Люди на болоте

Кольский полуостров,

2017 – 2018

 

 

 

Философы и психологи уверяют, будто объективной реальности не существует – существует только комплекс искажений и ошибок восприятия вкупе с иллюзиями и самовнушением. То есть, вся так называемая "объективная реальность" - это не более, чем своего рода художественный вымысел.

Я же в свою очередь абсолютно убеждена, что не существует никакого художественного вымысла: все плоды авторской фантазии - это всегда лишь разного рода трансформации объективной реальности.

В свете всего изложенного хочу подчеркнуть, что все события, персонажи и локации, упоминаемые в данном тексте, если и не совсем вымышлены, то в качестве составных частей сложены в такой фантастический конструктор, что, даже будучи вдруг узнанными, все же не должны вызывать сомнений в том, что все нижеописанное – чистейшей воды объективно реальный художественный вымысел

 

Мне понравилось то, что он не стремился нравиться.

Люди очень, изо всех сил стремятся нравиться. Точнее, очень боятся не нравиться. Они пытаются псевдо-непринужденно шутить, в том числе и якобы провокационно, чтобы создать образ человека «не зашоренного», «демократичного», оригинально и широко мыслящего. Употребляют новомодные сленговые словечки, чтобы произвести впечатление своего в доску парня, открытого, контактного, легкого в общении, современного, «продвинутого» и не отстающего от жизни. Многословно и многократно повторяясь льстят, всячески выражая подчеркнутое внимание к собеседнику, и чрезмерно, избыточно предупредительны и обходительны с ним - настолько, что это уже даже отдает навязчивой угодливостью: одним словом, люди делают все возможное, чтобы показаться «приятным», «хорошим», «милым» человеком. И их ничуть не смущают подобные гипертрофированные проявления чужой вежливости и расположения, лицемерного и фальшивого, хотя в этом никто никогда ни за что и не признается даже самому себе: как раз наоборот, «нормальные», «адекватные» дозы искренней симпатии люди воспринимают как отсутствие оной, а немногословную, а уж тем более молчаливую, доброжелательность они и вовсе запросто могут принять за агрессию.  

Он не пытался балагурить, чтобы скрыть свое смущение провинциального жителя перед столичным гостем, не пытался мимоходом прихвастнуть, как бы «к слову» упоминая между делом время от времени о ситуациях из своей жизни, которые могли бы представить его в максимально выигрышном свете, чтобы тем самым исподволь утвердить свое превосходство, не говорил завуалированных комплиментов - словом, не делал ничего из того, что обычно делают все, кто хочет произвести «неизгладимое впечатление».

Мне это понравилось, но не сразу, поначалу прохладность его отношения меня исправно напугала – я приняла ее за искреннее раздражение и нежелание идти на контакт.

- Это плохая идея, - коротко прокомментировал он нашу просьбу.

Нравилось мне и то, что он не выражал признаков заинтересованности мной: меня никогда не обижало подобного рода мужское невнимание – мне нравится, когда мужчина управляется более сложными, чем реакция зрительных и обонятельных рецепторов на объект противоположного пола, внутренними механизмами.

Мне нужно было попасть в деревню, расположенную на самом дальнем берегу полуострова в северном море практически – впрочем, без «практически» - в самом прямом смысле на краю мира. Сообщение с поселением осуществлялось только по воде - на каком-либо плавсредстве, либо по воздуху – на вертолете. Но из-за уже начавшихся осенних штормов оба эти варианта стали невозможны.

С трудом найденный местный проводник, Николай Петрович, пообещал отвезти меня по бездорожью через глухую чащу на своем военном грузовике, но, опять-таки, из-за шторма, заставшего его на острове в море во время рыбалки, он не смог вовремя вернуться на материк.

- Николай Петрович посоветовал обратиться к вам… - жалобно-растерянно начала я.

- Коля сказал, что ты повезешь туда к ним продукты завтра. Ты же все равно туда поедешь, возьми девушку с собой, что тебе стоит? – решительно вступилась за меня Наталья Петровна, жена подведшего меня проводника: у них с мужем были одинаковые отчества.

- Не понимаю, к чему такая срочность? Они никуда не денутся. Приехали бы летом и спокойно добрались бы, куда нужно. Сейчас погода ни к черту.

- Летом у вас тут то рыбаки, то охотники, и вас тоже не допросишься! К тому же она уже здесь, Ванюш, - мягким, и парадоксальным образом одновременно не терпящим возражений тоном настаивала на своем Наталья Петровна.

Мой опыт общения с северянами, несмотря на его непродолжительность, все же позволил мне обратить внимание, что у всех без исключения встреченных мною местных была прекрасная, безупречная интеллигентная речь, даже у немолодой женщины выраженно асоциального вида, у которой я, в отсутствие других прохожих, вынуждена была накануне спросить дорогу к гостинице.

Но Иван был прав – срочности не было никакой. Мой редактор в целом не испытывал особого восторга от этой моей идеи – о необычной секте еще не написал разве только слепо-глухонемой – и уж тем более, он не испытывал ни малейшей нужды в подобной спешке. Просто мне самой очень сильно хотелось. Очень сильно.

С самых первых дней этой моей полуспонтанной экспедиции я столкнулась с мощнейшим сопротивлением среды. Началось с того, что подруга наотрез отказалась забирать к себе моего кота на время моего отсутствия, возмущаясь моими злоупотреблениями ее дружеским содействием: кота в этом богатом на поездки году я уже оставляла у нее трижды. Умалить ее удалось мне с огромным трудом и обошлось в приличную сумму: мне пришлось купить ей три бутылки хорошего и очень недешевого вина.

Потом не оказалось билетов на самолет в этот медвежий угол, и мне пришлось двое суток трястись в поезде, в допотопном, раздолбанном, холодном и угрожающе скрежещущем на каждом малейшем повороте вагоне, с застиранным до абсолютно непотребного состояния постельным бельем и зловонным, «тем самым» бездонным туалетом, в дыре которого мелькало бегущее под составом дорожное полотно. От непрекращающегося лязга старых железных сочленений этого динозавра я не высыпалась обе ночи, электронная книга села и ее негде было подзарядить, в ресторане не было нормального вина, а в попутчиках у меня оказались две немолодые дамы и обрюзгший военный, который безостановочно двое суток пил водку. Добросердечные бальзаковские прелестницы деловито хлопотали вокруг него, с исполненным любезности вниманием слушая его пьяные бредни, радушно накрывая для него стол, принося чай и поправляя одеяло, когда он проваливался в «комоподобный» сон. Они недвусмысленно флиртовали с холостым, оплывшим и отекшим, но еще не пожилым, высоким и некогда, судя по всему, весьма бравым подполковником, а утром приводили себя в порядок с тщательностью, которая никак не могла не иметь тайных – точнее, совершенно явных и очевидных умыслов. Меня злила их нечувствительность к унизительности такого положения вещей: а подобное мужское поведение никак не может считаться уважительным – и коробила непритязательность их запросов, - видимо, как человек с низкой самооценкой, не умеющий постоять за себя и поставить зарвавшегося хама на место, я болезненно реагирую на любые признаки отсутствия самоуважения у других людей.     

Поезд опоздал и из-за этого я не успела на последний автобус, уезжающий в поселок, где меня и должен был встретить Николай Петрович. Мне пришлось заночевать в обшарпанной гостинице, такой же устаревшей и холодной, как доставивший меня в этот богом забытый край поезд, но там было тихо – я смогла выспаться, была горячая вода – я смогла помыться и постирать кое-какие свои вещи, а в магазине мне удалось найти вполне сносное сухое вино: ругая себя, что не догадалась сделать этого в городе, я купила две бутылки с собой.

Закончилось же все тем, что на следующий день моих злоключений дорогу размыло и автобус остановился, не доехав до нужного села около семи километров: всем пассажирам пришлось добираться до конечной цели пешком.

Моросил дождь, и хотя на улице еще держалась плюсовая температура, было промозгло и как-то особенно холодно: сырость пропитывала одежду, создавая эффект ледяного обертывания на все тело. От холода стучали зубы и время от времени я непроизвольно всхлипывала, задыхаясь от бронхоспазмов, вызванных вдыханием колючего ветра. Когда я, наконец, добрела до дома Николая Петровича, я окончательно окоченела и без преувеличения просто падала с ног.

Гостеприимная Наталья Петровна первым делом усадила меня за стол и накормила фантастически вкусной горячей ухой из красной рыбы и трески. Ее дом был полон гостей: к бабушке на каникулы приехали разновозрастные внуки в составе пяти человек, - а потому дым стоял поистине коромыслом. Мне было неудобно обременять мою радушную покровительницу, но мне некуда было деваться.

- Проходи, проходи, - помахала мне рукой Наталья Петровна, по-хозяйски распоряжаясь в доме своего молодого соседа, к которому она меня отвела, когда я доела свой обед.

Я неуверенно разулась и прошла в комнату.

- Да, проходите, простите. Я-то отвезу, конечно, это я так... Но имейте ввиду, дорога в ужасном состоянии, ехать будем часов десять, сразу предупреждаю.

- Десять? Там же всего двести километров!

- Двести пятьдесят почти. Десять – это в лучшем случае. У вас есть нормальная обувь? – Иван покосился на мои стильные и насквозь мокрые кроссовки у входа.

- Ладно, ребята, я пойду, у меня там моя куча мало…

- Да-да, конечно, спасибо огромное! – спохватилась я.

Я чувствовала себя крайне неловко: столько беспокойства по-настоящему занятым людям из-за моей – назовем вещи своими именами – блажи…

- Наталья Петровна! – окликнула я ее в дверях. – Вы говорили, что подскажете еще, у кого можно переночевать!

- У меня можно, - так же коротко отрезал мой новый проводник.

- У Вани переночуешь, а завтра с утра он тебя и отвезет, куда надо. Все, Ванечка, будь кавалером, позаботься о барышне! - Наталья Петровна ушла, с видимым облегчением отделавшись от внезапного обременения в виде меня.

Иван лишь шумно, «говоряще» вздохнул.

- Вы обедали? – спросил он, извлекая из холодильника кастрюлю.

- Да, спасибо.

Я робко присела на стул у стола.

Поначалу мне показалось, что его отчужденность была вызвана подспудной неприязнью к чужакам, свойственной обитателям небольших удаленных поселений, однако я ошиблась: присмотревшись внимательнее, я убедилась, что Иван не испытывал ни малейшего дискомфорта от присутствия незваной незнакомки – странным образом напряжение вдруг разом полностью отпустило и меня.

- Знаешь, что морскую рыбу варят с чешуей? – вдруг без всяких прелюдий перешел «на ты» хозяин дома, и у него это получилось так естественно, что ничуть не «царапнуло» и не вызвало во мне ни малейшего внутреннего сопротивления.

Я охотно решила разрешить себе быть ведомой, соглашаясь с предлагаемыми мне условиями игры.

- Как это?

- Вот так. Она растворяется.

Иван поставил передо мной на столе блюдце со сливочным маслом и корзинку с хлебом. Открыв холодильник, он достал бутылку с прозрачной жидкостью и две рюмки из шкафчика над мойкой.

Я никак не комментировала происходящее. Мой неожиданный новый товарищ был из тех удивительных, даже уникальных личностей, с которыми молчание не кажется тягостным и мучительно неловким. А может быть, я просто слишком устала и мозг, экономя свои оскудевшие ресурсы, отключил свои приборы, замеряющие степень недовольства тобою окружающих, которое и заставляет тебя вечно дергаться и чувствовать эту жуткую скованность и настороженность в обществе посторонних людей.

Немного освоившись, я огляделась. Большое помещение не имело никаких перегородок, кроме двухстороннего камина, условно разделявшего первый этаж на зоны столовой и гостиной, над гостиной не было еще и потолочных перекрытий – так называемый второй свет - а потому помещение казалось невероятно просторным, светлым и полным воздуха, объемы которого, казалось, с непривычки просто сшибали с ног. Перед камином в гостиной стояло удобное уютное плетеное кресло и красивый торшер с тканевым абажуром рядом с ним – единственные предметы интерьера, если не считать таковым установленный в центре зала профессиональный турник. На стене висело несколько фотографий маяков в рамках разного размера, и небольшая коллекция оригинальных и очень стильных ловцов снов. Я всегда считала, что я совершенно равнодушна к маякам и ловцам: ни то, ни другое не казалось мне интересным и привлекательным, у меня не было связано с этим ровным счетом никаких ассоциаций, но маяки и ловцы Ивана мне понравились очень.

- Почему именно такое сочетание? Ловцы и маяки – что между ними общего?

- Ловцов очень любит моя племянница – она и дарит их мне. Точнее, отдает лишние из своей слишком время от времени разрастающейся коллекции. А маяки люблю я сам. Часть снимков тоже сделала моя племянница специально для меня, кое что мне подарили мои рыбаки, что-то снял я сам.  

Осторожно, чтобы не расплескать, Иван поднес и поставил передо мной тарелку. Налив ухи и себе, он разлил по красивым хрустальным рюмкам на невысоких ножках водку и так же безапелляционно протянул одну из рюмок мне.

- Наталья Петровна уже накормила меня ухой с водкой, - призналась я. – Дорогу размыло, и мы семь километров шлепали пешком.

- Ого! – уважительно кивнул Иван. – Тогда тебе тем более надо! Ну что, за знакомство?

Он чокнулся со мной и, закинув голову, разом опрокинул в рот содержимое своей рюмки.

- Мишка вам там не встретился по пути? Кета, - кивнув на мою тарелку, объяснил он, не дожидаясь моего ответа на свой вопрос, и начал шумно втягивать пахучую горячую жидкость с ложки, чуть щурясь от поднимающегося над тарелкой пара.

Я завороженно наблюдала за ним: в том, как он одним смачным глотком выпивал ледяную водку, как с жадностью откусывал большие куски мягкого свежего хлеба с маслом, как со вкусом и заразительным здоровым аппетитом жевал полным ртом – во всем этом было столько жизни, столько по-детски благодарного и искренне восторженного гедонизма, столько открытости миру и принятия, что под очарование подобного зрелища просто невозможно было не подпасть.

Я тоже сделала глоток из своей рюмки: водка не имела ни вкуса, ни запаха - просто жидкий лед, прочертивший по пищеводу обжигающую дорожку и мгновенно взорвавшийся внутри небольшим "ядерным грибом" жара, молниеносно распространившегося по всем, даже самым отдаленным, простуженным клеткам.

Есть два ассоциативных комплекса, связанных с водкой: «традиционный русский» и «ремарковский». Первый - с классическим чисто русским угаром, без меры, до озверения, до донышка и социального дна, с тяжелым похмельным синдромом и неизбежным стремлением объяснить это самозабвенное саморазрушение некоей мифологической «древнерусской тоской», «больной исстрадавшейся душой» и чернейшей хандрой без видимой причины, от некой мнимой безысходности, как бы оправдывающей и придающей заурядному любителю выпить статус «великомученика» и «страстотерпца».

Герои Ремарка пили водку как какой-то благородный напиток, выдержанный коньяк или кальвадос, тоже от ощущения собственной потерянности, но в их случае действительно имеющей место быть и не доходящей до стадии полной русской «расхристанности»: то есть, тоже «с горя», но с европейской аристократичной сдержанностью, изяществом и элегантностью.

Иван пил водку совершенно особым способом – в здоровых дозах со здоровым отношением к происходящнму, просто потому, что именно водка действительно лучше всего подходила ко времени и к месту, только и всего.

- Ты сам готовишь? - поинтересовалась я: настороженная полученной информацией о рецептуре поданного мне блюда, я с опаской присматривалась к бульону сквозь клубы пара – чешуи в нем вроде бы не наблюдалось.

Иван лишь промычал что-то неопределенное.  

Ему было около тридцати пяти и, высокий и сухощавый, с темно-русыми прямыми волосами и серыми глазами, он был определенно хорош собой – «не провинциально» и очень, очень хорош, - с некоторым неудовольствием вынуждена была признать я: данное обстоятельство придавало моему приключению новые коннотации, к которым я не готовилась, отправляясь в эту поездку, и которые требовали от меня теперь «перенастраиваться» на ходу.

- Ты сам отсюда?

Бросив мимолетный взгляд на своего собеседника, я увидела, что он с выжидательной и немного саркастичной улыбкой наблюдает за мной.

- Ну как? – кивнув на мою тарелку, спросил он, пропустив мой вопрос мимо ушей.

- Вкусно, - врать мне не пришлось, уха была густой, наваристой и очень душистой.

- Да, я местный. Все время живу здесь. Я учился в столице на юриста, жил и работал там несколько лет. А потом вернулся.

- Почему?

- Захотелось.

- Чем ты занимаешься здесь?

- Рыбаки. Летом здесь не протолкнуться. Сдаю гостевые домики, показываю рыбные места, даю напрокат катера, если нужно. У нас здесь Эрик Клэптон любит рыбачить – слышала про такого?

- Я слышала это имя, но не слышала его песен. Я не очень люблю такую музыку.

- А какая музыка тебе нравится?

- Не думаю, что это может быть кому-то интересно и сколь-нибудь важно, - меня саму немного удивило это мое «сколь-нибудь», вырвавшееся, видимо, под влиянием «классически-литературной», «старосветской» речи окружающих.

- И все-таки?

- Ну «Пикник», например.

Иван удовлетворенно кивнул, словно сделав из услышанного устроившие его выводы.

- И что, это правда? Ты сам видел его? Эрика Клэптона?

- Сам я не видел. Но мне кажется, что это может быть похоже на правду. Если бы наши сочиняли – называли бы кого-нибудь по…

- …мейнстримнее, - подсказал я.

- Точно. Все-таки имя Эрика Клептона не самое несомненно известное каждому встречному поперечному. Он прилетает сюда на собственном вертолете. Сюда многие иностранцы прилетают на своих личных вертолетах.

Он налил себе еще одну рюмку. Мне он наливать не стал. С одной стороны, я была рада, что мне не пришлось отказываться – не люблю такие ситуации, они чем-то смущают меня, с другой - меня удивили – и умилили - его патриархальные замашки.

- Просто я понял, что ты больше не будешь, - словно прочитав мои мысли, опроверг он мои инсинуации на его счет.

Я снова удивилась, но не сильно – в конце концов, я говорила, что уже выпила алкоголя раньше, так что сделать подобные предположения было не так уж и сложно.

- Не скучаешь по городу? – спросила я, чтобы что-то сказать.

Иван уже доел свою уху и сейчас сидел, «разморенно-благостно» откинувшись на спинку стула и расслабленно «повесив» на нее локоть одной руки. С ироничной полуулыбкой он, не отводя взгляда, смотрел на меня: его откровенно забавляли мои беспомощные попытки скрыть все нарастающее смятение и завязать ни к чему не обязывающий светский «маленький разговор».

– Сама-то как думаешь? - он продолжал разглядывать меня в упор, никак не пытаясь облегчить мне поиск темы для беседы. – Люди задают очень много лишних вопросов, ответ на которые совершенно очевиден и не особо им нужен. Много текста. Очень, очень много текста.

- Поэтому ты не хотел взять меня с собой? - спросила я, понимая, что, слегка уязвленная, начала неостановимо заливаться жаром, и стараясь говорить так, чтобы в моем голосе не прозвучали детские «обиженно-выговаривающие» нотки. - Ты не любишь общаться? А как ты общаешься со своими рыбаками?

- Только по делу, - улыбнулся Иван.

- Со мной тоже можно общаться только по делу.

- И какое у тебя дело?

- Я хочу написать об этой вашей общине.

- Про них уже кто только не писал.

- Я знаю.

- Зачем про них писать еще? Зачем про них вообще писать?

По большому счету, мне нечего было ответить на этот вопрос. Не могла же я сказать, что мне просто вдруг совершенно неудержимо потянуло сюда? Вопреки всем препятствиям, к которым я привыкла относиться, как к предостережению свыше и которые никогда раньше не игнорировала, всякий раз послушно отступая, расценив препоны как недвусмысленный намек на то, что мне не стоит делать того, что я намеревалась сделать.  

Но на этот раз я не смогла проигнорировать и внезапно возникшую силу тяготения, которую невозможно было преодолеть. Я вынашивала эту идею больше полугода, изучала информацию, что мне удалось найти в сети, и чем больше я во все это погружалась, тем сильнее меня влекло сюда: такие знаки я тоже привыкла принимать во внимание, - не могла же я сказать все это едва знакомому человеку. Не могла, но почему-то сказала:

- Может, и незачем. Скорее всего, незачем. Просто мне захотелось самой все увидеть. Своими глазами. И я воспользовалась своим служебным положением. Придумала себе цель.

- Что тебя в них так заинтересовало?

- Ну… Может, я смогу о них что-то понять. Может быть, даже что-то, чего пока не понял никто.

- Для чего?

- А даже если просто для себя?

Иван неопределенно пожал плечами:

- "Поиск истины - священный промысел", - процитировал он персонажа одного из фильмов Джима Джармуша.

- Ты считаешь, что это просто городская придурь и чудачества от нечего делать?

- Нет, я так не считаю. В список городских чудачеств желание понять что-то для себя явно не входит. Как и вообще желание по-настоящему понять что-либо.

- Можешь рассказать о них немного? Ты часто с ними пересекаешься?

- Часто. Я вожу им продукты каждую неделю. Кстати, мне их еще надо загрузить – пойдешь со мной?

- Ты же не любишь общаться.

- Мы можем сделать это молча, - улыбнулся он. – Какой у тебя размер обуви?

- Тридцать девятый.

Иван встал и, подойдя к шкафу у входа, открыл дверцу. На нижней полке были составлены в ряд многочисленные резиновые сапоги: Иван начал перебирать их пару за парой в поисках нужной.

- Они наверняка будут тебе великоваты, это мужские сапоги: женщины здесь крайне редкие гостьи. Но это самые маленькие из всего, что есть. Так ты идешь?

Я устала и совершенно одурела от холода, горячей еды и алкоголя, сознание туманилось и расплывалось, я с трудом воспринимала все происходящее, но мне не хотелось расставаться с ним, не хотелось лишать себя его. Мне хотелось, чтобы он был рядом. В легкой растерянности, пытаясь определиться, чего же я все-таки хочу больше: остаться в тепле или пойти с ним, я бездумно начала составлять грязную посуду на столе.

- Оставь, Маша уберет.

Сообщение о какой-то запросто хозяйничающей в его доме Маше неожиданно болезненно кольнуло и озадачило меня: во-первых, потому что я не могла знать, как его девушка отреагирует на мое появление и на предстоящую нам с ним долгую совместную поездку, а во-вторых, изрядно меня саму тем самым удивив, во мне зародилось совершенно отчетливое сожаление о его семейном статусе. Впрочем, хотя все эти мимолетные ощущения и были достаточно сильными, чтобы выдернуть меня из моей сонливости, но все же недостаточно сильными, чтобы всерьез выбить из равновесия: в конце концов мы же только-только познакомились.

Одевшись, мы вышли на улицу.

Иван доставал из багажника своего внедорожника ящики с консервными банками и относил в обтянутый брезентом кузов военного грузовика. Откинувшись на спинку скамейки, я сидела в кузове, засунув руки глубоко в карманы, наблюдая за его спорой работой: от моей помощи он категорически отказался – «ящики тяжелые и их немного».

- Откуда у тебя такая машина?

- Раньше здесь было много военных частей. Когда их расформировали, дома, как и всю технику и оборудование, просто-напросто бросили. У нас здесь есть дайвинг-клуб: у ребят три корабля, оставленных военными, - на них парни и вывозят сейчас своих водолазов в море. Там, на дне лежат затопленные подводные лодки со времен войны, здесь популярные места для погружений.

- Расскажи немного об этой вашей секте. Эти люди – они вообще не разговаривают?

- Община разделена на две неровные части: меньшая живет на одном берегу реки, более многочисленная – на другом. Один берег сильно заболочен, другой лесистый, поэтому первых местные называют «болотными», а вторых «лесными». Мне не очень нравятся эти тривиальные определения, но в отсутствие других приходится пользоваться терминологией, которая имеется в наличии. Не разговаривают ни те, ни те, но, если «болотные» вообще не издают ни звука, то «лесные» довольно активно выражают свои эмоции: они смеются, плачут, кричат, шипят, рычат. К ним никто не суется, потому что они очень агрессивны и настроены крайне враждебно по отношению к любым посетителям.

- А те, другие, которые живут на болоте - как они общаются между собой?

- Не вербально. Они понимают друг друга без слов.

- Читают мысли, что ли?

- Нет, хотя они знают мысли друг друга.

- Но это же и есть телепатия, разве нет?

- Не совсем…

Иван удалялся к внедорожнику, брал очередной ящик, закидывал его в кузов, время от времени поднимался сам, оттаскивал ящики от входа и составлял их в ряд, но дыхание у него не сбивалось от нелегкой работы и голос не прерывался: он то приближался, то удалялся, соответственно, его голос становился то чуть громче, то неразборчивее, и в зависимости от этого я то подавалась вперед, ему навстречу, то откидывалась обратно назад, чтобы не мешать.

- В их телепатии нет ничего мистического, все строится на хорошо известных и довольно банальных прозаических принципах: наблюдательность, проницательность, феноменальная память и способность к эмпатии, в их случае поистине сверхъестественная. Вот их эмпатия, разве что, - это единственное, что уже действительно почти граничит с каким-то волшебством. По определенным, даже самым, на первый взгляд, незначительным внешним проявлениям сектанты могут восстановить события из прошлого другого человека, и не просто увидеть всю картину его жизни целиком – они способны прожить, прочувствовать ее во всей полноте. Сделать выводы, что почувствует и как поведет себя в определенных обстоятельствах человек с определенными особенностями нервной организации, не так уж и сложно – даже, скорее, не сложно совсем. Людям нет никакого дела друг до друга, все зациклены исключительно на самих себе, и только по этой причине переживания и мысли ближнего для них – тайна за семью печатями.

- То есть, сектанты попросту приписывают окружающим свои собственные эмоции, проецируя на них свой собственный жизненный опыт?  

- Нет, невероятно богатый эмоциональный спектр позволяет им настолько реалистично воспроизвести у себя в сознании чужой опыт, что их ощущения от данной реконструкции становятся сравнимыми с теми, которые возникли бы, произойди все это с ними на самом деле.

- Как бы ты ни был проницателен, ты можешь неправильно истолковать особенности чужого поведения, можешь ошибиться в своих трактовках и предположениях.

- Некоторые люди ведь тоже обладают умением «видеть других насквозь». Разница лишь в том, что сектанты видят еще более насквозь. Совсем-совсем насквозь. И они не ошибаются.

Я пожала плечами, выражая свои сомнения и недопонимание.

- Я попробую объяснить, не уверен только, насколько хорошо у меня это получится. Смотри: считается, что на одну и ту же ситуацию может существовать несколько точек зрения, и что сколько людей – столько мнений. Но на самом деле никакого разнообразия взглядов нет и быть не может. Реальность всегда объективна, - Иван на несколько секунд замолчал, оценивая пространство кузова и прикидывая, как правильнее будет расположить очередной ящик. – Разница лишь в интеллектуальных способностях людей. Кто-то обладает таким объемом памяти, что способен удерживать огромный, по-настоящему огромный объем информации, соответственно, может видеть все причинно-следственные связи, всю картину целиком, и – делать правильные выводы из наблюдаемого. В то время как у кого-то объем памяти совсем невместительный. Сведения о мире у него разрознены, отрывочны и не систематизированы. Разнообразие точек зрения – это лишь разнообразие заблуждений, возникающих вследствие некомпетентности той или иной степени.

- Есть два мнения – мое и ошибочное? – зачем-то, видимо, по дурацкий привычке время от времени демонстрировать свою вовлеченность в беседу, довольно банально сыронизировала я, хотя и сама не считала свою шутку остроумной – не счел ее таковой и Иван, и оставил мою реплику без внимания.

- Поэтому «болотные» сектанты могут позволить себе не озвучивать выводы, которые они делают: они даже не сомневаются, что точно такие же выводы делает – самостоятельно, без посторонней помощи – и их собеседник. Они одинаково смотрят на вещи и видят одно и тоже, понимаешь? Общение нужно, чтобы убедиться в идентичности интерпретаций, сверить показания приборов. У них приборы работают на удивление согласованно. Язык возникал в свое время не столько для общения, сколько для мышления и – для синхронизации мышлений индивидов в коллективе. Понимаешь?

- Наверное, - неуверенно отозвалась я.

- Давай я попробую описать это чуть предметнее. Вот ты сейчас сидишь и чувствуешь себя не в своей тарелке, потому что считаешь себя непрошеным гостем и хочешь быть мне хоть чем-то полезной, чтобы оправдать свое нахождение здесь и тем самым как бы заслужить право на пребывание. Помочь ты мне ничем не можешь, к тому же ты очень устала и объективно нуждаешься в отдыхе, но боишься, что я расценю твое поведение как симуляцию, эгоизм, лень и потребительское отношение к ближнему. Ты все это прекрасно понимаешь, но опасаешься, что этого не понимаю я. Объяснять мне все это, оправдываться, доказывать что-то – это очень долго и трудоемко, проще встать и сделать вид, будто оттащив ящик на пару сантиметров, ты здорово облегчишь мне жизнь, а потому тебя так и подмывает взять и именно так и поступить.

Я слушала его, улыбаясь, молча, не перебивая и не возражая. Иван говорил размеренно, спокойно, с паузами, если они ему требовались, не частил, как это обычно делают те, кто стремится не дать своему собеседнику заскучать или вклиниться сдуру в повествование и вставить свои пять копеек как бы по делу, но на деле совершенно ни о чем, что очень отвлекает и утомляет своей гипер-бессмысленностью и ненужностью.

- Теперь давай пробежимся по мне. Любой другой человек на моем месте чувствовал бы себя как раз так, как ты себе представляешь, – злился бы на беспардонного интервента за непредвиденное вторжение и наглое безделье. В глубине души он сам отдавал бы себе отчет, что его не раздражает ни первое, ни второе - более того, все с точностью до наоборот: он очень рад красивой гостье, в помощи которой абсолютно не нуждается, и которую та не может ему оказать. Все, что она может, это создать видимость помощи, что как раз-таки и будет по-настоящему нервировать: путаясь под ногами, «помощница» лишь привнесет дополнительную суету. Но он все равно бы психовал, будучи уверенным, что подобная ситуация может вызывать только такую реакцию и никакую иную, потому что его отец и многие другие взрослые, которых он наблюдал в своем детстве, всегда раздражались в схожих обстоятельствах. Его отец в свое время выражал недовольство демонстративно вполне намеренно: акцентируя внимание на чьей-то ничем не занятости, на фоне которой его собственные старания становились более выпуклыми и значимыми, он жаждал заслужить похвалу и благодарность своей не расточительной на эти эмоции жены. Ребенок, впитав подобную модель поведения, начинает вести себя во взрослой жизни точно так, но уже без всяких подсознательных скрытых мотивов – просто по инерции, по выработанной привычке, потому, что убежден, что «так надо». Я всем своим видом пытаюсь дать тебе понять, что я не испытываю по отношению к тебе ничего такого, но до конца ты мне все равно не веришь, и почти не сомневаешься, что где-то в глубине души я затаил на тебя обиду и недовольство. Взрослые, зрелые, адекватные люди запросто могут позволить себе выйти из этого магнитного поля чужих и своих инфантильных неврозов, могут позволить себе общение без манипуляции, без контроля за партнером, без попыток влиять на его восприятие и отношение к ним.

- Но язык нужен не только для того, чтобы предъявлять претензии друг другу и друг перед другом оправдываться! Иногда люди вызывают друг у друга и положительные эмоции! – снова не особо остроумно возразила я, но на этот раз мое замечание стоящим внимания Ивану показалось.

- Эмоции и чувства - это информация, которая никогда не передавалась при помощи слов. Антропологи утверждают, что изначально «прачеловечество» общалось посредством набора звуков, напоминающего птичье пение – именно поэтому люди сегодня так любят музыку и безошибочно понимают настроение любой музыкальной импровизации. Существует множество языков помимо вербального. Живые существа коммуницируют при помощи запаха и вкуса выделяемых ими жидкостей, при помощи электрических импульсов, при помощи телодвижений – всяких там брачных танцев и ритуальных игрищ. О чужих состояниях человеку всегда сообщали мимика, интонации, жесты, позы, изменения температуры и цвета кожных покровов, колебания воздуха, вызываемые пульсом, если хочешь, – но только не слова. Если я сейчас скажу тебе, что ты мне ужасно неприятна и несимпатична – ты поверишь мне?

- Поверю. Не думаю, что у меня так уж много веских причин не верить.

Иван подошел ко мне вплотную и опустился передо мной на корточки.

- Правда поверишь? – улыбаясь, он смотрел мне прямо в глаза и меня обдало потоком жара, как из открытой топки печи: еще никогда раньше близость мужчины не вызывала во мне такого сильного – и такого приятного - волнения.  

