. Во-вторых, даже с обладателем красивого рта далеко не всегда поцелуй бывает по-настоящему приятным. Считается, будто ничего сложного тут нет, что этому вовсе не нужно учиться и что этого не надо уметь, потому как это получается – хорошо, само собой, получается - сразу и у всех: что, конечно же, совсем, совсем не так.

Прежде чем прижаться к чужим губам, нужно добиться, чтобы под уздечкой языка выделилась прозрачная влага со вкусом родниковой воды: чаще всего это происходит самопроизвольно при воспоминаниях о вкусном десерте, но ее выработку можно вызвать и намеренно. Выступившую жидкость надо распределить по всей полости рта, как бы ополаскивая его, что освежает дыхание, и провести по губам кончиком языка, омывая и избавляя их от сухости и липкости. И только после этого, сглотнув, можно приблизиться к чужому лицу, стараясь не расслаблять губ, чуть напрягая их, что делает их приятно-упругими, не рыхлыми, и что, вдобавок ко всему, позволяет контролировать ситуацию и избегать нечаянных прикусываний и других микро-травм.

Застеснявшись этих своих «крамольных» мыслей, как если бы Саша мог их услышать, она, стараясь не побеспокоить спящего у нее на ногах кота, почти не производя никаких телодвижений, попыталась дотянуться до своего бокала, но несмотря на все ее предосторожности, своенравный привередливый зверек, недовольный ее непоседливостью, все равно спрыгнул на пол.

- Ээх! – вырвался у нее стон огорчения.

- Ну, не все сразу! – утешил ее Саша. – Нельзя же получать все радости жизни разом. Вполне неплохо уже и то, если удается получать их хотя бы одну за другой.

Она прикрыла свои голые ноги пледом и, пользуясь вновь обретенной ничем не ограниченной свободой, сладко потянулась, разминая затекшую спину.

В дверь снова позвонили.

- Это из службы доставки, - сообщил Саша, взглянув на экран на подлокотнике своего кресла. - Нужно вернуть им столик и посуду. Ты больше не будешь?

Она отрицательно покачала головой.

Перетруждённый мозг «саднило», словно она натерла на нем кровавые мозоли в нескольких местах, оба полушария, будто отекшие от переутомления, казалось, увеличились в размерах и распирали черепную коробку изнутри.

Саша откатил столик к двери и передал сотруднику службы доставки.

- Не хочешь погулять? – предложил он, возвращаясь.

Она снова лишь молча кивнула головой в знак согласия.

Они оделись и проехали в отдельное техническое помещение, в котором находилась установка, позволяющая перезаряжать аккумуляторы кресел. «Состыковавшись» с ней, Саша велел поменять аккумуляторы обеих колясок, после чего, следуя сашиным указаниям, она заехала под закрепленные над полом пластиковые «купола»: опустившись на подлокотники и ниже, на подножку, они образовали с креслом полностью закрытый прозрачный кокон.

- Там на подлокотнике есть кнопка, включающая переговорное устройство. Видишь ее? – прокричал Саша, постучав по ее «капсуле».

Она нажала на кнопку и в ту же минуту услышала в динамике его отчетливый голос:

- Ну что, поехали?

 

 

 

5

 

 

…на черной-черной тумбе,

на черной-черной скатерти…

 

Это все вранье!

Какая чушь!

Бред полнейший.

Господи! Какой бардак в голове!

Глупозеро же лютое, не?

Еще один доморощенный кухонный философ выискался. Открыл дырку в собственной заднице. Переделыватель мира. Иди лучше займись делом. Помой посуду. Табуретку сколоти…

Мозги куриные.

Мне вас просто жалко… по всему видно, что у вас просто-напросто было несчастливое детство… Мне вас искренне очень жаль… И детей ваших жаль. Автор достоин жалости… Его надо просто пожалеть…

Просто вам не встретилась та единственная, рядом с которой мир окрасится в удивительные краски. Мир не так плох, поверьте! Почему вы видите все только в черных тонах? Мир – это не только черное и белое, поймите же вы это, наконец!

Так свинья грязи, как известно, везде найдет…

Ты, урод, мудак, вообще!

Что ты несешь? Я так в тебе разочарован!

Н-да…                     

Очередной высер графомана-самоучки.

Унылое гавно.

Ниасилил. Много букаф.

Убей себя, чмо!

Друзья, не стоит так кипятиться! Автор – несчастный человек, его же просто никто не любит, вот он и плюется своей злобой на всех окружающих! Оставьте его в покое – пусть захлебнется в собственной ядовитой блевотине!

Не удивительно, что тебя никто не любит! Никому ты не надо! Слышишь? Вали отсюда!

Просто есть люди, как люди, а есть – какашки! Чтоб ты подыхал, а тебе воды никто не подал!

Автор, конечно, переусердствовал в сгущении красок. Усердствовал-усердствовал, да и переусердствовал!

Перестаньте видеть мир черно-белым! Мир гораздо богаче, поверьте! Мир гораздо ярче! У меня за окном, например, малиновки поют на кустике! Яркие алые грудки…

Автор просто неудачник.

Автор просто больной человек. У него же явное психическое заболевание. Ему лечиться надо.

Кое у кого просто проблемы выше шеи.

С чего вы вязли, что вы можете рассуждать об этом? Вы вообще кто? Вы, быть может, великий ученый? Политолог? Социолог? Психолог, на худой конец? Ты, блядь, кто такой вообще? Кто дал тебе право вякать?

У автора просто белая горячка, это ж сразу видно.

Каждый видит только то, что хочет видеть. Нужно просто выбрать, что ты хочешь видеть, и видеть только это. А все остальное – не видеть. Все просто.

В жопу за умом сходи, а?

Да кому ты нада?

У автора спермотоксикоз обострился походу…

Больной на всю голову.

Аффтар, убей себя!

Чтоб тебя, паскуду, сволочь, мразь, суку последнюю порвали на куски! Чтоб тебе бутылкой разворотили…

 

Кресло управлялось координатным устройством в передней части подлокотника, ладонь удобно лежала на приятной на ощупь полусфере с теплым замшевым покрытием, механизмы чутко реагировали на малейшее движение ее пальцев, и очень скоро она начала управлять своим необычным транспортным средством, практически не задумываясь над этим процессом, словно занималась этим всю свою сознательную жизнь.

Они катились рядом друг с другом по пустынной широкой дороге вдоль невысоких однотипных, и так же однотипно ухоженных домов. Повсюду царил безупречный порядок, но это была «роботизированная», неживая чистота, создаваемая чем-то или кем-то, не любившим место, которое убирал, выполнявшим свою работу механически, без желания сделать кому-то хорошо, не наполнившим пространство хоть немного своим человеческим теплом.

Дорожное полотно было прорезиненным и нескользящим, как покрытие стадиона.

По пластику купола барабанили увесистые капли начавшегося дождя, дворники размеренно смахивали соскальзывающих с выпуклой поверхности вертких головастиков струй.

- Это станция подзарядки аккумуляторов кресел, это автоматы по продаже продуктов, это – медицинский мини-пункт: в таких пунктах можно самостоятельно измерить пульс, температуру, давление, сделать анализ крови и на основании всех этих исследований получить нужные лекарства, или же вызвать бригаду врачей, если дело совсем худо, - объяснял Саша назначение разнообразных строений и небольших будок, мимо которых они проезжали. - Можешь включить подогрев сиденья, если тебе холодно!

Она попросила свое кресло выполнить рекомендованную услугу.

- Не хочешь, кстати, какую-нибудь шоколадку?

Она неопределенно пожала плечами.

Подъехав к одному из продуктовых автоматов, они открыли свои капсулы: ее экран сложился сзади гармошкой, как в кабриолете, створки сашиной капсулы разомкнулись, словно расколовшийся ледяной кокон, и разошлись в противоположные стороны. Посоветовав ей взять вафельный батончик с лакрицей, Саша протянул специальный жетон. Она снова последовала его совету, после чего они отправились дальше. По пути им время от времени встречались немногочисленные капсулы, Саша приветственно махал рукой каждой - всякий раз она ловила на себе заинтригованные изучающие взгляды, которые никто даже не пытался хотя бы из вежливости прятать.

Через полчаса они выехали на набережную большого красивого озера, пока еще покрытого льдом. Чуть поодаль на набережной возвышалась скульптура в виде маяка порядка десяти метров высотой.

- Согласен, очень экстравагантное для нашего города, в котором отродясь не было ни одного корабля, дизайнерское решение, - догадался о ее недоумении Саша. - Маяк, который не может светить, метафорически освещающий путь тем, кто не может отправиться в путь.

Подъехав к кованым перилам ограждения площадки у маяка, они остановились.

- Скоро вскроется, - предсказал Саша, глядя на простирающуюся перед ними до самого горизонта ледяную пустошь: она «покатала» эту впервые услышанную формулировку по небу, как глоток вкусного вина – новая фраза очень понравилась ей.

Почти физически ощущалось, какие масштабные процессы идут внутри этой экологической системы: как меняется структура тающего льда, как набирается полноты и мощи прибывающая под его истончающейся монолитной плитой вода, как ускоряются процессы циркуляции воздушных потоков над бескрайним ледяным настилом. Казалось, ветер дует со всех сторон сразу, отовсюду, сверху, снизу, справа, слева, его много и он очень сильный, продувающий насквозь. Но холодно не было: впоследствии она часто ловила себя на том, что, какой бы ненастной не была погода, но по какой-то загадочной причине она никогда не мерзла на берегу неприветливых и негостеприимных северных озер.

Где-то вдалеке надрывно кричали чайки, и их «рыдательные» вопли спровоцировали в ней целую лавину ассоциаций.

В детстве в родительской квартире на стене в гостиной висел привезенный с летнего южного отдыха сувенир: золотистого цвета пластмассовый якорь с небольшой фотографией горно-морского пейзажа, размещенного между двумя зубцами.

В том якоре у нее вызывала отторжение буквально каждая деталь: пошлая кричащая краска, устрашающие, даже в пластмассовом исполнении, острия зубцов, шаблонный вид на картинке, цепь с крупными звеньями, оплетающая, как змея рюмку на аптекарской эмблеме, овал фотографии, словно бы воду, изображенную на ней, заковали в кандалы.

Ей почему-то всегда ужасно не нравилось все, что было связано с «корабельно-морской» романтикой. Она родилась и выросла в маленькой сухопутной стране, не только не имеющей больших акваторий, но в которой, вдобавок ко всему, с изуверским размахом были осушены болота, что обескровило и без того маловодные реки и уютные «домашние» озера. А потому представление о всевозможных гидротехнических сооружениях и водной технике она имела самое смутное: она в глаза не видела и не до конца представляла себе, что такое и как устроен шлюз, чем отличаются плотины от дамб, не в полном объеме понимала принцип работы гидроэлектростанций, знала лишь, что все перечисленное - это нечто, скорее всего, монументальное, капитальное, когда много железа и бетона, и когда все это бездонное, черное, лязгающее, скрежещущее, громыхающее, склизкое и вызывающее желание притвориться мертвым от страха.

Все ее самые жуткие ночные кошмары всегда были связаны с водой.

То ей снилось море с огромной, вставшей стеной волной, сметающей все на своем пути – сон был особенно страшен тем, что это смертоносное цунами поднималось на абсолютно ровной, безмятежно спокойной, завораживающе красивой водной глади, поднималась внезапно, этот момент ты даже не успевал уловить: буквально только что ты видел умиротворенную бирюзу до горизонта, чувствовал зарождающийся внутри безотчетный животный ужас, ничем, казалось бы, не обоснованный, а вот уже все твои самые леденящие кровь предчувствия становились явью, представали перед глазами во всей своей неотвратимости, оправдывая все твое глубинное недоверие к этой неукротимой непокорной непредсказуемой стихии.

То ей снилось обезвоженное русло реки, по которому она гуляла, всеми позвонками ощущая нарастающую, наливающуюся свинцом угрозу за спиной, и, едва она успевала вскарабкаться на высокий обрывистый берег, промерзший и заснеженный, как по покинутому ею речному ложу с быстротой и сокрушительной мощью сверхскоростного поезда проносился поток выпущенной на волю, перекрытой плотиной где-то выше воды.

