Тебя кто-нибудь просит?

С огромным трудом она едва втиснулась в салон такси и грузно развалилась на заднем сиденье.

Ох, черт. Совсем худо. Совсем-совсем дело дрянь.

Стекла мгновенно запотели - она бросила быстрый испуганный взгляд в зеркало заднего вида: водитель заподозрил что-нибудь?

Малейшее движение, малейшее сдавливание грозило извержением, поэтому нужно было постараться расположиться так, чтобы поменьше тревожить свои переполненные внутренние резервуары.

Она казалась себе совершенно неподъемной и не на шутку опасалась, что машина просто «сядет» на брюхо и не сможет сдвинуться с места. Как пышущее из кадушки тесто, заполняла она собой пространство, собственное тело грозило расплющить позвоночный столб и внутренние органы.

Машина резко затормозила на светофоре, дернулась, и она не удержала, упустила, извергла из себя немного концентрата: булькнув и всколыхнувшись всей своей густой киселеобразной массой, ее плотная, перенакопленная субстанция выбросила вовне небольшой протуберанец энергии. В зеркало заднего вида она увидела, как остекленели, осоловели глаза таксиста и как грузно «просели» его руки на руле. Того и гляди, уснет на пару суток – чееерт!

Загорелся зеленый и такси медленно тронулось с места.

Костистыми, как у скелета, пальцами она протерла запотевшее окно и посмотрела на свое отражение на стекле. Черные провалы глазниц, глубокие впадины щек, огромные влажные блестящие глаза - просто череп, обтянутый кожей: как же это все не согласуется с ее внутренним ощущением самой себя как гигантской емкости с энергией, которую невозможно было таскать по земле - от тяжести уже крошились колени.

Стараясь поменьше шевелиться, она осторожно достала из кармана телефон и набрала нужный номер. Снова длинные гудки – да что у них там происходит?

Уже третий день подряд ей не удается дозвониться до молодой жены своего брата. Ребята недавно поженились, она не смогла вырваться к ним на свадьбу и отправила свой подарок по почте. Не бог весть что – комплект красивого постельного белья, умилительные домашние пижамки и так еще, по мелочи - но она долго искала все это по магазинам, вдумчиво выбирала, чтобы угадать и угодить, а не лишь бы отделаться. С нетерпеливым предвкушением она ждала ответной реакции – не то, чтобы захлебывающейся благодарности, но хотя бы искорки удовольствия в чужом голосе: ради этого ведь и старалась.

Она следила за своим отправлением на сайте и, увидев сообщение, что ее посылка пришла, едва сдерживая радостное возбуждение, сразу же бросилась к телефону: «Беги скорей на почту!» 

«Да, спасибо, классно, сейчас!» - неубедительно изобразила бурное оживление по этому поводу ее новая родственница: в тот момент она поспешно попыталась убедить себя, что услышанная неискренность ей только померещилась, но защитные экраны самовнушения трещали под напором холодящего понимания, что голос в трубке ее телефона был не просто не впечатленным - то было само равнодушие межзвездной пустоты.

Несколько дней она ждала, что ей позвонят. Хотя бы из вежливости поблагодарят. Черт с ней, с благодарностью – хотя бы поставят в известность, что подарок получен. Так и не дождавшись звонка, начала обрывать телефон сама – и вот, три дня ей не отвечают: ни брат, ни его юная супруга.

Гудки в трубке звучали так долго, что, когда, наконец, раздалось неожиданное и уже нежданное «алло», она успела настолько погрузиться в свои мысли, что даже забыла, кому и зачем звонит.

- О, привет! А чего вы не отвечаете – три дня дозвониться не могу? Я уже даже начала беспокоиться – не случилось ли чего?

- Прости, были очень заняты. Мы уезжали…

- Ничего страшного. Я просто хотела узнать, забрала ли ты посылку, - как же это жалко: так откровенно выпрашивать крупицы чужого внимания!

- Эээ… посылку? А, да! Все ооочень круто! Спасибо! Нам все ооочень понравилось! Ты прости, пожалуйста, я на работе и не могу сейчас говорить!

- Да-да, извини, созвонимся позже!

Засунув телефон в карман, она мельком глянула в зеркало заднего вида: казалось, что таксист все слышал и стал невольным свидетелем ее унижения.

Но водитель, совершенно безучастный, рассеянно смотрел на дорогу перед собой.    

Наконец, они остановились у здания редакции. Расплатившись, она с ужасом приготовилась выходить - продавливать, протискивать себя сквозь узкий проем двери, конечно же, в панике и суете испуская все новые и новые дозы энергии: когда, выбравшись, наконец, наружу, она посмотрела в салон, то увидела, как молодой мужчина, завалившись на соседнее пассажирское сиденье с открытым ртом, спит сном, больше похожим на полную потерю сознания.

Точнее, больше похожим на кому.

Чееееерт...

Этот страшный сон продлится несколько часов. Потом, когда молодой человек с огромным трудом, наконец, проснется, его будет мучительно рвать весь вечер, а может быть, даже пару дней. После чего еще добрую неделю от передозировки он будет будет чувствовать себя разбитым и обессиленным: чувство перенасыщения энергией он ошибочно примет за ее потерю, и, вместо того, чтобы расходовать это топливо, большие запасы которого чреваты серьезной интоксикацией, он будет "беречь силы" и "восстанавливаться", лежа в кровати и по возможности не двигаясь, - и накапливая все больше и больше ненужной и разрушающей его мощности.