- А Маша твоя девушка? – неожиданно для себя самой, но не совсем, точнее совсем не невпопад спросила я.

Иван не выразил ни малейшего неудовольствия подобной любознательностью.

- Маша лучшая подруга моей бабушки, - легко ответил он, вставая и возвращаясь к прерванной работе. - Она взялась опекать меня после того, как бабушки не стало. Они с дочкой убирают в домиках, готовят для туристов и маниакально мечтают женить меня поскорей. Я хорошо плачу им, кроме того, поскольку в деревне делать особо нечего, то возможность заняться хоть чем-нибудь привлекательна уже сама по себе: это я к тому, чтобы ты не смотрела на меня так, словно я самый махровый сексист и угнетатель угнетенных из всех, что тебе доводилось встречать.

- А сколько у тебя домиков?

- Три.

- Какой из них мой?

- Не-не, ты переночуешь в моем доме. Домики не подготовлены для приема гостей: сезон уже закрыт. И я не собираюсь, да и времени уже нет, протапливать ради тебя в гостевом коттедже, - он произнес свой пассаж таким тоном, что в нем не было ничего задевающего: непринужденность и непосредственность его поведения создавали удивительную атмосферу легкости - он не возводил никаких искусственных барьеров вокруг себя и на подобную открытость невозможно было не откликнуться, и ты помимо воли откликался, и тоже разбирал одно за другим все свои фортификационные завалы и нагромождения.

Я была несказанно рада тому, что мне не придется ночевать одной: я боюсь темноты и с трудом переношу ночное одиночество даже в городской квартире, мысль же о том, что мне придется провести ночь одной в большом, пустом доме в тихой темной малолюдной деревне с подступающим к стенам непроходимым лесом, и вовсе наполняла меня кромешным ужасом.

- Просто памятуя о твоей социофобии, я не хотела бы обременять тебя своим обществом сверх всякой меры, - на всякий случай объяснилась я.

- Дела с моей социофобией обстоят далеко не так остро, как с твоей никтофобией, - улыбнулся Иван и от изумления я чуть захлебнулась вдохом.

- С чего ты взял, что я боюсь темноты?

- Пошли, - загрузив все коробки, он снял рабочие перчатки и бросил их на пол в угол кузова. - Не бойся, я тебя не съем, обещаю. Твоему обществу помочь спуститься на землю?

- Не надо, - огрызнулась я.

Повернувшись ко мне спиной, Иван закрыл опущенный тяжелый задний борт и зафиксировал канатом брезентовые «дверцы» кузова.

- Как ты сам общаешься с сектантами? Тоже без слов? Ты их понимаешь? – я спрашивала его об этом, всеми силами пытаясь «оттащить» саму себя от собственных мыслей о том, что его джинсы очень эффектно сидят на той части тела, на которой они сидят, и что эта часть тела у него есть.

- Прекрасно. И, знаешь, комфортность такого общения стала причиной того, что мне становится все сложнее, скучнее и ленивее общаться при помощи слов с окружающими.

- Почему ты сделал исключение для меня? Почему тебе захотелось сейчас поговорить со мной?

- Может, потому что я понял о тебе что-то? Что-то, чего ты сама о себе еще не поняла? - учитывая проницательность его предыдущей догадки, я не могла отнестись к его самоуверенному утверждению с успокоительным скепсисом.

- Нет-нет-нет! – запротестовала я. – Мы знакомы от силы пару часов. Что ты мог успеть понять обо мне?

- Ну, например, я думаю, что твоего кота зовут Эдмунд.

Я кивнула, давая понять, что оценила его ход.

- Ладно. Хорошо. Я говорила, что люблю «Пикник», с кличкой ты просто случайно угадал. Но как ты понял, что у меня есть кот? У меня на одежде шерсть? Царапины на руках? Сухой корм из карманов высыпается?

Иван улыбнулся, но опять ничего не ответил.

Мы вернулись в дом.

От усталости и информационной передозировки я в буквальном смысле просто засыпала на ходу.

На кухне, заканчивая уборку, вытирала со стола пожилая женщина: невысокая, худая, с идеально прямой осанкой, с длинными, уложенными в элегантную «ракушку» седыми волосами и очень располагающим добродушным лицом.

- У тебя гости, Ванюша? Ты вроде говорил, что туристов больше не будет… А я как раз испекла булочки с корицей! – в доме действительно головокружительно пахло свежей выпечкой.

- Это просто чудесно. Маш, девушка устала. Она из города, а тут дорогу размыло. Семь километров пришлось пилить, - Иван взял мою куртку и повесил ее на спинку стула, поставив тот напротив топки камина, в котором вовсю полыхало «полнотелое» жизнерадостное пламя, наполняющее пространство благотворными оживляющими потоками тепла.

- Да, у нас такое часто бывает, - вытирая руки полотенцем, сочувственно покивала Мария.

- Постели кровать, Маш, будь так добра!

- Я уже постелила, Иванушка.

- Нет, постели девушке отдельно.

- Хорошо, как скажешь, - было заметно, что Мария слегка раздосадована: похоже, ее и в самом деле не на шутку тревожило неустроенное семейное положение ее подопечного, а потому с характерной деревенской бесхитростностью она была готова принять любую появившуюся в поле зрения представительницу прекрасного пола за долгожданную потенциальную невесту.

Мария была из тех бесконечно симпатичных и трогательных немолодых женщин, которые в своей жизни всегда были безукоризненно воспитаны, но для которых в пожилом возрасте стало возможным поведение, раньше казавшееся им непозволительным. Словно бы преклонные лета снимают многие табу или лишают их возможности контролировать себя так жестко, как раньше. Нет, они не становятся бестактными и бескультурными – вовсе нет: в свое время в них было столько предписаний, зажимов, рамок и запретов, что, убери ты даже большую половину из этого комплекса, и эти женщины все равно останутся истинными леди. Просто в глубине души они помнят те времена, когда их смущало огромное множество вещей, но вот такого сильного смущения больше нет, а вместо него есть небольшой когнитивный диссонанс и конфликт старых представлений, отошедших далеко на задний план, но не исчезнувших насовсем, - и нового, не присущего им раньше, но неизбежного с возрастом безразличия к чрезмерно регламентированным «светским церемониалам» и «мнению света». Этот диссонанс всегда отражается на их лицах вкупе с выражением легкой растерянности, связанной с возрастным ухудшением памяти: они как будто пытаются и не могут припомнить, какие именно старые и новые представления в данный конкретный момент вступили в их подсознании в конфликт.

Мария протянула мне блюдо с булочками аккурат с такой полуулыбкой, в которой сквозило, с одной стороны, легчайшее чувство неловкости за свою некоторую бесцеремонность, а с другой – более ощутимая и немного капризная готовность упорствовать в отстаивании собственной правоты до последнего.

И хотя от двойной порции ухи мне казалось, что меня заполняло едой от тазового дна до ушных полостей, я не переча взяла одну булочку и откусила, чувствуя себя как будто слегка виноватой за то, что не оправдала чужих настолько отчаянных чаяний. Свежая сдоба, мягкая, сочная внутри, упруго проседала при надкусывании, и я не заметила, как съела всю булочку целиком, хотя изначально намеревалась остановится на одном вежливом кусочке. Более того, не в силах преодолеть искушение, я взяла еще одну штуку - уж очень было вкусно - и тем самым я как бы частично компенсировала милейшей обаятельной старушке ее первоначальное разочарование во мне.  

Мария одобрительно наблюдала за мной все время, что я с неподдельным наслаждением жевала, после чего провела меня в одну из спален на втором этаже. Пока я принимала душ, она подготовила постель, и, помывшись, я сразу легла и почти мгновенно провалилась в сон.

Сквозь дрему я слышала, как в мою комнату входил Иван: он открывал топку камина и что-то делал там, видимо, гасил угли, после чего, скрежетнув заслонкой дымохода, тихонько ушел - в комнате еще какое-то время сохранялся запах дыма и вкусной мужской туалетной воды.

 

 

*******

 

 

- Если вдуматься, болота не менее живописны, чем переоцененные горные или морские пейзажи, а по мне так и несравнимо интереснее. Мрачнее, таинственнее, мистичнее. Это более сложная для восприятия красота, более интеллектуальная, - Иван с искренним восхищением смотрел на проплывающие за окном машины виды: чахлые деревца с шелушащейся от лишайников корой, «зеркала» лужиц посреди кочек, заросших мхом, сейчас, по осени, коричнево-оранжевым, исполинские валуны и булыжники, покрытые белесыми лишайниковыми «росписями».  

Слушая его вполуха, я постоянно вспоминала картину, которую увидела, выйдя из своей спальни утром: Иван в одних спортивных брюках занимался на турнике, проделывая невероятной красоты и сложности упражнения, благо, пространство комнаты и высота потолка позволяли ему это. Какое-то время я, застыв, наблюдала за его сальто и стойками, впечатленная даже не столько его потрясающей физической формой, сколько… впрочем, нет, я была потрясена именно его физической формой и внешним видом: он был потрясающе сложен. Заметив меня, он спрыгнул на мат под турником и, пригласив меня завтракать, сам отправился в душ.

Грузовик тяжело переваливался через переплетения корней и вывороченные глыбы грунта, то и дело пробуксовывая в глубоких рытвинах. Мотор ревел, время от времени взвывая, увязнув в тяжелых комьях черной земли, что здорово меня тревожило и затрудняло общение, а потому почти всю дорогу мы ехали молча, лишь изредка обмениваясь своими соображениями по поводу наблюдаемого по пути.

«Надейся на лучшее, но готовься к худшему» - знаменитая цитата никогда не была моим жизненным кредо, я всегда руководствовалась только первой ее частью. В моей жизни бывали ситуации, когда с леденящим душу соответствием реализовывались самые пугающие ожидания и прогнозы насчет предстоящего события, но также не редкостью были и случаи, когда все заканчивалось самым наилучшим образом, и даже благополучнее и успешнее, чем представлялось в самых дерзких и самоуверенных мечтах. Чаще всего же задуманное воплощалось в жизнь в «смазанном» виде, то есть, о нем можно было резюмировать «конечно, могло быть и лучше, но могло быть и намного хуже».

К тому же, отношение к той или иной ситуации всегда очень зависит от степени тревожности, присущей тебе на ее момент. От того, был ли ты более склонен к позитивному, или же, наоборот, к катастрофическому восприятию происходящего, ты и выносишь в итоге окончательный вердикт, стоила ли овчинка выделки, или все же имело смысл прислушаться к внутреннему голосу, твердившему тебе, что лучше было бы остаться дома и не лезть, куда не просят. Одним словом, трезво и объективно оценивая свой жизненный опыт, я должна была бы признать, что «худшее» случалось все же крайне редко.  

Настолько редко, что когда наш грузовик угрожающе «ухнул» в очередную лужу и замер, как вкопанный, вторкнувшись носом в адские толщи мягкого жирного глинистого месива, первой моей мыслью было – нет. Нет-нет-нет, так не бывает, мы же не в кино. Не бывает так, чтобы, рисуя себе в воображении страшные картины того, как ты застреваешь в непролазной чащобе за сотню километров от какой-либо маломальской цивилизации, ты бы вдруг брал и оказывался в декорациях этой своей фантазии – один в один – даже не успев «додумать» и «дорисовать» ее до конца. Так не бывает, чтобы ты настолько не ошибся в своих самых мрачных предчувствиях, не бывает, чтобы всевозможные «говорили же тебе» вдруг взяли и оправдались бы все до единого.

Ни слова не говоря, Иван вышел из машины, спрыгнув с подножки прямо в глубокую воду.

Внушительные дворники безучастно продолжали, как ни в чем ни бывало, выполнять свою работу, тяжело сгребая-смахивая потоки воды, струившиеся по лобовому стеклу неиссякающим водопадом.

На мысль «хорошо, что у нас полный кузов еды», наложилась заглушившая ее другая - нет, не сметь даже думать об этом, сейчас Иван найдет способ выбраться из болота, и уже через полчаса все это покажется просто мелкой неприятностью и легким испугом.

Я посмотрела на экран своего смартфона: связи, естественно, не было.  

Иван вернулся в машину и начал стаскивать боты – они были полны воды. Он поочередно вылил ее за дверь сначала из одного, потом из другого сапога, после чего стащил и отжал мокрые насквозь носки.

- Так не бывает, согласен, - меня уже не удивляла его способность опровергать или соглашаться с моими не озвученными мыслями. - Я пять лет езжу по этому маршруту и такое случается впервые. Сам не могу поверить.

- То есть…

- Да, ты права, хорошо, что у нас есть еда.

Странно, но я не ощутила страха. То ли еще не осознала, не прочувствовала в полном объеме весь масштаб произошедшего форс-мажора, то ли присутствие Ивана, его невозмутимое спокойствие и совершенно непоколебимое самообладание внушали убежденность в том, что все под контролем: точнее, значительно облегчали процесс самовнушения, будто это так.

- Смотри, мы проехали приблизительно половину пути. Сто с небольшим километров. До поселения осталось еще сто с небольшим, но до него расстояние все же чуть меньше, да и дорога там дальше будет легче, по берегу моря: я думаю, что правильнее будет продолжать двигаться вперед, а не возвращаться. Мы сможем добраться до общины дней за пять. Тебя могут хватиться в городе?

- Нет. Я предупреждала, что где-то с неделю меня может не быть на связи.

«Дней за пять»?! Он сказал «дней за пять»? Пять дней? Один, два, три, четыре, пять – пять дней пешком по дикому лесу?

- Хорошо, значит, никто не будет паниковать из-за твоего исчезновения с радаров. Мишки в это время года уже готовятся к зимней спячке, они отъелись за лето, а потому не так опасны. Но у меня есть ружье на всякий случай. Есть палатка и спальник, один, правда. Есть фонарик, топорик и котелок. Есть термос. Сейчас три, - он посмотрел на свои массивные наручные часы. – Предлагаю пообедать и пройти хотя бы немного – часов до семи. В семь начнет темнеть и я поставлю палатку. Завтра выйдем к морю и дальше сможем ночевать в заброшенных рыбацких избах, тут много таких. Раньше, говорят, их штук пятьсот стояло по всему побережью.

- Ты точно не можешь выехать?

Иван выразительно посмотрел на меня.

- Ты думаешь, мне самому хочется чесать через лес под проливным дождем несколько дней кряду? Сможешь, держась за стенки, по колесам перебраться внутрь кузова? Воды в луже выше колена.

Я кивнула и открыла свою дверь. Встав на подножку и ухватившись за мокрый холодный канат, удерживавший натянутый над кузовом брезент, я переступила на колесо. Распластавшись почти в шпагат, дотянулась до другого колеса и переместилась на него. Перешагнув за угол и оказавшись сзади машины, я увидела, что Иван уже забирается внутрь кузова. Я встала одной ногой на нижнюю перекладину металлической лесенки и поднялась за ним следом.

Иван деловито упаковывал в рюкзак пачки с гречневой крупой, макароны, банки с тушенкой и чай.

- Давай свой, - потребовал он и я протянула ему рюкзак.

Открыв его и обнаружив в нем бутылки вина, он одобрительно хмыкнул, но бутылки извлек, заменив их на три бутылки морошковой настойки.

Упаковав мой рюкзак, он вернул его мне, после чего протянул один из предусмотрительно запасенных дождевиков.

- Где мы будем брать воду? – спросила я, когда мы покинули грузовик и, шурша дождевиками, начали пробираться вдоль затопленной колеи.

Иван лишь молча обвел рукой вокруг.

- Ты шутишь?

- Ничуть. Тут множество родников повсюду.

Выбравшись на относительно сухую полянку, мы остановились. Иван мастерски развел костер, соорудив над ним перекладину из веток для котелка.

Зачерпнув воды в ближайшем мини-озерце, он водрузил котелок над пламенем, а когда вода закипела, засыпал в кипяток вермишель и выложил содержимое банки тушенки. Постоянно помешивая, он какое-то время он варил наш незамысловатый обед, после чего снял котелок с огня.

- Ложка только одна. Давай по очереди.

Я взяла немного горячих макарон и, проглотив, протянула ложку Ивану.

- Не могу видеть, как ты смотришь на меня голодными глазами. Если тебя это не смущает, конечно.

- Если тебя это не смущает, меня это не смущает, - он отправил в рот порцию вермишели и вернул мне ложку.

Так, передавая ее друг другу, мы доели наш обед: брезгливость, как своеобразное выражение недоверия человеку, который, в общем-то ничем твоего недоверия не заслужил, и от которого, более того, в самом прямом смысле теперь зависела твоя жизнь, казалась мне какой-то неуместной и даже кощунственной.

По капюшону скатывались струйки воды и непрерывным каскадом бусин обрывались вниз, образуя перед глазами небольшую завесу. Жирные капли плюхались в котелок, капало с подбородка и с кончика носа, капало с красных, отливающих фиолетовым пальцев рук, холодные ручейки затекали под рукава дождевика: дождь шел, не переставая, то чуть затихая до состояния висящей в воздухе водяной взвеси, то набираясь мощи и начиная низвергаться ливнем.  

- Ты как? – спросил Иван, надраивая пустой котелок песком и ополаскивая его в озерце.

- Знаешь, по-своему это даже романтично. Думаю, многие в детстве мечтали оказаться на необитаемом острове. Особенно в таких щадящих условиях, да еще и с таким умным и умелым напарником, способным справиться с этой не самой простой ситуацией. И блестящим собеседником вдобавок ко всему.   

- Что ж, я рад, что тебе нравится наше приключение. Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.

Я почувствовала, как мою диафрагму стиснула ледяная рука.

Все-таки, современный человек существует в условиях абсолютно безопасного мира и в своей обычной повседневности практически не сталкивается ни с лишениями, ни с физическим страданием, ни с увечьями, ни уж, тем более, с серьезным риском гибели: в современном мире смерть – это то, что случается только в компьютерных играх и кино, то есть, это не прекращение человеческого существования, а лишь исчерпанный лимит виртуального персонажа, конец сессии, после которой сразу же можно начать новую. Современное общество с его невротично деспотичной установкой на позитивное мышление запрещает задумываться о человеческой смертности, объявляя любые разговоры о ней пораженческими, упадническими и просто-напросто неприличными. Сегодня люди намного дольше живут, намного реже и намного легче болеют и выглядят намного моложе своих почтенных лет, но они по-прежнему все еще смертны - и только оказавшись в лесу за сотни километров от цивилизации, способной без промедлений избавить от малейшего дискомфорта, я во всей полноте осознала эту простейшую, казалось бы мысль: я – живой организм, а в мире существует огромное множество вещей, которые могут иметь для живого организма самые фатальные и необратимые последствия.

Иван снова зачерпнул воды в котелок и поставил на огонь. Пока вода закипала, глубоко закопал мусор. Залив кипяток в термос и положив тот в свой поистине безразмерный баул, он поднялся с земли и с виновато-сочувствующим видом посмотрел на меня.

- Идем? Тебе не тяжело?

- Пока нет, - мужественно соврала я, надевая свой неподъемный рюкзак.

- Ты когда-нибудь стрелял в животных?

- Случалось. Ко мне росомаха как-то повадилась было лазать в ангар для катеров. Волков приходится отстреливать время от времени.

- А медведей?

- Ты пойми одно: мишка боится тебя не меньше, чем ты его, и во встрече с тобой он заинтересован ничуть не больше, чем ты во встрече с ним. Все будет хорошо. Знаешь, что по-настоящему прекрасно? Что нет комаров и гнуса. Летом риск быть сожранным мошкой гораздо, гораздо реальнее, чем опасность попасться в лапы мишке, поверь мне.

- Ты никогда не называешь медведя медведем – только «мишкой». Это охотничье табуирование названия опасного зверя?

- Наверное, - улыбнулся Иван. – Никогда не замечал за собой такого и не задумывался над этим. Отец и дед всегда говорили только так.

Мы шли по лесу, по густому, мягкому, как поролон, мху, то и дело перешагивая через поваленные деревья. То там, то тут в буреломе то и дело мелькали проплешины грязного белого цвета.

- Это что, снег? – удивилась я.

- Еще прошлогодний, - улыбнулся Иван. - Я надеюсь встретить кого-нибудь из сектантов: они выезжают в лес на квадроциклах, так что такая вероятность есть и высокая - нас могут подобрать.

- Послушай, эта ваша община – это действительно секта? – невыразимо воодушевленная и ободренная услышанным, я снова сделалась способной говорить и думать о чем-то кроме плачевного положения, в котором мы вдруг оказались.

- Их так называют – так понятнее и проще объяснить, что они такое, - громко, чтобы я услышала его сквозь шелестящий при ходьбе капюшон дождевика, охотно подхватил предложенную мною тему Иван, явно обрадованный тем, что ему удалось отвлечь меня от грустных мыслей. - Но на самом деле нет, к религии они не имеют никакого отношения. Они вообще не религиозны.

- Как они появились? Откуда они взялись? – я старалась говорить так, чтобы мой голос не дрожал от переизбытка чувств и не выдал бы моего легкого, но все равно не делающего взрослому человеку чести перевозбуждения.

- Раньше там существовал научно-исследовательский центр, очень крупный. Они бурили скважину и изучали строение земной мантии. К слову, поговаривают, будто достигнув глубины в тринадцать километров, рабочие, обслуживавшие бур, начали слышать доносившиеся из самых недр земли душераздирающие стоны, крики и рыдания, и решили, что докопались до самого ада. Когда я работал юристом, я занимался банкротством предприятия, на балансе которого сейчас находится скважина, и должен был продавать его с аукциона.

- Дай тебе волю, ты и ад продал бы! – изображая старческое брюзжание, «проворчала» я, Иван вежливо улыбнулся. - И что, покупатели выстроились в очередь?

- Да как-то, ты знаешь, нет. Насколько я знаю, предприятие до сих пор не продано. Но я давно не интересовался этим вопросом. Скважина так и стоит брошенная и никому не нужная.

- Дыра в земле глубиной в тринадцать километров просто-напросто брошена?

- Она запечатана, конечно. К тому же, она сверхглубокая, но не широкая – в нее не провалишься.

- Мне кажется, абсолютно на всех бурильных установках ходят такого рода байки. Про голоса из ада, я имею ввиду.

- Да? А как ты тогда объяснишь все то, что случилось с жителями этого городка?

- А что с ними все-таки случилось на самом деле? - не поддержала я его паясничание, и он вернулся к повествовательному тону:

- Неизвестно. Про них долгое время никто ничего не знал. Всего пару лет назад начался этот бум и сюда повалили журналисты. До этого они тихо мирно существовали себе в своем мирке и до них никому не было никакого дела. И скоро, я думаю, не будет опять.

- На что они живут? Как зарабатывают на жизнь?

- Те, которые на болоте, занимаются программированием, зарабатывают – и, уверен, более чем неплохо, - в интернете.

- У них есть интернет?

- Это бывшие ученые. Они там все чертовы гении. У них есть все. Продукты, медикаменты и все необходимое им привожу я. Все продовольственные запасы хранятся у них на специальном складе, который не запирается, и где каждый берет то, что ему нужно.

- У них там что, коммунизм?

- Нет, я бы сказал у них там здравый смысл. Они не готовы тратить такой священный для них ресурс, как время, на такую немыслимую для них ерунду, как дележка еды. Подобное настолько ниже их достоинства, что его величина уже приобретает сильно отрицательное значение.

- А на что они тратят свое священное время?

- Творчество.

- Ясно. А чем занимаются «лесные»?

- Охота, рыбалка, грибы-ягоды, коровы, какое-никакое земледелие.

- Почему произошло такое разделение? Высоколобые интеллектуалы-снобы гнушались общаться с «плебеями»?

- Знаешь, что самое парадоксальное? Это, как ты их назвала, плебеи обособились и прекратили всяческие контакты со своими соседями. Ну, если не считать контактами то, что они регулярно подбрасывают болотным к дверям их домов разложившиеся тушки крыс, гадят у них во дворах на дорожках по ночам и плюют им вслед в моменты нечаянных встреч. Братья Стругацкие в одном из своих романов описывали мир, в котором человечество раскололось на две неравные части, меньшая из которых несоизмеримо обогнала в своем развитии подавляющее большинство. Интеллигентным Стругацким подобное положение вещей казалось чудовищно несправедливым и страшно оскорбительным для отставших: они считали любую элиту явлением антидемократичным, антигуманным. Но они кое-чего не учли. А именно замечательного эффекта Даннинга-Крюгера, который заключается в том, что чем менее компетентен человек, тем менее – в силу своей некомпетентности - он способен осознавать свою некомпетентность, и тем более некомпетентными кажутся ему компетентные люди. Понимаешь всю прелесть ситуации? Лесные сектанты не ощущают интеллектуального превосходства болотных – и даже более того: это они ощущают свое превосходство над ними! Они считают болотных «умников» неприспособленными к жизни простаками не от мира сего, витающими в облаках мечтателями, чудаками со странными потребностями, «иванушками-дурачками», и до остервенения их ненавидят.

- За что?

- Во все времена гадкие утята страшно раздражали обитателей птичьего двора, потому что с точки зрения утки самый прекрасный и совершенный лебедь – это уродливая, неправильная утка. Здесь у нас в кои-то веки сложилась ситуация, когда количество гадких утят превысило традиционный один экземпляр на ферму, и они смогли объединиться и обособиться.

- Как так получилось, что они все перестали разговаривать?

- Ну, про «болотных» я тебе уже объяснил в меру своих скромных возможностей. У них просто пропала необходимость в вербальном общении как в чем-то излишнем.

- А «лесные»?

- Деградация. Они элементарно постепенно разучились пользоваться языком.

- Почему они не разъехались? Почему никто не уезжает сейчас?

- «Болотные» не уезжают, потому что их все устраивает: они нуждаются в изоляции, она им жизненно необходима. Ну а «лесные» теперь уже просто больше не смогут существовать в других условиях. Они как маугли. Натурально одичавшие.

- Их как-то изучают? Психологи, не знаю, социологи там какие-нибудь… Их пытаются реинтегрировать в общество?

- Ну не всем же удается раскулачить свое руководство и добиться финансирования своей самодурской экспедиции сюда. Условия, опять же, здесь не самые манящие – заполярье, вечный холод, непроходимые леса, болота, мишки, комары – не шибко ты тут нареинтегрируешься. Да и, в конце концов, все имеют право жить так, их душеньке угодно. Уголовный кодекс ни те, ни другие не нарушают, ничьи права не ущемляют, сами себя изолировали от общества – кому они мешают и кому они нужны?

- А постоянные конфликты с «лесными»? Как «болотные» справляются с этим без помощи полиции?

- Ты знаешь, болотные сектанты активно и с огромным энтузиазмом занимаются спортом, в том числе и различными единоборствами. Так что постоять за себя они умеют, они не тщедушные книжные черви, как это представляется многим. В то время как их бывшие товарищи из леса аккурат наоборот за собой совершенно не следят, нередко имеют проблемы из-за лишнего веса и серьезно злоупотребляют самогоном собственного производства. Поэтому в открытую и напрямую в конфликты лесные с болотными не вступают.

- А на болоте они там все святые, что ли? Йога, просветление, ЗОЖ, «фитнес-наци»?

- А вот и нет, они постоянно заказывают алкоголь – самый разный и в весьма солидных количествах. Они совсем не дураки выпить – они вообще ни в чем не дураки, странно было бы, если бы они были дураками в этом. И они не вегетарианцы, но едят мало, хотя готовят божественно – ну, как и все, что они делают. Впрочем, многим их еда кажется слишком сложной. Слишком сложной в приготовлении и слишком сложной в плане вкуса – каждое блюдо состоит из очень уж большого количества ингредиентов.

- И как они реагируют на варварские выходки своих соседей?

- Ну, к ним в поселение заходят волки, росомахи, лисы - и тоже оставляют следы своей жизнедеятельности вокруг человеческого жилья.

- «Болотные» не считают «лесных» за людей?

- Они воспринимают их как один из факторов окружающей среды, как одно из перечня условий, в которых они вынуждены существовать.

- А местные как смотрят на все это?

- Местные? Кто именно тебя интересует? У Натальи Петровны три дочери, все три непутевые, разведены, дети полубепризорные мал мала меньше - все на бабушке. Николаю Петровичу «лесные» измазали борта лодки экскрементами так, что он потом, матерясь на все село, несколько дней отскребал, - он теперь и на сто километров к ним не приблизится, я удивился, что он согласился тебя отвезти, наверное, совсем с деньгами туго: он недавно новый катер купил. Мария переживает только о том, что никак не может подыскать жену – мне, и своей дочке – той уже за пятьдесят – супруга.

- А ты? Что ты думаешь об этом?

- Я? Я думаю, что люди на болоте – это и есть тот самый предсказанный Стругацкими новый этап эволюции. И между нами и ними пропасть немногим меньшая, чем между ними и лесными дикарями. И намного большая, чем между лесными дикарями и нами. Ведьмины волосы, - в своей характерной манере без всякого перехода сменил тему Иван, указывая на свешивающиеся с веток густые клоки длинных и тонких, как нити, стеблей необычного растения, и вправду похожих на спутанные грязные седые старушечьи лохмы.

Иван сделал из этих клоков себе «бороду» - получилось очень правдоподобно и смешно.

- Тебе идет, - я достала свой телефон и сделала несколько снимков, хотя страшно устала и фотографировать совсем не хотелось – мне в принципе не хотелось уже ничего.

Периодически в сознании сигналом ракетницы вспыхивало пронзительное понимание, что происходит, и внутри все сжималось от отчаяния и чувства безнадежности. Лес, медведи, грядущая ночь, едва знакомый мужчина рядом и еще как минимум несколько дней изматывающей, очень тяжелой дороги – это не текст, не кино, не вялотекущее фантазирование во время долгой и скучной поездки на автомобиле. Это все не понарошку. Все по-настоящему. И возможности сказать «я передумал, я больше не играю» у тебя нет. Каждый звук, каждый порыв ветра и шум сорванных им с ветвей капель, гудение крон над головами - во всем я видела плохие приметы, недобрые знаки и дурные предзнаменования.

Какое-то время мы шли молча, с каждым шагом я все больше уставала и глотала все чаще подступающие слезы раздражения, бессильной безадресной злобы и тоски.

- Ого, да уже полседьмого! – голос Ивана выдернул меня из топи моей меланхолии, в которую я все глубже и глубже погружалась. - Ты просто молодец! Устала?

- Нет, - соврала я, вымученно улыбнувшись, хотя я с трудом сдерживалась, чтобы не закричать и не разрыдаться.

И только понимание, что Иван не виноват в том, что я оказалась там, где оказалась – и куда меня никто, прямо скажем, на аркане не тянул – удерживала меня от извержения побулькивающей внутри закипающей истерики.

Спину невыносимо ломило, растянутые под тяжестью рюкзака мышцы шеи горели огнем, ноги налились свинцом, от переутомления и переохлаждения разыгралась острая мигрень.

- Эй, - Иван подошел ко мне и взял мои руки в свои. – Я знаю. Я все знаю. Можешь срываться на мне, если станет совсем невмоготу, я все пойму.

- Прости, - я почувствовала неловкость за свои мысли, словно бы сорвалась на самом деле.

- Все будет хорошо, я обещаю. И - я не сделаю тебе ничего плохого.

- Знаю. Я знаю. Прости, - меньше всего мне бы хотелось обидеть моего во всех отношениях замечательного спутника такого рода оскорбительными и абсолютно безосновательными подозрениями на его счет. – Тебе помочь с палаткой?

Иван отрицательно покачал головой, растроганно улыбаясь и глядя на меня с благодарностью и нежностью. Еще раз подбадривающе сжав мои ладони, он отпустил их.

- Налить тебе морошковой настойки?

Я активно утвердительно закивала головой с нескрываемым воодушевлением.

Опустившись на землю и привалившись спиной к стволу дерева, я взяла протянутую мне Иваном крышку термоса и сделала глоток налитой в нее янтарной жидкости. У морошки оказался резкий, очень специфический, «медицинский» запах и привкус, но именно его, не понравившийся мне поначалу, со временем я начала любить все больше и больше.

Я сидела, наблюдая, как Иван виртуозно управлялся с палаткой, и невольно любуясь им. Никто из моих знакомых молодых людей не смог бы развести костер в лесу, не поставил бы палатку без инструкций и посторонней помощи и уж тем более не смог бы застрелить медведя. Еще никогда я не видела мужчины, знающего, понимающего как все устроено, «разбирающегося», умеющего что-то делать своими руками: делать что-то по-настоящему сложное, тяжелое, требующее серьезной физической подготовки и специфических навыков.

Я достала телефон и сделала несколько его портретов – Иван на меня никак не реагировал. Не начинал кривляться, как это делают многие, безуспешно тщась справиться со стеснением, не пытался тайком позировать, делая вид, будто не замечает наведенного на него видоискателя, но украдкой стараясь придать себе "картинный" вид – он на самом деле был целиком и полностью сосредоточен на своем занятии и не обращал на меня внимания.