То она видела в снах до рвоты пугающие глубины черных стоячих вод в искусственных котлованах, прямоугольных, с идеально прямыми углами, без пологих берегов, неизмеримая глубина в которых начиналась не постепенно, а сразу же у самого края, неподвижность поверхности которых была дьявольски обманчивой – рядом с этими отстойниками физически ощущалось, какие адские толщи уходят вниз, к недрам земли, под этим коварным «зеркалом», и какие непредставимые кладбища затонувших кораблей, и – почему-то – танков, тракторов, грузовиков и самолетов - погребены на дне этой затопленной пропасти.

А пуще прежнего ее пугали сны, в которых она брела по узкой, как стрела, дорожке, проложенной по насыпи между двумя огромными водоемами – ненадежный, неверный клочок твердой почвы под ногами в эпицентре подступающих с обеих сторон бездн, хранящих в себе колоссальный разрушительный потенциал, который она ощущала всеми отростками каждого из своих нейронов.

Проломы в деревянных причалах, раскуроченные перила старых развалившихся мостов, пробоины в лодках, открытые колодцы, заброшенные водонапорные башни – то есть, все, что призвано защищать от воды, управлять ею, покорять ее, помогать перебраться через нее, по ней, все, что могло не справиться с этой своей задачей и подвести, вызывало в ней иррациональный, совершенно инфернальный ужас.

Саша смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом: похожий в своей экзотической причудливой капсуле на посланника иноземной цивилизации, космически одинокого межгалактического странника, потерявшегося где-то на необжитых окраинах вселенной, он, находясь совсем рядом, вдруг показался ей недостижимо отдалившимся. Она открыла свою капсулу: ей срочно, безотлагательно захотелось сократить это расстояние длиною в несколько световых лет, почему-то вдруг возникшее между ними. Саша чуть вздрогнул от неожиданности ее манипуляций и тоже открыл свою капсулу. Какое-то время они сидели совсем рядом друг с другом, без слов глядя друг другу в глаза, как вдруг Саша бездумно, словно между делом – просто так - провел подушечкой большого пальца по молнии кармашка куртки у нее на груди.

На ней были его рубашка, его же теплый свитер и толстая зимняя куртка, но ощущения от этого его поглаживания – такого непринужденного, «просто дружеского», «в рамках приличий», такого «ничего такого» - ощущения от этого его дотрагивания были настолько сильными, как если бы между его пальцем и ее телом не имелось ни единой преграды вообще: и даже будь она полностью раздетой, его прикосновение не могло бы быть более проникновенным. Она так остро и так долго ощущала «дорожку», прочерченную его пальцем по ее груди, что у нее даже слегка разнылась ключица и мышца шеи, как от длительного ношения тяжелой сумки на одном плече. Чтобы отвлечь саму себя, она судорожно перебирала в уме, о чем бы поговорить, и уже была почти готова озвучить какую-нибудь не несущую никакой информации полую банальность о красоте пейзажа или о погоде, как вдруг фотографически четко вспомнила-«увидела» их обоих в тот день, когда они занимались любовью второй раз.

Встретившись на следующий день после происшествия на берегу реки, они как ни в чем ни бывало перебрасывались теми самыми «полыми» пустяками, никак не касаясь новых обстоятельств, будто в их взаимоотношениях за последнее время вовсе ничего не изменилось. Эта «вывихнутая» канва их странного, фальшиво-бесстрастного обмена репликами ни о чем, навязанная ему ею, вышибленной из колеи, длилась и длилась, бессодержательные изречения сыпались из нее одно за другим, и конца этому не было видно, пока в какой-то момент Саша не прекратил, не прервал этот смахивающий на с трудом подавляемую истерику невротический «бег на месте».  

- Прости, - вдруг извинился он в ответ на ее очередной бессмысленный пассаж ни о чем. - Я очень тебя хочу.

Он смотрел на нее с недвусмысленной мольбой, понимая, что о таком - и так прямо - не просят, но он просил: именно так, не прячась в иносказания и полунамеки, умудряясь не чувствовать себя и не выглядеть бедным родственником, не роняя достоинства и не вызвав снижения температуры ее восхищения им ни на один градус.

- Пожалуйста, - повторил он.

В женском подсознании подспудно присутствует архаичный страх перед мужчиной - инстинктивное опасение намного превосходящей силы, которое, однако, вместе с тем тесно переплетается и сосуществует в структурах женской психики с убежденностью в поистине безграничном женском всевластии, неосторожно взращенной в женщинах самими мужчинами их вольной, а чаще невольной демонстрацией их мужской неспособности справиться с потребностью обладать женщиной.

Она смотрела на него тогда, понимая, что просто не найдет в себе сил не выполнить этой его такой обезоруживающе откровенной и какой-то очень пронзительной в следствие этого просьбы-требования.

Пульс тяжело бился в словно припухшем и пересохшем от сильнейшего волнения горле, когда она приблизилась к нему на подгибающихся ногах и не совсем грациозно, плохо удерживая равновесие, опустилась ему на колени в «позицию всадницы», паникуя от того, что она совершенно не представляет, что со всем этим делать дальше. Но, едва она оказалась в зоне доступа, как Саша традиционно избавил ее от необходимости режиссировать происходящее и сразу перехватил инициативу: сильно прижав ее к себе одной рукой, второй он проник между ними – она лишь чуть приподнималась, помогая ему - и направил себя: без лишних слов, без прелюдий, предварительных ласк, поцелуев, объятий и поглаживаний, и, как обычно, не раздеваясь. И хотя считается, что доминирующим является партнер, находящийся сверху, Саше удавалось руководить даже в этом невыгодном для него положении: крепко прижимая ее к себе, он – не она - контролировал ее и ситуацию. Она хотела расстегнуть пуговицы его рубашки, но вообще не могла высвободить рук: так сильно, словно забывшись, он прижимал ее к себе - то ли чтобы ее, вечно трусливо ускользающую беглянку, удержать, то ли чтобы удержаться за нее самому.

- О чем ты задумалась? – выдернул ее из ее спонтанного психоделического самогипноза сашин голос.

Они сидели рядом друг с другом настолько близко, что зоны их личного пространства давно перекрывали друг друга. Но человеческие существа – удивительные, уникальные живые организмы: окажись на таком расстоянии друг от друга два разнополых представителя любого другого вида и, даже будь между ними стена до неба, они всеми способами искали и нашли бы способ добраться до вожделенного партнера. Людей же надежнее всяких стен, решеток, клубков колючей проволоки и заминированных трасс удерживает фантасмагорическая непроходимая гиблая топь из всевозможных «нельзя», «стыдно», «страшно», «так не принято», «как это будет выглядеть?», «девочки не делают первый шаг», «что обо мне подумают?», «неприлично», «опасно» и прочая.

Читая в классических литературных текстах о том, как любовники прошлых веков «теряли голову», «безумствуя» от захлестнувшей их безудержной страсти, она всякий раз непроизвольно скептично морщилась: подобная эмоциональность современному сознанию кажется нереалистичной, психологически недостоверной, чрезмерной и крайне неосмотрительной. Сегодня подобное поведение просто невозможно себе представить: современный человек физиологически не способен «терять голову» от какого бы то ни было желания, потому что у него нет никаких желаний вообще. Ему более чем достаточно даже одного – а в человеческой памяти их многие и многие сотни - ничтожнейшего «а если», микроскопического «а вдруг», пустяковейшего «кабы чего не вышло» - чтобы начисто отбить любой порыв, остановить, удержать от принятия даже самого незамысловатого решения.

Саша взял ее руку в свою и сжал, даже, скорее, сдавил, как будто пытаясь привести ее в чувство.

- Я хочу, чтобы ты была со мной.

- Саша, дай мне время…

- Мы и так потеряли его уже слишком много. Непростительно много.

В это мгновение она вдруг ощутила, как в глубине ее подсознания шевельнулась смутная тревога. Какая-то незаметная деталь, едва уловимое сашино движение, жест или интонация дали ей ощутить, что он был не намерен отпускать ее - он не собирался делать этого с самого начала.

Она лихорадочно отогнала эти оскорбительные для Саши предположения, не на шутку обидевшись и разозлившись за него на этого своего внутреннего грубого, вульгарно-беспардонного параноика. Это Саша, ее Саша, единственный мужчина, рядом с которым она чувствовала себя настолько защищенной, друг, вызывающий – заслуженно - безграничное доверие, человек, которого она меньше всего хотела бы бояться и который меньше, чем кто-либо, давал бы повод для настороженности и такого рода чудовищных подозрений.

Кроме того, не станет же он удерживать ее здесь в плену: да и как он смог бы сделать это?

Однако возникшая внутри рябь беспокойства до конца так и не улеглась: она поймала себя на том, что начала бессознательно как бы слегка заискивать перед ним, как заложник, который, пытаясь задобрить своего тюремщика и избежать санкций против себя, превентивно, на всякий случай, подчеркнуто демонстрирует свою лояльность, всевозможными невербальными способами подавая сигналы о своем отсутствии намерений бежать. Она слышала, в немецком языке существует очень удачное определение для такого рода поведения – «кормление дракона»: попытки исподволь, окольными путями заговорить зубы, умилостивить, утихомирить крикливое вспыльчивое существо.

- Почему ты уехал тогда? Ты говорил, что после выписки из больницы подумывал – ты хотел остаться у нас. Я помню, ты довольно решительно был настроен на это. Почему не долечился, ведь врачи утверждали, что прогнозы благоприятные, и что они смогут поставить тебя на ноги? Ты ведь для этого и приезжал? - задала она вопрос, мучивший ее все эти бесконечно долгие и одновременно пролетевшие, как сон, восемь лет.

- Да, я не мог жить так, - невыразительным жестом обвел вокруг указательным пальцем Саша. – Я хотел, чтобы все изменилось. Но главная ошибка человеческого мышления заключается в том, что вместо того, чтобы искать, где лучше, человек зачем-то начинает тужиться устроить это «как лучше» там, где он находится.

Он говорил с самоиронией в голосе, но эта самоирония была деланной и неубедительной потому, что ситуация больше не вызвала у него желания иронизировать: пытаясь определить для себя, как можно было бы правильнее всего охарактеризовать его состояние, она пришла к выводу, что больше всего для этого подошла бы формулировка «ему скучно». Смертельно скучно и неинтересно вспоминать и говорить обо всем этом – это был давно пройденный для него этап, отрефлексированный вдоль и поперек, выжатый до последней капли, исчерпавший всю пищу для размышлений и умозаключений, что он мог дать, и уже не способный травмировать, а потому переставший казаться заслуживающим хоть какого-то внимания. И лишь необходимость объяснить ей принципы, которыми он руководствовался в принятии своих решений, вынуждала его поднять эту забытую и ушедшую далеко в прошлое тему.  

- Я искренне считал и верил, что не имею права не поделиться сделанными мною грандиозными открытиями о том, как захватывающе по-другому может быть все. Вернувшись из больницы, я какое-то время самоотверженно трудился над этой своей самопровозглашенной прекраснодушной миссией: писал и выкладывал в сети на сайте свои рассуждения об ошибочности нашего мировоззрения, публиковал свои расследования о той роковой катастрофе на предприятии, что и привела ко всем нынешним трагическим последствиям, разоблачал подлость и злокозненность власть имущих, пропагандировал радости активного образа жизни и развенчивал заблуждения о невозможности перемен. Я занимался этим года три, так что обвинить меня в бездействии никак не получится: сделанное мною уже вполне можно назвать «сделал все, что мог». 

- Почему перестал?

