После

Всякий раз, чувствуя приближение боли, она начинала паниковать. Беспомощная растерянность сменялась слепой беспорядочной суетой и бессильными попытками отмахнуться, отогнать, разогнать сгущающиеся ядовитые облака подступающего безумия. 

Это была паника начавшего падать с крутого холма тела, когда израненные пальцы исследуют царапающее пространство вокруг, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, хоть за какой-нибудь выступ, чтобы прекратить движение вниз со все нарастающей скоростью, в потоке камнепада и поднятых скольжением клубов густой пыли, забивающей бронхи, - паника тела, всеми силами пытающегося не дать себе оказаться там, где мука и страдание.

Страх черным химическим дымом затягивает все вокруг, погружает тебя в кромешную тьму и удушье, судорожные попытки разума всплыть, оказаться над поверхностью непроглядного ужаса, изнуряют и истощают, и приходит равнодушие и апатия.

Сопротивление бесполезно, мольбы до разрывов внутренних русел в исплакавшихся тканях не были услышаны, ни помощи, ни новых надежд.

 

Зажмурившись, скукожившись, сжавшись в комок - сверхплотный сгусток нечеловеческой боли - просто переждать, пережить, пересуществовать, перетерпеть.

Самое страшное, это когда подхватывают и несут, перемещают туда – навстречу пытке – этот момент самый, по сути, жуткий, потому как это момент ожидания того, что уже стало неминуемым, поднялось перед тобой и накрыло тебя своей зловещей тенью.

Понимание неизбежности неизбежного было и до этого. Но тогда еще можно было об этом не думать.

Господи, дай мне потерять сознание! Дай мне потерять сознание! Дай мне умереть!

А потом будет вспышка, ядерный взрыв адской боли, когда словно вгоняют кол в твой самый солнечный центр, самую мякоть. Остановится дыхание, остановится биение соков внутри, померкнет свет, и чернила зальют мир.

Однако спасительный полуобморок, травматический шок и онемение скоро пройдут, и оставят тебя один на один с пульсирующей во всем твоем существе  болью.

Есть боль, но страха больше нет – а еще неизвестно, что хуже.

Боль всегда начинает утихать, страх же не прекращается никогда. Выкручивает суставы. Иссушает твои поверхности. Лишает тебя воздуха.

К боли привыкаешь и в какой-то момент перестаешь чувствовать ее вовсе, к страху же привыкнуть невозможно, его ощущаешь постоянно.

Потом боль будет напоминать о себе, только если тебя нечаянно потревожат: заденут, толкнут – ты вздрогнешь, захлебнешься стоном, проглоченные слезы выступят по всей поверхности кожицы стразами влаги. Как дорожки холодного дождя на осеннем стекле. За которым - истерзанные северными ветрами растрепанные обнаженные кроны изнасилованных осенними стихиями берез.

А потом ты перестанешь чувствовать боль совсем.

И, снова обретя способность ощущать что-то, кроме боли, начнешь наслаждаться тем, что есть. Чистой, до хрустальной прозрачности водой, напитывающей твою нежную сочность. Вкусным сдобным воздухом, восполняющим твои благодарные жадные опустошенные резервуары. Излучением наслаждающихся твоей трогательной красотой глаз. Своим временным здоровьем и безболием.

Тем, что ты еще жив.

Боль была ценой за жизнь. И, если бы в такие моменты послеболия ее спросили, готова ли она платить эту цену, она, не раздумывая, ответила бы – конечно, да!

Конечно же, да!

Я красива, я любима, я люблю.

А потом снова будет боль. Очередной ядерный взрыв. Чернила зальют мир.

Период безболия.

Захлестывающий экстаз радости существования.

С каждым разом она становилась все меньше и короче. С каждой новой ампутацией иссекающая ее рука с остриями  лезвий поднималась все выше. Все выше и выше. Все приближаясь к той черте, за которой уже можно будет отнять только головку.

Но этот миг никогда не настанет, все закончится гораздо раньше. Ее позвоночный столб уже начал утрачивать свою жесткость, измученные внутренние русла с трудом прогоняли по себе изможденные соки. Усталость бывает разной, и одна из самых утомительных – это усталость от боли.

Ее глянцевые сияющие поверхности тускнели и, обезвоженные, иссушались и отвердевали. Любующиеся ею любящие глаза смотрели все меньше с наслаждением, все больше – с состраданием, отчаянием и грустью.

Каждая очередная вспышка боли могла стать последней – господи, не дай мне умереть! Не дай мне умереть!

Еще немного… Ну, пожалуйста…

Боль. Чернила. Послеболие.

Чистая хрустальная прозрачность  воды. Блаженные глотки воздуха. Прикосновения нежных подушечек любимых пальцев. Обращенный к ней шепот восхищенных ее красотой губ, и слова - тающие, растворяющиеся во внутренних потоках чистыми струями беспримесного восторга. Слова, придающие твоим позвонкам твердость, возвращающие к жизни и исцеляющие гораздо эффективнее медицинских операций врачующих рук.

Боль была ценой за возможность дарить красоту. Не отводи глаз! Люби меня! Я готова платить эту страшную цену! 

Вспышка боли. Чернила. Послеболие.

Ты любишь любить меня, я люблю быть любимой тобой.

Боль, чернила, послеболие.

Глоток. Вдох. Взгляд.

Жизнь - лишь медленная смерть. Которая не имела бы смысла вовсе, не сумей ты стать тем, благодаря чему жизнь обретает смысл.

Боль. Чернила. Послеболие.

Страшна не боль. Страшно - когда тебе нет из-за чего ее терпеть.

Тяжело. Сил почти не осталось. Вместо мыслей – вата, пресность, неподвижность, онемение.

Боль. Чернила...

Обессиленные волокна не удержали, выпустили, уронили: с легким шелестом-шорохом к подножию ее системы обеспечения жизнедеятельности, ее тюрьмы, начавшей становиться ее гробом, - ее вазы оборвались и упали ее увядшие лепестки, мягко опустились на столешницу, с едва ощутимым вздохом-стоном, отяжелели и просели под собственной тяжестью.

- Это удивительно, конечно!  Розы ведь так долго не стоят… Два-три дня… А эта стояла две недели! Я каждый день меняла ей воду, обрезала загнивающий снизу стебель – чтобы она подольше не увядала. Она такая красивая! Но все равно невероятно - две недели!

Пальцы, ухаживавшие за ней все эти долгие, полные боли и божественного наслаждения дни, извлекли ее из воды, и, переломив стебель пополам, поместили ее погибшее тело в мусорное ведро.

Но ее цветочная душа к тому моменту уже слилась с сущностью мира, привнеся в нее крохотную дозу своего тепла, красоты, счастливых воспоминаний и благодарности. 

Другие материалы в этой категории: Как Иван Петрович русалку съел »

Дополнительная информация