Стемнело, в очередной раз усилился притихший было дождь: снимать стало невозможно и я убрала телефон в карман.

- Залезай в палатку, - велел Иван, закончив с установкой. - Я скоро. Нарублю только немного дров для костра.

- Эээ, не уходи! – всполошилась я.

- Не волнуйся, я тут совсем рядом.

Я забралась в палатку, включила фонарик и сняла дождевик. Я немного отдохнула, настойка сняла пронзительную головную боль. По брезентовым стенкам шуршали капли дождя, по пологу плясали тени от костра, я расслабилась и снова чувствовала себя почти спокойно и хорошо: мне даже опять нравилось и в некоторой мере забавляло все происходящее.

Вскорости, подкинув в костер дров, ко мне присоединился Иван с дымящимся котелком. Пока я ела свой ужин, он вырезал перочинным ножом ложку из принесенной с собой щепки.

- Дай посмотреть фотографии! – попросил он, забирая у меня протянутый ему котелок с его порцией и наливая себе в крышку термоса настойки.

- Нет. Надо экономить заряд. Хочу еще поснимать тебя по пути.

- Меня никто никогда не снимал.

- И очень зря. Ты очень фактурный.

- Что это значит? – спросил он с полным ртом.

- Это значит, что ты очень сексуальный, - я не поверила, что сказала это.

Я собиралась употребить совсем другое определение, но изможденный мозг, видимо, не смог справиться с нелегкой работой по подбору эвфемизмов: к счастью, от усталости у меня не было сил и на чувство смущения.

- Ничего себе! Надо же! – ни малейшей неловкости от моего неожиданного и не самого нейтрального комплимента не испытывал, судя по всему, и Иван.

- У тебя есть девушка? – задала я отнюдь не праздный вопрос.

- Нет. У меня давно никого не было. Совесть не позволяет мне встречаться с женщинами строго с утилитарными целями... А встретить ту, с которой я бы мог...

- Которую ты мог бы терпеть, - помогла я ему не озадачиваться поиском эвфемизмов.

Иван улыбнулся.

- С которой я мог бы быть долго и…

- …счастливо…

- …часто, - не встретил я пока, короче.  

- А какой она должна быть? Девушка твоей мечты?

- Знаешь, я очень боюсь, что это может прозвучать как стремление сказать то, что ты хотела бы от меня услышать, чтобы завоевать твое расположение, - а мне бы не хотелось, чтобы ты думала, будто я рисуюсь или вот так бесхитростно и незатейливо пытаюсь тебе понравиться.

- Обещаю так не думать!

- Можно я сначала расскажу тебе одну историю? – Иван замолчал, чтобы сделать глоток настойки.

В скупом свете фонарика на фоне всполохов костра у него за спиной, он походил на молодого шамана, великого могущественного языческого жреца, друида, посвященного во все тайны бытия, которому подвластны даже сам ход времени и стихии природы, – и в чем-то так оно и было на самом деле.

Меня охватило чувство нереальности, «магичности» всего происходящего, и ощущение «огромности» - темный силуэт Ивана начал восприниматься как поистине исполинский, космических размеров, и такой же гигантской вдруг стала казаться наша палатка - ограниченный, очерченный микрокосм, разросшийся, заполнивший собой все пределы мироздания. Легкое состояние опьянения и совершенно колдовская атмосфера, царящая вокруг, безусловно, очень располагали к погружающему в транс прослушиванию долгих древних притч, тягучих медленных сказаний и настоявшихся преданий, полных сакральных смыслов: приготовившись слушать, я удобнее устроилась на спальнике и, чтобы дать отдохнуть воспаленным от холодного ветра слезящимся глазам, чуть прикрыла веки.

- Однажды я подобрал в лесу одного сектанта. Не знаю, как так вышло, но он, судя по всему, заблудился и много времени провел в лесу один. Когда я его нашел, он был полностью обессилен. Я привез его к себе домой, чтобы он немного восстановился, прежде чем возвращаться домой. Он пролежал у меня три дня, и день от дня ему становилось все хуже. Я никогда не видел, чтобы выражение «таял на глазах» имело бы настолько буквальное значение. На третий день за ним приехали. Это было незабываемое зрелище: бедолаге словно переливание крови сделали. Он мгновенно ожил в самом прямом смысле этого слова, даже смог встать и дойти до снегохода, на котором его увезли.

Иван замолчал, прервавшись, чтобы сделать еще один глоток настойки.

- Он страдал не от болезни, не от упадка сил: он натурально чах, не имея в поле своего зрения ярких красивых личностей. Посредственное общество для них смертельно – и это не фигура речи и не сгущение красок красного словца ради. Заурядность окружающих убивает их физически.

- Какого же ты мнения о своих односельчанах! – лениво отозвалась я, будучи слишком заморенной и сонной, чтобы возмущаться по-настоящему и спорить.

- Я такого же мнения и о себе. Мы не интересны им, мы для них в буквальном смысле убийственно скучны.

- Как-то это обидно звучит…

Я протянула руку и Иван, поняв меня без слов, подал мне крышку с настойкой.  

- Антропологи говорят, что человек – это не более, чем биологическая марионетка, управляемая генами, и абсолютно ничего сверх этого. Все наши эмоции, все наши мысли, все наши рефлексии, вся наша якобы свобода воли – лишь фантом, искусственно созданная реальность, «кино», которое показывает нам наше сознание, контролируемое генами, единственная задача которых – размножение. Даже если это идет вразрез с целями, возможностями и желаниями конкретного индивида, в котором данные гены физически пребывают. Самая яркая иллюстрация этого – так называемое альтруистическое поведение. Почему человек считает себя обязанным жертвовать собственными потребностями и даже жизнью ради благополучия группы, прежде всего, семьи? Потому что гены у родственников одинаковые, соответственно, если речь заходит о выживании одного носителя этих генов или группы носителей, генам выгоднее пожертвовать одним носителем, нежели группой, которая намного эффективнее сможет распространять свой генокод. Царапни любую, самую возвышенную и прекраснодушную человеческую мотивацию – и увидишь преследование исключительно одной этой примитивной цели, свойственной всем без исключения живым, даже одноклеточным организмам. Болотные сектанты – они… - Иван ненадолго замолчал, сосредоточенно подыскивая слова. - Они как бы над этими эволюционными механизмами. Не вне их, а над ними. Для людей любовь в своей глубинной сути - это всегда поиск родительской фигуры, способной гарантировать безопасность и выживание. Человек ищет другого человека, чтобы быть любимым, чтобы чувствовать себя защищенным, он жмется к толпе, потому что абсолютно не в состоянии обеспечить самому себе полноценное существование. Для сектантов любовь… от слова «любование», ты уж прости мне некоторую высокопарность этой формулировки. Они отчаянно нуждаются в том, кого они могли бы любить. Кем они могли бы восхищаться, чьей красотой могли бы наслаждаться: красотой физического тела, красотой человеческой личности, красотой чужого творчества как процесса созидания, продуцирования красоты. Интеллект очень сексуален, но это совершенно иная сексуальность, в основе которой лежит не инстинкт продолжения рода любой ценой, а стремление достичь предела своего совершенства и желание получить максимальное эстетическое удовольствие от другого человеческого существа, стремящегося достичь предела своего совершенства. Сектанту необязательно обладать объектом симпатии, необязательно иметь с ним какие-либо контакты, в том числе и сексуальные. Нет, они занимаются сексом и заводят детей, но стремление завести ребенка у них вызвано, скорее, желанием привести в мир еще что-то прекрасное, для них ребенок - это тоже своего рода продукт творческой деятельности, своеобразный арт-объект. Они не гурманы, не сибариты, не гедонисты, точнее, они гедонисты, они большие гедонисты, но привычные радости жизни – алкоголь, еда, секс, красивая одежда, комфорт - это лишь десятая, если не пятидесятая часть того, что для них важно, интересно и что они любят. Сторонний человек, понаблюдав за ними, решит, что они безэмоциональны, даже бесчувственны, но это серьезное заблуждение. Это как физическая нагрузка - неподготовленный человек с трудом пробегает пятьсот метров и очень гордится этим своим достижением, в то время как матерый марафонец может без устали бежать час за часом десятки километров: расстояние в полкилометра покажется последнему настолько пустяковым, что ну никак не может быть ему интересным - как и сам бегун, способный пробежать не больше полукилометра. Понимаешь? Восприятие сектанта способно вмещать колоссальное количество вещей, а потому удельный вес каждой из них значительно меньше: они не придают значения вещам, которым обычные люди придают огромное значение ввиду того, что этих вещей в их поле зрения крайне, ничтожно мало.

- То есть, я так поняла, тебе нужна девушка, которая была бы похожа на болотную сектантку. А ты не пытался познакомиться с кем-то в общине? Они пускают к себе пришельцев?

- Они абсолютно открыты – приходи и живи. Если сможешь.

- Они требуют молчания?

- Нет. Ты можешь говорить. Они вообще не лезут ни к кому ни с какими требованиями. Можешь себе такое представить? Они вообще ничего никому не навязывают. Никаких правил. Свобода одного кончается там, где начинается свобода другого – вот единственный неукоснительно соблюдаемый закон: соблюдаемый по собственной воле, без принуждения, понукания и внешнего контроля.

- Но что не так?

- Что не так?

- Почему ты не можешь жить с ними?

- Видишь ли… Не знаю, как тебе это сказать, – Иван отобрал у меня крышку настойкой. - Я пишу... художественные тексты.

Я невольно широко улыбнулась, бесконечно умилившись его искреннему, невероятно обаятельному смущению, и отдавая должное мужеству, которое ему понадобилось, чтобы сделать это нелегкое признание.

- Ты пишешь книги?

- Только не смейся, пожалуйста!

- Я не смеюсь.  

- Да, знаю, это не самое рядовое увлечение, а такого рода признания, даже сделанные самым самоироничным, стыдливым и конфузливым шепотом, все равно неизбежно кажутся раздражающе самонадеянными и вызывающе тщеславными. Признаться в том, что ты писатель, это как заявить, что ты чуть-чуть бог. Здравствуйте, я Иван, и я слегка бог.

- Но почему это мешает тебе жить в общине?

- Понимаешь, они не читают книг. Вообще. Они прекрасно рисуют, пишут великолепную музыку, вяжут, плетут, ткут, ваяют, шьют, танцуют, строят – они умеют просто все, что придумало человечество и даже больше. Но только не сочинительство и не чтение. Это вечное писательское проклятие: тот, кто способен тебя понять, не нуждается в информации, которую ты можешь ему сообщить, так как обладает ею в полном объеме и без тебя. А тот, кому твои тексты могли бы быть очень полезны и нужны, не в состоянии их воспринять. Я чувствую себя не нужным и здесь, и там, но там я намного «ненужнее». Здесь у меня есть хотя бы слабая надежда.

Я видела, что ему на самом деле было нелегко вести этот разговор, хоть он и отлично справлялся со своим напряжением, не малодушничая, но и без самоуничижения, иронизируя над собой.

- А почему они не читают книг?

- А вот это действительно хороший вопрос. У меня есть одно предположение. Ты еще не хочешь спать?

- Хочу, но еще больше хочу еще немного послушать тебя.

- Хорошо. Я думаю… Смотри, все тексты можно условно разделить на три типа: научная, развлекательная и, назовем ее так, интеллектуальная художественная литература. Учебники и научные статьи сектанты читают и много, здесь все понятно. Приключенческие и любовные романы, детективы, ужасы и прочее массовое чтиво – это книги, про которые сами читатели отзываются «хочу почитать что-то, чтобы забыться и ни о чем не думать». Сектантам это неинтересно, потому что они категорически не любят не думать, они не выносят этого состояния, физически не способны не думать. Думать для них – это одно из самых любимых и главных занятий в жизни. К тому же подобного рода литература давно и бесповоротно проиграла конкуренцию гораздо более зрелищным, захватывающим и увлекательным сериалам и компьютерным играм. Если какие-то авторы, работающие в этих жанрах, еще и держатся на плаву, то исключительно благодаря ортодоксальным представителям старшего поколения – подрастающее поколение читать не хочет напрочь. Поэтому сегодня повсеместно стоит этот дружный родительско-учительский стон: детей невозможно заставить взять в руки книгу. О масштабе этой проблемы говорит тот факт, что даже мои рыбаки, бесконечно далекие от школьных проблем и от всяких там «книжонок», постоянно поднимают эту тему: то есть, на детское нежелание читать жалуются люди, сами не читающие ничего, кроме ценников в магазине, и в глубине души считающие, что всем книгам мира – грош цена. Если вспомнить историю, люди во все времена не дрогнувшей рукой жгли книги тысячами, не обнаруживая при этом ни проблеска священного трепета ни перед писательским гением, ни перед накопленным предками знаниями, ни перед, собственно, самой книгой. Сакрализация книг и любовь к чтению – это такой распространенный, прочно укоренившийся в коллективном бессознательном, очень лестный для человеческого самосознания миф, своего рода общественный договор: людям нравится считать себя эстетами и интеллектуалами, а потому все делают вид, будто не понимают, что активно провозглашаемое буквоедство - это не более чем позерство, интересничание, банальная и довольно неубедительная попытка создать модный нынче образ книгочея. Снова войдет в моду книги жечь - люди будут с такой же, только гораздо более искренней и неподдельной, страстью изображать из себя борцов с книжной ересью. Интеллектуальную литературу, литературу сложную, умную, литературу «чтобы думать», и думать напряженно - такую литературу всегда читало совсем небольшое количество читателей, считанные единицы «умников», которым «больше всех надо», отвергаемых обществом, которому не надо ничего, кроме удовлетворения базовых потребностей. Именно когда твоя личная система ценностей входит в резкий конфликт с ценностной системой большинства, появляется необходимость в соучастнике, в поддержке, в ощущении, что ты не один такой. Это ощущение одиночкам, напуганным собственной вызывающей всеобщее отторжение ярко выраженной индивидуальностью и спровоцированной ею социальной изоляцией, и дарили книги, написанные такими же изгоями-одиночками. Болотная секта – это уникальное, ранее не имевшее аналогов сообщество единомышленников, общность людей, не имеющих психологических травм, а потому не нуждающихся в психологической помощи, которую обеспечивает чтение, – и, как следствие, не нуждающихся в чтении.

- Здорово смахивает на утопию. У них нет психологических травм? Ни одной, даже самой завалящей детской травмы?

- Психологическая травма возникает вследствие колоссальной родительской некомпетентности и грубейших ошибок, допущенных в выстраивании отношений с ребенком, когда у самых восприимчивых детей формируется убежденность в отсутствии какой-либо собственной ценности, чувство своей значительно меньшей по сравнению с окружающими значимости. Сектанты вне соревнований, вне конкуренции, вне каких-либо сравнений. Каждый одинаково ценен, талантлив, неповторим, незаменим и – не хуже и не лучше других.

- А они прямо все без исключения талантливы?

- У них, скорее, другая проблема: их дети рождаются с таким количеством способностей и интересов, что физически не в состоянии развить их все – им приходится выбирать, какие из талантов отсечь, чтобы сконцентрироваться на данных, выраженных наиболее ярко.

- А если абсолютно бездарный ребенок все-таки заведется? Что они с ним сделают? Сбросят со скалы, как бракованного? Чтобы не портил породу?

- Если такой ребенок у них появится, они просто дадут ему спокойно жить, наслаждаясь жизнью, и не требуя от него невозможного.

- И ты хочешь сказать, что у такого ребенка не возникнет обиды, зависти и ненависти к своим более состоявшимся сверстникам? И что такой ребенок сможет, не кривя душой, не просто терпеть - всей душой любить своего более одаренного ближнего?

- Человек, безусловно, так не смог бы. Но сектантам – да, невероятно, но факт - неведома зависть. И единственное, чего я до сих пор не понял до конца, так это того, отсутствие ли зависти позволило им достичь их уровня развития, или же только при достижении определенного уровня развития человек становится способен не испытывать этой страшно деструктивной эмоции, блокирующей все каналы восприятия, - но, в любом случае, как бы там ни было, связь между этими двумя факторами несомненна. Но давай уже, наверное, спать?

До поры до времени я старалась не думать о предстоящем нам и очень беспокоящем меня совместном пребывании в одном спальном мешке.

Обмирая от страха я выбралась из палатки, чтобы сходить в туалет перед сном.

Стало совсем темно, но темнота не была кромешной, хотя именно этого я и ожидала. Не было и тихо: по голым ветвям облетевших деревьев шуршал дождь, в костре потрескивали дрова, время от времени выстреливая в темноту горстями оранжевых искр, – то есть, страшно, конечно, было, но далеко не настолько, как я того опасалась. Окружающий ночной лес не был «инфернальным» - он был даже слегка разочаровывающе «обыкновенным», «человеческим», совсем-совсем «земным». Да, это была совершенно иная, незнакомая мне форма существования, но если бы мне пришлось – я бы смогла приспособиться, смогла бы научиться существовать так, и это даже не составило бы для меня большого труда. Более того – я вполне могла бы полюбить такую жизнь: искренне, а не по причине отсутствия иного выхода.

Я умылась остывшей, чуть теплой водой из котелка, которую Иван прокипятил специально для этого, и почистила зубы.

Пока Иван выходил, чтобы тоже умыться, я сняла верхнюю одежду и устроилась в спальнике. Вернувшись, Иван, замявшись на секунду, спросил:

- Будешь еще немного настойки?

- Да, - закивала я, радуясь возможности еще немного оттянуть момент, от мыслей о котором мне становилось не на шутку не по себе.

Мы по очереди сделали еще по несколько глотков прямо из горлышка, допивая остатки. Затем Иван выключил фонарик и забрался ко мне внутрь.

Стало одновременно щекотно, страшно, «взбудораженно», тепло и невероятно уютно.

- Не тесно? Дышать можешь? У тебя все нормально?

- Да, только я нечаянно села в темноте на можжевельник, и сейчас там очень щиплет.

- Могу подуть, если хочешь.

- Не надо, спасибо. Ты сам как?

- Ты знаешь, если честно, тяжело. Все-таки, у меня слишком давно никого не было. Поэтому давай шутить о чем-нибудь более нейтральном.

- Мне отодвинуться? Что мне сделать?

- Ничего. Не шевелись.

Сделанный Иваном под нашей палаткой настил из еловых веток, призванный защитить от холода земли и сделать нашу постель чуть мягче, не справлялся и с той, и с другой задачей: снизу тянуло холодом и было довольно жестко.

На улице гудел ветер. Он налетал не порывами, а дул непрерывно, где-то высоко, над деревьями, не задевая их вершин, рождая этот равномерный непрекращающийся гул и неясные тревожные предчувствия. Сознание «показывало» мне «нарезку» из виденных мною в отрочестве фильмов ужасов и тогда же прочитанных книг Стивена Кинга, но мужское дыхание, которое я чувствовала своим затылком, и покойное движение мужской грудной клетки за моими лопатками наполняли меня блаженным детским ощущением «я в домике»: страхи, как мелкие мыльные пузыри, роились и лопались один за другим.

Одновременно я испытывала одно очень странное и занятное чувство – легкое состояние возбуждения школьного прогульщика, прекрасно отдающего себе отчет в том, что его потакание собственным желаниям, точнее, нежеланию делать, что должно, может выйти – и скорее всего неизбежно выйдет - ему боком, но все равно решившему не быть там, где отчаянно не хочется быть, а дать себе вместо этого оказаться там, где быть нельзя, но очень хочется.  

Иван размеренно дышал у меня за спиной, что свидетельствовало о том, что он погрузился в полноценный глубокий сон. Я же долго не могла уснуть, несмотря на сильнейшую усталость и чрезвычайную потребность в отдыхе. Но когда я уже почти была готова расплакаться от досады, что уснуть и выспаться этой ночью мне не удастся, я, наконец, провались в вожделенную черноту.

О том, что я уснула, я догадалась по тому, что в какой-то момент пронзительный крик ночной птицы выдернул меня из сна. Не до конца проснувшись, я открыла слипающиеся глаза. Костер погас и в палатке стояла непроглядная, абсолютно беспросветная темнота.

- Не бойся, я с тобой, - сонно прошептал Иван, прижимая меня к себе, и несколько первых мгновений я не могла понять, что за ощущение вызвали во мне его слова: оно было новым и настолько сильным, что мозг не сразу смог «приглушить», «понизить» его до уровня своего порога восприятия.

До этого момента мое сознание было как будто растянутым на дыбе: с порванными мышцами и вывихнутыми суставами, оно расчленялось, растекалось за границы своего вместилища, рассеивалось во все стороны от физической оболочки, стремясь как можно больше увеличить собственную площадь, чтобы улавливать как можно больше информации о происходящем вокруг, замечать все чужие реакции и вовремя пресекать любые чужие попытки недобросовестной злонамеренной интерпретации, чтобы своевременно оправдаться, объясниться, доказать кому-то что-то. Я вся была снаружи, я вся была частями, я стремилась оказаться внутри чужого сознания и увидеть себя чужими глазами, и то, что я видела этими чужими недобрыми, всегда недобрыми, так страждущими злорадствовать, так любящими не любить глазами, - то, что я видела ими, было смешно, жалко, нелепо, несуразно. Никогда я не видела в этих глазах готовности извинить нечаянную, совершенно извинительную оплошность, но в них всегда можно было найти яростное желание обвинять в самых ничтожных и даже несуществующих грехах. Никогда не встречала я в этих глазах потребности увидеть все самое лучшее, но в них всегда было в избытке осуждения и кривизны, уродующей самые безупречные отражения. Практически никогда не находила я в этих глазах хоть проблеска интереса, зато в них раз за разом обнаруживались целые отвалы спрессованной, утрамбованной, сверхплотной непробиваемой скуки.

И вдруг эти несколько простейших слов, как магическое заклинание невероятной мощности, вправили этот страшный вывих, ушили эту мою старую и, как мне казалось, неизлечимую грыжу, сняли эту застаревшую, намертво "прикоревшую", ставшую моей корой порчу, вернув мое сознание в его обычные размеры на его законное место: я всей своей сущностью прочувствовала, что необходимости защищаться нет, потому что рядом со мной тот, кто не только не нападет – поможет отразить всякое нападение, если таковое случится, тот, кто никогда не подведет и не предаст по той простой причине, что он не способен на подлость и предательство. Я лежала, до основания потрясенная этим необычным, непривычным и удивительно приятным ощущением присутствия рядом человеческого существа, которое тебе вообще, ни на малую толику не волк.

Всего-то и надо: хотя бы кто-то один, кто хотя бы раз в жизни скажет эти семь волшебных букв – «я с тобой». Не «против тебя», не «вне себя от тебя», не «это не для тебя», не «лучше без тебя» и не все эти нескончаемые «лучше бы тебе…» - «я с тобой», в чем отчетливо слышится слово «всегда».

Двумя руками я обхватила обнимающую меня руку и очень скоро снова соскользнула в сон.

 

 

*******

 

 

Иногда бывает, что, проснувшись утром, ты машинально тянешься за телефоном на прикроватной тумбочке и, ничего такого не ожидая, включаешь его, как вдруг тот начинает яростно жужжать и вибрировать в твоей руке, не успевая получать уведомления об отправленных тебе за ночь сообщениях, непринятых звонках и полученных в соцсетях отметках и комментариях. С холодком под сердцем ты берешься открывать их поочередно, чтобы как можно скорее убедиться, что ничего непоправимого не произошло, и видишь, что непоправимого, слава богу, действительно ничего не случилось, но случилось несколько мелких неприятностей, которые, в принципе, вполне можно было бы и проигнорировать, но которые, как кошачьи царапки, будут саднить и напоминать о себе в течение всего дня, а то и нескольких, не на шутку омрачая настроение.

Первое, что я ощутила утром - подобную настороженность: напряженность человека в ожидании, когда включится его долго бывшее выключенным сознание. Я готовилась к тому, что вот-вот в мой окончательно проснувшийся мозг ворвутся и рыболовными крючками вопьются в ткани многочисленные оповещения от разных систем организма: о том, что уставшие накануне, забитые мышцы ног чудовищно ноют при малейшем движении, что головная боль так и не прошла, что адски першит в простуженном горле, что заглушенное морошковой настойкой накануне сосущее чувство обреченности никуда не делось и что средства, позволившего вчера это чувство немного притупить, было все-таки многовато для того, чтобы его употребление обошлось без досадных утренних последствий…

Но время шло, я внимательно прислушивалась к себе и не ощущала ничего, кроме небольшого мимолетного сожаления: все произошедшее накануне не оказалось, как того хотелось, сном: лес и нескончаемая дорога по-прежнему оставались моей суровой явью - но ничего не болело. Видимо, организм перешел в аварийный режим и мобилизовал все свои резервы на восстановление – похоже, он не на шутку настроился на выживание во всех смыслах этого слова. Я знала, что накопленная за прошедшие и еще предстоящие дни усталость настигнет меня потом, когда все закончится, и когда я, полностью разбитая, буду абсолютно недееспособна в течение нескольких суток.

Ивана рядом не было – не знаю, как ему удалось выбраться из спальника, не разбудив меня при этом.

Дождь прекратился, ветер утих.

Я вылезла из мешка и переоделась, сменив нижнее и термобелье. Куртка и мембранные штаны не просохшие за ночь, были отсыревшими и находиться в них было неприятно.

Я выбралась наружу: костер уже вовсю полыхал, котелок бурлил. Ивана нигде не было.

В прореху между деревьями на еще сумрачном, темно-сером предрассветном небе виднелась большая, невероятно яркая полная луна, практически на глазах спускавшаяся все ниже к горизонту и уже очень скоро исчезнувшая за ним совсем. В одночасье выглянуло солнце, наполнив непрозрачный от утренней дымки воздух удивительно густым, теплым, насыщенным медово-золотым светом, в лучах которого искрилась алмазная «икра» росы на траве.

Сделав несколько снимков обильно обсыпанных тяжелыми каплями стеблей, я с трудом оторвалась от этого необыкновенно живописного зрелища, чтобы заняться приготовлением завтрака.

Закинув в кипяток макароны, я открыла банку с тушенкой. По правде говоря, мне всегда нравились макароны с тушенкой, при условии, что тушенка хорошая, качественная, без жира и хрящей, а макароны из твердых сортов пшеницы. Поэтому несмотря на то, что мне предстояло питаться этим блюдом уже третий раз подряд, особых возражений против этого я не имела: оно мне пока не приелось. К тому же я была так голодна, что распространившийся в безветренном, стоячем, по-утреннему «вымороженном» воздухе запах горячей сытной еды просто сводил с ума: это избитая банальность, но да, действительно, так оно и есть - самая изысканная трапеза, съеденная в помещении, никогда не бывает такой вкусной, как пусть даже и совсем простецкое и безыскусное угощение на природе.

С поверхности рукавов моей куртки поднимались тоненькие, совсем квелые и чахоточные, но вполне заметные струйки испаряющейся от жара костра влаги: я вся дымилась, как идол какого-нибудь древнего божества.

Иван появился, когда я уже позавтракала, оставив ему его порцию, и уже начав немного волноваться из-за того, что макароны совсем остынут к его возвращению. Мне хотелось как-то поприветствовать его, но на ум почему-то ничего не пришло. Приглашать его позавтракать не имело смысла – он и сам уже устроился на поваленном бревне с котелком и своей самодельной ложкой. Отпускать какую-нибудь дежурную ремарку по поводу прекрасной погоды было лень и тоже бессмысленно: Иван блаженно щурился и улыбался, подставляя довольное лицо солнечным лучам. Говорить, что я рада его видеть было как-то глупо. Точнее, не глупо, просто эта фраза - «я рада тебя видеть» - имела несколько не тот, что мне требовалось, смысл.

Чувствуя не проходящее смутное раздражение, одновременно я ощущала странную эйфорию, гуляющую на совсем уж самых дальних рубежах подсознания, которую я судорожно запрещала себе ощущать и осознавать. Я пыталась понять, что на самом деле гложет меня: чувство бездарно теряемого времени? Но у меня не было никаких более важных, срочных и безотлагательных дел – если быть совсем уж честным, у меня вообще не было никаких дел, меня никто нигде не ждал, как и не было человека, на компанию которого я хотела бы поменять общество Ивана. Ощущение изнуренности и небезопасности ситуации? Но я не чувствовала такой уж чрезмерной усталости и опасность, безусловно, имевшую место быть, смертельной я, все-таки, положа руку на сердце, не считала. Нервозность от того, что все пошло не так? Но я не имела никаких четких представлений, чего я хочу, какую цель преследую и чего жду от этой своей поездки, а потому любой поворот сюжета можно было бы назвать «все пошло не так». Дискомфорт непривычных условий? - но я уже начала потихоньку к ним привыкать…

Я чувствовала себя как ребенок, который подозревает, что делает что-то, что нельзя: он не понимает, почему нельзя, ведь он не делает ничего плохого, и с ним не происходит ровным счетом ничего плохого, но который тем не менее чувствует себя плохим и виноватым – неизвестно перед кем и за что, но очень виноватым и не имеющим права делать то, что он делает, а потому убежденным, что в ситуации, в которой он оказался, ему правильнее было бы быть чем-то – прежде всего самим собой - недовольным и натянутым, как тетива, а вот расслабленно щуриться от удовольствия – это совершенно неуместно, безосновательно, «чудаковато», если не сказать жестче - «придурковато» - и попросту возмутительно.

Но, увидев Ивана, я испытала такой небывалый прилив радости, нежности и совершенно чудесного умиротворения, что полностью распахнулась этому рвущемуся в мое сознание пониманию – пониманию, что я не хотела бы оказаться сейчас в другом месте: мне хотелось быть именно там, где я находилась, потому что мне нравилось быть там – и это мое состояние не называлось «я рада тебя видеть». Скорее, оно назвалось «ты мне нравишься, мне хорошо с тобой, мне хорошо здесь и сейчас», - и я смотрела на красивого молодого человека напротив и думала о том, почему я не могу – почему я считаю, что нельзя, что я не должна, что не стоит - сказать ему все это.

А еще я думала о том, что два дня интенсивных многокилометровых прогулок незамедлительно отразились на внешнем виде моих бедер и прилегающих частей тела самым наилучшим образом и что… да, и что очень хотелось бы, чтобы такую красоту кто-то мог по достоинству оценить...

- Тебя можно поздравить? С твоей первой ночевкой в палатке в лесу? Понравилось? – беззлобно подтрунивал Иван, потешаясь над моей рафинированностью обитательницы мегаполиса.

- Почему ты решил, что это моя первая ночевка в палатке? – деланно тяжело вздохнула я, устав удивляться его проницательности.

- Ты хотела спросить, как я догадался, что это твой первый раз? Смотри, войдешь во вкус, потом за уши не оттянешь! Глянь, что я принес, – одной рукой удерживая котелок, второй он протянул мне крышку от термоса, исправно служившую нам то чайной чашкой, то бокалом, на этот раз до краев полную сочной, до черноты бордовой брусники.

Я попробовала несколько ягод: они были не кислыми, но уже немного суховатыми.

- Не нравится? Можно будет добавить в чай.

Сложив палатку и произведя все традиционные манипуляции - вымыв котелок и закопав мусор - мы так и сделали: выпили чая с брусникой и отправились дальше.

Очень скоро мы вышли к узкой деревянной мостовой, неожиданно обнаружившейся в лесной чаще. Кое-где старое дерево разломилось, обнажив внушительные деревянные скрепы-колышки, которыми соединялись массивные доски, местами удивительная тропа была совсем разрушена, местами – затоплена, но большей частью находилась в отличном состоянии и идти по ней было легко, почти как по тротуару.

- Кто и зачем соорудил здесь эту оригинальную дорожку?

- На Севере подобное не редкость. Здесь из дерева мостили проезжие части и тротуары в поселках, сооружали гати на болотах, строили переливные плотины, здесь были даже деревянные взлетные полосы на аэродромах во время войны. Дерево постоянно смачивается водой и не гниет, становясь практически вечным: деревянные плотины, к примеру, исправно служат, ни разу не ремонтированные, по три своих эксплуатационных срока. Эта дорожка ведет от одной из охотничьих избушек к водопаду, но, честно говоря, я не знаю, кто, когда и зачем сложил ее тут.

- Ты никогда не интересовался этим?

- Да как-то нет.

- Почему? Тебе не интересно?

- Наверное, не настолько. А почему тебе это кажется интересным? Зачем тебе эта информация? Что она тебе даст, как ты сможешь ее использовать?

- Любая информация может пригодиться в самый неожиданный момент. Да и просто любопытно. К тому же, нужно же о чем-то разговаривать…

- Ты никогда не задумывалась, почему людям так дискомфортно, почти непереносимо молчание? Зачем им обязательно надо о чем-то говорить?

- Ну… прежде всего, чтобы произвести хорошее впечатление.

- Зачем?