- Сейчас я объясню тебе, - скорость, с которой он ответил ей, свидетельствовала о том, что он ждал этого вопроса, и что ответ у него был давно готов. – Ты слышала о таком очень известном эксперименте: к потолку обезьяньей клетки подвесили гроздь бананов, а по прутьям пустили электричество, и когда кто-то из животных пытался достать еду, всех обитателей клетки било током. Естественно, спустя какое-то, совсем непродолжительное время обезьяны прекращали всяческие попытки добыть лакомство, очень быстро усвоив, что ничего хорошего оные им не сулят. Тогда одну из обезьян меняли на новую, которая ничего не знала о заведенных в клетке порядках, и отключали ток. «Новенькая», конечно же, сразу пыталась добраться до банана, ведь ровным счетом ничего не мешало ей в этом. Кроме аборигенок, которые без малейшего промедления каждый раз бросались оттаскивать ее от заветной цели. Помятая обезьяна снова и снова предпринимала попытки разжиться пищей, искренне недоумевая, почему нельзя, если совершенно точно можно, но ее снова и снова от души колотили бдительные соседки, пока «новоселка» также не прекращала всех своих поползновений окончательно. В этот момент одну из «старожилок» снова меняли на новую, и ситуация опять повторялась один в один, причем усерднее всех отделывала несведущего новичка предыдущая «новенькая». И так происходило каждый раз при вливании «свежей крови», даже тогда, когда в клетке полностью обновлялся весь состав. То есть, в какой-то момент в клетке собирались животные, которых никогда в жизни не било током при попытке достать банан, но которые, тем не менее, испытывали перед этим актом священный ужас. Сломить установившийся ход вещей удавалось лишь в случае, если в клетку подсаживали сразу несколько новых обезьян, способных дать отпор «патриархам», либо же если новая обезьяна оказывалась достаточно большой и сильной, чтобы в одиночку противостоять всему враждебному сообществу. Этот эксперимент прекрасно иллюстрирует живучесть традиции в условиях, когда исчезают абсолютно все причины для сохранения «статуса кво», но гораздо интереснее во всем этом другое. Феномен сдавшейся обезьяны. Ведь она знает, что она права. Она твердо знает, что бананы можно срывать совершенно безнаказанно. Она прекрасно знает о бессмысленности безнадежно устаревших табу. Понятно, почему она отступает – но почему она становится фанатичным апологетом идеологии, весь идиотизм которой для нее очевиден?

Саша в упор посмотрел на нее.

- Я ответил на твой вопрос?

- Думаю, да, - недоуменно-огорошенно кивнула она.

- Я – эта обезьяна.

Вот так, просто и прямо называя вещи своими именами, не пытаясь чего-то недоговорить или приукрасить, не стремясь выдать черное за белое, не пытаясь переложить вину на окружающих и внешние факторы, не оправдываясь и не стремясь выгородить себя, но и не стыдясь себя при этом, не заискивая и не ища чужой снисходительности, с будничным и невозмутимым видом Саша чистосердечно расписывался в своем поражении - и даже признаваясь в таком, держался по-настоящему блестяще.

- Попав в клетку, первое время ты думаешь, что все вокруг, - красивым жестом он снова нарисовал пальцем круг в воздухе, - просто не понимают каких-то вещей. Просто не видят их, не дошли до них пока. Ты окрылен, воодушевлен и абсолютно уверен, что если ты все всем расскажешь, доходчиво по пунктам растолкуешь, растормошишь это сонное царство, все сразу все поймут и захлопают в ладоши, радуясь своему прозрению, после чего все тот час же изменится, мрак расступится и настанет совсем, совсем другая жизнь. Ведь в этом лучшем из миров все на самом деле так просто!

- Но ты сам только что сказал, что настойчивой и сильной обезьяне удавалось эффективно сопротивляться даже в одиночку.

- Побои – настоящие или условные - действительно можно пережить, это полбеды, - с готовностью согласился с ее возражением Саша. - Сложность в другом. Встретившись с таким мощным противодействием среды, ты сам начинаешь сомневаться в собственной правоте. Начинаешь сомневаться в собственном здравом уме и твердой памяти. Понимаешь, все, что ты когда-либо слышал, все установки, все формулы, которые попали в твои хранилища памяти, абсолютно все клише, которые ты узнал в своей жизни, становятся частью твоего сознания, становятся одной из линз, сквозь которые преломляется вся воспринимаемая тобой информация. Даже если со временем ты научишься безошибочно и без всяких затруднений различать, где твои собственные убеждения, а где – внушенные тебе чужие, гнилые и пустые, как вылущенные шишки, все равно какой-то объем твоего сознания уже будет занят этим хламом, и ты не сможешь больше использовать весь потенциал своего разума. Именно поэтому так трудно избавляться от стереотипов, и именно поэтому так трудно бывает совладать со своими бесчисленными сомнениями. Капитуляция начинается с постепенно зарождающегося и неумолимо поражающего все клетки твоего мозга «синдрома самозванца». А вдруг это и вправду ты – а не все эти милые люди вокруг – ошибаешься? А вдруг и вправду все не так, как кажется тебе, а так, как утверждают окружающие? «Кто дал тебе право вякать?» спросил меня на моем сайте один из моих анонимных комментаторов, - она невольно рассмеялась, потому что это слово, явно не из сашиного лексикона, в его речи прозвучало непропорционально, а потому комично интеллигентно.

- Я рад, что не утратил своей способности удивлять и радовать тебя, - улыбнулся Саша и несколько секунд помолчал, давая ей отсмеяться.

- Неправильно говорить «кто дал тебе право вякать», - она снова зашлась в приступе не совсем здорового и не совсем естественного от переутомления смеха, но на этот раз Саша не стал заострять на этом внимания и прерываться. - Потому что выражение «вякать» среди прочих имеет еще и этот оттенок значения: «говорить в условиях, когда говорить запрещено». Получается, что вопрос «кто дал тебе право вякать?» - это тавтология, «масляное масло»: «кто дал тебе право говорить, когда никто не давал тебе права говорить?». Ты начинаешь смотреть на собственные убеждения с позиций других людей, их глазами, начинаешь «мыслить» их мозгом и с ужасом осознаешь, насколько не в этого коня твой корм. И насколько нельзя заговаривать - так и о таком - с этим инфантильным, насмерть запуганным, слабым и дрожащим, как студень, сознанием. Наступает этап, когда ты просто тонешь, захлебываешься в омерзении, которое кажется несовместимым с жизнью, ты презираешь и ненавидишь их всех – люто, отчаянно, так, что кажется, можешь уничтожить весь этот уродливый мир одной только силой своего отвращения.

Сашина расслабленная отстраненность и почти сверхъестественная невозмутимость вызывали сильные подозрения в его способности испытывать настолько интенсивные, почти экстремистские переживания, и она демонстративно скептично приподняла бровь - он отметил ее реакцию, она видела это, как и видела то, что ему была важна именно такая ее реакция, - но он ничего не сказал и продолжил свой монолог с прежней размеренно-повествовательной интонацией.

- Знаешь, я иногда думаю, а что было бы, если бы та человекообразная обезьяна, которая первой додумалась взять в руки палку и использовать ее как орудие труда, не стала бы показывать свое изобретением всем остальным, а только таким же продвинутым товарищам, как она сама? Что было бы, если бы эти обезьяны обособились и существовали бы изолированно? Во все времена подавляющее большинство в любом обществе остервенело сопротивлялось прогрессу, любым новшествам, научным открытиям и искусству. Во все времена самых талантливых ученых, художников, писателей и музыкантов травили, высмеивали, обливали помоями, ссылали, физически уничтожали, на корню отрицали ценность их труда, не давали работать и заниматься творчеством. Во все времена основную часть общества устраивало текущее положение дел, каким бы оно ни было, и она категорически противилась любым переменам. Так что было бы, если бы эта немногочисленная прослойка умников отделилась от всех? Ведь те человекообразные обезьяны так и остались бы обезьянами. Эволюции в их популяции не было бы, как нет ее у других биологических видов. Жалкая кучка гениев, чьи достижения стали всеобщим достоянием, «волокла» за собой огромный воз человечества, не только не способного к самостоятельной эволюции, но и на протяжении всего пути неутомимо вставлявшего палки в колеса этого воза. Эволюция человечества – побочный эффект эволюции избранных, распространивший на все обезьянье поголовье во многом попросту случайно - и вопреки желанию большинства.

Порывистый ветер угрожающе гудел со все нарастающей свирепостью, и ее сердце сжалось от сосущей, пока еще едва тлеющей, но уже высушивающей, выжигающей внутренние пространства тоски.

Почему ветер вызывает такое острое чувство безысходности? Почему в фильмах ужасов свист вихря моментально создает атмосферу похоронной безотрадности и обреченности? В чем истинная – рациональная – причина этой «ветрофобии»? Потому что осатанелые стенания за окном предсказывают непогоду, сулящую испытания, а, возможно, даже и гибель? Потому что шум ветра может маскировать звуки настоящей, приближающейся под этим покровом опасности? Потому что слишком громкий гул говорит о том, что ты не в укрытии, стены которого приглушали бы этой надрывистый сиплый вой, следовательно, ты не защищен и доступен для нападения? 

Почему-то безудержно хотелось расплакаться.

- Еще одна моя читательница рассказала мне как-то притчу о том, что буддисты всегда носят с собой прут: сдвигать в сторону муравьев, которые могут попасться им на дороге, чтобы не наступить на них, - ее обессиленный, расстроенный мозг едва-едва поспевал за нитью повествования. - Тем самым она намекала, что даже непреднамеренное причинение вреда живому созданию – это тяжкое и непростительное преступление. В тот момент я действительно вдруг почувствовал себя огромным, просто гигантским слоном в крохотной посудной лавке, жуком в муравейнике, абсолютно мирным и некровожадным, более того – очень доброжелательным, но от которого, тем не менее, одни сплошные разрушения и зло. Потому что это обусловлено врожденными физиологическими данными: такое устройство мозга и такой объем оперативной памяти, что человек физически не способен вместить требующийся для определенных выводов объем информации. Ему не хватает ресурсов проделать эту непосильную для него работу, и это не его вина. Как говорил Микеланджело, «есть те, кто видит, те, кто способен увидеть, если им показать, и те, кто не видит». Я слышал, к слову, такую теорию, будто близорукость имеет исключительно психосоматическую причину: у особо впечатлительных детей зрение падает не из-за каких-то нарушений, а потому, что для их сверхчувствительного восприятия слишком болезненны многие картины окружающей их реальности. Вот организм и защищает сам себя самым немудреным способом - лишая себя возможности получать ранящую информацию, перекрывая каналы ее передачи. Если человек чего-то не видит - это значит, что он не в состоянии с этим справиться, не в силах это выдержать. Нельзя ломать выстроенные сознанием психологические защиты: отнимая у калеки костыли, ты не спровоцируешь в его организме процесса регенерации – новые здоровые ноги у него не отрастут. Если человек не приходит к осознанию необходимости изменений в своей жизни, значит, у него просто нет возможностей и потребности в этих изменениях. Так, постепенно, внутри тебя нарастает и становится все более концентрированным глобальное чувство вины и жалости к этим твоим глубоко ведь на самом деле несчастным и, в общем-то, совершенно не заслужившим твоей жестокости оппонентам. Становиться для них «карающим мечом» ты ни в коем разе не собирался, просто тебя так восприняли, потому что любое разногласие и инакомыслие человек расценивает исключительно как проявление нелюбви, неуважения, издевки и надругательства над тем, что ему дорого. А ему это действительно дорого, его трепетное отношение к этой - уродливой с твоей точки зрения - действительности, - это не результат недопонимания и ошибочных предпосылок, не самообман и не отрицание очевидного. «Я во многом согласен с вами, - написал мне один из самых адекватных посетителей моего сайта. – Но я родился в этом городе, вырос здесь, и я не хочу, чтобы о нем говорили плохо». Люди не просто мирятся со всем этим, - Саша снова вяло обвел пальцем вокруг. - Они - и вот это стало для меня самым настоящим шокирующим открытием – они это искренне любят.

Внезапно повалил мокрый снег и в одночасье их накрыло снежной бурей, налетевшей словно ниоткуда. Закрыв свои капсулы, они на полной скорости помчались домой.

Снег таял на подогреваемом дорожном полотне, вода собиралась в живые бурлящие ручейки, грозящие уже совсем скоро превратиться в полноценные речные потоки. Разом стемнело и на улице один за другим загорались фонари и стильная подсветка газонов перед красивыми домишками.