- Чтобы убедить окружающих в своей неопасности и дружелюбии. Иначе есть риск, что тебя примут за человека, который тайно что-то злоумышляет, и предпримут в отношении тебя превентивные меры.

- А если два человека уже выяснили, что никто ничего плохого не замышляет?

- Ну, во-первых, человек – существо крайне переменчивое, и его настроение – и цели – меняются постоянно и самым непредсказуемым, даже для него самого, образом. Во-вторых, хорошо знакомые люди, более-менее уверенные в доброжелательном отношении партнера, и не ощущают настолько сильного дискомфорта в моменты так называемых повисших пауз.

- Не такой сильный дискомфорт, но все равно испытывают. Более того, они не прекращают своих внутренних диалогов, даже когда остаются наедине с собой. То есть, люди в буквальном смысле не замолкают ни на минуту.

- Я читала, что люди разговаривают сами с собой, чтобы не утратить этого бесконечно важного для нашего вида навыка: они постоянно упражняются в этом искусстве, оттачивают, так сказать, мастерство.

- Но почему этот навык так важен?

- Можно, я тоже расскажу тебе одну историю? – не дожидаясь его разрешения, точнее, понимая, что оно само собой разумеется, я сразу же продолжила.

- Несколько раз в жизни со мной случалось одно очень странное состояние. Я словно бы забывала, как говорить. Это не было потерей голоса, и это не было нехваткой слов - я как будто не могла синхронизировать речевой центр мозга и речевой аппарат, мозг как бы не мог обнаружить съемное устройство. Я хотела говорить, и я знала, что сказать: пару раз такое произошло со мной на экзаменах в университете, когда я садилась отвечать на вопросы билета перед преподавателем – сам понимаешь, насколько это неподходящий момент для подобного рода аутизма. Но, прекрасно помня весь выученный материал, я смотрела на экзаменатора беспомощным растерянным взглядом, и молчала, сама пребывая в ужасе от этого своего паралича, этого неожиданного приступа немоты. В последнее время такое все чаще происходит со мной во время ссор с по-настоящему дорогими для меня людьми. Я бываю очень зла или очень, до глубины души расстроена, но мне вдруг начинает казаться совершенно невыполнимой эта несложная, казалось бы, задача – взять и сказать человеку обо всем, что меня не устраивает, задевает или ранит. Понимая, что мое поведение, мое молчание – это неправильно, что так нельзя - я все равно продолжаю молчать, потому что я не могу – я делаюсь физически не способной открыть рот и произнести несколько фраз.

Иван шел впереди меня, но я ни на минуту не сомневалась, что он слышит и самым внимательным образом слушает меня.

- После университета отец пытался устроить меня на работу в какой-нибудь ВУЗ: он считал, что журналистикой я не смогу себя прокормить, - и обратился с этой просьбой к своему начальнику, а тот, в свою очередь - к своей давней приятельнице, декану одного из факультетов одного из технических институтов. Я со своим журналистским образованием на этом факультете была нужна приблизительно так же, как корове седло. Но солидная степенная патронесса-декан обещала придумать и ввести «специально для меня» какой-нибудь «спецкурс». Ты это чувствуешь, да? Этот высосанный из пальца спецкурс был сто лет не нужен декану, он тысячу лет не был нужен студентам – это была не просто бессмысленность: это была бессмысленность во второй, в третьей, в пятой степени. А наша университетская программа состояла из таких вот «спецкурсов» процентов на восемьдесят. Вся моя сущность вставала на дыбы, протестуя против бессмыслицы настолько немыслимого масштаба. Я была вынуждена находиться внутри этого абсурда, была вынуждена играть по правилам, точнее, делать вид, что принимаю эти правила и не считаю все происходящее дикостью и абсурдом, но иногда я проваливалась в состояние такого безнадежного отчаяния, что мой мозг отказывался находиться в этой ситуации, отказывался иметь хоть что-то общее с поражающей и разрушающей его клетки реальностью. Язык был проводником этой реальности в мой разум - язык создавал эту реальность - и антивирусы моего мозга блокировали эту вредоносную программу. Я понимаю, что – да, процентов девяносто производимого людьми текста – устного и письменного – это откровенный шлак, совершенно бездумное, не рассуждающее повторение набора общепринятых максим, не несущих в себе ни крупицы смыслового наполнения, не доказуемых и не имеющих ни единого варианта практического применения. Но все равно я не могу представить, как можно полностью обходиться без слов.

Общаясь с Иваном, я раз за разом ловила себя на одном новом для меня ощущении: время от времени я, изумляя саму себя, вдруг осознавала, что говорю то - и так - что раньше мне никогда и в голову бы не пришло озвучить. С Иваном же все получалось само собой. Люди не говорят об огромном количестве вещей даже не потому, что не задумываются над ними, и не потому, что им не всегда хватает интеллектуальных возможностей поддержать какие-то темы, а по той лишь причине, что в обществе существует негласное, но неукоснительно соблюдаемое табу на «умничание». «Будь проще» требует социум от своих членов, обязывая их соответствовать невысокому, легко достижимому для каждого из участников ситуации уровню, закрепляя тем самым за данной «простотой» статус общественной нормы, пока со временем любая «непростота» закономерно не начинает казаться эксцентричной, эпатажной, кичливой и страшно раздражающей.

Иван не пугался «странных» тем, как и не смущался самых разных способов выражения мыслей: он позволял мне иметь мое мировоззрение, не конкурируя со мной, не ревнуя к моим удачным, метким формулировкам, точным наблюдениям и выводам, не оспаривая из одного лишь духа противоречия и чувства соперничества моих утверждений, не навязывая своих взглядов, не боясь разногласия и несовпадения в оценках и вкусах, которое люди всегда воспринимают исключительно как отрицание ценности всего того, что для них важно, как опровержение правильности их убеждений и даже как своего рода запрет на свое существование. Иван не пытался каким-нибудь образом: с незлой дружеской или псевдо-дружеской иронией, с завуалированной или с вполне откровенной, намеренно безжалостной насмешкой извратить, переврать мое высказывание, и этой демонстрацией своей несклонности к любому противостоянию вкупе с необыкновенным умением принимать посылаемое ему сообщение, он создавал такую располагающую к дискуссии, невероятно вдохновляющую атмосферу, что, не собираясь поддерживать даже светской беседы «ни о чем», я вдруг обнаруживала себя углубившейся в такие философские дебри, в которые не отваживалась забираться даже в своих самых потаенных мыслях наедине с собой.    

- О чем вы разговариваете с друзьями? Если ты на самом деле потеряешь дар речи – о каких разговорах ты будешь жалеть, обсуждения каких тем тебе будет не хватать? – спросил Иван, не оборачиваясь, но я не успела ответить: пробираясь сквозь кусты, я не заметила развесистой паутины на ветвях и встряла в нее с ног до головы.

Я до анафилактического шока, до обморока, до нервного срыва боюсь пауков. Маленьких и огромных. Черных, зеленых и серых, цвета кожи утопленника. С голыми гладкими длинными лапами-антеннами и с короткими мохнатыми лапками. Живых и мертвых. Застывших в центре своей сети и свисающих на длинной нити откуда-то сверху. Неподвижных и бегущих – и больше всего бегущих по мне. Я не могу вообразить себе ничего страшнее, чем запутавшееся в волосах насекомое. Я боюсь паука, когда он один, и до смерти боюсь, когда их много. Я боюсь самцов и неповоротливых разбухших самок с яйцами. В моем представлении ад – это не кипящая смола в котлах, а котлы, кишащие пауками. А потому ощущение, как паутина обволакивает мое лицо, капюшон и куртку, налипает на меня, тонкая, но поразительно жесткая, упругая, не рвущаяся, вызвало во мне самую что ни на есть полноценную паническую атаку.

Иван подошел ко мне, лихорадочно отряхивающейся, и широким жестом протер ладонью мое лицо и шею под подбородком.  

- Еще и пауков она боится! Все? - он на всякий случай еще раз вытер мой лоб и провел большими пальцами у меня под глазами и по скулам, словно бы вытирая не паутину, а слезы.

Несколько секунд он не отрываясь, пристально смотрел на меня, продолжая держать мое лицо в своих теплых сухих ладонях, и я подумала, что сейчас он наклонится и поцелует меня, но он не сделал этого. Отпустив меня, он развернулся и зашагал по деревянной тропинке дальше.

- Я читал одну очень интересную статью о том, что у коллективных животных – в частности, у приматов – существуют всевозможные хитроумные способы передачи одного очень специфического вида информации, - продолжил он, как ни в чем ни бывало, давая тем самым понять, что моя арахнофобия не является достаточно веским поводом, чтобы надолго прерывать важный разговор.

Я не без усилия преодолела острое разочарование от своих неоправдавшихся надежд: мне нестерпимо хотелось, чтобы он сделал то, чего не сделал, и за что я теперь не на шутку досадовала на него.

- Информации о нарушителях заведенного в группе общественного порядка. Исследователи предположили, что распространение такого рода сведений было настолько важно для выживания группы, что все навыки и наработки в этом направлении закреплялись эволюционно, а у людей это и вовсе привело, ни много ни мало, к возникновению речи. То есть, человеческие языки появились для того, чтобы… ябедничать и кляузничать. Передавать шпионские донесения и писать доносы на врагов народа – то есть, с целью оперативного реагирования и незамедлительного пресечения любых угрожающих общественному спокойствию отклонений от установленных правил. Сегодня человеческое общение, в общем и целом, продолжает выполнять это свое изначальное, извечное предназначение: подавляющее большинство задушевных дружеских бесед – это обсуждение, точнее - осуждение общих знакомых и незнакомых людей. Мужья жалуются на жен, жены – на мужей, дети на родителей, родители на детей, друзья друг на друга, начальники на подчиненных, подчиненные на работников. И если у тебя нет необходимости жаловаться или возмущаться, говорить становится не о чем. Ты об этих «прачечных» для чужих костей будешь жалеть? Или вы с друзьями и коллегами дискутируете о чем-то еще?

- Конечно, мы дискутируем о чем-то еще! – я еще больше разозлилась на него.

- О чем?

- Мы обсуждаем фильмы, книги и выставки, например! – я почему-то чувствовала себя глупее некуда.

- Искусство нужно понимать, любить и получать от него удовольствие. Зачем его обсуждать? Рецензии пишут, чтобы объяснить произведение тому, кто его не понял – но где гарантия, что твои объяснения будут поняты? И уж тем более я не вижу смысла в разгромной критике – если произведение настолько плохо, то зачем тратить свои душевные силы и время на подробное последовательное доказательство того, что оно плохо? - я почувствовала сильнейший внутренний протест: Иван говорил вещи, с которыми я никак не могла согласиться, но я совершенно не представляла, что я могла бы ему возразить, потому что по большому счету признавала его правоту.

Я долго училась распознавать и подавлять в себе это гаденькое подленькое чувство: желание отмахнуться от новой неожиданной трактовки или суждения по той только лишь причине, что оно не мое, а потому кажущееся нелепым для самовлюбленного человеческого мышления, уверенного в своем единоличном и безраздельном владении монополией на истину.

- Ты знаешь, что сейчас, в эту минуту со всех сторон за тобой наблюдают десятки глаз? – с не перестающей удивлять меня непринужденностью предложил новую тему Иван, явно для того, чтобы дать немного остыть ставшей небезопасной старой. - Ты их не видишь, но они тебя видят. У меня всегда вызывало недоумение, почему люди так не любят называть вещи своими именами и страшно обижаются, если кто-то предаст огласке реальное положение вещей. Самый яркий пример – сказать другому человеку, что он не очень хорошо выглядит. Любой человек, глядя в зеркало, прекрасно видит свое отражение, то есть, прекрасно отдает себе отчет, что выглядит не ахти. Другой человек, глядя на него, точно также видит, что его собеседник выглядит далеко не идеально. Общаясь друг с другом, эти двое понимают, что каждый из них осознает этот факт. Но трудно себе представить что-то обиднее, чем если кто-то честно скажет тебе "дружище, что-то ты сегодня слегка не в форме!". С одним моим рыбаком однажды приключилась очень показательная в этом плане история. Он отморозил себе палец. Он сразу понял, что дело худо: палец почернел и с него слезла кожа. Но он несколько дней лежал дома с высоченной температурой и наотрез отказывался пойти к врачу, чтобы не услышать того, о чем он и так уже сам догадывался. То есть, пока слово «гангрена» не было произнесено, ему казалось, что все еще может обойтись, все еще может пройти само собой. То есть, ситуация возникает как будто только в рамках текста – и того, что не названо – пока оно не названо - того нет.

- Подожди, табуирование отдельных слов и целых комплексов определений, связанных с сакральными и интимными сферами жизни человека, существовало всегда - столько, сколько существует сам язык. Древние язычники свято верили, что реальность такова, каковы слова, которыми она названа. Есть такая хрестоматийная иллюстрация, показывающая как язык влияет на восприятие своих носителей. В английском языке имеется всего один термин, обозначающий синий цвет, и результаты тестов показали, что англоговорящие люди не распознают оттенков синего – для них существует только «темно-синий» и «светло-синий». Правда, пока до конца не ясно, отсутствие ли номинаций для разных оттенков синего привело к тому, что люди перестали отличать совершенно разные, по сути, цвета, или же это неспособность представителей определенного этноса различать оттенки стала причиной того, что названий для этих оттенков в их языке так и не появилось: до конца неизвестно, где причина, где следствие, но взаимосвязь этих явлений кажется филологам бесспорной.

– То есть, если в языке не будет понятия «мешки под глазами», то, глядя на своего собеседника, ты не будешь видеть отечности на его лице? Более того, - в отсутствие определения, быть может, и сами мешки перестанут существовать?

- Послушай, я что, сегодня плохо выгляжу? Откуда эти примеры? Почему тебе пришло на ум именно это? - встрепенулась я, еще не отойдя от недавнего инцидента с несостоявшимся по какой-то неизвестной для меня причине поцелуем.

Иван засмеялся.

- Нет, ты отлично выглядишь. Не знаю, почему мне пришло это на ум именно это, но, уверяю тебя, с тобой это однозначно никак не связано.

- Слава богу, спасибо и на этом… Мешки, скорей всего, существовать не перестанут. Просто ситуация, когда ты видишь перед собой человека с мешками под глазами, и ситуация, когда ты видишь перед собой интересного умного собеседника – это две совершенно разные ситуации, согласись. Хотя и ты, и твой собеседник остаетесь все теми же людьми с теми же мешками или без них. Меняя слова, описывающую ситуацию, мы получаем в корне иную ситуацию, не изменив в самой ситуации ровным счетом ничего.

- То есть, ты просто предлагаешь закрывать глаза на недостатки?

- Нет, я предлагаю открывать глаза на достоинства, а закрывать почаще имело бы смысл рот, - я не успела подумать, не прозвучала ли моя реплика слишком морализаторски, как услышала донесшийся до нас рокот падающий воды, а вскорости увидела и сам источник этого звука.

Водопад был грандиозный – больше тридцати метров в высоту и порядка полусотни метров в ширину. Концентрированная водяная пыль тяжелым облаком плотного тумана окутывала низвергающиеся многотонные потоки воды, солнечный свет, увязнув во влажном воздухе, распадался в нем на множество ярких, «жирных» радуг.

Ошеломленная, онемевшая от потрясения, я рассматривала величественную природную феерию, в то время как Иван с совсем детским самодовольством поглядывал на меня, удовлетворенный эффектом, произведенным на меня буйством водной стихии, словно бы это он был архитектором представшего перед нами чуда природы.

- Да у вас тут прямо Исландия! А горячих термальных источников у вас здесь часом нет?

- Источников, к сожалению, нет, но есть кое-что другое, вечером увидишь! Здесь нам нужно будет спуститься вниз.

Стараясь держаться подальше от сокрушительного адского потока, там, где камни были не такими мокрыми и скользкими, мы начали спуск со скалы. Это было несложно – сопка была довольно пологой, с многочисленными удобными выступами и выемками.

Гора, как шерстью покрытая равномерным слоем густого, сочного мха насыщенного ярко-зеленого цвета, казалась громадным спящим животным, и ощущение ее одушевленности было настолько реалистичным и неотступным, что порой даже начинало казаться, что я улавливаю легкое движение, как от плавно поднимающейся и опускающейся исполинской грудной клетки, слышу едва ощутимое дыхание, сопение и присвист от циркуляции воздуха в гигантских легких где-то глубоко внутри под этой толстой моховой «шкурой».

Спустившись, мы направились в сторону моря, продвигаясь по широкому ущелью по берегу шумной полноводной порожистой реки.

Чем дальше мы удалялись от неимоверного грохочущего котла за нашими спинами, тем сильнее чувство экстатического восторга от увиденного сменялось ощущением запоздалого приступа страха: сознание зачем-то начало перебирать всевозможные варианты несчастных случаев, которыми могла быть чревата эта наша экстремальная прогулка. Взбудораженное воображение снова и снова рисовало мне картины одна леденящее другой: то подсовывало видение скользящих по мокрым камням резиновых сапог в небольшом оползне вызванного ими камнепада, то «монтировало» «клип» о человеческом теле, стремительно несущемся, подпрыгивая на камнях, к смертоносному обрыву, то принималось показывать «слайд-шоу» из четких, контрастных, словно бы сделанных первоклассной профессиональной техникой, предельно детализированных фотографий, покадрово фиксирующих сцену опрокидывающейся в камнедробительный водоворот крошечной фигурки - ничтожного пятнышка на фоне неистовствующей стихии неизмеримой мощи. Со мной творилось то, что я для себя определяла как «сератониновое похмелье»: я где-то читала, что продукты распада выброшенного в кровоток большого объема «гормона радости» вызывает состояние, аккурат на упомянутое явление похожее.

Как и накануне ночью, меня снова атаковали и жалили неисчислимые страхи, но сейчас это были не детские фобии и боязнь «монстров под кроватью», - это было осознание вполне реальных угроз. Словно бы инстинкт самосохранения, долгое время работавший в режиме сильнейших перегрузок, вдруг перестал справляться с ними и, утратив контроль, прекратил фильтровать множественные сигналы тревоги, поступавшие извне и до некоторых пор успешно отсекаемые как несущественные, - и эти сигналы сотней острых иголочек вонзились в мой бедный разум, превратив его в ощетинившегося дикобраза.

Ноги подкашивались – то ли от усталости, то ли от полученных впечатлений, и в тот момент, когда я начала думать, что не смогу больше сделать ни шага, мы вышли на берег моря: за очередным поворотом извилистого горного «коридора» вдруг открылась бескрайняя водная пустошь, безмятежно спокойная и неподвижная, без малейшей ряби и оттого кажущаяся матовой, - ущелье словно «выплюнуло» нас в небольшую камерную бухту, образованную двумя высокими скалами с обеих сторон.

Весь берег бухты был устлан крупными, гладкими, отполированными ветром и водой камнями цвета скорлупы, похожими на яйца доисторических птиц: сходство усиливалось тем обстоятельством, что все камни были практически одинаковыми по форме и размеру.

- Только-только начался отлив. Нужно подождать, чтобы вода ушла, и тогда мы сможем обогнуть скалу и дойти до нужной нам тони.

Я с сомнением посмотрела на выступающий в море голый, совершенно «лысый» хребет, на котором не только не росло ни кустов, ни деревьев, - на котором не было даже лишайников и мха. Волны «облизывали» его подножие и совершенно не верилось, что вода может отступить настолько, чтобы обнажилось дно. Я подумала о том, что будет, если мы не успеем пройти вдоль всей скалы до начала прилива: на такую высокую отвесную гору не вскарабкаться, а вода поднимается метра на два, как минимум, судя по линии, до которой каменную поверхность облепливали водоросли, - то есть, во время прилива мы окажемся в самой настоящей ловушке.

- Да, такие случаи бывали. В разное время здесь погибли два туриста. И один местный рыбак – он увяз в глине, не смог вытянуть ногу. Так и стоял, глядя на прибывающую воду… Но ты не переживай. Мы успеем. Там совсем недалеко, - заверил меня Иван.

Я опустилась на камни, неожиданно теплые, нагретые непредвиденным, уже нежданным-негаданным в такую пору солнцем, и, откинувшись на спину, распласталась на земле. Я чувствовала себя настолько беспомощной, бессильной, ни на что не способной, ничего не знающей и не умеющей, что мне оставалось только одно – положиться на волю случая. Меня охватило чувство поистине буддийского смирения и фатализма, граничащего с полной апатией и безразличием ко всему на свете, и мне стало блаженно все равно.

Иван молча поставил рядом с моей рукой крышку от термоса: до меня донесся безошибочно узнаваемый и уже начавший становиться любимым запах морошки.

Собрав «плавника»: выброшенных на берег волнами веток и обломков бревен – Иван развел костер и сел рядом со мной, глядя на меня сверху вниз с бесконечным состраданием и участием.

- Я устала, - пожаловалась я нависающему надо мной на фоне синего неба темному пятну.

- Я знаю.

- Я устала от холода. Я устала от сырости. Я устала от страха.

- Я вижу.

- Я устала от усталости.

- Знаю.

- Прости, я не хотела жаловаться и скулить, но я больше не могу.

- Жалуйся и скули, сколько тебе нужно, - Иван протянул мне руку и помог сесть.

На этот раз на обед у нас была гречка с тушенкой.

- А что случилось с тем твоим рыбаком? – вдруг вспомнился мне неоконченный рассказ Ивана.

- С которым?

- Который отморозил себе палец.

- А!.. Ему его ампутировали. Хорошо еще, что не всю ступню, - я застонала, и, видимо, чтобы развеять нечаянно созданную им гнетущую атмосферу, Иван сразу же сменил тему:

- Мой дед любил повторять, что во все времена на Север бежали самые отчаянные, «лихие» люди, те, кому нечего было терять. На Севере никогда не было крепостного права, здесь спасались от царского преследования бунтари-старообрядцы, не пожелавшие признавать реформу церкви, произошедшую в семнадцатом веке: русский Север как Америка – тут всегда жили люди, по-настоящему сильные, независимые, свободолюбивые, не признающие никакой иерархии и диктата над собой, категорически не способные ни к какому подчинению. А еще дед свято верил, что Север сам выбирает себе людей, и если ты ему глянешься, он тебя не отпустит. Может, именно поэтому тебя потянуло сюда? Может, это Север позвал тебя к себе?

- А на нас и сейчас смотрят десятки глаз? – совсем в духе Ивана неожиданно для себя самой сменила тему я: его вопросы были явно риторическими, но, вместе с тем, оставление их без ответа произвело бы некоторое впечатление невежливости и пренебрежения.

- Сильное ощущение, правда? – тоже вопросом на вопрос ответил Иван, легко переключаясь в предложенное мною новое русло. - Невидимые глаза прекрасно видят тебя, в то время как в городе тысячи наблюдаемых тобою глаз не замечают тебя в упор. Тебе знакомо это чувство? Что тебя упорно не видят в упор?

Несмотря на расслабленность, безотказно вызываемую волшебной настойкой, особенно действенной в состоянии сильной усталости, я почувствовала, как по коже пробежал колючий озноб.

- Знакомо. Оно мне прекрасно знакомо. Можно, я расскажу тебе еще одну историю, пока я не трезва: в таких вещах не так-то просто признаваться.

Иван молча улыбнулся и, взяв у меня крышку, тоже сделал глоток настойки.

- В студенчестве мы с девчонками одно время общались с компанией парней и как-то, уже спустя несколько развеселых посиделок, всей толпой вышли на улицу прогуляться. Мы с одним молодым человеком случайно, не нарочно чуть отстали от остальной компании и некоторое время шли вдвоем позади всех, болтая о всякой ерунде, и он просто безумно влюбился в меня. Потом мы с ним встречались всего пару раз: он был совсем не в моем вкусе. И вот он сказал, что до той памятной прогулки он меня просто не видел. Он вообще никак не выделял меня из общей массы. Когда я сказала, что присутствовала на всех вечеринках без исключения, он мне попросту не поверил. Он не мог поверить, что мог не замечать меня столько времени. Сегодня мои тексты на сайте набирают ничтожное количество просмотров. Я скрупулезно, маниакально педантично работаю над ними, я оперирую большими, по-настоящему огромными объемами информации, тщательно продумываю каждую фразу, чтобы сделать ее максимально лаконичной и верной: то, что я делаю, - это, поверь мне, очень сложная и очень хорошая, действительно большая и качественная работа. Но меня не замечают. Словно бы злой волшебник наложил на меня проклятие невидимости. К этому невозможно привыкнуть и с этим очень трудно жить. Как бы ты не убеждал сам себя, что для тебя возможность делать то, что ты считаешь нужным, важнее, чем дешевая популярность, что ты счастлив, только когда пишешь, а чужое внимание лишь раздражает и отвлекает от работы, что отсутствие ценителей никак не отменяет ценности твоих достижений – ты все равно постоянно испытываешь это радиоактивное излучение пренебрежения. Сейчас даже опасность встретить дикое животное вызывает у меня парадоксальное радостное возбуждение: я чувствую себя живой, я чувствую себя существующей, я не фантом, возникающий лишь в свете прожектора чужого взгляда, я материальна, я обладаю плотностью и массой, я объективно нахожусь в этом месте в это время безотносительно наличия либо неимения воспринимающей меня стороны.

- У среднестатистического человека существует всего несколько – очень немного - каналов восприятия реальности. Если что-то пахнет, как роза, и выглядит, как роза, это может значить только одно - что это роза. Когда же что-то пахнет, как роза и выглядит, как роза, но розой не является, или же когда что-то определенно роза, но розой не пахнет и на розу не похоже – для восприятия такого рода информации каналов нет. Ее нечем воспринять и по чему доставить в мозг. Ты сама наложила на себя проклятие невидимости: ты не идешь навстречу и никак не пытаешься облегчить задачу категоризации тебя. К слову, сектанты регулярно выкладывают в сеть свою музыку, картины, видеоролики. Знаешь, сколько у них просмотров?

- Сколько? – без особого интереса осведомилась я: я из тех несчастных, кто в принципе не способен утешаться знанием о падеже соседских коров.

- Едва-едва по сотне-другой.

- И как они с этим справляются?

- Как они справляются с этим? – хмыкнул Иван. – Они с этим не справляются. Целью художника является создание произведения искусства – максимально прекрасного и совершенного. Безусловно, хочется, чтобы твоим колоссальным усилиям и качеству проделанной тобой каторжной работы отдали должное и воздали тебе по заслугам, но это желание не есть главная движущая сила – это не то, ради чего всего задумывалось.

- Главное не победа, а участие?

- Нет, главное – результат, максимально качественный продукт, а не зрительская реакция на него. Сектанты сосредоточены исключительно на самом творческом процессе и на достижении поставленных перед собой задач, а не на отслеживании судьбы своих произведений. Во-вторых, сектанты умеют предельно четко видеть, кто является их целевой аудиторией. Игнорирование и насмешки зрителя, не способного понять передаваемый им посыл, не может быть оскорбительным, замечания неискушенного критика, не понимающего, о чем идет речь, не могут быть обидными, понимаешь? Тем более, это никак не может быть сигналом к прекращению творческой деятельности – и уж тем более, это никак не может быть сигналом к прекращению существования самого художника: а ведь именно глумление необразованной толпы во все времена раньше срока сводило в могилу талантливых художников, музыкантов и писателей. Непонимание понимающих, безусловно, гораздо более болезненно, но, опять-таки, не для сектанта: он неукоснительно соблюдает чужие границы. Восприятие другого человека – это сугубо его личное дело, оно обусловлено мироощущением, настроением и ассоциациями воспринимающего, но отнюдь не характеристиками воспринимаемого объекта.

- Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что они думают и чувствуют, если ты никогда не разговаривал с ними?

- Просто когда ты находишься рядом с ними, все вдруг становится на свои места. Это как озарение, прозрение, откровение – не знаю, как это еще можно было бы назвать. Ты вдруг сам начинаешь все понимать, начинаешь видеть то, чего раньше не замечал. Это знание, эта картина просто берет и реализуется в твоем мозге во всех деталях и подробностях.

Я плеснула себе еще немного настойки.

- Нам пора, - с сожалением врача, вынужденного сообщать пациенту невеселые известия, осторожно, но настойчиво произнес Иван.

Слушая его, я не заметила, как у подножия скалы появилась и начала быстро увеличиваться, делалась все шире полоса камней ярко-зеленого от облепивших их водорослей цвета.

Я в один глоток выпила настойку, которую планировала какое-то время растягивать и смаковать. Иван протянул мне руку и поднял меня на ноги. 

Морское дно было глиняным, плотным, упруго пружинящим под подошвами сапог: мое капризное настроение в очередной раз сменилось благостным, но я знала, что это ненадолго. Скоро силы снова истощатся, я опять начну жалеть себя и отчаянно хотеть немедленно прекратить все то, что со мной происходит.

Ослепительная солнечная дорожка, точнее, это уже больше было похоже на настоящую солнечную «взлетную полосу», бликовала на поверхности бескрайней застывшей свинцовой акватории. Дул легкий ветерок, самый необычный из всех, что мне доводилось ощущать в жизни: нам в лицо то пыхали теплые, плотные, увесистые от влаги воздушные сгустки, то вдруг по скулам начинали скользить холодные, свежие струи, вкусные и гораздо более «пустотелые» и легкие, чем теплые потоки. Воздух был одновременно теплым и холодным, точнее, время от времени в прохладные воздушные массы вдруг вливались теплые, растворяясь в них, перемешиваясь с ними и согревая их, после чего в эту нагретую смесь врывалась очередная волна свежести, снова охлаждая ее – но не сразу, несколько мгновений клубясь в конвекционных завихрениях.       

- Даже не верится, что еще вчера тут стояли пятиметровые волны, - отозвался Иван.

Он не соврал: напугавшая меня отвесная сопка довольно скоро закончилась, и вдоль воды потянулась невысокая каменистая гряда ярко-фиолетового цвета. Ее гладкие, словно отшлифованные грани, как замысловатой диковинной росписью, были сплошь покрыты темными витиеватыми прожилками и вкраплениями.

- В средневековье монахи местного монастыря добывали здесь аметисты, - рассказывая, Иван наклонился и какое-то время присматривался, выискивая что-то среди нагромождения камней.

Подобрав, наконец, один увесистый обломок, он протянул его мне: поднеся его ближе к глазам, я им не поверила – одна сторона булыжника была полностью покрыта щедрым сплошным слоем полупрозрачных светло-сиреневых кристаллов.

- Аметистовая щетка, - объяснил Иван.

- Да у вас тут настоящий остров сокровищ! – восхищенно выдохнула я, ничуть не покривив душой. - То есть, в моей жизни здесь одновременно развернулись два архетипических сюжета: приключения на необитаемом острове и приключения на острове сокровищ.

- Ну, не остров, а полуостров. И не совсем необитаемый. И сокровища полудрагоценные…

- Приключения на полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ – такого сюжета в мировой классике, кажется, еще не было.

- Полуприключения тогда уж, - улыбнулся Иван.  

Фиолетовая поверхность огромных валунов блестела и сверкала в лучах солнца…

- … как декорация к сказке, - ставшим для меня привычным образом озвучил мои мысли Иван. - Поговаривают, кстати, будто во время войны здесь, на полуострове, располагался штаб Аненербе.

- Аненербе?

- «Наследие предков», в переводе с немецкого. Тайное подразделение СС, которое занималось поиском утраченных знаний древний сверхцивилизаций. Нацисты были одержимы идеей найти любые способы, которые позволили бы им увеличить потенциал их действующей армии. В частности, их внимание привлекли легенды об экстрасенсорных способностях саамских шаманов. Считалось, что северные колдуны умеют вводить человека в такое состояние, в котором тот приобретает нечеловеческую силу и возможности: может бежать без устали огромные расстояния, может поднимать запредельные для человеческого организма тяжести, с легкостью побеждает в поединке нескольких противников, и при всем при этом он беспрекословно подчиняется всем приказам шамана.

- Тебе кажется, что мне недостаточно впечатлений: тебе хочется, чтобы я теперь еще и всякой чертовщины побоялась?

- Я читал, что среди "специалистов" Аненербе были и откровенные циники, насколько можно было быть циником в тех условиях, и шарлатаны, и попросту сумасшедшие, но большинство ученых были людьми совершенно трезвомыслящими и рациональными, и сами прекрасно знали истинную цену всем этим эзотерическим побасенкам. Просто во время войны на фронт не отправляли людей с техническим образованием: они были нужны, чтобы проектировать новое оружие, изобретать медикаменты и прочее. А вот гуманитарии с этой точки зрения были бесполезнее бесполезного: чтобы избежать своей отправки на передовую, всякие историки, философы и филологи и были вынуждены придумывать всевозможные легенды о психотронном супероружии древних. Учитывая поголовное увлечение нацистской верхушки оккультными практиками и тот факт, что людей с высшим образованием среди них практически не было, убедить тогдашнюю экзальтированную политическую элиту в необходимости экспедиций по поиску старинных манускриптов, архивов и артефактов особого труда не составляло. Несмотря на постоянно растущие материальные нужды армии, подобные экспедиции практически безотказно и очень хорошо финансировались.