- Помню, в свое время меня занимал феномен братской любви, сплоченности и взаимовыручки, возникавшей между людьми, которые лежали в одной больничной палате, - продолжал между тем Саша. - Люди, которые в обычной жизни никогда и ни при каких обстоятельствах не смогли бы хоть чем-то привлечь внимание друг друга и подружиться, вдруг становились друг другу едва ли не родными и устраивали из своей компании в буквальном смысле секту. Человеку очень комфортно в тесном маленьком закрытом мирке, где всех мало и все свои – все свои и все друг за друга горой. Там, за пределами этого условно очерченного магического круга – большое необозримое пространство, где все страшно разрознены и разъединены, потому что все слишком разные. Слишком разные у всех увлечения, цели, желания и стремления, разные запросы и амбиции, но, что самое обидное, слишком разные уровни личностного развития. Здесь же, в больнице, у всех одинаковые проблемы – нездоровье, и идентичные условия существования – неумение помочь самому себе и возникающая вследствие этого зависимость от авторитетного специалиста, которому ты оказываешься вынужден слепо доверять, потому что удостовериться в его компетентности ты не можешь по причине собственной недостаточной компетентности. Очень инфантильное состояние, когда тебе не остается ничего другого, кроме как положиться на волю бога, судьбу и так далее, полностью вверить себя, свое здоровье и свою жизнь другому человеку - врачу, спасителю, эдакому доброму могущественному, а, главное, более грамотному, чем ты сам, волшебнику, знающему, что делать, - что, к слову, сплошь и рядом оказывается трагическим заблуждением. И такие «секты» люди устраивают из любого своего искусственного объединения и обязательно, без этого просто никак, начинают исповедовать культ личности своего лидера: спортсмены обожествляют своего тренера, йоги - своего гуру, любители психологических тренингов - популярную на данный момент говорящую голову: люди с легкостью канонизируют любого проповедника учения, адептами которого они решают себя считать. Я читал об одном очень показательном эксперименте: ученые спроектировали клетку для подопытных крыс таким образом, что еда находилась в соседней камере, попасть в которую можно было только по затопленному водой тоннелю. В клетке очень быстро складывалась следующая иерархия: в ней появлялся так называемый «правитель», который сам не нырял за едой – ему ее приносили другие крысы, формировался класс «стражников», охранявших «вождя» и принуждавших рабочих крыс плавать за пищей, ну и, само собой, образовывался класс «рабочих лошадок». Но что самое во всем этом замечательное, так это то, что когда крыс «сортировали» и сажали отдельно «пловцов», «вождей» и «стражников», в каждой клетке очень быстро возникало точно такое же «кастовое» общество. Среди бывших пролетариев появлялись свои вожди, а бывшие правители кротко и беспрекословно, без малейших попыток бунта переходили в класс рабочих, соглашаясь с диктатурой нового вождя. Вторым открытием стало то, что уровень гормона стресса в крови «правителей» был на порядок выше, чем у угнетаемого ими «простонародья». Потому что самое страшное бремя для психики живого существа – ответственность за принятие решения. Поэтому любое устройство социума, каким бы оно ни было, не требующее от индивида самостоятельности, всегда гораздо более комфортно и гораздо более предпочтительно для большинства. В обществе со свободой волеизъявления людей в больше степени угнетает даже не скудость собственных познаний о мире, неумение делать самостоятельные выводы и принимать решения, сколько чужая способность делать это, которая полностью нивелируется при больничном, школьном, тюремном, армейском - одним словом, при любом тоталитарном режиме.

Они подъехали к дому Саши: дверь «гаража» гостеприимно «уехала» наверх при их приближении, распахиваясь им навстречу, как космическая станция, принимающая на борт свои исследовательские зонды.

- Если вдуматься, гадкий утенок не имеет никакого права требовать от уток, чтобы те стали лебедями по той лишь причине, что лебедю с утками скучно, - продолжал Саша, пока они заезжали друг за другом в техпомещение: дверь так же бесшумно опустилась у них за спиной. - Даже будь у них такая возможность, утки имеют полное неотчуждаемое право быть утками и вести свой утиный образ жизни. А лебедь на утиной ферме – это не лебедь, это - плохая утка. И если ты не можешь покинуть птичий двор, потому что не в состоянии выдавить из себя внутреннюю утку, – ты обязан подчиниться законам птичьего двора.

 

 

 

6

 

 

…стоял черный-черный гроб.

В нем под черной-черной крышкой…

 

 

У меня было очень счастливое детство! Я не могу вспомнить о нем ничего плохого! 

Наши старые добрые мультики – лучшие в мире!

А помните, какое вкусное было тогда мороженое?..

Я не хочу быть своим детям другом. Я родитель, а не друг, а дружат они пусть со своими друзьями.

А я считаю, что это и правильно, что родители мне так много запрещали – а то я не знаю, что из меня бы выросло.

Время было такое…

Отец однажды избил меня пакетом с коньками. Я была неуправляемая…

А меня били шлангом от стиральной машины! Лол. Бедные наши родители… им и так было нелегко, а еще мы… как вспомню, так вздрогну - сама себя придушила бы, кажется!

А меня запирали в туалете на несколько часов. А что было делать? Если по-другому не доходит!..

Я считаю, что детей надо лупить! Лол. Они же НЕВМЕНЯЕМЫЕ!

Но родители делали это ради нас! Они хотели нам только добра! Они же пытались уберечь нас от ошибок!

А вы так и не ходите в садик? Ой, смотрите, трудно же им потом будет!

Ты должна ходить в детский садик. Мама ходит на работу, а ты в садик. Это твоя работа такая! Там социализация, дисциплина и режим.

А вы не боитесь, что ваш ребенок будет не социализирован? У моей знакомой дочка не ходила в сад. Когда она пришла в школу, учитель сказала – «Сразу видно, что ребенок «домашний». На одном из первых уроков девочка заявила: «Вы не имеете права кричать на меня. Я не понимаю. Объясните, пожалуйста, мне еще раз все спокойным голосом!» А что с ней дальше будет?

 

 

Оказавшись в гостиной, Саша включил музыку: «Сплин», «Приходи» - песню, под которую они когда-то танцевали в его палате в санатории.

- Повторим? – улыбнулся он.

- Все-то ты помнишь! – она протянула ему руку, помогая встать на ноги.

Комната, освещенная приглушенным светом настольной лампы, была погружена в мягкий теплый полумрак, обволакивающий и согревающий, как пуховый плед, который Саша накинул ей на плечи. Он прижимал ее, спеленутую, к себе, и она напитывалась его щедрым, нежадным изобильным теплом, как листья растения солнечным светом, как сухая растрескавшаяся земля каплями летнего дождя, как воннегутовские «гармониумы» колебаниями звуковых волн: ненасытно, с неутолимым голодом, с детской благодарной готовностью вбирать еще и еще.  

Музыка стирает, растворяет все границы, воссоздает в маленькой комнате все мироздание разом: в такие минуты всем своим естеством начинаешь ощущать, что все, что было, и все, что будет - в этой комнате, и во всей вселенной вокруг – существует здесь и сейчас все вместе одновременно. Время не линейно, а пространство не трехмерно: оно – неделимый ком теста, а ты – лишь один из компонентов, крошечная горстка атомов, щепотка микрочастиц в этой субстанции мира.

Кот подошел к ним и терся об ее лодыжки, забавно, жалобно-возмущенно «помяукивая»: жалобно - выпрашивая внимания и ласки, и возмущенно - от неудовлетворения этих его настойчивых притязаний. Встав на задние лапы, он обнял ее за ноги – она даже зажмурилась от ощущения пощипывания и покалывания, вызванного мгновенно набухшими по всей поверхности кожи крупными «мурашками».

- Саша! – непроизвольно выдохнула она и замялась, не зная, что она хотела ему сказать, как вдруг услышала свой голос, признающийся в чем-то очень личном, сокровенном, неприкосновенном, ревностно оберегаемом от чужих ушей и глаз, так безотказно всегда готовых к глумлению и злорадству:

- Знаешь, все эти годы я каждый день… разговаривала с тобой. Мысленно…

- Я тоже разговаривал с тобой, - легко и непринужденно сделал встречное признание Саша.

Почти не сомневаясь, что он поморщится от этого ее странного пассажа, сочтя его наигранным и театральным, и заставит ее, обвиненную тем самым, по сути, в том, что она рисуется и строит из себя невесть что, почувствовать себя смешной и нелепой, и вдруг не оказавшись в ожидаемой ситуации смущения и неловкости, она ощутила, как от облегчения у нее даже чуть подкосились ноги.

Общаясь с огромным количеством людей в своей журналисткой практике, в какой-то момент она начала все чаще и чаще ловить себя на том, что постоянно ждет и внутренне готова к реакции непонимания, неприятия, насмешки, дискредитации, недобросовестной злонамеренной интерпретации, читай - откровенного перевирания, освистания и улюлюкания, - более того, очень скоро эта ответная реакция собеседника стала казаться ей не просто самой вероятной - единственно возможной. И дело было вовсе не в том, что она говорила и делала какие-то скандальные, вызывающие, провокационные вещи. Просто объем штампов, благоглупостей, прописных истин, общих мест и всех тех заскорузлых заготовок, которые люди озвучивают, искренне считая их своими представлениями о том, как надо жить, в ее речи со временем сократился едва ли не до нуля, а любое оригинальное – авторское – рассуждение о чем угодно люди воспринимают одним единственным образом: агрессивно отбрасывают с ходу, не вдумываясь, не вслушиваясь, даже если потом, успокоившись и одумавшись, и придут к выводу, что в общем и целом согласны с услышанным. Поначалу это задевало, расстраивало, обижало и опрокидывало в безнадежную черную пучину рефлексии и самокопания. Затем пришла чудовищная усталость от необходимости вечно кому-то что-то доказывать, отстаивать, объясняться, оправдываться, предвосхищать и опровергать чужие злоумышленные трактовки.

Общение с людьми - это ковровая бомбардировка твоей самооценки, это комната кривых зеркал, в каждом из которых ты видишь не свое отражение, а уродливое искажение, в каждом разное, но непременно уродливое.

Самым же угнетющим во всем этом было то, что данное непреодолимое сопротивление возникало по любому, самому ничтожному поводу. Как, например, гневная критика непонятой смешной картинки, посланной ею в хорошем настроении коллеге: она поражалась, какие огромные запасы внутренней энергии тратятся окружающими на то, чтобы испытывать настолько «громоздкую», тухлую, смрадную эмоцию – чувство недовольства, и насколько им не жалко времени и сил для того, чтобы это недовольство так исступленно выражать.

Со временем она окончательно убедилась, что дать то, что она могла дать, все равно не получится, потому что люди не хотят ничего брать, даже если очень нуждаются в этом: парадоксально, но, как раз чем больше человек нуждался в том, что она могла ему предложить, тем ожесточеннее он отказывался брать предложенное. А потому желание общаться с кем бы то ни было со временем просто-напросто пропало напрочь, словно бы с ее рудиментарным органом, ответственным за тяготение к обществу себе подобных, произошла необратимая самоампутация.

Открытость и готовность воспринять то, что она пыталась донести, стала казаться ей такой головокружительной сказочной неожиданностью, что, смешно сказать, всякий раз на глаза в самом буквальном смысле наворачивались слезы изумления и признательности. Ситуация же, подобная той, в которой она оказалась сейчас, когда собеседник и вовсе перебивал ее на полуслове, потому что не только прекрасно понимал, что она хочет сказать и что чувствует – он сам чувствовал тоже самое - вызывала в ней, агностике, непреодолимое желание немедленно поблагодарить высшие силы за это феноменальное единодушие, редчайшее настолько, что уже почти фантастическое, как истинное божье чудо.  

Саша взял ее лицо в свои ладони и какое-то время пристально рассматривал, изучая, как картину, как качественно сделанную работу добросовестного мастера, отдавая должное его профессионализму и одаренности, «дегустируя» увиденное, после чего прижался губами к ее губам, словно подключаясь к источнику энергии. Она положила свои освободившиеся руки сверху на его ладони, вынуждая его еще сильнее сжать ее скулы, лишая его возможности отпустить ее, наслаждаясь переплетением их биополей, перевиванием излучений тепла их тел, словно тоненьких струй внутри заклубившегося над поверхностью вскипевшей воды облака испарений.

- Ты нужна мне, - просто констатировал Саша, чуть отстраняясь от нее.

Ничего не отвечая, она помогла ему вернуться в кресло.

- Я хочу, чтобы ты была со мной. Мне удобнее жить здесь, сама понимаешь. Здесь есть все необходимое для человека в моем положении. А ты можешь писать свои статьи и тексты и тут. Мы можем ни с кем не общаться, если ты этого захочешь. Будем ездить в город так часто, как скажешь. Тебе, я уверен, не будет скучно здесь. Я легко смогу обеспечивать нас, - одно за другим опровергал Саша все ее потенциальные возражения и контрдоводы, не давая ей возможности вставить хотя бы слово – впрочем, она и не собиралась возражать: она пока не знала, что сказать. – Мне недавно предложили очень хорошо оплачиваемую работу в одном Исследовательском центре. Мне уже хорошо заплатили, выкупив все мои публикации.

- Что за Центр? - спросила она, чтобы дать себе каплю времени на обдумывание, точнее, хотя бы на привыкание к поставленным перед ней Сашей вопросам.

- Они занимаются социальными исследованиями. Я не вдавался пока в подробности. Пожалуйста, подумай! И согласись, прошу тебя. Это неправильно, это абсурдно – мы не должны быть не вместе.

- А что за работа?

- Участие в экспериментальных наблюдениях в качестве экспериментатора и подопытного кролика: слушай, тебе и вправду интересно говорить сейчас об этом? – перебил сам себя Саша.

- Давай выпьем еще вина, - попросила она.

Саша съездил на кухню, откуда вскорости вернулся с новой откупоренной бутылкой и двумя наполненными бокалами.

- И все-таки, я не могу поверить, что тебя могла испугать перспектива остракизма и изоляции, - она взяла протянутый ей бокал.

У нее как будто открылось второе дыхание, усталось не прошла, да и не могла пройти, но притупилась, перестала чувствоваться так остро.

- Да, одиночество – это совсем-совсем не страшно, - неохотно вернулся к неоконченному разговору Саша. - Потому что именно то, что ты так отчаянно боялся потерять: общество посредственностей – это то, что на самом деле меньше всего тебе нужно. Но беда в том, что я сдался раньше, до того, как пришел к пониманию, что противостояние возможно, и что у меня есть силы на него. А повторный бунт после публичного покаяния и самоотречения – это уже попахивает фарсом. Но главная причина даже не в этом.

Вспомнив о купленном по дороге лакричном вафельном батончике, она достала его из бокового отделения кресла и, разломав пополам, протянула одну половинку Саше. Батончик и впрямь оказался вкусным и она пожалела, что не взяла больше.

- Ты как-то писала статью об одной по-настоящему дикой истории, - продолжал тем временем Саша, положив свою половинку батончика на подлокотник кресла. - О том, как одна молодая мать, не очень озабоченная своими родительскими обязанностями, в течение многих лет уходила из дома, иногда на несколько суток, оставляя запертым в квартире детям блюдце с едой на полу, потому что ее дочери, девочки шести и восьми лет, не умели ходить, только ползать. Когда работники соцслужб изъяли детей, врачи обнаружили у них целый букет запущенных неизлечимых заболеваний: рахит, множественные неправильно сросшиеся переломы рук и ног, педикулез, гельминтоз, лишаи, дистрофию, отставание в развитии. Восемь лет! – это возвращаясь к твоему вопросу о том, почему на положение наших детей никто никак не отреагировал в свое время и не реагирует сейчас. Восемь лет ваши ответственные службы в упор не видели этой семьи. Девочек отправили в детский дом, отмыли, постригли, одели-обули, накормили. Впервые в жизни они держали в руках игрушки. Через пару дней они сбежали. Домой. К маме. Ползком. На четвереньках по обочине оживленной скоростной федеральной трассы. Их вернули назад, но они снова сбежали. И впоследствии сбегали опять и опять. А еще ты, помнится, как-то писала о том, как один мальчишка сбежал из интерната для трудных подростков, чтобы собрать на фермерском поле оставшийся после уборки урожая картофель и отнести его своей матери, лишенной родительских прав из-за алкоголизма. Одетый в одну футболку, он несколько часов выковыривал гнилые клубни из-под снега. Для любого ребенка родители – священны. Это верховные божества, которые никогда и в ни в чем не могут быть неидеальными и неправыми. Сказать родителям, что они сделали что-то не так, что они искалечили тебя – это просто противоестественно для человеческой психики. Против подобного кощунства восстанет вся твоя внутренняя природа. Критиковать реальность, в которой жили родители и которую они, в открытую или от безысходности, поддерживали - это все равно что упрекнуть их в преступном бездействии, слабости и неспособности защитить своего ребенка, а на такое не отважится ни одно человеческое создание, имеющее родителей.

На полу умиротворяюще журчал фонтан-поилка для котов. Рядом с ним стоял пластиковый дозатор, и оба кота аппетитно хрустели сухим кормом. Присутствие этих двух живых сущностей, самозабвенно увлеченных своим таким естественным, таким нормальным и понятным занятием, не обращающих ни малейшего внимания на человеческое соседство, вызывало одно очень непривычное чувство.

В повседневной жизни наличие рядом представителя одного с тобой вида – это необходимость постоянно быть начеку, внимательно изучать и анализировать его поведение и оценивать, насколько оно может быть потенциально опасно: если не для физического, то для твоего психического здоровья, что не менее вредоносно для человеческого организма. И, одновременно, это навязанная социумом обязанность демонстрировать свою собственную неопасность, корректировать свои жесты и фразы, подстраиваться таким образом, чтобы не спровоцировать невзначай в окружающих подозрений в посягательстве на их границы, любую, даже мнимую атаку на которые они готовы, не долго думая, отражать упреждающим нападением. Любой человек рядом, за редким исключением, - это источник сильнейшего напряжения, а любое общение – тяжелая, надсадная работа, сжигающая просто несообразное количество внутренних резервов жизненной энергии, и не приносящая ничего, кроме опустошенности и жуткой нехватки сил, необходимых для осмысленной деятельности и творчества. Ощущение, что рядом находится живое существо, но которое при этом не шипит на тебя, не рычит, не оскаливается, не пытается покусать и оцарапать, не плюется ядом, то есть, позволяет наслаждаться чувством «не-одиночества», не требуя взамен непомерно высокой платы в виде принуждения вести бесконечные оборонительно-наступательные кампании, - это было неописуемо приятно.

- Ты когда-нибудь замечала, что дети из малообеспеченных семей любят повторять, будто игрушки, которых у них нет, но которые есть у детей более состоятельных родителей, сделаны из токсичных материалов и опасны для здоровья, а потому не очень-то им их и хотелось. Простецкая уловка сознания, позволяющая справиться с чувством подавленности от дефицита маниакально желаемого, ничего интересного, но интересно вот что. Вырастая, такой ребенок, даже добившись успеха и финансового благополучия, не покупает своим детям игрушек, продолжая твердить, что игрушки токсичны, и что подобранные на улице ветки и прочие палки-копалки гораздо лучше развивают воображение. Логично и вполне ожидаемо было бы, если бы человек, который сам перенес лишения и знает, как это противно, старался бы всеми силами уберечь от подобных переживаний своих детей, но все как раз с точностью до наоборот: именно такой человек вдруг почему-то становится рьяным блюстителем абсолютно надуманных, ложных и лживых установок и правил. И продолжает цепляться за своею нездоровую, невротичную убежденность в том, что, раз его детство было таким, а не другим, значит именно такое детство – самое «правильное»: ведь его замечательные непогрешимые родители не могли ошибаться. Сакрализация родителей и идеализация собственного детства – вот главные фундаментальные столпы, обеспечивающие устойчивость любого общества и любых традиций, даже самых оруэлловских, самых кафкианских. К тому же, как это ни парадоксально, но любой ребенок очень боится обидеть родителей своей на них непохожестью и… своей «лучшестью». В одном из своих романов братья Стругацкие писали о том, что сознание человека противится самосовершенствованию, чтобы не достичь в своем саморазвитии того уровня, когда ты уже не сможешь запрещать себе, не сможешь отказываться видеть пропасть между тобой и твоими самыми дорогими, самыми любимыми родными людьми. Любой социум требует от каждого своего члена не быть оскорбительно «выше», не быть пугающе другим. Вечные одергивания, грубейшие бестактнейшие замечания, абсолютное пренебрежение к личному пространству и интересам, эмоциональный шантаж и подлая манипуляция, нескончаемые претензии, упреки и несправедливые обвинения, безжалостная деструктивная критика без всякого повода и без всякой меры - это как удары по позвоночнику, только намного более эффективные. Окрик пригвождает к месту надежнее любого молотка. Каждый окрик - это вбитый в гроб гвоздь, а в вашем обществе этим искусством виртуозно владеет каждый: гвозди у вас заколачивают идеально ровной строчкой со скоростью швейной машинки.

Она тяжело вздохнула и закрыла глаза, чувствуя себя совершенно разбитой.

- Ты устала? - не участливо, а, скорее, с тайной надеждой спросил Саша, тоже явно начавший тяготиться их затянувшимся философским диспутом.

- А что, это так заметно? - съязвила она. - Устала, но хочу, чтобы ты закончил. Я хочу получить, как ты выразился, всю информацию в полном объеме, иначе есть риск, что в мозге сформируются неверные причинно-следственные связи и ошибочные промежуточные выводы.

- Это точно.

- Только мне нужно ненадолго отлучиться.

Она проехала в туалет, улыбнувшись мысли о том, как быстро в ней возникла привычка к передвижению в кресле. Следом за ней через специально вырезанный внизу двери лаз прошмыгнул черный кот, и, потешно раскорячившись, примостился на лотке в углу. Закончив свои дела, он спрыгнул на пол, а створки дна лотка раскрылись вниз, и использованный бентонитовый наполнитель ссыпался в мусоропровод. Опорожненный лоток автоматически обрызгало дезинфицирующим составом из закрепленных над ним пульверизаторов, после чего створки вернулись в свое исходное положение, а из дозаторов посыпался чистый наполнитель: в помещении густо и вкусно запахло мокрой глиной и глиняной пылью.

Помыв руки, она вернулась в гостиную.

Саша смотрел что-то на компьютере. 

- Темнокожая девушка, о которой я тебе рассказывал, показывала мне как-то фотографии своей африканской деревни, - он повернул монитор так, чтобы ей было видно экран, на котором она увидела снимки нищенских лачуг с покосившимися заборами, разбитой деревенской дорогой с горами мусора, возвышающимися вдоль ее обочин, и отощавшими облезлыми запаршивевшими собаками, роющимися в этих кучах.

- А потом я нашел на ее странице в соцсети вот это, - Саша открыл следующую запись на стене.

  На этот раз там оказался очаровательный европейский городок с увитыми плющом двориками и вымощенными булыжником улочками. Сопровождала эту упоительную пастораль подпись «Как в моей любимой волшебной деревушке…».

- Вот ее деревушка, - Саша открыл предыдущее фото. - Способность человека к самовнушению поистине не знает границ. Человек может убедить себя в чем угодно. Ученые обнаружили закономерность, что чем мрачнее, тяжелее и скучнее реальность, тем богаче человеческие фантазии: мозг компенсирует сам себе отсутствие положительных эмоций и ярких впечатлений, генерируя искусственные, выдуманные. Сознание человека способно превратить в красивую сказку самые несусветные трущобы, и даже более того: чем больше ужасают окрестные пейзажи, тем ярче будет мираж, тем гуще будет ретушь, которую наложит на картины окружающего мира твой внутренний «фотограф». В этом смысле палка-копалка - это, действительно, прекрасный тренажер для развития воображения. Воспоминания о детстве кажутся такими красочными и сказочными именно потому, что таковыми они и являются на самом деле - сказкой, рассказанной тебе твоим мозгом. Фантомными воспоминаниями о жизни, которой у тебя никогда не было. Отсюда и растут эти две неоперабельные неизбывные мантры человеческого мышления «у меня было счастливое детство» и «раньше было лучше»: фантазии всегда идеальны. К тому же даже в самом кромешном аду всегда найдется что-то хорошее, что ты по-настоящему любишь: не заставляешь себя любить, не врешь напропалую сам себе, не кривишь душой - на самом деле любишь. Но ты не можешь разграничить, разделить на фрагменты этот проклятый сплав, этот комплекс взаимопроникших, сросшихся между собой факторов – не можешь разбить его на составляющие и сказать, что любишь это, это и это, но тебе не нравится то, то, и то. У тебя нет возможности, продолжая всем сердцем любить родителей, отказаться от их убеждений, – нет, так не получится: все или ничего. Либо ты любишь и берешь все целиком, либо лишаешься права любить и то, что любишь – и что любишь больше всего на этом свете.