Слушая Ивана, я периодически останавливалась, чтобы сделать несколько снимков, и о том, как долго мы уже идем, я догадалась лишь по тому, что в какой-то момент солнце зависло над горизонтом и прямо на глазах начало погружаться в воду. Вот оно «мокнуло» в нее самый кончик своего диска, вот уже опустилось «по пояс», а вот уже его не стало, только алая полоса по краю неба залила водную гладь малиновыми чернилами, словно бы солнце, растворившись в воде, окрасило ее в свой пурпурный цвет.  

- А вон уже и наша тоня, - кивнул Иван в сторону показавшихся вдалеке приземистых неказистых строений.

Тоня представляла собой крошечную и настолько низкую избенку, что нам с Иваном приходилось сгибаться, иначе мы упирались макушкой в потолок. Помещение состояло из двух комнат: в «прихожей-кухне» находились разделочный стол, небольшая настенная полка с посудой, преимущественно жестяной и алюминиевой, рукомойник с ведром под ним и небольшая печка-«плита» с двумя дисками, сложенными из чугунных колец. Во второй комнате – «спальне» – вдоль стен стояли три двухъярусные самодельные деревянные кровати со скрученными в рулоны матрасами, стол с двумя стульями у окна и небольшая печурка в углу.  

- Тони ничейные, но летом, как правило, они не пустуют: в них останавливаются рыбаки и всякие краеведы-любители. Некоторые компании проезжают по нашему с тобой маршруту на великах, - Иван растопил обе печи, на кухне и в спальне, и, выпив сваренного мной кофе, сладкие поскребыши которого обнаружились в пакете в небольшой кладовке, отправился топить баню.

Я по своему обыкновению увязалась с ним: мне совершенно нечего было делать в тоне.

Под дождевыми стоками обеих построек стояли огромные алюминиевые емкости, до краев полные дождевой воды – ею и предполагалось мыться: другой пресной воды на мысу не было, благо дожди льют здесь часто. Иван наносил воды в бак в бане, после чего при помощи механического насоса накачал морской воды во вместительный чан на берегу, назначение которого оставалось мне не ясным, Иван же лишь загадочно отмалчивался:

- Сама скоро все увидишь.

Затем по его требованию мы начали собирать на литорали длинные широкие листья ламинарии, которые относили и закидывали все в тот же таинственный уличный резурвуар. Закончив эту непонятную для меня деятельность, мы захватили с собой свечей из тони и пошли в протопившуюся к тому моменту баню.

Тесная каморка предбанника была освещена только скупым тусклым светом свечей, что очень облегчало предстоящую мне задачу - задачу не из простых: впервые раздеться перед мужчиной. Иван вел себя так, что всем своим видом красноречиво давал понять, будто идти в баню одновременно, то есть, вместе, - это не просто само собой разумеется: иных вариантов попросту и нет, и быть не может. Да и у меня самой и не хватило бы духу остаться в кромешной темнотище в одиночестве. Не испытывая ни малейшего неудобства, он разделся и, мелькнув в дверном проеме: на секунду перед моим взглядом, хотя я и старалась не смотреть в его сторону, оказался его красивый, крепкий, незагорелый белый вид сзади, как-то неожиданно хорошо и эффектно подсвеченный светом свечей, - исчез за дверью.

Я с огромным удовольствием сняла с себя несвежую одежду и присоединилась к нему.

В темноте и в пару едва-едва угадывались очертания полок и тазов с вениками на них, но, казалось, я каким-то новым неведомым органом восприятия "видела", как Иван улыбается, лежа на верхней полке – расслабленный и удовлетворенный. Я взяла замоченный в тазу березовый веник и, положив его на нижнюю полку, села на него. В баке гулко кипела вода, со звонким звуком стучали капли о металлическое дно подставленного под протекающий кран ведра, в воздухе пахло мокрой глиной, настоями трав, которыми поливали накаленные камни, нагретой древесиной, старой пылью, чистой водой: запах был густой, плотный, «сытный», «напитывающий», - целебный, исцеляющий.

Исцелять – «лечить». Ис-цел-ять – «делать целым». Лечить – «делать целым». Как и «целовать».

- Ну что, ты готова узнать предназначение сверхсекретного объекта на берегу?

- Просто умираю от любопытства!

- Идем!

- Что, так?

- Ага.

- Без всего? Босиком? Там же холодно!

- Доверься мне.

Мы вышли из бани и голышом побежали к берегу.

Я обнимала себя за плечи, чтобы хоть немного защититься от ветра и прикрыть грудь, но Иван, казалось, на мою наготу никак не реагировал. В который уже раз удивляя саму себя, даже ни разу не покраснела и я: с ним мне поразительно легко удавалось не видеть ничего такого в том, в чем обычно не видеть ничего такого не получалось никак. Сама себя не узнавая, я делала то, что, как мне казалось раньше, я никогда не смогла бы сделать – но вот я оказывалась в ситуации, когда я была вынуждена делать это и я делала, и даже более того: я делала это без насилия над собой и… не без удовольствия.

Мутная вода, нагретая специальной маленькой печуркой, пристроенной за задней стенкой чана, испускала непередаваемое зловоние и своим запахом, а пуще прежнего своим грязно-зеленым цветом здорово напоминала выгребную яму.

- Не исландские горячие источники, конечно, но тоже вполне себе своеобычно, - прокомментировал Иван, поднимаясь по лесенке: я снова получила возможность лицезреть его стальные мышцы одного из самых интимных мест человеческого тела, в данном конкретном случае более чем заслуживающего внимания.

Перешагнув через борт, Иван безбоязненно и без колебаний окунулся в сомнительное месиво. Окончательно окоченевшая, на дрожащих от холода ногах я поднялась за ним следом по скользким холодным металлическим перекладинам и с опаской опустила в воду одну стопу: та погрузилась в обвившие ее змеиные клубки ламинарий. От неожиданности и отвращения я непроизвольно вздрогнула, и только стеснение: Иван беззастенчиво и совершенно не таясь рассматривал меня с провокационной полуулыбкой - и лютый холод не позволили мне отказаться от этой неоднозначной затеи. Задержав дыхание, я поспешила спрятаться от пронизывающего ветра и нахального мужского взгляда в смрадной горячей взвеси.

Горячая среда радушно приняла меня в себя, смыкаясь под подбородком и мгновенно согревая. Выловив одну, широкую, как шарф, ленту ламинарии, я обмотала ее вокруг груди, соорудив себе что-то наподобие лифа.

- А водоросли здесь зачем?

- Это же очень полезная вещь! В городе такое спа стоит баснословных денег!

- Суровое поморское «спа».

- Ты зря смеешься. Эта штука здорово восстанавливает: завтра ты проснешься, как заново рожденная!

Своеобразный запах водорослей очень быстро перестал казаться таким резким и неприятным, а еще через какое-то время и вовсе сделался почти неощутимым. Мы сидели в клубах пара, а перед нами в сгущающейся, на глазах наливающейся чернотой серости шумело студеное северное море. Едва различимые в зыбком мглистом полумраке волны набегали на берег, сверху сыпалась мелкая промозглая морось, создавая на волосах невесомую тончайшую вуаль из милиардов микро-капель, холодный воздух приятно контрастировал с горячей водой, многократно усиливая чувство наслаждения теплом: казалось, что медитировать таким образом можно просто вечно.

Как ни странно, но ничего «романтического» в нашем совместном купании обнаженными не было, все было как-то «чисто по-дружески»: мы были просто два бесконечно усталых путника, два верных боевых товарища, прошедших сквозь огонь и воду, два случайных попутчика, два потерявшихся на просторах вселенной космических странника, две родные, уставшие от своих одиноких скитаний души, очень нуждающиеся друг в друге, безоглядно доверяющие друг другу самих себя.

В небе колыхались малиново-розовые всполохи, которые я приняла за остаточные проблески заката.

- Нет, это не закат, - опроверг мои мысленные предположения Иван. – Это северное сияние.

- Красиво, - охотно восхитилась я.

- «Красиво»? И только? Это все, что ты можешь сказать? Ты хоть знаешь, что северное сияние такого цвета – это очень редкий природный феномен?

- Не знаю, откуда мне знать? Я и северное сияние-то вижу впервые!

Иван покачал головой, сокрушаясь над моим непроходимым невежеством.

Не знаю, сколько времени мы провели в купели на морском берегу - выбрались из нее мы только тогда, когда огонь в печурке совсем погас и вода начала ощутимо остывать. Погревшись еще немного в бане, мы помылись - без мыла, но после ванны с морской солью крайней нужды в мыле и не было, - и, в отсутствие полотенец кое-как отряхнувши с себя воду, с совершенно неземным блаженством переоделись в чистую одежду и вернулись в нашу теплую тоню.

Ужинали мы сухарями с чаем: что-то готовить сил уже не было - сидя за столом у окна. В трубе печи завывал поднявшийся к вечеру ветер, черное-черное стекло было сплошь покрыто тяжелыми каплями конденсата, то и дело срывавшимися вниз, оставляя за собой «голую» прозрачную дорожку, очень скоро опять запотевавшую, покрывавшуюся мелкими бисеринками воды, на глазах разбухающими, нарастающими и грузнеющими от накопленной влаги, готовой превратиться в следующий верткий шустрый ручеек.

Я видела наши отражения на темном стекле, видела отражение свечей на столе между нами, слышала, как шумят морские волны за окном.

- Окна тони обязательно должны были выходить на море: рыбакам необходимо было иметь возможность постоянно видеть сети. У окна непременно кто-то дежурил, обычно это был кто-то из малолетних детей или старик-отец – кто-то не годный для более тяжелой и серьезной работы. В море мужчины выходили и днем, и ночью, поэтому если рыбак жил в тоне с семьей, женщины и дети спали в отдельной комнате: никакой дискриминации и сегрегации, это нужно было для того, чтобы мужчины не мешали домочадцам ночью, и чтобы жены не будили отдыхающих мужей днем. Дед говорил, что в «мужской половине» обитали те, кто жили «по луне», а в «женской» – те, кто жили «по солнцу».

Я слушала его, не отрываясь рассматривая его лицо: меня просто завораживали его уже длинные и довольно глубокие, ироничные и невероятно добродушные росчерки, разбегавшиеся от внешних уголков век к вискам, когда он улыбался. Человеческая мимика, в частности, мимические морщинки – основной источник информации о человеке для нашего разума: определенные эмоции вызывают строго определенные выражения лица и, как следствие – наносят на лицо строго определенный рисунок, «проявляя» кристаллическую решетку сущности обладателя этого лица. Пучок лучей, расходящийся из уголка глаз к вискам на лице Ивана испускал сильнейшее информационное излучение, от которого стрелки всех моих приборов «прибивало» к самой дальней границе красного сектора, указывающего на максимальное значение определенного признака: и в данном случае это был такой редчайший признак, как зрелость. Я почти физически ощущала плотность, концентрацию таких удивительных качеств, как немелочность, способность к красивому благородному великодушию и снисходительности, выражающейся в отсутствии какой-либо нетерпимости, которая всегда – следствие ограниченности, инфантильности, примитивной озлобленности и недалекого непластичного ума.  

Современные стандарты красоты требуют отсутствия любой мимики и даже самых незначительных морщинок, тем самым стирая с человеческих лиц процентов девяносто информационных сигналов: глядя на такое лицо, ты чувствуешь, как лазерные лучи твоих сканеров скользят по пустому пространству, «зонды» твоих «марсоходов», пытаясь взять образцы грунта, снова и снова зачерпывают лишь разреженный воздух, посылая в «центр управления» скудные данные - воды на планете нет, атмосферы практически нет, зарождение жизни в таких природных условиях вряд ли возможно…  

- Послушай, я должен кое-что тебе сказать, - Иван сидел напротив меня, откинувшись на спинку стула, положив вытянутую руку на столешницу, и говорил таким же ровным, обыденным тоном, каким только что рассказывал об обычаях поморских рыболовов. - Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу.

Прямолинейность его признания была настолько обескураживающей, что я странным образом даже не смутилась: по всей видимости, поначалу мне просто показалось, что я ослышалась или что-то не так поняла.

- Прости?

- Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу, - повторил Иван тем же будничным тоном.

- И что ты хочешь этим сказать? Мне лечь отдельно?

- Спальник только один. К тому же, боюсь, что это не очень поможет.

- И... что ты предлагаешь?

- Я просто озвучиваю, как обстоят дела, - он сидел, не шевелясь, ни на миллиметр не изменив положения тела, в то время как я по мере осмысления услышанного начала все больше ерзать на своем стуле.

- То есть ты вынуждаешь меня придумать решение этой проблемы.

- Только ты и можешь.

- Я правильно тебя поняла: ты предлагаешь мне… заняться сексом? Потому что тебе очень надо, а… с меня не убудет?

- Немного утрированно, но в общих чертах, да.

Я непроизвольно нервически хохотнула.

- Я просто подумал, что мы оба слишком устали для долгой неуклюжей прелюдии, чреватой различными недоразумениями и неловкостями.

Я смотрела на него, не веря своим ушам и не переставая улыбаться, в то время как Иван оставался абсолютно серьезен и невозмутим:

- Если честно, я не очень понимаю, почему так нельзя.

- Ну... Если честно, я тоже не знаю, что тебе на это сказать... Почему-то нельзя. Так не принято. Нужно же как бы узнать друг друга получше, что ли… - я тянула время, чтобы хоть немного собраться с мыслями, заставить себя начать уже, наконец, ужасаться неприемлемой ситуации, но так и не сумев вызвать в себе своего старинного хронического чувства крайнего неудобства и неприятия: тщательно обшарив все свои внутренние пространства, ощущения дискомфорта я с изумлением так нигде и не обнаружила.

- Красоту видно сразу. Ум видно сразу. Всегда сразу видно, с кем ты имеешь дело. Если ты недостаточно сообразителен, чтобы понять это сходу, ты не распознаешь этого и потом. Буквально на днях я прочел одну статью в оставленном кем-то из моих рыбаков журнале - о том, что жены самых известных маньяков, та же супруга Чикатило, на протяжении десятков лет даже не подозревали, что их мужья серийные убийцы. Можешь себе такое представить? Муж искромсал десятки людей, а у жены не возникло даже тени сомнений, что что-то не так. Есть какие-то внешние признаки, которые невозможно скрыть, есть такие, о которых ты никогда не догадаешься, даже прожив с человеком целую вечность.

- Этот твой пример звучит немного устрашающе, если честно.

- Да, согласен, крайне неудачная идея для иллюстрации моей мысли, просто меня, правда, глубоко впечатлила эта статья. Ты не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - Иван замолчал, словно бы у него совсем закончились доводы и силы их приводить.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза: я – в полнейшем замешательстве, Иван – с таким видом, словно просил у меня всего лишь еще одну чашку кофе.

- Хорошо, - я встала из-за стола и, подойдя к кровати, легла на расстеленный на ней поверх матраса спальник.

По правде говоря, я просто дурачилась, но Иван шутки не понял, или сделал вид, что не понял. Ничуть не задетый моим скоморошничанием, он с готовностью встал со стула и, на ходу снимая футболку, приблизился ко мне. Звякнув пряжкой ремня, он снял джинсы, и я, все еще не веря, что все это происходит – что все это происходит так – словно загипнотизированная, тоже разделась. Сердце колотилось в пересохшем горле с неожиданной силой и частотой: еще никогда я не испытывала такого… увлекательного и захватывающего страха.

Иван опустился на меня. Не отрываясь, мы смотрели друг на друга все время, и отважиться на это зрительное соединение было намного страшнее и сложнее, чем на физическую близость, потому что оно требовало намного большего доверия и - осознанности: оно требовало полной включенности, участия в процессе всех, в том числе самых высоких уровней сознания.    

Иван обнял меня, прижимая мои руки к моим собственным бокам так, что это уже больше походило на захват: я не могла пошевелиться и не смогла бы вырваться, если бы мне это понадобилось – и, судя по всему, подсознательно он и преследовал именно эту цель - любой ценой удержать меня, не дать мне перестать быть с ним. Интенсивность его желания и неподдельное огромное удовольствие, которое доставляло ему мое присутствие, восхищение, которое он не боялся не скрывать, в буквальном смысле слова окрыляли, заряжали жизненной силой и вызывали всезаполняющее чувство благодарности – благодарности за эту его такую искреннюю безусловную любовь - ту самую, которая от слова «любование».

Иван устало перекатился на спальник и устроился рядом со мной: без него сразу стало легко, но очень холодно и пусто.

Он лежал рядом, периферическим зрением я видела его по-юношески безволосую грудь, красивые рельефные плечи, шею, чувствовала его тепло, гладкость и запах его кожи, и думала о том, что мне это кажется каким-то совершенно невероятным, «такнебывающим»: настоящий, живой, теплый, очень близкий, очень родной красивый молодой мужчина рядом, бок о бок. Казалось бы, что может быть естественнее и проще – тоже мне невидаль! - а, вместе с тем, увидеть красивого обнаженного мужчину в том ракурсе, в котором его можно наблюдать только лежа с ним рядом, зачастую и для очень многих становится почти неосуществимым мероприятием и несбыточной мечтой.  

- Спасибо, - поблагодарил он вдруг, и в его голосе не было ни малейшего намека на иронию.

- Все это так странно!

- Что именно?

- За такое не благодарят.

- За какое «такое»?

- А что ты благодаришь?

- За… тебя.

- Ааа... – я, устала, замерзла, очень хотела спать и попыталась надеть термобелье, чтобы забраться в мешок.

- Подожди, - остановил меня Иван, возвращаясь на свое только что покинутое место и согревая меня способом, которым согревал минутой раньше.

- Ты не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - он во второй раз тяжело опустился рядом.

- Знаешь, тогда тебе тоже спасибо.

- За что?

- За твою… не жадность. Сегодня люди до смерти боятся обнаружить свое неравнодушие к кому-либо. Как будто признание в симпатии ставит их в унизительное положение безличной песчинки в толпе фанатов кого-то более важного и успешного, чем они сами. Люди как бы уничтожают чужие достоинства своим невидением их, отрицанием их наличия, наказывают нелюбовью всякого, кто раздражает их одним лишь тем фактом, что является достойным признания и уважения, которых они сами – как они того очень боятся – не вызывают.

- Знаешь, я с детства серьезно занимался спортивной гимнастикой. И я до сих пор прекрасно помню свои ощущения, которые возникали всякий раз, когда я видел, что кто-то делает какие-то элементы лучше, чем я: зависть, обида, страшная ненависть к себе и острое желание узнать о том, кому я завидую, что-нибудь нелицеприятное, что-нибудь порочащее его, какой-нибудь компромат, который дискредитировал бы все его достижения на корню. И это при том, что я был одним из лучших учеников своего тренера. Красивых, умных и талантливых людей невозможно не любить – и именно поэтому их невозможно любить. Осознавать свою «хужесть» действительно очень больно и страшно. Страшно быть «выбракованным», «сошедшим с дистанции», не прошедшим эволюционный кастинг. Зависть – это шпоры эволюции, это нормально.

- Но на самом деле все получается с точностью до наоборот: на протяжении всей своей истории люди из зависти уничтожали самых лучших своих представителей, способствуя тем самым, скорее, отрицательному отбору.

- Тоже верно. Но зависть - это неизбежно при той структуре мозга, которой на данный момент располагает человечество. Утешает то, что в процессе эволюции у человека постоянно формировались новые отделы мозга, которые брали на себя управление все более и более сложными процессами. У человека просто не может не появиться такой центр, который позволит ему контролировать свои рефлексы, инстинкты, свою гормональную систему, усилием воли прекращая или стимулируя выработку тех или иных гормонов и нейромедиаторов. Как диабетики сами рассчитывают необходимое им количество инсулина, точно так же человек научится дозировать и все остальные гормоны, которые сейчас впрыскиваются в кровь автоматически: человек действует, не думая, зачастую – вопреки своей собственной воле, логике и всем доводам рассудка. Тысячи лет такая система действительно была оправдана: в жизни пещерного человека существовало слишком много опасностей, в то время как знаний о собственной нервной системе было ничтожно мало, а процесс мышления был слишком долгим и нерасторопным. Адреналин и кортизол, которые выбрасывались в кровь при малейшем колебании любой тени, позволяли питекантропу унести ноги еще до того, как питекантроп успевал сообразить, что тень, от которой он шарахнулся, - это саблезубый тигр. Сегодня адреналин и кортизол выбрасываются в кровь так же автоматически и в тех же объемах, что и тысячи лет назад, и это при том, что самая большая опасность, которая угрожает современному потомку питекантропа – отсутствие места на парковке. Непродуктивные эмоции - главная проблема современного общества. Депрессии у совершенно благополучных, во всех отношениях состоявшихся людей, безрезультатные попытки управления гневом, сильнейший стресс, который человек испытывает из-за совершенно ничтожных неудач – все это последствия колоссального профицита гормонов. Эмоциональность сегодня – это самый страшный порок. Современный человек достаточно хорошо изучил свой мозг, чтобы самому принимать решения, сколько в той или иной ситуации ему нужно кортизола, адреналина, серотонина или окситоцина.

- Ты хочешь сказать, что у сектантов уже есть такой отдел в мозге?

- Я думаю, да. Естественный отбор больше не нужен. Сегодня можно позволить себе не участвовать в гонках по трупам на вершину пищевой цепи. Толкотня локтями за место под солнцем для сектантов – самое омерзительное, что только может быть в жизни, потому что они убеждены, что места хватит всем. Они не боятся быть униженными, гораздо больше они боятся унизить кого-либо нечаянной демонстрацией своего превосходства. Унизить другого человека для них во много раз унизительнее, чем быть униженным самому. Человек с чувством собственного достоинства никогда не позволит себе пренебрежительного отношения к ближнему даже не потому, что он бережно относится к чужому чувству собственного достоинства, а потому, что это ниже его собственного достоинства. И именно поэтому сектанты не боятся выражать свою симпатию: состояние влюбленности они считают единственным достойным вариантом смысла жизни, не говоря уже о том, что они считают это состояние главным ее условием. Есть такие понятия, как «ароматерапия», «арт-терапия», «цветотерапия»: люди тоже готовы согласиться с постулатами, будто приятные, красивые вещи и явления обладают лечебным воздействием. Но лечат не цвета, не запахи, не произведения искусства и не звуки – лечит аккурат это состояние эйфории, экстаза, восхищения, восторга, влюбленности в нечто прекрасное, - состояние «пролюбливания», протяженного во времени процесса «любения» чего-то или кого-либо. Поэтому, отказываясь замечать и любить что-то по-настоящему замечательное, люди делают хуже только самим себе, лишая себя, по-сути, по-настоящему волшебного сильнодействующего лекарства. Но мне кажется, что ты дефицита во внимании, особенно мужском, испытывать не должна.

- Знаешь, как раз наоборот. У меня с этим большие проблемы - и я не верю, что признаюсь тебе в таком.

- Потому что на самом деле тебя это не волнует.

- Почему ты так думаешь? Как любую женщину, меня это задевает. Я чем-то отпугиваю мужчин.

- У тебя есть молодой человек?

Я на секунду задумалась.

- Я даже не знаю, как тебе ответить на этот вопрос. Мы с ним… мы с ним не готовы хоть чем-то пожертвовать друг ради друга, понимаешь? Мне не очень нравятся такие отношения даже не потому, что он не готов брать ответственность за меня, мне не нравится собственное ощущение безответственности. Мне хотелось бы переживать за человека, который рядом со мной, хотелось бы, чтобы мне было не все равно, чтобы мне было до него дело. А про нас нельзя сказать, что нам есть дело друг до друга. Формально, конечно, есть, но только формально. Нам с ним неплохо вместе, но и друг без друга нам не плохо. Поэтому я не могу назвать такие отношения «у меня есть мужчина». Скорее, это называется «мужчина у меня иногда бывает». Мне холодно. Давай заберемся в мешок.

- Подожди...

За ту ночь он пресекал мое желание забраться в мешок восемь раз. У меня даже не было возможности «побояться» то и дело чудившегося мне на фоне темного квадрата незанавешенного окна еще более черного контура, напоминающего медвежью башку.

Наутро я думала, что не смогу ходить.

 

 

*******

 

 

В детстве, просыпаясь утром у бабушки в деревне, я часто какое-то время лежала, не вставая и не открывая глаз, прислушиваясь к звукам существующей вокруг действительности: надсадное кудахтанье чем-то встревоженного петуха, захлебывающийся лай далекой недалекой собаки, шелест листьев в саду, суматошное птичье щебетание, постукивание топора, потрескивание дров в растопленной с утра пораньше бабушкой печи, - не задумываясь над этим, не вдумываясь, я получала исчерпывающую информацию о населенности, обитаемости пространства, основательной освоенности его человеком: информацию, наполняющую тебя глубинным спокойствием и умиротворяющей уверенностью в безопасности, доброжелательности, дружелюбии и благоустроенности окружающей среды.

В городе подобных пробуждений не бывает. Городская какофония создает фон, в котором не вычленяются отельные слагаемые, кроме, разве что, надрывного воя сирен, сообщающих о происходящей где-то беде и погружающих в «больничное» тоскливо-тревожное состояние предчувствия неотвратимости страдания и обреченности на одинокое ему противостояние, один на один со своей болью. Не получая жизненно необходимых сведений о неагрессивности окружающего мира, архаичные участки мозга расценивают данное положение вещей как ситуацию угрозы для жизни: живя в городе ты подсознательно, интуитивно ощущаешь себя уязвимым со всех сторон, незащищенным и – глубоко и всеобъемлюще, хотя на первый взгляд и, казалось бы, совершенно беспричинно несчастным.

Проснувшись утром в тоне, я поймала себя на том, что в полудреме по давно забытой привычке прислушиваюсь к таким знакомым, родным, так безошибочно распознаваемым и узнаваемым звукам: шипение смолы на дровах в печи, поскрипывание колеблемой ветром, неплотно закрытой двери бани, кононада капель дождя по крыше, «угромчающаяся» при порывах ветра, свист закипающего чайника и новый, но идеально вписавшийся в этот дивный «комплект» шум волн.

Дождь шел всю ночь, не прекращаясь ни на минуту, я слышала, как он барабанил по крыше и подоконникам – порой убаюкивающе, порой, аккурат наоборот – выдергивая из сна, словно бы разозлившись на уснувшего и переставшего слушать его импровизации невнимательного невоспитанного неотесанного слушателя.

Приоткрыв глаза, я увидела Ивана, сидящего за столом: он чинил какое-то, по всей видимости, рыбацкое приспособление. Я вдруг поняла, что немного побаиваюсь первой встречи с ним сейчас, после того, как в наших отношениях произошли такие большие изменения: это была та самая, уже, наверное, намертво и неискоренимо въевшаяся в структуры женской природы утренняя боязнь «послеперворазия» - страх встретиться с отношением «матроса», страх увидеть пустой равнодушный взгляд человека, получившего желаемое и утратившего к нему интерес: даже никогда не сталкивавшаяся с подобным обращением самая избалованная мужским обожанием женщина даже с самым галантным и деликатным партнером, наверное, все равно не застрахована от подобных опасений - хотя бы в их самой легкой подспудной форме.

- Ты даже не представляешь себе, как ты мне нравишься, - услышала я голос Ивана: он сказал это, не отрываясь от своей работы, и я непроизвольно зажмурилась от облегчения и удовольствия. 

Он не сидел на полу у моей постели в ожидании моего пробуждения, не любовался мной, трогательной, хрупкой «спящей красавицей», не щекотал нежно невесомым перышком мое лицо и не подал мне подноса с чашкой какао и розочкой в тоненькой вазочке-колбе: он не воспользовался ни одним из штампов, укорененных в женской подкорке как единственные доказательства «настоящей любви», он даже не подошел и не поцеловал меня. Но ему каким-то непостижимым образом удавалось одним своим присутствием создавать такую атмосферу концентрированной надежности, что все мои девичье-детские страхи растворялись в ней, как металлы в царской водке. Он просто взял и предложил – прямо и внятно - все, что он мог мне дать: все свои знания, все свои умения, всю свою заботу, время и силы - не мелочась, не скупясь, не торгуясь, не подсчитывая, что он получит взамен, не боясь продешевить, не спекулируя и не пытаясь сбыть неликвид, не теребя тайком гроши в кошеле, оставляя за мной право самой решить и дать ему в ответ то и столько, что и сколько я могу ему дать.

Илья впервые пригласил меня к себе домой только после двух лет нашего знакомства. Он жил с матерью и самым ревностным, несколько нездоровым уже даже образом оберегал свое личное пространство от малейших, чаще всего мерещившихся ему посягательств. Он боялся неодобрения и недовольства матери, боялся усиления женского влияния и контроля с моей стороны и был абсолютно не готов ни к каким усилиям и жертвам ради кого бы то ни было, - и все это могло бы быть обидно, унизительно и довольно противно, если бы не одно «но»: слабый человек не может унизить и обидеть. По той простой причине, что его образ поведения обусловлен не с позиций силы, а с позиций ее отсутствия: действия слабого – это не выброс агрессии, не нападение, не вторжение в твои границы, это – беспомощная неуклюжая хаотичная защита собственных хлипких границ.    

- Я отплыву в море ненадолго, попробую поймать что-нибудь на обед. Я скоро, - Иван встал и, аккуратно неся в руках незнакомый мне предмет, над которым кропотливо трудился все утро, вышел из комнаты.

Я встала, умылась, выпила заваренный Иваном для меня кофе. Перемыв на всякий случай посуду, я почистила и сварила остатки найденной в кладовке картошки, уже увядшей, сморщенной и мягкой, но еще вполне съедобной, и подмела полы. Пока я хозяйничала в своем игрушечном царстве, вернулся Иван с несколькими тушками пойманной и уже почищенной им на берегу трески: в окно я видела, как у кромки воды над выброшенной им требухой со скандалом делят добычу чайки, привыкшие, что у человеческого жилища частенько можно чем-то поживиться, а потому моментально слетевшиеся на рыбный запах.    

Иван сварил уху и у нас получилось поистине королевское застолье.

В комнате сильно пахло вкусной горячей домашней едой, смолой, дымом, морской водой, воском свечей и, почему-то, - цветными карандашами.

Я смотрела на Ивана и вдруг как никогда раньше пронзительно ясно осознала – прочувствовала всеми ядрами всех своих клеток - совершенно тривиальную и казалось бы самоочевидную истину: что передо мной - живой человек. Люди непоколебимо убеждены, что они прекрасно знакомы с этим ощущением, и что они всегда, глядя на другого человека, предельно четко понимают этот кажущийся им простейшим и непреложным факт – что перед ними живой человек – но это вообще не так. Чаще всего другой человек – это лишь определенная ситуация, стечение обстоятельств, комплект условий и ощущений, набор выгод и угроз, сплав страхов, опасений и постоянной готовности к неожиданному выпаду, психологическому дискомфорту, поломке, пробуксовке, короткому замыканию в механизме взаимодействия. Чужое общество – это лишь комплекс твоих собственных мыслей и переживаний, положительных или негативных. Глядя на Ивана в тот момент я вдруг прочувствовала не свои ощущения, а его: в том, что испытанные мною эмоции были не моими, а именно Ивана, я не сомневалась, потому что это были мужские переживания, до того момента моей женской природе совсем незнакомые. Я почувствовала его влюбленность, сильную, почти болезненную, но не нездоровую, хотя и доходящую до легкой одержимости, с ощутимой примесью мужской гордости за добытый ценнейший трофей - женское расположение и доверие, со щедрой горстью тревоги это доверие не оправдать, с мелкими, но царапающими вкраплениями странной грусти от острого парадоксального сочетания сожаления о сделанном и отсутствия сожалений о неминуемых и неотвратимых последствиях, которые он уже совершенно ясно предвидел, но о которых еще ничего не подозревала я.

Мы с ним просто сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего – ничего по моим прошлым, еще таким недавним представлениям и меркам, ничего из того, о чем я могла бы рассказать своим друзьям, чтобы вызвать у них живой интерес, почтительное удивление и легкую, а то и не легкую зависть, которую безотказно вызывают у них чужие рассказы о дорогих путешествиях в экзотические места, посещениях модных заведений и об участии или хотя бы об осведомленности о нашумевших событиях: рассказы, которые во мне самой всегда вызывали ощущение отчаянной, мучительной, удушливой неловкости. Обсуждения подобных тем казались мне не просто совершенно неинтересными и дико скучными, хотя я неизменно законопослушно и изображала ожидаемую, и даже вымогаемую у меня жадную и азартную заинтересованность, – подобные обсуждения всегда казались мне чудовищно неприличными ввиду их невыносимой шаблонности, тупости, примитивности, невыносимой искусственности и манерности. Всякий раз после веселой многолюдной вечеринки я просыпалась с чувством самого настоящего ужаса и стыда, от которого начинала полыхать кожа лица, кожа под волосами, ушные раковины и шея: мне было физически больно от стыда за себя и за всех и каждого в отдельности - люди говорят откровенную чушь, принимаемую их такими же поверхностными собеседниками за содержательные, и даже глубокомысленные высказывания, создают некие образы, страшно фальшивя и переигрывая, но не вызывая у нечувствительной к подобной безобразной игре публики ни тени сомнений в том, что эта игра – всего лишь вопиющее, неприкрытое, смешное наивное детское позерство и кривляние. И точно так же кривлялась и несла чушь я сама, потому что почему-то по-другому никак, потому что пытаясь быть собой и вести себя естественно, ты выбиваешься из общей массы, выглядишь странно, непонятно, неуместно и раздражающе, как городской сумасшедший, забредший в оживленное кафе.

Сейчас мы вдвоем просто сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего – ничего из того, что так страшно выматывает меня в обществе людей: никто не пытался самоутверждаться за мой счет и доказывать мне свой приоритет надо мной, обесценивая мои достижения, оспаривая и опровергая каждое мое слово, никто не применял эмоционального шантажа, вымогая от меня захлебывающихся похвал и обожания, никто не выливал на меня саму потоки лести, чтобы получить от меня что-то, никто не учил меня жизни и не пытался объяснить, что я кругом неправа, что я все делаю не так и во всем перед всеми виновата, никто не пер напролом, без оглядки, в самый центр моего личного пространства, круша на своем «потрупном» пути все подпорки моей искалеченной, ломанной-переломанной самооценки.

Не происходило ничего, но еще никогда я не ощущала таких колоссальных положительных изменений внутри меня, не происходило ничего, но еще никогда мне не было так покойно и хорошо, не происходило ничего, но еще никогда раньше мне не доводилось чувствовать себя настолько на своем месте: не происходило ничего, кроме чего-то очень грандиозного, грозящего полностью перевернуть – уже переворачивавшего – уже перевернувшего – все мои представления о себе, своем значении и предназначении в жизни.

Я словно впервые взглянула в микроскоп и, до основания потрясенная, открыла для себя микромир, о существовании которого даже не догадывалась, увидела все мельчайшие составляющие, все волокна и нити ткани жизни.

- О чем ты задумалась? - выдернул меня из моей рефлексии голос Ивана.

- Я поняла, почему институт брака переживает сегодня кризис. Потому что люди больше не живут в частных домах. Частный дом требует наличия двух пар рук. В одиночку банально не управиться. В городской квартире человек человеку не нужен.

- Человек человеку нужен, когда нужен, и не нужен, когда не нужен, - степенно изрек Иван.

- Очень тонко подмечено!

- А между тем ты зря иронизируешь. Любимый человек нужен, даже если он объективно не нужен. Это совсем другая «нужность» - и именно этой своей безотносительной «нужности», люди сегодня не ощущают. Аккурат поэтому жители мегаполисов испытывают как никогда острую потребность в подтверждении собственной значимости и как никогда болезненно реагирует на проявления любого невнимания и пренебрежения в свой адрес. Этим же объясняются и нескончаемые потоки негатива в комментариях в соцсетях: люди стремятся снизить ценность друг друга, чтобы хоть немного уменьшить ощущение собственной «неценности». Язык сегодня, по сути, - единственное оружие для дискредитации и устранения конкурентов, и сегодня это его единственная функция. Нам пора собираться? - перебив сам себя, полувопросительно, полуутвердительно то ли спросил, то ли констатировал он.

- Да, - нехотя согласилась я.

Иван встал из-за стола и начал складывать вещи в рюкзак, пока я мыла посуду.

- И все равно я не представляю, как можно выстраивать отношения, обходясь полностью без языка.

- У меня есть племянник, сорвиголова десяти лет. Феноменально умный, смышленый, сообразительный, разносторонний и развитый ребенок с потрясающим чувством юмора. Когда я приезжаю к нему в гости в город, мы с ним ходим в спортзал – он увлекается акробатикой на батуте, катаемся на картах в картинг-клубе и на самокатах по набережной, смотрим кино, играем в компьютерные игры, ездим в путешествия с ночевками в палатке, лазаем по скалам. Мы практически не разговариваем друг с другом. Мы просто вместе радуемся жизни и получаем колоссальное удовольствие от наличия друг друга друг у друга. Нам не нужно выяснять отношения, потому что они у нас идеальные. А как люди называют идеальные отношения? Они называют их «мы понимаем друг друга без слов».

- А если отношения не идеальные?

- Если человек сам не понимает, насколько недопустимо и недостойно его поведение, никто, никогда и никак не сможет объяснить ему этого. Либо человек все прекрасно понимает сам, либо действительно не понимает - и тогда уж и не способен понять, или не хочет понимать, потому что ему по каким-то причинам удобнее не понимать каких-то вещей. Ничто в мире не может мотивировать человека быть человеком, только абсурдная добрая воля, как и ничто не мотивирует человека быть человеком думающим и мыслящим, кроме этого же – странной внутренней потребности думать, знать и понимать, что происходит.

- А если человек обидел тебя нечаянно, если возникло недоразумение?

- Знаешь, за свою жизнь я понял одну вещь, одну из немногих, в которых меня теперь уже никто не переубедит. Никаких нечаянно не бывает. Если человек поступил так, а не иначе, это значит только то, что он хотел поступить так и не иначе. Сектанты смотрят на это приблизительно так: если человек дурак или подонок, с ним бесполезно разговаривать, - зачем тогда такие отношения? Если человек порядочный, он не поступит, как подлец – зачем в таком случае пустопорожняя болтовня? Дети не выстраивают отношения, потому что отношения - это то, что не нужно уметь выстраивать, это то, что не нужно никак выстраивать вообще, потому что отношения – это то, что выстраивается само собой. Не по правилам, не по сценариям, без усилий и натуги, так же естественно, как дыхание. Под выражением «нужно уметь выстраивать отношения» люди чаще всего подразумевают «нужно уметь имитировать отношения», и, требуя этого умения от окружающих, они всего-навсего ждут от них демонстрации согласия на компромисс – читай: согласия поддаться манипуляции. Конфликт возникает там, где одна сторона отказывается быть контролируемой и управляемой: отказывается быть подавляемой.

Рассказывая, Иван проверял печки, разбрасывая кочергой угли по топке, чтобы убедиться, что огонь полнностью погас.

Одевшись, мы покинули нашу спонтанную теплую норку, подарившую нам ночлег и незабываемый приют.

- Ты хочешь сказать, что любые отношения по определению в той или иной степени невротичны?

Большинство людей убеждены, что сексуальные отношения дают им неограниченные полномочия и привилегии, случившийся половой контакт как бы отменяет психологические границы и сексуальные партнеры получают право, а даже становятся как будто обязанными отныне занимать все личное пространство друг друга вплоть до самых его отдаленных и укромных закоулков. Мне очень нравилось, что наши с Иваном границы остались нерушимыми, и даже, наоборот, сделались еще более укрепленными, и это расстояние, сохраняемое нами между нами, парадоксальным образом усиливало ощущение не внешней, но внутренней близости, а наша внешняя самодостаточность и дистанция будоражили мое воображение сильнее самых тесных физических контактов. Надежнее всяких обязательств, клятв, чувства долга, связей, нитей и цепей нас удерживали рядом друг с другом невидимые, но неотменимые центробежные и центростремительные силы, не позволяющие космическим объектам поглощать и взаимоуничтожать друг друга, и не дающие им друг от друга удалиться, - и я ощущала это магнитное поле как нечто вполне материальное и осязаемое.

- Я читал об одном очень любопытном исследовании. Ученые протестировали сотни пар, среди которых оказалась только одна, не обнаружившая в своих отношения признаков нездоровой созависимости. Одна-единственная пара, жившая на хуторе в глухом лесу на берегу Байкала. Один из моих рыбаков как-то рассказывал мне о дрессировке собак: собака – стайное животное, и семью своего хозяина она воспринимает как свою стаю. В стае всегда, в обязательном порядке существует иерархия с вожаком во главе. Если хозяин не сможет утвердить свое лидерство, доминировать начнет пес. Бывают собаки – прирожденные лидеры, для которых доминирование естественно. Но вот если доминировать вынуждают собаку, не имеющую лидерских качеств и наклонностей, та покорно займет место предводителя стаи, но будет страдать, находясь не на своем месте. Люди – стайные животные, и им свойственны ровно все те же инстинкты, что и всем без исключения стайным существам, а инстинкты – это то, что никогда никуда не исчезает насовсем. Видоизменяется, затухает, переходит одно в другое – но не исчезает. Люди просто так устроены, что они не способны выстраивать равноправные партнерские отношения. Им необходимо чувствовать силу, чье-то превосходство, не ощущая которого они начинают непроизвольно пытаться утвердить свое. Некоторые делают это с паталогическим упоением властью, другие – крайне неохотно, через силу, с самобичеванием и самоедством. Отношения людей в подавляющем большинстве случаев невротичны: не будучи уверенными в собственной значимости для партнера и будучи зависимым от него, они разнообразными способами стремятся снизить уверенность партнера в его собственной значимости, чтобы сформировать в нем зависимость от себя. Так и возникает этот порочный неразрывный проклятый круг: чем больше ты унижаешь близкого человека, тем меньше уважаешь его, пока в какой-то момент вдруг не обнаруживаешь, что больше всего в жизни зависишь от человека, которого больше всего презираешь – и которого до такого непотребного состояния довел ты сам собственноручно своими сознательными и неосознанными провокациями, претензиями, упреками, скрытой и открытой агрессией, бесконечной деструктивной критикой и манипуляцией. Сектанты не нуждаются в бесперебойных доказательствах расположения к ним близких людей: в нескончаемых поглаживаниях, объятиях, поцелуях, ворковании. В компании друг друга они заняты каждый своим делом, но присутствие любимого человека крайне, жизненно важно для них. В обществе друг друга они наслаждаются всеми прелестями и благами одиночества, будучи при этом не наедине с собой. Выражение эмоций у них почти отсутствует, при том что сами эмоции чрезвычайно, экстраординарно сильные, в то время как люди сверх всякой меры экспрессивны в выражении очень, очень слабеньких, жиденьких и мелкотравчатых чувств. Чувствишек.

Обходя глубоченные лужи, мы шли по лесной дороге, задевая мокрые ветки густых зарослей кустов вдоль обочин и стрясая с них каскады холодных капель. В лесу стоял туман, такой плотный, что я едва различала силуэт Ивана, идущего всего в двух шагах впереди. Никогда в жизни я не видела настолько густого и непрозрачного тумана: он был похож на тучные клубы распыленного физраствора, извергающегося из раструба небулайзера, и был таким же вкусным, и настолько тяжелым, что возникало ощущение, будто и идти сквозь него трудно, как в воде. 

- У Марии есть кот. Он, как и положено, кастрирован, но, как ты наверняка знаешь, факт этот общеизвестен, порой даже стерилизованные животные, никогда не знавшие радостей межполовых отношений, вдруг начинают воспринимать в качестве сексуального объекта совершенно неподходящие для этого предметы, как-то подушки, плюшевые игрушки, тапки ну и так далее. Машин кот принимает за любовь всей свой жизни машину ногу. Он забирается к хозяйке на кровать и начинает топтаться у той на бедре, при этом вид у бедного зверька совершенно ошалевший и дезориентированный: он не понимает, что за неукротимая сила им движет, что за смутное, но неодолимое желание томит его неискушенную душу. С обезумевшим видом он какое-то время – десять, двадцать минут - переминается на хозяйке: Мария не прогоняет его, говорит, что своими лапами он таким образом массирует мышцы, и что это очень приятно. Второй ее кот в это время «охотится» за ее второй ногой, принимая шевеление под одеялом за свою охотничью добычу. А потом оба кота устраиваются рядом с хозяйкой и начинают выпускать и втягивать когти так, как это делают котята, – подобным образом они стимулируют у кошки молочные железы и выработку молока. И, знаешь, как-то однажды наблюдая все это, я подумал, что эта картина - квинтэссенция мироощущения любого среднестатистического живого организма. Любое живое существо хочет только две вещи в жизни: добыть еду и оставить потомство. Проблема же в том, что очень, очень часто эти понятные и такие естественные потребности смешиваются в жуткую мешанину, реализуются «со сбитым прицелом», не по адресу, без достижения требующегося результата, без всякого понимания причин, мотивов и целей своих действий. А удовольствие, которое доставляют при этом живые существа друг другу, - это то, что выходит не специально, нечаянно. Не зная, чего хотел, сделал что-то, что оказалось совершенно неожиданным образом приятным другому. И вот такие отношения люди принимают за осознанные, сознательно выстраиваемые, подконтрольные и контролируемые, желанные и очень нужные им так называемые любовь и дружбу. Сектанты предельно четко осознают, что ими движет, что они делают и зачем они это делают – и их ни в малейшей мере не смущает, не пугает и не отвращает это знание. Они просто учитывают все имеющиеся в их распоряжении факторы и сведения об устройстве собственной нервной организации и других систем организма, не закрывая глаза на какие-то нелестные моменты и не пытаясь выдавать одно за другое, черное за белое, а белое за черное, как это свойственно людям.  

- То есть, все человеческое им чуждо? Но хоть какие-то слабости у них есть? Ревность? Они хотя бы ревнуют друг друга?

- Знаешь, и снова нет. Ревность – это одно самых инфантильных переживаний: в сущности, это эмоция ребенка, который боится остаться без родительского покровительства и пищи. Сектанты не моногамны. С точки зрения людей они ведут беспорядочный половой образ жизни. То есть, они вступают в интимные отношения с любым понравившимся партнером.

- Час от часу не легче.

- Ты сама все поймешь, когда увидишь их. Они просто очень, вот правда, очень, очень красивы. Глаза разбегаются, я не представляю, как можно выбрать кого-то одного раз и навсегда.

- То есть, они без всяких сожалений и угрызений совести меняют одного партнера на другого?

- Не совсем так: они не меняют партнеров. Они имеют отношения одновременно все со всеми.

- Шведская семья размером с целую деревню?

- Не совсем… Смотри: у каждого современного человека довольно приличный круг общения. С кем-то ты общаешься раз в год, с кем-то встречаешься через день, но все твои друзья и знакомые присутствуют в твоей жизни, а ваши отношения – в разных форматах – сохраняются. В определенный момент в определенных обстоятельствах ты хочешь встретиться именно с этим человеком и никаким другим: на фестивальный фильм лучше пойти с другом, разбирающемся в кинематографе, а на шумную вечеринку лучше не звать интроверта-мизантропа, это очевидно. Точно так же общаются друг с другом и сектанты с той лишь разницей, что без присущего людям ханжества и предрассудков они вступают в интимные отношения, если обоим – или большему количеству партнеров - этого захочется.

- Они вообще способны чувствовать хоть что-то? Хоть что-то может их расстроить, вывести из себя?

- Ты не понимаешь, они не «не чувствуют» эмоций, они просто быстрее их проживают. В последовательности «отрицание – гнев – торг – депрессия – смирение» они как бы проскакивают фазы, для них эта череда настроений стартует сразу со смирения. Смотри, если ты хочешь спать, единственный способ решить эту проблему – лечь поспать. Ты можешь выпить литры кофе, можешь хлопать себя по щекам, можешь принять холодный душ, но все это не поможет. Единственный выход из ситуации, когда ты хочешь спать, - лечь поспать. Объективно проблемой человека можно назвать только потребность, удовлетворение которой жизненно необходимо и безотлагательно – потребность в воздухе, пище, воде и сне. Все остальные потребности являются второстепенными – более того, зачастую они не являются потребностями вовсе. Например, ты хочешь суши. Во-первых, вполне возможно, даже скорее всего, на самом деле ты суши абсолютно не хочешь: ты вообще терпеть не можешь морепродукты. Ты просто увидела фото чьего-то ужина в соцсети и решила, будто жаждешь суши всей душой. Но даже если это и так, даже если ты действительно этого хочешь – неудовлетворение этой потребности не грозит тебе ровным счетом ничем. Главная беда современного человека в том, что люди не просто считают свои «не-потребности» потребностями – они считают их потребностями жизненно необходимыми. Исходя из этой установки, мозг реагирует на дефицит желаемого как на смертельную опасность. Отсюда возникает подавленность, угнетенное состояние, тревожность, апатия и хандра, но, вместо того, чтобы объяснять своим пациентам, что они не нуждаются в том, без чего им жизнь так не мила, психологи предлагают решать эту проблему позитивным мышлением и самовнушением, будто ты счастлив, несмотря на то, что ты, согласно современным представлениям и критериям, - законченный неудачник. У сектантов этой проблемы нет в принципе. Они рассуждают примерно так: «мне это нужно?» - «нет» - «нет проблем». «Мне это нужно?» - «да» - «я могу это получить?» - «да» - «нет проблем». «Мне это нужно?» - «да» - «я могу это получить?» - «нет» - «значит, эта проблема не имеет решения».

- Все так просто?

- Все так просто, но совсем не так, - улыбнулся Иван. - Скоро мы выйдем к реке и нам будет нужно перейти ее по самодельному подвесному мосту. Сможешь? Ты не боишься высоты?

- Нет, - легкомысленно ответила я, даже не догадываясь, что мне предстоит уже буквально через несколько минут.

Река, к которой мы приблизились, протекала по дну расщелины в земле, через которую на металлических тросах был натянут упомянутый мост с веревочными перилами и узенькими дощечками-шпалами, на которых едва умещались оба сапога. Я почувствовала, как у меня онемели и подкосились ноги, словно бы мне сделали эпидуральную анестезию. Иван, ободренный моим бесстрашием, так неосмотрительно высказанным мною некоторое время назад, шагнул на мост, раскачивающийся под ним с угрожающей амплитудой, и, не оборачиваясь, начал аккуратно продвигаться по нему. Вцепившись обеими руками за веревки, я последовала за ним, борясь с совершенно нечеловеческим душераздирающим ужасом. Мост раскачивался и меня швыряло из стороны в сторону, под ногами текла река, мутная от глины настолько, что ее воды были белыми, как молоко, холодная и до поверхности которой было метров пятьдесят, если не больше.

Глубокий, но, хвала небесам, не широкий провал, наконец, закончился, и, сойдя на твердую землю, я, наверное, упала бы, если бы Иван не подхватил и не обнял бы меня.

- Какие еще аттракционы меня ждут? К каким еще испытаниям на прочность мне быть готовой? - спросила я, будучи уверенной, что Иван скажет, что мои злоключения на этом закончились, потому что ну сколько уже можно, в самом деле.

- Боюсь, что тебе придется еще немного потерпеть, - с виновато-сочувствующим видом не оправдал моих надежд Иван.

- Ты серьезно? - я улыбалась, хотя чувствовала, как у меня начинают дрожать от едва сдерживаемых слез уголки губ.

Я знала, что вечером я буду вспоминать обо всем этом, как о захватывающем, интересном и фантастически красивом кино, героиней которого я случайно оказалась, и что со временем это "кино" и вовсе станет одним из моих самых любимых, но это будет вечером, когда все происходящее перейдет в разряд воспоминаний, в которых я буду продолжать существовать в виде своей бесплотной, а потому неспособной испытывать страха, холода, голода и - не могущей погибнуть ипостаси. 

- Морошковой настойки? - поспешил вернуть утраченный контроль над ситуацией Иван. - Или дойдем до деревни - тут уже немного осталось?

- Давай дойдем до деревни...

Иван, до этого момента державший меня за безвольно поникшие плечи, взял мои руки в свои и сжал.

- Знаешь, что ученые установили, что у людей, страдающих серьезными заболеваниями, значительно уменьшаются болевые ощущения, когда их держит за руку близкий человек. Представляешь? Такой, казалось бы, пустяковый акт, а такое колоссальное, почти волшебное влияние, - Иван отпустил мои руки и надел мне на голову капюшон дождевика. - Ты не обращала внимание, что, стоит надеть капюшон, как сразу начинаешь чувствовать себя ассасином?

Я вымученно вежливо улыбнулась.

По скользкой козьей тропке мы спустились с холма и углубились в дремучие заросли. Вскорости туман рассеялся, поднялся ветер, который шумел у нас над головами в кронах сосен, не умолкая и не затихая ни на секунду. Мы шли через лес по дороге из мельчайшего, как "мука" балтийских пляжей, белоснежного песка, как прямо на обочине во мху между кустов я увидела гриб.

- Он съедобный? - спросила я Ивана, срывая находку.

- Да, это подосиновик.

Гриб был молодой, аккуратный, ладный и у меня рука не поднялась выбросить его. Тем более, что вскорости я увидела еще один гриб, а потом еще и еще. Я срывала их, все, как на подбор, один к одному, крепкие, ядреные, без червоточин, не в силах остановиться, и, поскольку мне некуда было их класть, то просто прижимала свой урожай одной рукой к груди. Иван со скепсисом наблюдал за мной, ожидая, чем все это кончится. Заметив очередной гриб, я чуть удалилась от дороги в заросли.

- Я смотрю, мишек ты уже не боишься? - едва Иван произнес свой вопрос, как где-то в чаще громко хрустнула ветка. 

Понимая, что выгляжу глупо, и даже более того: вполне понимая, что ветка хрустнула не где-то в чаще, а под моим собственным сапогом, но не в состоянии как-то повлиять на саму себя, я рефлекторно не раздумывая бросилась бежать со всех ног.

- Да подожди ты! - смеяясь у меня за спиной, пытался угнаться за мной Иван.

В сапогах и с рюкзаком за спиной я быстро выбилась из сил и совершенно запыхалась. Остановившись, я поняла, что собранные мною грибы я так и не выпустила из рук, бежала, не помня себя от страха, но по-прежнему бережно прижимая свою добычу руками к груди.

- Ты хотела, чтобы мишка съел тебя сразу с гарниром?

- Иди к черту, - огрызнулась я, пытаясь отдышаться и восстановить дыхание. - Я первый раз в жизни собирала грибы!

- Да уж, инстинкт собирательства - самый древний и воистину самый мощный человеческий инстинкт. От "золотой лихорадки" противоядия нет.

- Кстати, а чувство юмора у твоих сектантов есть?

- Так и понесешь их? - кивнул он на мои грибы, как будто не расслышав моего вопроса.

- А куда мне их деть? Жалко же!

- В рюкзаке они раструщатся, - Иван огляделся по сторонам.

Сорвав огромный лист лопуха на обочине, он протянул его мне и я завернула в него свои подосиновики.

- Чувство юмора? - Иван был явно озадачен. - Чувство юмора у них, безусловно, есть. Просто, как бы это сформулировать... Смотри: любая шутка смешна только поначалу. Уже спустя какое-то время она перестает казаться смешной – когда ты привыкаешь к ней. Сектанты не смеются, потому что быстрее перескакивают на этот этап – когда шутка уже становится не смешной. Они постоянно разыгрывают и поддразнивают друг друга, и мне всегда невероятно смешно наблюдать за этими их остроумными, порой совсем мальчишечьими выходками, но сами они никогда не смеются. Просто у них внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, зарождается очень сильное и очень приятное щекочущее ощущение, очень сильное и очень приятное, но я не знаю, с чем его сравнить.

- Эээ... с кульминацией сексуального контакта, как бы банально это не было?

- Это гораздо сильнее и гораздо приятнее самого сильного удовольствия от сексуального контакта, ты уж тоже прости мне беспомощность таких сравнений. Правда, это ощущение ни на что не похоже.

- А там точно никого нет? - спросила я, опасливо косясь на кусты, окутанные дымкой: меня преследовало ощущение звериного присутствия где-то неподалеку и взгляда из чащобы, неотступно следующего за нами.

- Знаешь, когда я жил в городе, у меня была собака и я выгуливал ее в парке. Парк был полузапущенный, заросший, но мы все равно уходили как можно дальше вглубь, где я мог спустить собаку с поводка и дать ей побегать от души. Иногда мы забирались в самые дебри, когда даже у меня пробегал холодок вдоль позвоночника. Но все страхи и тревоги: о медведях, клещах, змеях, маньяках - мгновенно улетучивались, стоило мне услышать один по-настоящему леденящий душу звук. Стук палок для скандинавской ходьбы. Этот звук приближался, становился все ближе и ближе, затем раздавался щелчок расчехляемой иерихонской трубы, после чего в мою спину врезалась ударная звуковая волна истеричного женского крика, смысл которого сводился к тому, какие репрессии стоило бы применить к собакам, гуляющим без поводка, и к их никчемным нерадивым владельцам. Никакой мишка, никакая змея - никто и ничто не может быть страшнее, чем этот киборг: Человек-палки для скандинавской ходьбы.  

Дорога резко поднималась в гору, и, увлеченная рассказом, я не заметила, как мы взобрались на самый верх. Лес внезапно закончился, расступился, и внизу перед нами раскинулась самая настоящая пустыня, простиравшаяся во все стороны от горизонта до горизонта, с живописными барханами и дюнами, оплетенными красивыми, как рюши, волнистыми оползнями и "ручейками" песка: дорога, вырвавшись из леса, ныряла с возвышенности прямо в песчаное море. Шокированная неправдоподобным зрелищем, я лишь молча посмотрела на Ивана.

- В средневековье монахи крайне неудачно вырубили здесь лес для нужд своих многочисленных монастырских солеварен. Сочетание мелкого, как пыль, песка и постоянных ветров оказалось поистине катастрофическим. Пустыня начала стремительно разрастаться и продолжает увеличиваться до сих пор, оттесняя лес и засыпая песком местные брошенные деревни. С этим экологическим бедствием пытаются бороться, устанавливая заграждения и высаживая кусты, однако пока, как видишь, совершенно безрезультатно. На Куршской косе, о которой ты только что вспоминала, странствующие дюны полностью засыпали основанный там в свое время крестоносцами рыцарский замок... Так что у наших избушек тем более не было ни единого шанса, - кивнул Иван в сторону видневшихся среди насыпей кривеньких деревянных сооружений. 

Мы брели вдоль песчаных гряд, как в какой-то момент я увидела покосившиеся, а то и вовсе рухнувшие на землю и уже частично заметенные слоем песка кресты.

- Это что, кладбище? - шарахнулась я.

Иван кивнул:

- Ветер постоянно раздувает здесь могилы. Жители близлежайших поселков собирают и перезахоранивают останки время от времени, но ветер вскрывает захоронения быстрее, чем люди успевают закапывать многострадальные скелеты.

То там, то здесь прямо из песка торчали полуистлевшие, расщепленные остовы старых деревянных гробов, местами на земле валялись человеческие кости. Между зловещими пригорками то и дело мелькали жирные пушистые зайцы, которые совсем нас не боялись и не пытались убегать, равнодушно провожая нас своими блестящими пуговками-угольками.

Мы вошли в деревню и шли по деревянному тротуару вдоль пустых дворов с "горбами" песка внутри - Иван вел меня к заброшенному храму, остроконечную шатровую крышу которого мы увидели еще с кладбища. Храм стоял на вершине холма, а потому пески не добрались до него, в отличие от изб в низине, некоторые из которых были заметены по самую крышу.

- Пойдем, покажу тебе кое-что, - Иван вошел внутрь здания храма и начал подниматься по лестнице на колокольню.

Колокольня была высотой с пятиэтажный дом, а ступени ветхой деревянной винтовой лестницы производили впечатление далеко не самых надежных, но Иван поднимался по ним уверенно, не осторожничая и явно не опасаясь их разрушения под ним. Наверху на колокольне обнаружился чудом сохранившийся колокол - тяжелый, огромный, с веревкой, привязанной к его внушительному языку.

- Хочешь позвонить?

- Он... работает?      

- Да, он исправен, - улыбнулся Иван, протягивая мне веревку.

Я взяла ее и потянула. Стокилограммовая махина колокола грузно подалась, начала раскачиваться, поначалу тяжело и медленно, но с каждым разом все легче и быстрее. Я снова и снова то тянула на себя, то отпускала веревку, пока в какой-то момент не раздался оглушительный, сотрясающий стены и пол под ногами, и, казалось, даже и саму планету, звон. Я видела, как мелко вибрируют воздушные массы, долго-долго не замирая, как колеблющаяся вокруг огня зыбкая аура, как рябь на воде, и это колебание распространялось, расходилось во все стороны над странным, необыкновенным, невообразимым, ирреальным, похожим на жутковатую сказку пространством, над поменявшимися местами мирами: погребенной под песком некогда полной жизни деревней, и извлеченными на свет божий из земли мертвецами, разбросанными по экваториальной пустыне, почему-то вдруг оказавшейся в пограничье Северного полюса...

В этот момент из переулка на центральную улицу вымершего поселка внезапно вышла лошадь. Приземистая и коренастая, чуть крупнее пони, но самая настоящая лошадь, следом за которой вышли еще четыре. Они выглядели неухоженными, их гривы были спутанными, на шкуре местами зияли проплешины и приставшая грязь, но ощущения изможденных и оголодавших животные не производили.

- У меня галлюцинации, да? Впрочем, ваша тутошняя реальность безумнее любого бреда сумасшедшего...

- Один местный предприниматель много лет назад завез сюда якутских лошадок, чтобы туристов развлекать, - улыбнулся Иван, скорее польщенный, чем задетый моим пассажем. - Но, по всей видимости, что-то пошло не так... Он уехал, а лошадей просто бросил. Однако лошадки сумели приспособиться, летом их тут неплохо подкармливают туристы и рыбаки, зимой они питаются ягелем, как олени.  

- Видишь, язык нужен не только для того, чтобы выяснять отношения. Язык нужен еще для передачи различных сообщений, например. Человеческое общение – это еще один источник получения информации, ничуть не хуже других, - вернулась я к нашей неоконченной дискуссии, оставаясь не до конца удовлетворенной ею.

- Хуже. Это раньше человек был основным, если не единственным источником информации. Сейчас человек человеку практически не способен сообщить что-то неизвестное. Всю необходимые сведения человек черпает из информационного поля напрямую, без посредников. Это иллюзия, заблуждение – уверенность в том, будто ты обладаешь какими-то эксклюзивными знаниями: знания, ставшие доступными тебе, точно так же легкодоступны и для всех остальных. И если кто-то не получил каких-то определенных данных, это значит лишь то, что в данных данных он не нуждается.    

- А как, кстати, сектанты объясняют своим детям те же школьные предметы?

- Научные знания - это формулы. Если ты понимаешь формулы, ты понимаешь зашифрованное в них сообщение. Если нет, то и при помощи языка будет очень трудно объяснить тебе что-либо, и ты все равно вряд ли что-то поймешь. Ученые мыслят не словами, скорее, цифрами, абстрактными понятиями. Язык был призван уменьшить пропасть между теми, кто понимает, и теми, кто нет. И если последние сами отказываются от усилий по преодолению этой дистанции, решив для себя, что не испытывают необходимости в информации, передаваемой вербально, необходимость в языке неизбежно исчезает.

- Люди не смогут обходиться без языка. Большинство людей теряются и совершенно не понимают, как им воспринимать ту же банальнейшую фотографию в соцсети, если она не сопровождается пояснением. То есть, если ты не подпишешь фото «Как красиво: закат на море», посетители твоей страницы не поймут, что ты имел в виду, выкладывая фото заката на море.

- Да, но ведь и текстовое сообщение не воспринимается без картинки. Причем если картинка без текста еще худо бедно может быть понята, то вот текст без картинки – однозначно нет. К тому же пояснение к фото необязательно должно быть вербальным: это могут быть - а чаще всего это они и есть – смайлы и всевозможные стикеры.

- То есть, ты думаешь, что разделение, подобное тому, что произошло с вашими сектантами, ожидает всех людей?

- Мне кажется, это уже происходит, - рассказывая, Иван кивнул мне, приглашая следовать за ним, а сам начал спускаться по лестнице вниз. - Логопеды говорят о небывалом росте расстройств: дислексия, дисграфия, дислалия - подобные нарушения сегодня приобретают масштаб форменной пандемии. Огромное количество современных детей имеют серьезные проблемы с произношением и восприятием устной речи, а также с написанием и чтением текста, что выражается, в частности, в той же повальной безграмотности и неспособности связать двух слов. Я не грамарнаци, но письменный текст – это рентгенограмма мышления. И сегодня мышление среднестатистического обывателя – это просто безнадежные руины синтаксиса, обломки лексем, и абсолютная всеобщая дезориентация: люди элементарно не знают значения слов, их собственный язык для них как иностранный. Речь – как устная, так и письменная – для них лишь кучка деталей лего, собрать из которых конструктор они совершенно не в состоянии, и они просто обмениваются друг с другом горстями деталей – собирай, как хочешь, сам.

- Безграмотность в сообщениях зачастую объясняется всего лишь бешеным темпом и загруженностью современной жизни: порой людям просто некогда проверять и исправлять ошибки в тексте.