Взметнувшись наверх по специально обтянутому для них канатом столбу, коты устроили возню и носились на втором этаже прямо у них над головами с таким топотом и шумом, что казалось, будто воздух во всем доме вибрировал, колыхался всеми своими застоявшимися толщами, насквозь пронизанный живыми, гармонизирующими целительными электрическими разрядами.

- Однажды я приезжал к тебе, - вдруг без всякого перехода признался Саша и, проигнорировав богатую гамму эмоций, отразившихся на ее лице, сразу продолжил. - Год спустя после выписки из больницы. Я уже подъехал к твоему дому и остановился на светофоре в ожидании, когда загорится зеленый.

Он на секунду замолчал, вглядываясь перед собой, словно пытаясь получше рассмотреть тот промежуток своего прошлого сквозь непрозрачные, непроницаемые для человеческого взгляда слои времени.

- Я стоял на перекрестке и смотрел на окна твоей квартиры. Было еще не поздно, но темно: был ноябрь. Шел мокрый снег, порывами налетал пронизывающий ветер, голые ветви деревьев стелились по воздуху на сером фоне темных домов и, глядя на них, я вспомнил, как проводил в детстве осенние каникулы у бабушки в деревне. Все было также, как в тот момент на перекрестке: так же плыли вспученные туши туч по небу, и небо было таким же тяжелым и низким, что казалось, будто оно касается твоих влажных волос, а на его фоне точно так же стелились ветви деревьев. Но в деревне этот безрадостный пейзаж вселял парадоксальное чувство экстатического возбуждения: ты знал, что скоро вернешься в дом, ты сможешь сбежать, укрыться от непогоды и она будет не страшна тебе. Ты сядешь у печи, приложишь к ней свои фиолетовые гусиные лапки, и будешь сидеть так, пока бабушка не приготовит тебе вкусный горячий ужин. Стоя тогда на перекрестке, я вдруг понял, прочувствовал всем своим нутром, всеми своими клетками, что в этом чужом городе такой возможности - оказаться внутри – у меня нет. Здесь я буду вынужден постоянно быть снаружи. Загорелся зеленый, но я так и продолжал стоять и смотреть на рисунок ветвей, которые напомнили мне о доме, думая о том, насколько неуместен, инороден, непредставим был бы этот светофор там, где мне было так хорошо – в бабушкиной деревне моего детства, и таким же несоответствующим, принесенным ветром из другого мира, из параллельной реальности, казалось в городе то дерево - что-то живое в царстве неодушевленного стекла, бетона и металла. Меня охватило чувство какого-то совершенно вселенского одиночества: я срочно, немедленно хотел перестать быть там, где я был. Я хотел к домой. Я хотел к «своим», - Саша посмотрел ей в глаза. - Понимаешь?

Да, она прекрасно понимала, о чем он говорил: ровно из тех же побуждений она сама в свое время впервые осталась у него в палате на всю ночь, подвергая их обоих нешуточному риску быть застигнутыми какой-нибудь некстати заглянувшей в комнату медсестрой и сделаться участниками грандиозного скандала, чреватого досрочной выпиской из санатория до окончания курса необходимого им лечения. Но, прекрасно осознавая всю опасность своего безрассудного поведения, она не нашла бы в себе сил уйти от него тогда даже если бы знала, что наутро ее за это, опозоренную, прогонят по городским улицам голой.

Тем вечером ей не спалось, и она встала и вышла из своей палаты. Бесплотной неприкаянной тенью она медленно брела по абсолютно пустынному, как покинутая космическая станция, мрачному коридору, голые стены которого, в несколько слоев покрашенные краской мертвенно-зеленого цвета, образовывали совершенно потусторонний, узкий и длинный тоннель, упиравшийся в окно, за мутным стеклом которого россыпью бисера мерцали в темноте огни далекого города. Подступившая со всех сторон всемирная пустота и холод сковали тело шипованными створками «железной девы», сотнями остриев проткнуло насквозь чувство «брошенности», всеми «забытости», «отторгнутости», собственной никому ненужности, ни к кому и ни к чему «не-принадлежности», своей везде и всюду «посторонности».

Она шла, будучи уверенной, что направляется в туалет, и только оказавшись у двери палаты Саши, поняла, куда стремилась попасть на самом деле: воровато оглянувшись по сторонам, она метнулась в его комнату и нырнула к нему под одеяло. Саша не только не стал протестовать и запугивать ее возможными последствиями этого вопиющего нарушения больничного режима - ничуть не удивившись ее внезапному появлению, он обрадованно обнял и крепко прижал ее к себе, словно бы все происходящее было самым рядовым, самым само собой разумеющимся из всего, что только может быть. Разбуженный ее вторжением, он почти сразу же уснул снова, а она еще долго дрожала, согреваясь, прижимаясь спиной к его груди, как можно плотнее вжимаясь в углубление, образованное его телом, глядя в темноту перед собой – совсем не пугающую теперь, когда она была «в домике», наслаждаясь не столько теплом, сколько биотоками поля другого живого существа рядом.

- Уйти к тебе значило бы порвать все связи, сделать этот окончательный выбор, отречься от всей своей жизни, в одночасье изменить все, вырубить самого себя и пересадить на новую незнакомую почву. Это нормальный, планомерный и необходимый этап эволюции: в определенный момент каждому придется отсечь пуповину, сделать этот переход, но в тот момент у меня не хватило духу сжечь мосты.

Саша допил свое вино в несколько больших глотков.

- Так или иначе, ты возвращаешься. Как побитая виноватая собака жмешься к своим. Чужой среди своих, лезешь из кожи вон, чтобы стать всем и каждому даже более «своим», чем «свой». Как пьяный муж, пытающийся скрыть от сварливой жены свое опьянение, ведет себя подчеркнуто, гипертрофированно «трезво», что выдает его истинное состояние гораздо явственней, чем те дискредитирующие оплошности, которых он так стремится избежать. Ты знаешь анекдот про Неуловимого Джо?

- Нет, - ответила она, заранее улыбаясь в предвкушении смешной истории. - Ты не будешь? - спросила она, указывая глазами на его нетронутый кусок батончика.

Саша с легким недоумением посмотрел на подлокотник своего кресла, не сразу сообразив, о чем она говорит.

- А, да, конечно, бери.

- Ты собирался рассказать анекдот, - напомнила она.

- Один ковбой спрашивает у другого, почему их общего знакомого все зовут «Неуловимым Джо», - начал Саша, смахивая с подлокотника крошки. - «Потому что его никто не может поймать?», - предположил он. «Нет, - возразил на это его приятель, - его зовут Неуловимым Джо, потому что он нафиг никому не нужен и его никто не ловит».

Не обманувшаяся в своих ожиданиях, она рассмеялась.     

- «Неуловимый Джо», как пионер, всегда готов оправдаться перед каждым случайным прохожим, перед каждым встречным-поперечным, даже если его никто ни в чем не обвиняет – он сам хватает всех за рукав и без удержу кается в грехах. Он не может думать ни о чем другом - только безостановочно ужасаться «что же я наделал» и извиняться, извиняться, извиняться перед всеми, заглядывая всем в глаза с немой собачьей мольбой «только не прогоняйте меня». Слезливый и паталогически сентиментальный, с истерическими нотками в голосе он умиляется всему, что видит, осыпает всех комплементами и лестью, и его просто разрывает на части от экзальтации от чувства собственной «исправленности» и «возвращения на путь истинный», и с головой захлестывает переполняющее чувство благодарности ко всем этим безгранично добрым, хорошим людям, простившим и принявшим его обратно. Именно на этой стадии наша бедная, натерпевшаяся, не помнящая себя от ужаса, до полусмерти измочаленная обезьяна и становится бескомпромиссным, не рассуждающим, одержимым фанатиком системы догматов группы, к которой она принадлежит. Нет более неистового и преданного приверженца любого верования, чем человек, благодарный за прощение.

Она снова недоверчиво посмотрела на Сашу, представить которого в образе залитого слезами коленопреклоненного блудного сына она смогла бы разве что с большим трудом, да и то вряд ли. Саша улыбнулся, словно признавая небезосновательность ее сомнений:

- В моем случае этап «разгероизации» был скоропостижным и слабовыраженным, почти латентным, но этого оказалось достаточно, чтобы научиться безошибочно вычислять «неуловимых джо» в любой толпе. Волк в овечьей шкуре, «Неуловимый Джо» лицемерно провозглашает свою лояльность к общепринятым ценностям и устоям, всеми силами притворяется, изворачивается, мимикрирует под местный пейзаж, корёжит себя и отчаянно боится быть рассекреченным и выведенным на чистую воду. Я же играл свою роль вполнакала, спустя рукава, не особо заботясь о том, чтобы быть хоть сколько-нибудь правдоподобным. Окружающим ведь тоже некогда и лень непрестанно сканировать тебя на предмет достоверности – им вполне достаточно твоих формально вывернутых наружу карманов.

- Как ты можешь находиться в обществе людей, о которых ты такого мнения? И неужели никто не догадывается о твоем истинном отношении?

- Не пойман – не вор. Ношение за пазухой камней и метание их в ближнего – вид спорта крайне трудоемкий. В конечном счете, остракизм обходится гораздо дороже тому, кто его осуществляет, нежели тому, кто ему подвергается. Я не помню всех тех оскорбительных, обидных выпадов в мой адрес, но я прекрасно помню все свои реплики, брошенные в сердцах: стыд, неуважение к себе, чувство вины и сострадания к обиженному тобой человеку гораздо, гораздо мучительнее собственного чувства обиды. Поэтому самое главное – просто не ставить окружающих в ситуацию, требующую применения санкций против тебя, а для этого вполне достаточно лишь не делать того, что не принято, в открытую.

- А ты не думал о том, что ты должен был довести начатое до конца – если не для себя, то хотя бы для тех новых «обезьян», которые были бы после тебя, и которым твой опыт как раз очень облегчил бы жизнь? Вдруг это была твоя жизненная сверхзадача и… предназначение, если хочешь?

- Я думал об этом. Более того, я пытался объяснять какие-то вещи своей сестренке… И я на своей шкуре – довольно многострадальной, к слову! – и говорю я это не с целью надавить на жалость, а исключительно чтобы снять с себя все возможные обвинения, - так вот, на своей собственной шкуре я очень хорошо усвоил кое-что еще. Один из самых мощных, фундаментальных страхов человека – паническая боязнь изгнания из общества, но страх, что депортации будет подвергнут твой ребенок сильнее в десятки раз. Социум мгновенно отреагирует на появление «иного» ребенка и незамедлительно потребует ассимиляции. В тебе против твоей воли, вопреки всем доводам рассудка в какой-то момент запускается дремучая программа, и ты, как зомби, неизбежно начинаешь твердить, извечное, как мир, заклинание: «в глаза доминанту не смотри!», «зубы не скаль!», «почаще принимай позу демонстрации подчинения»... «Эффект соленого огурца»: в банке с солеными огурцами свежий огурец неотвратимо становится соленым. Если в ящике яблок окажется хоть одно испорченное, вскорости гнилыми станут все яблоки, но никогда не наоборот: одно здоровое яблоко никогда не сделает здоровым ящик гнили, - улыбнулся Саша чуть смущенно, словно бы извиняясь за некоторую высокопарность своих формулировок и сравнений.