- Язык - это очень медленный способ передачи информации, это так. Он действительно не успевает за скоростью восприятия современного человека: человек схватывает содержание намного быстрее, чем слова последовательно, один за другим продуцируются его речевым аппаратом или поступают извне в его аналитический центр. Язык не нужен тем, кому не нужна информация, передаваемая при его помощи, язык не удовлетворяет потребности тех, кто нуждается в передаче больших ее объемов: первые научатся обходиться без языка вовсе, вторые изобретут для себя какую-то альтернативу, какую-то новую систему более содержательных, «смыслоемких» символов.

- Мне кажется, ты уже рассказал мне о сектантах вообще все, и теперь я даже не знаю, зачем мне к ним ехать.

- Тут, совсем рядом с храмом есть один уцелевший домишко с печью - мы сможем пообедать там, - оставил мою ремарку без ответа Иван.

В избушке, о которой он говорил, действительно сохранилась печь, и не только она - вся внутренняя обстановка. Стол, стулья, полки с кой-какой кухонной утварью, старые крохотные холодильники со сгнившими дверцами, в жилой комнате оставались оставленные хозяевами диван, кресла, кровать, заправленная тканым покрывалом и старенький телевизор, бережно покрытый традиционной вязаной кружевной салфеткой. На стене висела фотография картины "Сватовство майора" в массивной гипсовой овальной раме, запыленной и оплетенной паутиной. Подоконники были сплошь усеяны мертвыми насекомыми. Старомодный массивный шкаф для одежды был пуст, как и буфет для посуды, на полках лишь оставались растеленные на них старые пожелтевшие газеты. В помещении пахло мышами, запустением, плесенью, многолетней спресованной пылью и "обезжизненностью".

Иван растопил печь, и я приготовила гречку с тушенкой. Рассиживаться мы не стали, пообедав, сразу отправились дальше.

Лошади, стоило нам появиться в их поле зрения, моментально оккупировали нас - беспардоннейше наглые, они выпрашивали еду, пытаясь кусаться, издавая возмущенное ржание и недовольно фыркая. Иван покормил их сухарями, но они еще долго брели за нами, надеясь на добавку.

Всю дорогу мы молчали: ветер разошелся не на шутку, его свирепый рев заглушал наши голоса и здорово затруднял дыхание, так что говорить было практически невозможно, к тому же мне казалось, что неутихающие порывы выдули у меня из головы все мысли, превратив внутричерепное пространство в выстуженную ледяную пещеру. Уже начало темнеть, когда мы пересекли мыс, через который двигались весь день, и вновь достигли моря.

- Осталось совсем чуть-чуть, - время от времени подбадривал меня Иван.

Между тем мы приблизились к небольшому водопаду, вода которого не падала вниз, а, подхваченная ураганом, "короной" взлетала вверх над поверхностью невысокой скалы: я даже не сразу поняла, что то, что я наблюдаю, это, собственно, водопад, - и какое-то время силилась сообразить, что же это такое я вижу перед собой.

- Тебя ущипнуть? - улыбнулся Иван.

- Да нет, я уже привыкла... - до смерти уставшая, не способная не только удивляться - вообще хоть как-то реагировать на происходящее, я брела, не разбирая дороги, шлепая прямо по глиняному месиву, гипнотическими шоколадными волнами колыхавшееся при каждом моем шаге. 

Мы подошли  к невысокому, метров тридцать, но очень живописному конусовидному деревянному маяку, который я уже видела на фотографиях на стене в доме Ивана: у него висело несколько его изображений. Старый и уже недействующий, оставшийся без человеческого присмотра и ухода, маяк, тем не менее, хорошо сохранился и выглядел абсолютно целым и крепким.

- Вот наш домик. Бывший дом смотрителя маяка.

Мы вошли внутрь.

Не раздеваясь, я сразу рухнула в кресло-качалку, стоявшее в центре комнаты.

Абсолютно опустошенная, я бездумно рассматривала небольшое помещение: надо отдать должное, там было на что посмотреть. На полках на стене выстроилась целая коллекция разнообразных антикварных керосиновых ламп, на широкой каминной полке кто-то любовно расставил старинные утюги и самовары, в углу громоздилась внушительная деревянная прялка.

- Последний смотритель увлекался поиском предметов быта поморских рыбаков, собирал по окрестным тоням остававшиеся там раритеты. Все лампы, подсвечники, чайники, кружки, миски, рукомойники, - все, что ты здесь видишь - настоящее. Некоторым из этих вещиц не одна сотня лет, им нет цены, - рассказывая, Иван быстро и ловко чистил мои грибы.

В шкафчике на кухне обнаружился холщовый мешочек с сушеной черникой. Иван готовил грибной суп и варил компот, так что комнату очень скоро заполнили просто божественные ароматы.

Я сидела в кресле, не в силах пошевелиться - мне казалось, что от усталости у меня едва-едва хватает сил на дыхание.

- Смотри, что тут еще есть! - невероятно оживленный, с горящими глазами Иван поставил на стол снятый им с верхней полки небольшой ящищек.

Ящик оказался граммофоном: открыв крышку, Иван достал оттуда специальную металлическую ручку, вставил ее в боковое отверстие снаружи корпуса и несколько раз прокрутил, заводя пружину, после чего опустил увесистый массивный иглодержатель на старую пластинку, хранившуюся во внутреннем кармане на крышке. Раздались характерные потрескивание, шуршание и хрипы, сквозь которые не без труда можно было различить звуки старомодного танго.

- Потанцуем? - с добродушной издевкой предложил Иван, я посмотрела на него испепеляющим взглядом.

Мы поужинали - я села за стол, все так же не снимая верхней одежды: меня знобило, я никак не могла согреться, несмотря на растопленный Иваном камин. Еще никогда в жизни я не была такой голодной, а еда настолько вкусной. Горячий суп - это было лучшее, что только можно было придумать в подобной ситуации - он быстро согревал и практически на глазах возвращал меня к жизни.

Иван налил нам настойки в красивые хрустальные рюмки. Я немного отошла, оттаяла и смогла, наконец, снять куртку.

- Ты можешь раздеться полностью? - вдруг попросил меня Иван, отпивая настойку маленькими гурманскими глотками. 

Мне казалось, что я уже привыкла к его ошарашивающей непосредственности и непринужденности, но, как выяснилось, это было не так - его просьба безотказно обескуражила и ужасно смутила меня.

- Раздеться?

Иван кивнул. На его лице не было ни тени улыбки, ни тени смущения, ни тени дурашливости, призванной это смущение замаскировать, и каким-то мистическим образом в который уже раз за время нашего общения его просьба в одночасье совершенно перестала казаться хоть сколь-нибудь странной и мне. Я встала со стула, сняла с себя все, что на мне было и некоторое время стояла перед ним, не только без труда выдерживая его рассматривающий взгляд - наслаждаясь его вдумчивым, "впитывающим", "понимающим" созерцанием знатока и ценителя: я раньше даже понятия не имела, насколько это приятно - нравиться. Я чувствовала острое, насыщенное, "сгущенное", "крепленое" удовольствие, по вкусу похожее на хороший портвейн, которое испытывал от моего вида Иван, - и сама обмирала от дрожи блаженства, волнами пробегавшей по моей коже снова и снова.

Постоянно работая с текстом, со временем я начала все чаще ловить себя на том, что порой мне нестрепимо, до состояния ломки, хочется отредактировать реальность, окружающую меня - отредактировать ситуацию, отредактировать людей, их поведение, их внешний вид и диалоги, интонации, мимику и положения их тел, мне хочется переписать, дописать, вычеркнуть какие-то глупые неуместные абзацы, убрать провисшие детали, добавивать недостающие, укрепить слабые места, заткнуть дыры, подпереть завалившиеся сюжеты, "дожать" недожатые куски. С Иваном у меня такого желания не возникло ни разу, создаваемые им ситуации были идеальным текстом, лучшим из всех, что мне когда-либо удавалось читать, лучшим, чем я сама могла бы написать.

- Это фантастически красиво. Ты фантастически красивая, - отозвался об увиденном Иван спустя несколько минут непрерывного просмотра. 

Не одеваясь, я села за стол на свою сложенную на стуле одежду и, "кинематографично" откинувшись на спинку, взяла свой бокал. В тот момент я поняла, точнее, извлекла из темниц подсознания и положила прямо перед собой мысль о том, что если не прямо сейчас, то чуть позже, но так или иначе нам неизбежно предстоит определиться, что нам делать дальше.

Обычно, прежде чем принять какое-либо решение, мы педантично и, насколько это в наших возможностях, полномасштабно пытаемся охватить весь спектр потенциальных причин и предполагаемых следствий, взвешиваем все «за» и «против», стремясь предугадать риски, оценить целесообразность и соизмеримость своих затрат и прогнозируемых приобретений, запастись сценариями собственного своевременного реагирования на коррективы, если те неожиданно будут внесены неучтенными жизненными обстоятельствами. Здесь, на этом полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ со мной произошло нечто, что я никак не могла бы представить себе раньше – и точно так же сейчас я не могла представить себе никаких вариантов развития сложившегося положения вещей.

На минуту я вообразила, как буду рассказывать обо всем произошедшем со мной в эти дни друзьям, рефлекторно, по инерции оправдываясь и непроизвольно все преувеличивая и приукрашивая, подгоняя картину под вкусы и жизненные запросы своих собеседников, многозначительно закатывая глаза на вопросы подружек о том, а каков он в постели, как бы между делом вворачивая сообщения о его финансовом благополучии и о том, что "а у них там любит рыбачить сам Эрик Клептон", словно бы пытаясь повысить в чужих глазах привлекательность того, что для меня бесценно, но что этим чужим глазам кажется совершенно непривлекательным и практически ничего не стоящим. И этими своими жалкими, куцыми, беспомощными попытками защищать, рекламировать и набивать цену, я тем самым как бы признаю правоту этих чужих глаз - я буду чувствовать себя мерзко, погано, я буду чувствовать себя отвратительной, я буду чувствовать себя предательницей, так легко и запросто предающей то, что мне дороже всего на свете, предающей ни за что, за гроши, за крохи, за лицемерное поддакивание людей, до отношения которых мне нет никакого дела. Но я, мне никуда от этого не деться, неизбежно почувствую - нет, не раскаяние, и не сожаления - дурацкое, глупейшее ощущение, будто я завалила экзамен, будто я нарушила правила, нарушать которые нельзя: как будто существуют какие-то правила, и как если бы их нарушение имело хоть какие-то последствия, кроме осуждения и непонимания людей, мнение которых мне интересно приблизительно так же, как бессвязный поток подсознания слабоумного.

Несколько последних дней я находилась вне общества: целиком и полностью предоставленная сама себе, я принимала решения и осуществляла какие-то действия, не задумываясь, не колеблясь, не испытывая сомнений и не пытаясь семьдесят семь раз отмерить, прежде чем отважиться просто взглянуть на ножницы, - и я была счастлива, быть может, впервые в жизни, абсолютно и безмяжно счастлива ничем не омраченным, не запятнанным, не заляпанным чужими жирными пальцами счастьем. Но стоило мне представить других людей - даже не оказаться среди них, просто подумать, вспомнить о них - как я сразу же делегировала, отшвырнула от себя, как горячую головешку, это свое неотчуждаемое право - право принимать решения - коллективному бессознательному, принимающему все без исключения решения в твоей жизни, в результате чего ты в какой-то момент неминуемо обнаружишь, что ненавидишь работу, на которой проработал всю свою жизнь или большую ее часть, ненавидишь людей, с которыми всю жизнь общался, ненавидишь дом, в котором жил, ненавидишь стиль одежды, которую исправно носил, ненавидишь свою жизнь, потому что ты никогда толком не жил.    

- Знаешь, когда я ехала сюда, я загадала три желания, - издалека начала я, будучи уверенной что в этом танце "веду" я.

- Знаю, - отозвался Иван.

- Знаешь? - оторопело переспросила я.

- Ты хотела увидеть северное сияние и шторм на северном море.

До этого момента я невозмутимо сидела перед ним, развалившись на стуле, закинув ногу на ногу, словно бы не была полностью голой - задумавшись, я и вправду почти забыла, что на мне нет одежды - но после этой его очередной безошибочной догадки по мне пробежал пощипывающий озноб, как от ожогов крапивой. Все-таки не выдержав, я вся побралась и, подтянув ноги к себе, обняла себя за колени, чтобы немного прикрыться.

- Хорошо. А каким было мое третье желание? - пытаясь не выдать своего замешательства, спросила я.

- Третьим желанием было кое-что понять.

- Что?

- Чего ты хочешь в жизни и что тебе на самом деле нужно.

- Ты думаешь, я не понимала этого раньше?

- Нет. Поэтому ты и здесь.

- А сейчас понимаю?

- Сама как думаешь?

- Похоже, ты знаешь это лучше, чем я.

- И все-таки скажи.

- Потому, почему здесь и ты?

Иван отрицательно покачал головой и, болезненно поморщившись, улыбнулся очень странной улыбкой - горькой, как если бы он очень хотел, чтобы все было так, как это видится мне, но все не так, а иначе. Не понимая, что с ним творится, я предприняла отчаянную попытку объясниться и как-то спасти ситуацию, которую я не знала, как спасать, потому что не имела понятия, почему ее нужно спасать, но шестым чувством не сомневалась, что спасать ее совершенно точно надо:

- Иван, я не знаю, как это сказать... - начала я, полагая, что его состояние вызвано опасениями, что, ветреная и поверхностная современная эмансипированная городская барышня, паталогически неспособная быть благодарной и сосредотачиваться на чем-либо долго, я, пресытившись экзотикой нашего приключения и наших отношений, сочту их не стоящими продолжения, и вернувшись в свою привычную городскую среду обитания, забуду все, как симпатичную, но пустячную трехгрошовую мелодраму: и в отношении девяноста девяти из ста моих знакомых девушек подобные опасения были бы более, чем оправданными. - Я хотела бы законсервировать этот момент и остаться в нем. Понимаешь? Все, что здесь случилось - оно родилось здесь, проросло на этой почве из этих корневищ. Я не знаю, как это растение приживется на любой другой почве, как перенесет пересадку, и не знаю, как оно сможет расти здесь, даже будь у нас возможность оставить все, как есть. Точно я знаю лишь одно – сейчас мне так хорошо, что я хотела бы, чтобы так было как можно дольше. Я бы не хотела никуда отсюда уходить.

- Решение, которое ты ищешь, не нужно искать - оно уже найдено.

- Что ты имеешь ввиду? - я была напрочь сбита с толку его туманными иносказаниями и кажущимися мне донельзя странными, непонятными реакциями и репликами. 

- Тебе нечего бояться. Все будет хорошо. Просто поверь.

Я налила себе еще настойки. Нервничая и не зная, чем занять руки и что сказать, я встала и завела патефон.

- Знаешь, а давай потанцуем. 

- Да, давай потанцуем.

Иван встал со стула и подошел ко мне.

Крепко прижимая меня, голую, к себе, он медленно, словно в трансе, кружил меня в центре сказочной землянки где-то на забытом богом и людьми краю земли, в самом центре нашего персонального мироздания.

- Я не хочу уходить отсюда, - повторила я, и Иван еще сильнее прижал меня к себе.

Музыка закончилась, но он не отпускал меня. Я начала раздевать его, он не сопротивлялся, но и не помогал мне. Но, оставшись в одних джинсах, он, словно очнувшись от морока, поднял меня, забирая у меня инициативу. Я обхватила его ногами за бедра - без усилий удерживая меня, он отнес меня к растеленному на кровати спальнику и опустил на него, упав на меня сверху.

А утром я проснулась и поняла, что слова исчезли.

 

 

*******

 

 

То, что произошло потом, очень трудно, практически невозможно описать словами: благо, не мне предстоит это делать. Во-первых, потому что эмоции и переживания, которые я испытывала тогда, не свойственны «человеческому» сознанию, и я, помня саму себя еще совсем "недавнюю", прекрасно отдаю себе отчет, насколько не готова и не способна среднестатистическая человеческая психика к восприятию чего-то даже отдаленно похожего. Рассказы Ивана о сектантах казались мне настолько непредставимыми и во всем, "по всей площади", "неправильными", что мой мозг просто наотрез отказывался иметь дело с этой информацией. У меня не могло выработаться какого-то отношения ко всему услышанному, потому что отношение к какому-либо явлению - это способность представить себя внутри, частью этого явления, почувствовать себя этим явлением, что и дает возможность определиться, нравятся ли тебе эти ощущения, - а я не могла представить ни существования подобной общины, ни, уж тем более, себя в ней.

Во-вторых, описать словами то мое новое состояние - задача сродни попыткам описать смерть: даже если кому-то удалось бы ее пережить, у него вряд ли получилось бы связно втолковать кому-либо, на что это было похоже, потому что для описания подобных трансформаций в человеческих языках попросту нет номинаций - а у меня на тот момент уже не было никаких номинаций вообще, - и я не знаю, какие слова сумеет, и сумеет ли, подобрать Иван.

Это было похоже на то, как если бы мне удалили гигантскую опухоль, валунообразный горб между лопатками, которой лишал подвижности все отделы позвоночника, блокировал работу дыхательной системы, гнул к земле, от тяжести которого крошились коленные суставы. Все мое напряжение, все мои страхи, все тревоги и опасения, фобии, настороженность и недоверие к миру, всю обиду, горечь, разочарование, сожаления, раскаяния, чувство безысходности, стыда и вины – весь радиоактивный мусор, всю грязь, всю копоть, спрессованные в сверхплотную черную дыру, словно бы кто-то взял и убрал, вынул из меня, мне стало легко дышать, легко двигаться, легко думать и чувствовать, и только в тот момент я поняла, насколько же это надежный вид тюремного заключения – страх: это уже даже не камера, из которой в принципе невозможно сбежать, - это шипованная изнутри «железная дева», облегающая тело, как перчатка, в которую тебя безжалостно и беспощадно загоняет токсичное, страшно агрессивное окружение, - и вот меня вынули из нее.

- Да, я сразу понял, с кем имею дело, как только увидел тебя, - Иван сидел за столом напротив меня, я сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, бессильно опустив руки вдоль тела. - Этот ваш взгляд, эти ваши глазища – это невозможно ни с чем спутать. Я уже отвез в общину несколько десятков человек. Но раньше это были преимущественно мужчины. Большинство из них уже сразу приезжали сюда... "такими". Некоторые, как ты, становились "вами" по пути. Нет, я сам не из вас, увы... Видимо, цветом глаз не вышел... Но я умею входить в эти ваши состояния... подключения, внедрения - не знаю, как их назвать. Я умею чувствовать чувства других людей, чувствовать их рецепторами, думать их мозгом. Давай назовем это "умею читать мысли". Но так хорошо и полно прочувствовать кого-либо, как тебя, мне еще никого никогда не удавалось. Я знаю, что ты и так все это знаешь, но я никак не могу отучиться говорить, - Иван говорил, улыбаясь, глядя не на меня, а то ли в окно, то ли на свое отражение на стекле.

Он сидел в своей любимой позе: откинувшись на спинку стула, положив одну вытянутую руку на столешницу, а вторую - себе на бедро, аккурат у перекрестка швов брюк, натянувшихся между его чуть расставленными ногами. Свет из окна красивыми полосами падал на него, создавая на лице очень фотогеничные, "драматические" полутени - меня пронзило острое сожаление, что я не умею рисовать, а даже не могу сделать фотографию, потому что телефон сел: Иван был самим воплощением сектанской "сапиосексуальности", о которой он так увлеченно и восторженно рассказывал мне, заразив меня своей безотказно очаровывающей очарованностью.

- Я специально въехал в грязь. Знаю, что ты знаешь. Ты знала с самого начала, просто какое-то время не знала, что ты это знаешь, - он снова улыбнулся, но не виновато - он не чувствовал себя виноватым, и именно это мне нравилось в нем больше всего: отсутствие больного, гипертрофированного, уродливого, как огромная лицевая опухоль, чувства вины. - Я не мог упустить такой шанс. Во-первых, потому, что хотел подольше побыть в тебе... тобой. Мне очень понравилось быть тобой. Очень понравилось чувствовать все твои чувства, понравилось вызывать эти чувства в тебе. Это так чертовски приятно, когда человек испытывает чувства, которые ты хочешь у него вызвать. Знаешь, мы живем в очень паскудное время царевен-Несмеян. Которым, хоть ты в кровавую лепешку расшибись, все равно все будет не так. Но, что самое противное, эти неадекватные реакции, совершенно, казалось бы, невозможные, диаметрально противоположные тем, которых ты ждешь и на которые рассчитываешь, возникают даже не из-за детского упрямства, не из-за подростковых протестных настроений, не из-за девичьих капризов, и даже не из-за неврозов или каких-то там психологических травм и внутреннего неблагополучия, которые могли бы ну хоть как-то хоть что-то объяснить, и которые поддаются коррекции в случае чего. Так ведь нет, этот непродолимый встречный поток остервенелого нерассуждающего огульного отторжения возникает просто потому, что это такое состояние ума, такое мироощущение, такая новая жизненная позиция. Новая функция слуховых, зрительных, тактильных рецепторов: не принимать, как это всегда было раньше, а отражать, отсекать - с ходу, без разбора - все без исключения поступающие из внешнего мира сигналы. Эти три дня... Это было незабываемо, - Иван мечтательно улыбнулся. - До сих пор не могу поверить, что это было на самом деле. Ты шутишь, а другому человеку смешно и он смеется, а не устраивает тебе суровый ханжеский отлуп о неуместности подобных шуток. Ты поддерживаешь его, а он испытывает благодарность и искренне от души благодарит тебя, а не обвиняет в том, что ты лезешь, куда не просят. Увидев, что ты чем-то расстроен, человек извиняется и на самом деле страшно сожалеет и раскаивается, что неосторожно задел тебя, и впредь старается быть осмотрительнее, а не упрекает тебя в чрезмерной мнительности и чувствительности. Ты не просишь о помощи, но тебе ее предлагают, а не шипят в лицо, что тебе никто ничего не должен. Ты что-то говоришь, а другой человек знает значение всех употребленных тобой слов и понимает смысл сообщения. Ты стараешься быть интересным, и вдруг - о, боже! - видишь, что ты нравишься, действительно нравишься другому человеку, сильно, искренне и неподдельно, до мурашек размером с броненосца.

Иван некоторое время помолчал, по-прежнему глядя в окно и улыбаясь своим мыслям.

- Во-вторых, я давно хочу написать книгу о вас, и мне нужна была вся эта информация. Мне нужны были все твои мысли и рефлексии, нужна была твоя эволюция. В общине знают, что я пишу книгу о вас. В общине знают, что произошло, и до сих пор не приехали за тобой только потому, что решили дать нам это время. Они хотят, чтобы я написал эту книгу, она зачем-то нужна им. Да, можно было дойти до ближайшей тони, засесть там и дожидаться, пока за тобой приедут, вовсе необязательно было тащиться сквозь лес под дождем, но мне хотелось показать тебе все, и... Мне хотелось все-таки двигаться в сторону людей, мне самому было как-то спокойнее от этого. Возникало обманчивое ощущение, будто от меня что-то зависит, что я хозяин положения... Это были самые счастливые дни в моей жизни. И я даже мечтать не мог, что… все будет так, как я мечтать не мог. И, да - в грузовике было несколько спальных мешков… - он снова улыбнулся хулиганской улыбкой человека, сознательно и совершенно намеренно игнорирующего чужие предрассудки, которые он считает не стоящими выеденного яйца.

- Нет, я не могу жить с вами, я все же еще слишком человек. Ты даже не представляешь, как я злился и ненавидел вас раньше... Наверное, я и сейчас вас ненавижу. Если быть совсем уж честным. В самой глубине души. Знаешь, я всегда думал, что во все времена люди устраивали травлю гениям, потому что не знали, что те - гении. В какой-то момент среди них вдруг ни с того, ни с сего объявлялся какой-то выскочка, который делал что-то непонятное, гадкий утенок, не похожий ни на кого, - конечно, такое не могло не бесить. А потом картины этого выскочки начинали стоить миллионы, книги этого выскочки начинали издаваться огромными тиражами, музыка этого выскочки начинала звучать из каждого окна, а посрамленных хулителей настигала кара за их обнародованные, ставшие достоянием разгневанной общественности зверства. Сейчас я понимаю, что ничего наивнее и смешнее этого нельзя себе и придумать. Люди всегда прекрасно отдают себе отчет, с кем имеют дело. Они устраивают травлю отнюдь не потому, что недооценивают гения, а аккурат потому, что прекрасно знают ему цену: они намеренно, последовательно и совершенно целенаправленно изводят талантливых людей за то, что они талантливы. Потому что люди ненавидят гениев. Людям не нужно ничего из того, что может предложить гениальный ум, не нужны прекрасные произведения искусства, которые он может создать, не нужен его новый свежий взгляд на вещи, не нужны его открытия и изобретения. Для уток лебедь всегда будет уродливой неправильной уткой, и никто во веки веков не сможет убедить утку в обратном. У меня был выбор – злиться и продолжать ненавидеть вас за то, что я не могу получить все, или… любить вас и взять хотя бы то, что вы можете дать. Точнее, что в моих возможностях взять. Знаешь, бывает, ребенок отказывается от предложенного родителями мороженного просто потому, что те не разрешают ему купаться в море, а велят посидеть, отдохнуть и погреться на берегу: раз мне не дают плавать, то и мороженого вашего мне не надо! К счастью, я сумел понять, что отказываться от мороженого будет очень глупо с моей стороны, - Иван перевел свой взгляд на меня.

- Я хочу написать книгу от твоего имени. Как если бы ты написала ее. Ведь я все равно буду описывать твои ощущения. Так проще тебя и сделать рассказчиком. Я дам тебе почитать текст, когда он будет готов, и ты сможешь внести правки, если у тебя возникнет такое желание. Я знаю, что ты ничего не будешь исправлять, но мне нужно сказать все это, мне нужно проговаривать какие-то вещи, чтобы разграничить, чтобы понимать, где ты, а где я сам.

В тот момент я вдруг ощутила одно очень тяжелое, невыносимо мучительное чувство. Оно было похоже на то состояние, которое возникает, когда, повзрослевший, ты приезжаешь в гости к бабушке и случайно находишь свою давно забытую детскую игрушку, которую когда-то не выпускал из рук. Но вот ты смотришь на свою находку совершенно другими глазами – глазами человека опытного, искушенного и, вдобавок ко всему, стороннего, то есть, скорее всего объективного, и понимаешь, что найденная тобою старая игрушка… Это очень больно, ты не можешь позволить себе этого понимания, ты отмахиваешься от него, зажмурившись, зажав руками уши, но ты знаешь, ты прекрасно помнишь, что ты подумал, какая мысль только что пронеслась у тебя в голове. Это страшная, кощунственная мысль о том, что игрушка в твоих руках... совершенно обыкновенная, заурядная и ничем не выдающаяся. Особенной ее делали твоя любовь, твоя жалость, твоя привязанность, твое богатое детское воображение и фантазия: ты любил ее потому, что тебе было жалко обидеть ее своей нелюбовью, потому, что ты был неспособен на подобную бесчеловечную жестокость.

Ты ненавидишь себя за это новое знание, ты ни за что в жизни не хотел бы оказаться на этом своем месте, в положении человека, вынужденного признаться самому себе, что он больше не любит то, что еще совсем недавно было для него главной ценностью на свете. Ты предаешь сразу целый ассоциативный комплекс намертво спаянных между собой факторов, перечеркиваешь огромный кусок своей жизни: разлюбив свою детскую игрушку, ты не только игрушку разлюбил, ты словно бы накинул черное траурное покрывало на все разом - на весь ящик с игрушками целиком, на комнату, где ты играл, на весь бабушкин дом, на ее кур, телят и лохматого деревенского кота с шерстью в колтунах, на саму бабушку и на все свое деревенское детство... Но самое страшное, когда подобные ощущения вызывают не вещи и предметы, а другой человек. Он абсолютно ни в чем не виноват перед тобой, он во всех отношениях прекрасный человек, заслуживающий всего самого лучшего, - и ты ведь тоже, на самом деле, ни в чем не виноват, и ты тоже не плохой, просто… Просто когда-то любимый человек больше не часть тебя, а обширный, огромный участок твоего прошлого, связанного с ним, отныне обнесен колючей проволокой, на которой по всему периметру висят желтые треугольные знаки с молнией и надписью "Стой! Высокое напряжение! Опасно для жизни!".

- Не бойся, - улыбнулся Иван понимающей сострадательной улыбкой. - Проживи это до конца. Не останавливайся на полпути, это чувство болючее только до середины. Дальше будет совсем не страшно.

Не сводя с Ивана глаз, я послушалась его и позволила своему сознанию продолжить исследовать новое состояние, обнаруженное им, и с невыразимым, эйфорическим облегчением поняла, что так напугавшее меня впечатление действительно рассеялось. Нет, Иван не перестал был частью меня, этот кусок моей сущности никуда не исчез, он по-прежнему был внутри, я нашла его, я чувствовала его, я снова и снова проверяла его наличие и, в очередной раз удостоверившись, что он на своем месте, обмирала от радости. Просто я сама стала больше, настолько больше, что эта часть меня, которая раньше заполняла собой большую половину моих внутренних вместилищ, сейчас занимала намного меньше места: да, теперь это была лишь одна из моих клеток - к сожалению, одна из очень, очень многих, но, к счастью, очень большая и важная клетка.

- Все проходят через это. Это первое ощущение, которое накрывает всех, когда вы становитесь собой. Синдром предателя.

За окном послышался отдаленный, все приближающийся шум двигателей.

- Я тоже не хочу уходить отсюда, - на лице Ивана не дрогнул ни один мускул.

Я увидела в окно, как из-за маяка показались три квадроцикла, двигавшиеся к домику смотрителя, и безучастно наблюдала за ними, пока они не подъехали и не остановились у нас под окном. Двигатели заглохли. Снимая на ходу шлемы, водители - трое молодых мужчин в зимних спортивных комбинезонах - направились к входной двери.

- Но я очень рад, что мы сюда пришли, - закончил свою мысль Иван.

Вошедший в комнату первым мужчина был высоким, на голову выше меня, а мой рост – метр восемьдесят. У него было идеальное телосложение, красивые длинные стройные ноги, широкие плечи, прямые темные волосы волосы и карие глаза, настолько темные, что зрачки практически не отличались от радужек цвета жидкого горького шоколада: вот что имел ввиду Иван, когда говорил об "этих наших глазищах", которые невозможно ни с чем спутать. Это были самые красивые глаза, самое красивое лицо, самые красивые волосы и самое красивое мужское тело, что мне доводилось видеть в жизни или в кино, но все это не говорило о вошедшем ровным счетом ничего.

Самым главным и нечеловечески привлекательным в нем было нечто совершенно иное. Он был не просто неописуемо, невообразимо, немыслимо красив, он был ошеломительно… хороший. Да, вот такое беспомощное, "детское" определение, самое слабое и «непрофессиональное» из всех возможных, настолько затасканное, что от частоты использования рассыпающееся в атомную пыль, но в свое время, еще до своей «лингвоамнезии», я перебрала в уме все существующие и несуществующие, придуманные мною лично авторские синонимы, и не нашла в этой куче мало ни единой достойной, хоть сколь-нибудь удовлетворившей бы меня замены.

Впрочем, если заглянуть в словарь и прочитать, что значит это слово, то окажется, что аккурат именно оно, в конечном счете, максимально полно и описывает весь тот "букет" характеристик, которые мне хотелось передать. «Хороший» – особенно, если учесть, что это слово вбирает в себя и такое понятие, как «добрый» - имеет просто колоссальное количество смыслов: «нравящийся», «имеющий высокое качество, уровень», «обладающий самыми привлекательными чертами», «профессионал экстра-класса», «высоко положительно оцениваемый», «исполненный дружелюбия, благожелательный, проникнутый расположением к людям», «отзывчивый, способный к эмпатии и альтруизму», «совестливый, неспособный к причинению умышленного зла», «достойный», «отличающийся образцовостью поведения и манер», «честный, порядочный, благородный, великодушный, снисходительный, терпимый», «близкий, дорогой, любимый человек», «искренний, преданный настоящий друг».

То есть, раз уж я разрешила себе использовать самые неприемлемые для любого уважающего себя автора «профанические» определения, точнее всего, пожалуй, было бы описать вошедшего молодого человека так: самым головокружительным в нем была излучаемая им, физически ощущаемая способность любить. Та самая суперспособность, в отчаянной погоне за мечтой о которой люди во все времена придумывали себе богов, в себе самих и среди себе подобных этого умения не находя.