Понимая, что он закончил, сказал все, что хотел сказать, она замерла, прислушиваясь к себе, бегло сканируя свои внутренние движения, шумы и потрескивания.

Как она поведет себя, если Саша предложит сейчас спать вместе: хочет она этого или пока еще не готова? И что она почувствует, если он не предложит этого вовсе, или не станет настаивать в случае ее отказа – остаться одной, без него, сейчас – такое просто не укладывалось в голове: решится ли она сделать подобное предложение сама?

Непреодолимо клонило в сон, держать глаза открытыми становилось все трудней, окончательно раскисшее сознание едва ворочало неподъемные нагромождения мыслей. Словно в поисках помощи себе, она безотчетно посмотрела на открытый на экране монитора текст, пытаясь определиться, как быть.

 «Нейролингвистическое программирование» - мимоходом пробежала она глазами начало записи, хотя получаемая информация соскальзывала с поверхности ее мозга, как дождевой серпантин струй со стекла окна.

«1. Катастрофическое мышление (мир крайне опасен);

2. Выученная беспомощность (опасность превышает твои возможности с ней справиться);

3. Внушенная убежденность в неизбежности и фатальности неуспеха (ошибка страшнее смерти, убить тебя мало);

4. Страх социальной изоляции (тебя никто не любит, ты никому не нужен, все смеются над тобой);

5. «Синдром самозванца» (ты неправ, ты никто и звать никак);

6. «Синдром предателя» (ты плохой, ты самый худший из всех);

7. «Синдром «Неуловимого Джо»» (презумпция виновности, ты перед всеми очень виноват)»

Озадаченная, ничего не понявшая, она дочитала запись до конца и до того, как экран перешедшего в спящий режим компьютера погас, краем глаза успела заметить начало следующей:

««Абазия» («без-баз-ие» - неспособность к хождению) – «апатия» («без-у-част-ность» - утрата воли к действию) – «атараксия»».

В этот момент она почувствовала, что с ней происходит что-то странное. Дело было не в усталости и не в опьянении: тело постепенно сделалось нечувствительным, она перестала ощущать руки и ноги.

- Саша, со мной творится что-то не то, – со стремительно нарастающим волнением пожаловалась она.

Онемение продолжало неостановимо распространяться по всему телу.

- Ты нужна мне.

- Саша, нет! – с ужасом выдохнула она, начиная догадываться, что он задумал.

- Ты говорила, что тоже хочешь быть со мной.

- Саша, нет! – не слушающимся языком снова повторила она свое безответное бесполезное воззвание.

Вот почему он не стал настаивать на обсуждении этой темы и с такой легкостью соглашался всякий раз уходить от нее: ему это было ни к чему. Он с самого начала знал, что будет.

Сам решил, сам все сделал.

- Я подсыпал тебе в вино препарат, который самые сердобольные и жалостливые родители дают своим детям перед верберацией. Ты вообще ничего не почувствуешь. Поверь мне, так будет лучше для нас обоих. Разложить кресло!

Кресло безучастно разъехалось под ней. Саша аккуратно перевернул ее на живот, бережно положив ее голову на бок. Угасающим сознанием она успела заметить, как он достал из небольшого отделения в боковой панели своего кресла уже знакомый ей инструмент, но того, как он занес над ее спиной руку с молотком, она не увидела, погрузившись к тому моменту в бездонную беспросветную черноту. 

 

 

 

7

 

…лежалмаленькийбелыйпушистыйчертенок!

 

Тебе нужна новая работа!

Тебе нужно на море!

Тебе давно пора в деревню – подышать свежим воздухом.

Тебе бы в горы!

Тебе надо почаще гулять!

Тебе следует проверить щитовидку!

Сдай анализы на гормоны!

Тебе необходимо выйти из зоны комфорта!

Тебе надо сменить обстановку!

Путешествия – лучшее лекарство!

Тебе нужно понять, что пытается сказать тебе вселенная!

Ты должен проработать этот эгрегор!

Почему для тебя это так важно? Почему ты придаешь этому столько значения?

Э, ты чет как будто на взводе?!

Ну что ты кипятишься?

Выдыхай, йо!

Ты сам притягиваешь это все в свою жизнь! Ничего этого нет, все - только в твоей голове!

Ты слишком все преувеличиваешь!

Наведи порядок в шкафах! Выбрось все ненужное. Избавься от всего лишнего.

Запишись к психологу!

Сходи погуляй!

Посмотри кино.

Тебе нужно почаще бывать на свежем воздухе!

Ты просто обязан попробовать горные лыжи!

Займись йогой и медитацией и ты поймешь, что мир несет тебе только добро!

Прими то, что посылает тебе жизнь!

Успокойся ты уже наконец!

Заведи любовницу!           

Заведи кота!

Заведи детей!

Напейся!

Займись спортом!

Сходи в качалку!

Попей какие-нибудь витамины!

Ты просто с жиру бесишься. Займись уже делом.

Покатайся на велике!

Лучше б книжку почитал!

Перестань прятаться от жизни!

А кому легко? Всем тяжело.

Я же не жалуюсь!

Будь выше этого!

Будь проще! 

Хватит уже быть таким!

Умей принимать критику!

Вечно ты обижаешься!

Надо быть серьезней.

Когда ты уже повзрослеешь?

Ну что ты за человек?

Жизнь - боль...

Ты заебал уже.

Не ныть! Работать!

 

 

При пробуждении мозг, словно отвыкший от состояния бодрствования и даже как будто слегка забывший, как это делается, в первые мгновения «нащупывает», как его обладатель очки на прикроватной тумбочке, воспоминание о собственном «я». Это занимает доли секунды, практически в один момент внутренний «центр управления» получает из своих хранилищ информации все запрашиваемые данные.

Человек, молодая женщина.

Тепло, удобно, ярко выраженного дискомфорта нет: окружающая среда, скорее всего, относительно безопасна и довольно благожелательна, - поступил следующий «пакет» сообщений от внутренних сканеров.

Всю ночь на крыше таял лед. Сквозь сон она слышала, как над головой то и дело что-то стучало и двигалось, и с грохотом обрывалось вниз. В многоквартирном городском доме с крыш сходили гораздо более массивные оползни обледеневшего снега и с гораздо большим шумом, но это не только не пугало - почти не привлекало к себе внимания. В многоэтажке мегаполиса ты со всех сторон окружен ячейками с источниками жизни внутри, а потому в городе никогда не бывает страшно, словно бы твой глубинный, реликтовый примитивный центр, отвечающий за инстинкт самосохранения, бездействует, успокоенный пониманием, что, прежде чем опасность доберется до тебя, по пути она встретит множество преград и - пищи: следовательно, у тебя будет время и шанс спастись, а, быть может, необходимости спасаться не возникнет и вовсе.

В частном же доме ты всем своим спинным мозгом ощущаешь, что, в случае чего, ты окажешься с угрозой один на один лицом к лицу, и от этой мысли становится немного не по себе.

Ей то ли снилось, то ли рисовалось в больном сознании некое не антропоморфное существо без тела, точнее, с телом-огромным сгустком воздуха, со множеством рук-воздушных струй, с кусками льда вместо кистей, которыми оно и барабанило по крыше, расчищало ту от наледи, соскребало ледяную чешую, словно распаковывая праздничную коробку, слой за слоем снимая оберточную бумагу, стремясь вскрыть крышку и добраться до подарка внутри.    

Оторвавшимся протуберанцем по обнаженной руке, плечу, шее и щеке «проструилась» волна теплого, тяжелого от влаги весеннего воздуха, втолкнутого в комнату порывом ветра сквозь приоткрытую форточку: она услышала, как опали, чуть перестукнув деревянными креплениями карниза, высоко взметнувшиеся от воздушного потока занавески.

За окном как-то по-особенному каркало воронье – не по-кладбищенски душераздирающе, а звонко, бодро, возбужденно-жизнерадостно, как вороны каркают только ранней весной - во время строительства гнезд: видимо, хоть ты и не способен понимать «воронью речь», но интуитивно прекрасно ощущаешь эти вибрации – характерные интонации голоса живого существа, готовящегося создавать новую жизнь.

Прислушавшись к заоконному шуму внимательнее, можно было различить, что распарывающее воздух карканье раздается на фоне тихого, ни на минуту не прекращающегося чириканья и щебетания разнообразной птичьей «мелочевки»: мир был полон звуков, на которые привыкшее к ним ухо никак не реагировало, словно бы их не было вовсе – но они были, и именно они составляли основной «объем» уличной «не-тишины». В такие минуты осознаешь, как многого ты, оказывается, не замечаешь, не видишь, не слышишь - не отфильтровываешь из информационного поля вокруг, и как узки каналы, по которым в твой мозг тоненькими струйками просачивается океан сообщений и сведений об окружающем мире.

По подоконнику жизнеутверждающе стучали капли тающих сосулек: казалось, она сквозь стены «видела», как нарастает, тяжелеет на каждом «стеклянном» сверкающем острие шарик воды и, набухнув, на долю секунды зависает на все более удлиняющемся и истончающемся стебельке - и обрывается вниз, освобождая место для следующей нарастающей маленькой сферы.

Почти физически ощущалось как там, во дворе оттаивала земля, оттаивали соки в стволах деревьев, оттаивал вымороженный за зиму воздух, и так же разжижалась и все активнее циркулировала энергия внутри напряженного, сжавшегося, уставшего от холода тела.

Просыпаешься, выходишь из сна всегда «обнуленным», «разупакованным» до состояния «просто человеческое существо», и первые мгновения бодрствования просто наслаждаешься своим «просто существованием» - пребыванием сущим, живым.

Однако уже в течение нескольких следующих секунд на стол твоего внутреннего «центра управления» начинают поступать и укладываться друг на друга пухлые папки с надписями «родитель», «ребенок», «друг», «работник», «ученик», «спортсмен», «начальник», «подчиненный» с подробными и, скорее всего, далеко не самыми лестными характеристиками всех этих твоих жизненных ипостасей. После чего тебя - счастливый ноль, горстку атомов, растворенную, встроенную, вплетенную в ткань мироздания - втянет, всосет в себя неповоротливая инертная куча глины, являющаяся твоей физической оболочкой: спустя несколько минут после пробуждения ты непременно почувствуешь себя исполинским неповоротливым неуклюжим големом, непонятно кем и зачем вызванным к жизни.

Последний раз довольная собой она просыпалась лет в пять-семь. У бабушки в летней деревне. Потом, начиная с этого возраста, видимо, все внутренние резервуары ребенка начинают постепенно заполняться чужим – обоснованным или, много чаще – совершенно безосновательным недовольством его скромной малолетней персоной: недовольством родителей, воспитателей, учителей, соседей и просто посторонних людей и случайных прохожих, которое со временем станет восприниматься как свое собственное хроническое недовольство собой, пока в какой-то момент емкости не переполнятся, и зловонное отравляющее половодье не хлынет через край, размывая дамбы, подтапливая и заболачивая все прилегающие к зоны, делая их неплодородными и непригодными для земледелия.

Возможно, бывают люди, которые просыпаются, абсолютно удовлетворенные собой и всем, что происходит в их жизни - и им в этом можно только искренне от души позавидовать: у них либо совсем плохо с памятью, либо их мозг блаженно-безнадежно неспособен работать с поступающей в него информацией. Потому что в противном случае ты просто обречен понимать, как многое в жизни ты обязательно сделаешь не так, и что, как бы старательно ты не сдвигал прутиком попавшихся на твоем пути муравьев, все равно для кого-то ты неминуемо, вольно или невольно, станешь источником более или менее значительных неприятностей: так уж повелось, что о пострадавших по ее вине муравьях она всегда переживала больше, чем о тех - гораздо более многочисленных - ситуациях, когда в роли подобного муравья оказывалась она сама.  

В подножии кровати двумя точеными статуэтками возвышались кошачьи фигурки, настолько совершенные и изысканные, что, залюбовавшись ими, она не сразу задалась вопросом, что это за коты, и где она, собственно, находится.