Второе, что бросалось в глаза, было еще одно уникальнейшее свойство: эту свою лишающую дара речи, сногсшибательную, умопомрачительную «хорошесть» он сам прекрасно осознавал - он настойчиво, методично, кропотливо, последовательно, осознанно и сознательно работал над ней. Но, зная себе адекватно очень, недостижимо высокую цену, этим он не кичился, не бравировал, не начинал смотреть на окружающих свысока, как на пустое место, однако же и не стеснялся, не пытался маскировать и прикрывать свои достоинства согласно требованиям общества «быть скромнее». Он «просто знал» - учитывал, имел ввиду, принимал к сведению - этот факт, точно так же, как знал огромное множество других фактов, и просто позволял - всем тем, кто нуждался в этом, - получать от него это ни с чем не сравнимое и на что больше в жизни не похожее, совершенно неземное удовольствие: удовольствие от состояния влюбленности в того, в ком обмирание и обожание вызывает каждое движение.  

Молодой человек держал в руках небольшую стопку вещей: комбинезон, ботинки и шлем. Он улыбался – нет, он не улыбался, точнее, он улыбался, но не губами и даже не глазами: его дружелюбие и доброжелательность распространялись вокруг него, как струящееся дрожание воздуха от удара колокола, и воспринимались другими датчиками и структурами мозга, не теми, что отвечают за распознавание человеческой мимики, улыбки в том числе. В протоплазме его биополя не ощущалось ни единого уплотнения, ни одного сгустка, ни одного злокачественного образования.

Большинство людей окружено настолько захламленным всевозможным космическим мусором астероидным поясом, что порой тот становится практически монолитным, не имеющим ни единой лазейки, по которой можно было бы продраться до самой планеты. Высосанные из пальца установки, взятые в самом прямом смысле ниоткуда, с потолка, которые человек вдруг ни с того ни с его решает "назначить" своими, лично выстраданными убеждениями, надуманные правила, ограничения, запреты и табу, которые непонятно с какого перепугу люди накладывают на себя и, что гораздо хуже, абсолютно невменяемые, начинают оголтело навязывать окружающим, выдавая эти совершенно искусственные конструкты за единственные истинные правила жизни, всякая чушь, которую сложно опровергнуть, как сложно опровергнуть существование макаронного монстра, - все это, как метастазы, прорастает в человеческих биополях, безнадежно и неоперабельно поражая все здоровые ткани до основания, перекрывая все каналы, по которым информация из внешнего мира могла бы попасть в их сознание. И вот мои зонды впервые в жизни исследовали идеально чистое пустое околопланетное пространство и мой сбитый с толку растерянный мозг, привыкший существовать в состоянии постоянных метеоритных дождей и сильнейших магнитных бурь, уверенный в неисправности своих анализаторов и недостоверности информации, поставляемых ими, снова и снова засылал все новых и новых разведчиков, тщась отыскать, в чем подвох и где ошибка в отчетах. 

Следом в комнату вошли два других молодых человека, такие же высокие, подтянутые и бесподобно красивые: они казались пришельцами из космоса или гостями из будущего, потому что их вид был слишком футуристическим даже для двадцать первого века - в окружающей же нас обстановке века восемнадцатого этот эффект и вовсе усиливался в разы.

Незнакомец со стопкой в руках подошел ко мне и поцеловал меня. Я почувствовала этот поцелуй каждым рецептором поверхности не только губ, но всего тела: мне стало хорошо везде – стало хорошо моему лицу, стало хорошо моему затылку, стало очень хорошо пространству между лопатками, и очень, почти нестерпимо хорошо стало онемевшим ногам со сведенными пальцами, и рукам, которые начало покалывать, как от ожогов растительными токсинами, но особенно, как никогда еще раньше хорошо стало моему неокортексу. Молодой человек словно включил меня, и в данном случае я употребляю это слово и в смысле «сделал готовой к функционированию», и в значении «подсоединил к общей сети»: именно так я ощущала себя в тот момент.

Затем ко мне по очереди приблизились два других молодых человека и тоже поцеловали – словно приветствуя меня или с чем-то поздравляя.

Я повернулась к Ивану. Он подошел ко мне и взял мои руки в свои. Я смотрела на него взглядом, умоляющем о невозможном: вернуть нас чуть-чуть назад и не допустить, не дать случиться тому, что происходило сейчас, и что сейчас изменить и отменить уже было нельзя.

- Я знаю. Знаю, знаю. Я тоже хотел бы законсервировать тот момент и остаться в нем навсегда. Но, поверь, так будет лучше. Только так и может, только так и должно быть. С ними будет хорошо. Ты даже не представляешь себе, как с вами хорошо. Я буду приезжать. Я буду часто приезжать. Обещаю. Я напишу от тебя письма твоим родителям и всем твоим друзьям и объясню все в общих чертах, чтобы они не волновались. Я уже написал, наверное, сотни таких писем. А потом ты сама решишь, как тебе выстраивать все свои отношения дальше. Да, конечно, я привезу твоего кота.

Иван обнял меня и мы несколько минут стояли, не отпуская друг друга, в не в силах лишить себя друг друга, - нас никто не торопил и не подгонял.

Затем Иван отстранился и, взяв у нашего гостя стопку вещей, что тот держал, протянул ее мне. Я безропотно переоделась.

Мы вышли на улицу. Ночью был легкий заморозок, и на траве в лучах солнца блестели замерзшие капли росы, словно кто-то щедро засыпал все вокруг хрустальными бусинами. Воздух был абсолютно прозрачен и солнечный свет, ничем не затушеванный, не приглушенный, не замутненый, не размыленный - ни тенями облаков, ни дымкой испарений, ни завесой пыли и пыльцы - казался резким и ослепительным, как свет прожекторов в хирургической операционной. Пахло бензином: видимо за несколько дней, проведенных на чистом воздухе, я здорово поотвыкла от городской загазованности, и сейчас особо остро ощущала синтетические запахи - неожиданно и странно, но этот запах почему-то показался мне невероятно сексуально возбуждающим.

Я надела свой шлем и села на квадроцикл позади своего нового знакомого, обхватив его бедрами и обняв за талию руками. Наши спутники тоже сели на один квадроцикл вдвоем: третий квадроцикл мы оставили Ивану.

Я не чувствовала ни вины, ни благодарности, ни раскаяния, как не чувствует вины и благодарности большая река, бегущая к морю, согласно законам гравитации и рельефу местности. Перекрытая множеством дамб и плотин, заболоченная, во многих местах почти полностью пересохшая, забитая гнилью, я, наконец, обрела свободу и текла, бежала, огибая преграды, набирая скорость и глубину, несла свои воды в мировой океан.

Тонкий и легкий, надетый на мне комбинезон тем не менее оказался поразительно теплым, и мне не было холодно, несмотря на обдувающие нас ледяные потоки воздуха. До поселения общины мы домчали приблизительно за час.

Въехав в городок, мои спутники какое-то время катали меня, словно знакомя с новой средой моего обитания, по необычайно уютным, милым и очаровательным улочкам вдоль компактных стильных домишек с такими большими окнами, что здания уже начинали походить на стеклянные кубики, к которым вели ровные, мощеные брусчаткой дорожки, проложенные сквозь дворики - что изумило меня больше всего - с изумительными стильными клумбами. Цветы, ничуть нигде не подмороженные, не подгнившие, не пожухлые, яркие, разноцветные, сочные, разные: я насчитала несколько видов декоративной капусты - цвели пышным цветом, словно бы дело было не на Севере, а на улице стоял не сентябрь.

Закончив эту импровизированную мини-экускурсию, мы въехали в один из дворов и прошли в большой чистый дом, почти без мебели, а потому очень просторный, и очень светлый из-за огромных окон. Мои спутники начали помогать мне раздеться: ловко, быстро, слаженно, без нервической бестолковой суеты, не мешая друг другу и не толпясь, - кто-то снял с меня ботинки, кто-то расстегнул молнию моего комбинезона и спустил его с моих плеч, подоспевшие тем временем еще чьи-то руки стянули комбинезон с моих ног. Ни на секунду не оставляя меня, параллельно они раздевались сами.

Поначалу мне показалось, что они все трое были приблизительно одного возраста, но присмотревшись внимательнее, я поняла, что это не так: одному из них на вид было около пятидесяти, другому – чуть за двадцать, третий был немногим старше меня – я не дала бы ему больше тридцати. Просто самый молодой из мужчин казался не по-юношески рассудительным и сдержанным, а самый взрослый - не по-взрослому шкодливым, что нивелировало разницу в возрасте. 

В абсолютной тишине раздавались лишь едва уловимый шелест ткани чистого свежего постельного белья, легкий скрип кровати и тихое, спокойное дыхание трех грудных клеток и еще одной, четвертой, чуть более взволнованной и не справляющейся с волнением, - моей. Несмотря на царившее безмолвие, я чувствовала себя оглушенной: в ушах стоял гул, как после концерта тяжелой музыки. Все происходящее было похоже на какой-то древний ритуал в ультрасовременных декорациях: меня уложили на постель и двое молодых людей опустились по обе стороны от меня, придерживая, время от времени поднося и прижимая к своим губам мои пальцы, как анестезиолог иногда держит за руку «распятого» на операционном столе пациента, оперируемого под эпидуральной анестезией, обездвиженного и ничего не чувствующего, совершенно одуревшего и ничего не соображающего, но находящегося в сознании. Самый старший из присутствующих мужчин опустился на меня, они по очереди сменяли друг друга, все их внимание было сосредоточено на мне одной: меня переворачивали, поднимали, укладывали, передавали из рук в руки – я была пластилин, я ничего не весила, со мной можно было делать все, что угодно, мне можно было придать любую форму, и шесть десятков пальцев «лепили» меня, формировали, оформляли, лавиной прикосновений скользили по мне, словно снимая все лишнее, отсекая все ненужное, доводя его до идеала, шесть пар самых красивых нечеловеческих черных глаз восхищались мной, излучали восхищение, атмосфера в комнате была пропитана этим восхищением, как бывает пропитан ультрафиолетом разреженный воздух в горах в ясный морозный день: я даже начала не на шутку бояться солнечных ожогов своей кожи, горящей от нескончаемых поглаживаний, поцелуев и объятий.    

И я впитывала, впитывала и впитывала это исходившее от прекрасных мужских глаз излучение, безостановочно поглощала испускаемые их биополями протуберанцы энергии, которые вспыхивали в моем биополе всполохами самого завораживающего северного сияния. Я заполняла этим светом свои бездонные черные пустоты внутри, выжигала мрак, как выжигают зараженные смертоносным вирусом вымершие лагеря в голливудских фильмах-«катастрофах».

Уставшие, совершенно обессиленные, мы уснули, все вчетвером водной кровати рядом друг с другом, самый старший из партнеров – прямо на мне, но мне не было ни тяжело, ни неудобно.

Я хотела скрыть эти воспоминания от Ивана, но я не могу ничего скрыть от него, а он - когда мы встретились несколько дней спустя - сам с ходу направился прямиком в эти мои ощущения, даже не пытаясь сделать вид, что оказался там случайно, якобы помимо своей воли, и с каким-то мазохистским упорством прожил их все от первой до последней секунды, - и я была бы последней, кто осудил бы его за это: произошедшее со мной в мой первый день в общине было самым приятным и самым красивым из всего, что случалось со мной за всю мою жизнь. 

Проснувшись в то утро - мое первое утро в общине - я чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся, но разбитой, точнее, не разбитой, а разбитой и собранной заново. Ночью я спала беспокойно, часто просыпаясь, чаще всего – от боли: мне болели ноги, спина, шея, болели сильно, так, что малейшее движение будило меня, от боли я в буквальном смысле не могла перевернуться с одного бока на другой.

Но утром вся боль исчезла полностью, как рукой сняло.

Слов больше нет в моем мозге. Всех тех страшных, обидных, пугающих, несправедливых, полных яда, разъедающих клетки, смертельно ранящих слов, тысячами копий пропоровших все твое естество насквозь, пробивших все твои резервуары с энергией, лишив тебя твоих запасов жизненных сил, всех тех ужасных, чудовищных слов, которые ты в сердцах, не помня себя от боли и отчаяния, метал в кого-либо когда-либо сам, всех тех слов, которыми были сформулированы бесчисленные неверные выводы и заблуждения, весь тот несусветный бред и чудовищная чушь, которые ты впитал за все время своего существования, всех тех слов, которыми были закодированы сведения, которые ты никогда не хотел знать, но которые проникли в твое сознание как неизлечимая инфекция, всех тех слов, что всю твою жизнь опутывали тебя по рукам и ногам ржавыми цепями, склизкими от гноя и разложившихся под ними тканей. Слов больше нет, как будто я никогда не знала их, есть только визуальные образы, звуки, тактильные ощущения, запахи, вкусы, - яркие, сильные, поначалу болезненно интенсивные, у которых не было названий, а потому ничто не искажало их истинной сути, не оплетало паутиной тошнотворных ассоциаций: еще никогда мое зрение и слух не были такими обостренными, а окружающая меня действительность – настолько стерильно чистой, хрустально-прозрачной и сказочно красивой.

Это было похоже на то, как если бы ты стоял на берегу моря и к тебе с ужасающей скоростью приближалась огромная десятиметровая волна, грозящая обрушиться на тебя, расплющить позвоночник, поглотить тебя, как песчинку, но вдруг ты начинал увеличиваться, начинал становиться больше и выше - выше деревьев, выше скал, и в итоге достигшее берега убийственное цунами лишь, пенясь, с легким толчком разбивалось о твои щиколотки. Все то, что казалось таким важным, все, что занимало весь объем памяти, все, что заполняло все хранилища сознания и подсознания, все то, что не вмещалось в разум и высыпалось, непрерывно извергалось из него в виде нескончаемого полотна текста: письменных сообщений, споров, ссор, упреков, объяснений, непрекращающихся мысленных диалогов, колонок на сайтах и абзацев книг – все это стало несущественным, как детские считалочки.

Слова исчезли, осталась только красота.

Красоту я ощущала по-новому, совершенно иначе, не так, как раньше: я чувствовала ее как материальную субстанцию, невидимую, невесомую, но однозначно реальную и вещественную. И я могла распоряжаться ею, дозировать, распределять, отдавать окружающим или вкладывать в то, что я делала. Каждая вещь, сделанная человеческими руками, несет в себе порцию этой протоплазмы, и в зависимости от того, насколько щедрой будет эта доза, каждая вещь обладает разным потенциалом «симпатичности»: что-то перестает нравиться – прекращает «радовать глаз» и «греть душу» - очень быстро, в то время как какая-нибудь безделушка исправно «радует» и «греет» при каждом мимолетном взгляде на нее, не надоедая и не наскучивая в течение долгих месяцев и лет. Именно большие объемы этой субстанции в произведениях того или иного автора люди и называют «гением»: именно в этой протоплазме мы, "болотные сектанты", нуждаемся, как в собственной крови, и именно за нее нас так ненавидят люди.

Мы жили вчетвером. С моими мужчинами мне было не просто «хорошо», не просто «интересно», я была не просто счастлива: их присутствие было необходимо, как аппарат обеспечения жизнедеятельности, как кислородная подушка и кардиостимулятор для человека, чудом выжившего в авиакатастрофе. Мне нужно было быть с ними каждую секунду, нужно было иметь возможность видеть их, никогда в жизни не испытывала ничего более приятного этой своей ненасытной одержимости их красотой: я смотрела на их лица и не могла насмотреться – налюбоваться, «налюбиться» - я никак не могла хоть немного притупить этого своего совершенно неутолимого звериного голода.

В представлении людей сексуальный контакт – это некий предел, нечто, знаменующее собой достижение определенного уровня, вершина отношений, своего рода высочайший градус чувства, «точка кипения». К своим мужчинам я испытывала такую мощнейшую благодарность, уважение, восторг, восхищение и привязанность, что наши сексуальные взаимоотношения казались на этом фоне чем-то далеко не самым значительным: это была далеко не самая важная и далеко не самая волнующая - хотя человек и не может представить себе ничего более волнующего - составляющая нашего совместного существования. Секс был лишь одной из великого множества силовых - и намного более сильных - линий наших магнитных полей.

Очень скоро я познакомилась со всеми членами общины. Наверное, обычному человеку сектанты показались бы... да - некрасивыми, невзрачными и невыразительными. Они принципиально не используют никаких украшений, ни ювелирных, ни бижутерии, не носят шарфов, платков, бандан и прочих аксессуаров, не делают татуировок и пирсинга, и не производят никаких манипуляций с волосами – то есть, они не делают с собой ничего из того, при помощи чего чаще всего «самовыражаются» люди, благодаря чему создают свой стиль и манифестируют свое мировоззрение. Сектанты не любят ярких цветов и контрастных сочетаний, не любят геометрических узоров в одежде, они максимально естественны. И мужчины, и женщины отдают предпочтение джинсам – правда, изумительно сидящим на их безупречных, невероятно сексуальных фигурах, и толстовкам на молнии, как правило, с "ассасинским" капюшоном. Правда, все без исключения жители поселения обожают дрогие наручные часы и хорошую туалетную воду. Их необыкновенная, совершенно непреодолимая – в средневековье ее явно назвали бы «дьявольской» - притягательность и сексуальность физически ощутимыми волнами исходила от них самих: от их жестов, мимики, взглядов, выражений лица, улыбок, прищуров, поз, - а не от какой-либо внешней атрибутики. Или даже, правильнее было бы сказать, что их «дьявольская» притягательность порождалась не столько их физической оболочкой – скорее, это был магнетизм их внутренней сущности, магнетизм настоящей, истинной внутренней красоты и силы.

Смешно и немного неловко в таком признаваться, но когда мне было лет четырнадцать, одной из первых моих девичьих влюбленностей стала нешуточная пламенная страсть к... трансформеру из мультфильмов, которыми засматривался мой младший братишка, и несколько серий которого я случайно мельком увидела. Машина из железа, не имеющая вообще ничего общего с принцем на белом коне, на какое-то время стала персонажем моих вполне себе полноценных эротических фантазий: влюбляешься не во внешность. Влюбляешься в концепт, ярко выраженную индивидуальность, набор привлекательных свойств и характеристик, сочетание интелеллекта, талантов, достоинств, чувства юмора, отношения к жизни и мировоззрения, - влюбляешься в особую атмосферу, микроклимат, который создает вокруг себя человеческое - ну или, как показала практика, в некоторых, крайне редких случаях, человекообразное - существо.    

Сектанты создают вокруг себя совершенно неповторимую атмосферу, соединяют в себе абсолютно несоединимые качества: чисто мужская сдержанность и самурайская невозмутимость сочетаются в них с женственной чувственностью и почти материнской нежностью, их рациональность и мудрость производят впечатление уже даже не «стариковских» - скорее, они больше напоминают неких очень древних, могущественных всеведающих сверхсуществ, - и одновременно они совершенно по-детски восприимчивы, любознательны и фанатично увлечены творчеством. «Мужчины-женщины» и «дети-старики» – они кажутся «объемными», четырехмерными, включающими в себя весь спектр, все направления, верх – низ, право - лево, перед - зад, глубину и высоту: ни одна их часть не атрофирована, все их части развитые, живые, функциональные и активно задействованные.

У всех болотных поселян без исключения глаза темно-карего цвета, но не «восточные»: эти глаза лишены национальности, лишены возраста, пола, социального статуса, как лишен всех этих характеристик ителлект. Огромные, не выпуклые, но и не глубоко посаженные, не смещенные ни к переносице, ни к вискам, обрамленные густыми, но не пушистыми и не загнутыми кверху, что придавало бы их выражению несколько наивный и простоватый вид, - прямыми и жесткими ресницами. Идеальные, совершенные глаза без каких-либо недостатков, поначалу они казались мне абсолютно одинаковыми, но со временем я научилась без труда различать оттенки: "текучий", переливающийся цвет расплавленного шоколада, матовый оттенок переспелой вишни, глянцевый оттенок нефти и даже, как у моего самого старшего партнера, оттенок исландского вулканического пепла с невесомым розовым пудровым напылением.

От них очень приятно пахнет. Люди страшно нервничают, бесконечно тревожатся, слишком много суетятся, слишком боятся чего-то недополучить, «недовырвать» зубами с боем, и эти переживания приводят к выработке в их организме гормонов, продукты распада которых выводятся наружу легкими и придают дыханию, а также насквозь пропитавшимся этим запахом коже и волосам, неприятный, тухлый, гнилостный резкий запах. От сектантов пахнет цветными карандашами.

Я хорошо помню свои детские ощущения: наверное, каждый ребенок ощущает себя в детстве так - когда в твоем сознании были только самые лучшие, самые светлые и счастливые воспоминания и самые сладкие мечты в нетерпеливом радостном предвкушении обещанных родителями праздников и приключений. В детстве я искренне никак не могла взять в толк, зачем в коробке с карандашами нужен карандаш черного цвета - я действительно не понимала, что им можно нарисовать. Черный цвет не то, чтобы не нравился или пугал меня, просто так получалось, что к тому моменту, когда все остальные карандаши стачивались до размера огрызка, черный карандаш неизменно оставался неизменным, таким же, как в первый день, когда я впервые открыла коробку. Был так называемый "простой карандаш", серый, нейтральный, которым можно было рисовать контуры, и который, заштрихованный, потом становился незаметным под слоем основного цвета. В случае, если "простой карандаш" терялся, приходилось использовать черный, но это была не лучшая альтернатива - контур, как бы ты не старался не давить на грифель, все равно получался слишком жирным и бросающимся в глаза.

Ребенком, лежа в кровати перед сном, я перебирала в уме, как сокровища в битком набитом сундуке, яркие красочные картинки: мир был разноцветным, мир был полон света, огоньков и блесток, и сверкал, как рождественский елочный шар. Негативные эмоции в детской жизни тоже, конечно, случались, но они были, скорее, похожи на неаккуратно оброненные, сорвавшиеся с кисточки на бумагу капли воды, размывающие краски, обесцвечивающие небольшие пятачки рисунка, но на общую картину не особо влияющие.

А затем что-то ломается. А потом что-то еще. И еще. И еще. Одна поломка влечет за собой другую, которая вызывает две новых поломки, и так, по нарастающей, поочередно выходят из строя механизмы, пока в какой-то момент все несущие конструкции твоего внутреннего микрокосма не начинают угрожающе крениться набок. С каждым годом в твоих хранилищах памяти накапливается все больше и больше каких-то очень странных, очень странных картинок, поначалу непривычных и кажущихся случайным недоразумением, которое больше не повторится, но которое почему-то повторяется снова и снова, все больше начиная напоминать никогда, даже нечаянно, не нарушаемое правило.

Раз за разом, с немалыми усилиями добившись чего-то, о чем ты страстно и давно мечтал, ты оказывался вынужденным признавать, что в реальности твое достижение удручающе разительно не походило на то, что ты себе представлял. Люди и реализованные с ними в соавторстве проекты опять и опять не просто не соответствовали идеалу, не просто "слегка не дотягивали" - все приобретения и достигнутые цели оказывались страшным, сокрушительным, глобальным разочарованием, надежно и надолго выбивающим почву из-под ног и лишающим всякой воли к действию.

Общение с людьми как-то незаметно превратилось в бесконечную вереницу ситуаций, в которых окружающие снова и снова обнаруживали свои самые несимпатичные качества и черты. Мелочность, меркантильность, злопамятность, своекорыстность, подлость, трусость, слабость, ханжество, высокомерие, чудовищную, патологическую самовлюбленность и эгоцентризм, лень, безынициативность, непреодолимую ограниченность, вязкое, как смола, отсутствие интереса к жизни, равнодушие и откровенное уродство: постепенно, медленно, но верно все твои детские мечты, девичьи грезы, эротические фантазии - они в первую очередь - и даже банальные попытки планирования - все исчезло. Я железобетонно усвоила, что никогда и ни с кем не будет так, как на твоих мысленных рисунках. Всегда, всегда все будет не так, все будет плохо, все будет вкривь и вкось, все будет абы как или попросту никак. Будут неловкие, абсурднейшие ситуации, и ты сам, как бы ты не готовился, все равно будешь вести себя неуклюже и будешь чувствовать себя глупо, и другой человек будет вести себя неуклюже и глупо, так, что ты неизбежно начнешь изнывать от чувства неловкости за него и за себя: потому что ведешь себя не так, как считаешь должным себя вести, потому что испытываешь неловкость за того, за кого испытывать неловкость - и унижать его тем самым - тебе совсем не хотелось бы, и потому, что ты прекрасно видишь, что другой человек, порой сам того не желая, откровенно стыдится тебя.

Утром ты всегда, обязательно, неотвратимо проснешься с ощущением острого сожаления о том, что все то, что произошло накануне, произошло. Реальная жизнь - текст слишком плохонький, слишком простенький, пытаться редактировать его - занятие бесперспективное, его не получится дописать, его не получится переписать, его можно только стереть и написать заново. Вся жизнь - театр, и театр даже не столько паршивенький, сколько... он театр, а театр - это сплошная условность. В театре не живут, а играют роли - и так, как их было принято, заведено играть сотни и сотни лет подряд. Смысл театра не в том, чтобы предлагать зрителю что-то оригинальное, а аккурат в том, чтобы тщательно соблюсти, бережно сохранить канон, не нарушив его ни в едином пункте, ни в единой детали. Детские психологи говорят, что дети любят слушать одни и те же сказки, более того - они любят, чтобы эти сказки читал им один и тот же человек, одними и теми же интонациями с одними и теми же акцентами в одно и тоже время. И даже более того - дети страшно не любят, когда что-то меняется, они не терпят никакой отсебятины: дети слушают сказку не для того, чтобы услышать что-то новое, а как раз для того, чтобы убедиться, что ничего нового не произошло, ничего не изменилось, все осталось на своих местах, ход вещей не нарушился, картина мира не пошатнулась, - и ровно эту же функцию выполняет для своих взрослых, но так и не повзрослевших завсегдатаев театр. 

Нейрофизиологи установили, что депрессия - это нарушение электрической проходимости в мозге, когда в цепи нейронов и синапсов возникает брешь, цепь разрывается, и посланный предыдущим звеном сигнал не передается следующему звену, не принимается им, повисает в воздухе, уходит в никуда, в пустоту. Контактируя с людьми, в какой-то момент ты неизбежно начинаешь замечать, что - снова и снова, и снова и снова, и снова и снова, опять и опять - ты обнаруживаешь себя в ситуации, когда ты ждал - и имел полное моральное право даже требовать - благодарности, извинений и - пусть хотя бы формальной, пусть хотя бы из банальной вежливости - демонстрации радости, но раз за разом вместо таких естественных и несложных "спасибо", "прости", "я скучаю", "мне тебя не хватает", "я хочу тебя увидеть", ты вдруг совершенно ни с того, ни с сего, не просто получал отказ - со всего разгона налетал, втемяшивался в глухую непробиваемую стену. Ошалевший от несправедливости и незаслуженности случившегося, ты рефлекторно бросался оправдываться, объясняться и доказывать, что ты не верблюд, но слышал в ответ непреодолимое, неопровержимое, аутичное "нет, верблюд" - даже не хамское, даже не издевательское: издевка - это когда человек испытывает удовольствие от унижения ближнего, а в данном случае речи об удовольствии не идет, все гораздо безнадежнее. Людям сегодня настолько безразличны чувства ближнего, что это равнодушие уже почти неотличимо от психопатического синдрома. Чтобы ты не сделал, тебя обвинят в том, что ты не поступил наоборот, как бы ты не лез из кожи вон, ты окажешься в ситуации, из которой просто не существует выхода - ты в любом случае, все равно будешь плох и виноват. Просто потому, что это такая новая жизненная философия. Новое состояние ума, "эпоха Несмеян", как назвал это Иван, или, как назвал это Умберто Эко, "заклятие сатаны", "поколение чужаков" и "разжиженное общество", в котором "никто никому не попутчик, но противник, которого следует остерегаться". Каждый очередной опыт подобного рода коммуникации, как меткий прицельный выстрел по паутине твоих нейронных путей, методично рвал нити этой беззащитной уязвимой сети, пока твой мозг не превратился в сад разомкнутых дорожек. Раз за разом, снова и снова, и снова и снова, опять и опять вектор твоего движения навстречу другому человеческому существу оказывался сломанным, и - раз за разом, снова, и снова, и снова, опять и опять - не получая ожидаемого импульса, нетренированные, ненаученные воспринимать сигналы нейроны в какой-то момент просто атрофируются, окончательно утрачивая способность распознавать и воспринимать адекватные, нормальные, здоровые ситуации, когда тебе выражают заслуженную благодарность, говорят комплименты или приносят извинения - ты уже не веришь тому, что слышишь, и все равно ждешь встречной ударной волны, ушата помоев, высматриваешь, пытаешься на глаз определить, сколько именно камней за пазухой твоего собеседника припасены им для ковровой бомбардировки твоей самооценки.

Но я смертельно устала даже не от неблагодарности, не от разочарований, не от скуки, не от человеческой гнусности и низости, - от хамства. Банального хамства, но не того брутального, оскаленного, нахрапистого, "хабалкового" хамства, а от его новой, современной разновидности - вялотекущего, будничного и рутинного, маловыразительного, латентного, перманетного хамства, которое, как аллерген, распылено в воздухе, от которого ты, конечно, не умрешь, но от которого не переставая текут слезы, опухают веки, закладывает нос и высыпает крапивница по всему телу, которую ты расцарапываешь до крови, не в силах унять страшного неуемного зуда.

И я просто начала уходить. Выходить из отношений. Разрывать, прекращать их, защищая себя от патогенного чужого влияния. 

Но, как оказалось, все, конечно же не так просто. Каждая переквалификация когда-то любимого человека в разряд "бывших друзей" лишают тебя, что самое страшное, не только общества этого человека - она лишает тебя всех воспоминаний, связанных с этим человеком и ставших слишком болезненными и неприятными ввиду этой травматичной - в той или иной степени - для тебя утраты. Так, постепенно, поэтапно, пошагово обнося колючей проволокой все новые и новые гектары твоего, совместного с ними прошлого, - в какой-то момент люди оттяпали у тебя все, превратив твою память в один сплошной желтый треугольник с молнией, маркирующий зону экстремально высокого напряжения, в которую не отважится проникнуть даже самый безрассудный, начисто лишенный инстинкта самосохранения сталкер.

Люди украли у меня воспоминания. Люди украли у меня мое прошлое.  

А в какой-то момент, лежа в кровати перед сном, ты вдруг с леденящей ясностью осознаешь, что уже давно ничего больше не ждешь, ничего не хочешь, вообще не думаешь о будущем: вместо детских радостных предвкушений, фантазий, сновидческой красоты фантасмагорий, что разыгрывались в театре под сводами твоей черепной коробки за кулисами век, сейчас у тебя только жуткие кошмарные призраки, обнаженные ветром старые захоронения, тревоги, страхи, дурные предчувтсвия и обреченное ожидание нового неотвратимого разочарования, - люди украли у меня мечты. Люди украли у меня будущее.

Мой внутренний ребенок, как чудом выжившая жертва в соженной дотла во время войны деревне, с головы до ног покрытый копотью, с опаленными волосами и обожженной кожей, вертит головенкой, полными ужаса глазенками смотрит вперед, назад, и видит что там, где еще совсем недавно у него были бережно хранимые любимые воспоминания и сладкие карамельные детские ожидания чуда, - сейчас две пустые обугленные дымящиеся воронки.

В поисках несуществующих соринок под твоими ресницами окружающие исцарапали твои роговицы своими крабьими клешнями так, что полностью лишили тебя всякой возможности посмотреть и увидеть себя своими собственными глазами, достигнув тем самым своей сволочной крабьей цели: довели тебя до клинического недовольства самим собой, превратив часы твоей ночной бессоницы в кромешную кровавую баню самобичевания и самоедства. Но самое ужасное во всем этом то, что даже выбравшись из этого ублюдочного ведра с крабами, даже сбежав с птичьего двора, отдышавшись и чуть опомнившись, осмотревшись по сторонам, ты обнаружишь, что снова угодил на птичий двор. Другой двор: с другими птицами, с иным, чуть более роскошным оперением и немного другим типом щебета - но все тот же проклятый чертов птичий двор с птицами. Со свойственным всем птицам крохотным птичьим мозгом, потому как мозг - слишком тяжелое утройство, а, чтобы иметь возможность летать, в ходе эволюции птицы избавились от всех лишних, ненужных утяжелителей: а даже и пожертвовавшие способностью летать птицы отрастили себе почему-то отнюдь не мозг - павлиньи хвосты или пингвиньи жировые складки.

Люди - поэтапно, шаг за шагом - научили меня не любить людей, люди научили меня не любить себя, и, что еще страшнее - люди отучили меня любить жизнь - и это все, чему они могут друг друга научить.  

И вот мое сознание словно бы вернулось в свое прежнее, детское, "доруинизированное" состояние. Все мои нейронные цепи восстановились, мое сознание стало таким, каким оно было до того, как окружающие вломились в мои личные границы, разворотив все, раскурочив, сбив все настройки и превратив мой разум в кладбище радиоактивных отходов.

Я вернулась. Пришла к себе. Пришла в себя. 

А Иван обещал приезжать.       

 

 

 

 

Другие материалы в этой категории: « Ангел-хранитель

Дополнительная информация