Воспоминание о том, что она не дома, что она в гостях, пришло не сразу, до него пришлось «добираться»: бывают вещи, о которых ты думаешь, что они невозможны, а потому, когда они происходят, ты не сразу привыкаешь к мысли о том, что они произошли, – сознание по привычке держит их в списке вещей, которые не могут быть.

Это воспоминание сразу впрыснуло в кровь существенную дозу разъедающей внутренние русла кислоты, от жара которой, казалось, даже кожа отскочила от мышечных волокон: господи, точно, она же не дома!

Она… вчера вечером… вчера с ней случилось...

Она попробовала сесть в кровати, но поняла, что не чувствует своих ног.

Мгновенно полностью проснувшись, она судорожно откинула одеяло. В неярком свете горевшего ночника ее красивые длинные ноги с тонкими, гладкими, упругими натренированными бедрами были матово-белыми, даже слегка голубоватыми, как у фарфоровой куклы. Она ударила по ним обеими руками, сжатыми в кулаки и, не испытывая боли, паникуя, ударила снова.

Саша, нет!

Этого не может быть.

Осознание, что все потеряно, все кончено, что назад дороги нет, - это как разбившийся дорогой бокал у твоих ног: секунды, доли секунды, доли долей отделяют тебя от того мгновения, когда он, красивый и целый, был в твоей руке, а вот ты уже смотришь на крошево осколков на полу, понимая, что случившиеся изменения необратимы, в прошлое, несмотря на его такую непосредственную близость, не впрыгнуть, эта цепь порвалась, и ее конец – который ты еще так хорошо видишь – неумолимо удаляется, погружается в глубокие черные воды невозвратимости.

Саша, нет...

В голове, как разлетевшиеся от удара кием шары на бильярдном столе, со звонким стуком сталкиваясь друг с другом и отскакивая от бортов, носились обрывки мыслей, и жужжал растревоженный рой внутренних голосов.

За окном совсем рассвело: проснувшись в полумраке, сейчас она наблюдала, как все более насыщенным становится веер лучей света по периметру квадрата плотной ночной шторы - от задувающего в комнату ветра тяжелая ткань не трепыхалась, а грузно поднималась и опускалась «щитом», как жесткий лист фанеры. В поисках своего телефона она пошарила рукой по тумбочке и, видимо, нечаянно нажала на какую-то кнопку на встроенном пульте: штора с мягким шорохом сдвинулась в сторону.

На улице сыпался снег - мокрый, жидкий, тщедушный, малокровный, тающий в ослепительном свете весеннего солнца, который не мог приглушить даже сплошной серый экран уже изрядно выдохшихся, почти досуха выжатых, растянутых, как сдувшиеся шарики, но пока еще множественных туч. Сквозь приоткрытую форточку внутрь залетали небольшие стайки снежинок и опускались на белые цветы в вазе на подоконнике: видимо, Саша принес сюда подаренный ей вчера букет. В комнате одурманивающе пахло гиацинтами. Нужно будет обрезать цветам стебли и поменять воду - мелькнуло у нее в голове, и она подумала, что какие бы беды, трагедии и катастрофы не происходили в твоей жизни, они всегда будут развиваться на фоне повседневного быта: чтобы не случилось с тобой, жизнь не замрет, не прекратит своего течения, небеса не рухнут на землю, а земля не разверзнется, мир не исчезнет и даже не вздрогнет - в нем не изменится ровным счетом ничего.

В этот момент дверь тихонько отворилась и в спальню заглянул Саша.

- Проснулась? Можно войти? Как ты себя чувствуешь?

- Отлично! – машинально - автоматически, рефлекторно, по привычке, по инерции – она сделала вид, что ничего не случилось.

Все в порядке. Я подумаю об этом, когда буду в состоянии думать об этом.

Раньше она считала, что это было приобретенное профессиональное журналистское умение дистанцироваться от непонятной и порой ужасающей реальности, не взаимодействуя, а только наблюдая и – ни в коем случае не осуждая: выражение неодобрения могло быть элементарно небезопасно - ей приходилось общаться и с бывшими заключенными, и с трудными подростками, и просто с агрессивными хамами.

Сейчас она осознала, что на самом деле это было врожденное, инстинктивное, «генетическое» стремление «покормить дракона», стратегий спасения от которого, как известно, в природе существует всего четыре.

«Беги!», «Замри!», «Дерись!» и - исключительно для самок - «Попробуй понравиться!»

Саша подъехал ближе и приказал своему креслу разложиться: идеально подогнанные друг к другу, их коляски образовали просторную двуспальную кровать. Он нерешительно обнял ее, и она прильнула к его груди, вдыхая знакомый, такой любимый родной запах.

Саша, нет.

Гнев, обида, страх, отвращение, презрение, ненависть, ледяная, как межзвездная пустота, глухая, черная непроглядная ненависть – все это…

Где-то глубоко-глубоко. Так глубоко, что уже вполне можно сказать, что ничего этого нет. Все ее сознание, как свежий весенний воздух из окна – комнату, заполняет морозно-прозрачное понимание, что Саша – единственный во всем мире человек, который не отвернется, не оставит, не бросит ее сейчас. Ни одна живая душа в мире не примет ее такой. Ей не к кому идти и не от кого ждать помощи. Друг познается в беде, и именно сейчас она без всяких иллюзий, как никогда раньше предельно хорошо отдает себе отчет, что друзей у нее нет: друзей нет ни у кого, никаких друзей не бывает в принципе. Дружба – самая большая в мире ложь, абсолютно, от начала до конца выдуманная сказка, рассказанная тебе твоим мозгом, лицемерие и лесть, к которым прибегают люди с единственной целью: получить взамен дозу такого же лицемерия и лести, чтобы пережить сеанс псевдоединения с обществом себе подобных, эрзац не-одиночества, иллюзию своей кому-то якобы нужности.

В действительности никому ни до кого нет никакого дела. Сама во всем виновата, скажут даже самые близкие, и, если вдуматься, это действительно так и есть. Я сама во всем виновата. Только она одна. Во всем без исключения. Всегда и во всем.

Саше – она физически ощущает это – не все равно. Огромное количество неминуемых в подобном союзе обязанностей, трудностей и ограничений не пугает его, как и не пугает ответственность за нее, целиком и полностью зависящую от него. Он не обманет ее доверия, она твердо знает это, и ее благодарность распухает, разрастается, становится размером с комнату, размером с мир.

- Ты злишься на меня? – обнимая ее одной рукой и гладя по обнаженному плечу другой, спрашивает Саша.

Вдруг ее охватывает состояние, которое она для себя называла «адреналиновым отравлением» - изнеможение в каждом нервном волокне и всеобъемлющая апатия от полной опустошенности и обессиленности.

Она закидывает голову и заглядывает ему в глаза. Саша смотрит на нее с бесконечным состраданием и страхом, что она никогда не сможет простить его. Она видит свое отражение в его зрачках, видит тень от его длинных ресниц на его блестящих радужках, и внутри у нее снова и снова все сжимается от вспышек узнавания того или иного его жеста, прищура, смешка, «сломанной» в таком «его» изгибе брови: она заново влюбляется в каждую такую любимую особенность его мимики, взглядов, фраз и жестов, и один за другим открывает свои входы для него, пока ощущение «распахнутости» и готовности дружественно, без оглядки, впустить его всего не растворяется во всех ее синапсах, пузырясь, щекоча и будоража, как шампанское.

Саша, такой уверенный в себе, такой сильный, такой умный, такой проницательный, такой умеющий видеть других насквозь, такой все всегда предугадывающий наперед – ты ли это? Неужели ты не видишь, как я люблю тебя – всем сердцем, всей душой, каждой микрочастицей своего организма?

Она откидывается на спину, увлекая его за собой. Он наклоняется над ней и нежно целует, отрывается от ее губ, смотрит на нее, снова наклоняется и целует, одними губами, прижимаясь плотно-плотно, так крепко сдавливая ее в объятиях, что ей становится трудно дышать и немного больно, и так повторяется несколько раз подряд.  

- Знаешь, иногда, а даже и зачастую, человек не решается на перемены вовсе не потому, что у него нет желания или возможностей, и не потому что его удерживают страхи или лень – нет. Порой причин вообще нет никаких, - он нависает над ней, чуть смущенно полуулыбаясь, и пытается что-то «дообъяснить», даже не подозревая, какая нежная, участливая, безусловно любящая, почти родительская у него улыбка, - и что это единственное, о чем она способна сейчас думать. - Это детское, ничем не объяснимое упрямство, банальный каприз: просто не хочу и все. Как застрявшая в русле реки преграда, не дающая потоку свободно течь. Когда люди говорят о необходимости некоего толчка, который бы побудил их к какому-то действию, они имеют ввиду именно это: что им нужен кто-то, кто бы вышиб эту застрявшую пробку из горлышка. Меньше всего в жизни я хотел бы причинить тебе боль – мне кажется, ты и сама это прекрасно знаешь. Но я не думаю, что было бы правильно потакать тебе в этом детском капризном упрямстве. Ты, без всяких сомнений, пришла бы к пониманию, что так будет удобнее для нас обоих, что это единственный для нас выход, совершенно точно пришла бы, но не скоро. А я не хочу ждать. У нас нет времени на твою постепенную эволюцию – мы и так потеряли его слишком, ужасно много.

Она слушает его, улыбаясь, давясь слезами, не произнося ни слова, лишь кивая головой, активно выражая свое абсолютное согласие со всем, что он говорит.

Коты устраиваются между ними – все происходящее кажется ей замедленной съемкой - и Саша размещает одного из них у нее на бедрах, второго – на животе: он «ставит» ей котов, как некоторые ставят банки при простуде.

- Знаешь, биологи долгое время не могли понять, зачем и почему коты урчат. И только недавно стало известно, что низкочастотные колебания воздуха, вызываемые урчанием, оказывают на живые организмы волшебное воздействие: они ускоряют процесс регенерации, то есть, способствуют более быстрому заживлению ран и восстановлению после болезни или больших нагрузок. Так что устойчивый миф о девяти кошачьих жизнях нашел своеобразное научное подтверждение: только у котов не девять жизней, просто они научились неплохо продлевать свою одну.

Она снова тянется к нему – он стал слишком далеко, ее страшит такая дистанция, она хочет максимально сократить ее.

Беги! Замри! Дерись!

Вцепись и не упусти!

Словно догадавшись об ее истинных побуждениях, Саша осторожно берет ее в отчаянии хватающуюся за него руку и прижимает к своим губам.

Саша. Это же ее Саша. Единственный мужчина, рядом с которым она ощущала себя настолько в безопасности, друг, вызывающий – заслуженно - поистине безграничное доверие, человек, которого она меньше всего хотела бы бояться и который бы меньше, чем кто-либо, давал ей повод для настороженности и опасений.

- Не нужно сейчас. Ты слишком слаба. Позже, когда ты поправишься. Позже. Позже.

Слезы ручьями низвергаются на подушку, и шея становится совсем мокрой от них – ощущение неприятное, но нет сил вытереть кожу.

- Мы закажем булочки с помадкой? – слышит она свой плаксивый голос, с отвращением понимая, что говорит, как больной ребенок, который прекрасно знает, что ему - в ввиду его тяжелого состояния - разрешат все, но он, страдалец и мученик, просит так душещипательно мало.

- Конечно, - Саша снова подносит к губам ее вцепившиеся в рукав его свитера костистые птичьи пальцы. - А сейчас поспи!

- Только не уходи!

- Ты забыла – я не могу ходить. Значит, не могу и уйти.

Это несмешная шутка, к тому же, ей сейчас не до смеха, а уж тем более, не до черного юмора.

- Не уходи!

- Я никуда не уйду, - поняв неуместность своего сарказма, Саша снова становится абсолютно серьезным и бесконечно нежным. - Я всегда буду рядом.

Он заботливо укрывает ее одеялом и она, не в силах сопротивляться засасывающему ее в свои неисповедимые глубины сну, соскальзывает в них, не зная, что, уже почти заснув, еще успевает прошептать:

- Не уходи. Только не уходи от меня.

 

 

Петрозаводск, 2013-2017

 

Другие материалы в этой категории: « Дверь

Дополнительная информация