 

 

*******

 

- Ты отлично выглядишь! – похвалила она новую стильную стрижку их администратора, войдя в помещение редакции.

- Да ладно тебе!

- Нет, на самом деле – очень классно! Тебе идет! Ты очень красивая!

- Ну хватит тебе уже! Ты же не лесбиянка! – смущенно хихикнула девушка и, взяв со стола пачку сигарет, встала из-за стола и вышла в курилку.

Чужие интерпретации – это нечто совершенно невообразимое. Человек может обвинить ближнего своего в чем угодно, при этом – что самое поразительное – он не обманывает сам себя: утверждая, что ты – верблюд, он на самом деле видит у тебя горбы и копыта. Он их видит.   

- Можно тебя на минуточку? – прекрасно понимая, как отталкивающе звучит ее заискивающе-просительный голос, но ничего не в силах с этим поделать, она осторожно тронула проходившего мимо главного редактора за рукав стильного дорогого пиджака.

Подавив - это было заметно - раздражение, тот кивнул: «Да-да, конечно!».

Они прошли в его красивый, "дизайнерский" кабинет.

Сев за свой стол и поправив модные очки, редактор внимательно посмотрел на нее. 

- Я хотела с тобой поговорить... Попросить тебя… Этот наш новый внештатник… - хотя ее собеседник исправно и добросовестно пытался скрывать свои эмоции, но того, как он снова и снова глотает зевоту, она не могла не замечать, а потому старалась говорить бодрее и бойче. - Он так переживал за свой репортаж, который прислал тебе… Ему так нужна работа: у него нет родителей, он один опекает своего несовершеннолетнего брата… 

Изображая, будто все озвученное ею - пустяк, не стоящий внимания вообще и не особо волнующий ее саму в частности, который и вспомнился-то ей как бы между делом, - она тараторила, с ужасом осознавая, что замаскировать свое небезразличие ей отчаянно не удается - в ее голосе откровенно звучали слезы.

Вот же дура! Какая же она жалкая дура!

В следующее мгновение, не веря собственным ушам, она услышала свой собственный голос:

- Если редакция не может позволить себе нового сотрудника, можешь перевести меня на полставки и на полставки взять его. 

Неужели она сказала это? Она внутренне содрогнулась от нелепости своего великодушия и этого идиотского, непрошеного, необъяснимого и донельзя странного благородства.

Брови редактора взметнулись в изумлении:

- Почему ты так за него переживаешь?  Что за альтруизм по отношению к совершенно постороннему человеку? Или ты его знаешь? Вы знакомы?

Она судорожно мотала головой.

- Или он... твой любовник? - недавнюю неодолимую сонливость редактора как ветром сдуло: его журналистские, безупречно натренированные сканеры, безошибочно улавливающие в любом сообщении даже самые легкие оттенки "желтого", активно считывали с ее лица интересующую его информацию. Предвкушая горячую "сенсацию", которую можно будет эффектно сообщить на ближайшей корпоративной посиделке, молодой человек даже чуть подался вперед с жадным азартом старой злорадной сплетницы.

- Я все понял! Теперь все встало на свои места!

- Что за глупости!

- Почему глупости?

- Я ему в матери гожусь!

- Ты старше его всего на пару лет! Колись, я никому не скажу!

- Мы с ним не любовники!

- Да ладно тебе! Ну расскажи!

- Я клянусь, мы едва знакомы!

Редактор покивал головой с видом человека, делающего вид, будто верит услышанному.

- Все с тобой ясно, - протянул он, откидываясь обратно на спинку кресла. - Послушай, сейчас действительно нет возможности взять на работу нового автора – и, если совсем честно, нет и нужды в нем. Но если для тебя это так важно – я могу взять его на поставки: раз ты сама согласна перейти на полставки.

Отступать уже было поздно, и она поблагодарила своего начальника.

- Если не секрет, зачем тебе это надо?

- Да ни за чем! Просто… жалко.

- Мать Тереза, что ли? Земля большая, всех не нажалеешься!

Она вышла из кабинета с чувством острого, мощнейшего недовольства собой.

Сидя за компьютером в комнате журналистов, она всей поверхностью спины ощущала на себе недоумевающие взгляды коллег и их тихие перешептывания: сомнений не оставалось – все уже знали, о чем они говорили с редактором в его кабинете.

Уже пару часов спустя молодой человек, за которого она ни с того, ни с сего, так внезапно заступилась, знакомился со своими новыми сослуживцами. На вопрос, какой стол он хотел бы занять, он с некоторой поспешностью выбрал тот, что был подальше от ее рабочего места.

Какой стыд! Какое позорище!

Она надела наушники, включила музыку и постаралась сосредоточиться над текстом, над которым без особого успеха работала уже второй день.

Время близилось к обеденному перерыву, все собирались в столовую. Переодевшись в туалете в спортивную форму, она решила немного пробежаться – терпеть стало совсем невмочь.

Спустившись вниз, она медленно, едва переставляя словно свинцом налитые ноги, побежала по тротуару в сторону парка.

Бежать. Бежать. Нужно как можно больше двигаться: впрочем, чтобы израсходовать всю свою энергию, ей пришлось бы обежать земной шар по экватору - человеческое тело не рассчитано на такие нагрузки. Вес она теряет в гораздо более критических масштабах, чем проклятые энергетические запасы.

Впереди показалась мамочка с коляской, да еще и с близнецами – о, господи, спасибо! Присмотрелась внимательнее: да, так и есть - молодая девушка с потухшим взглядом и бессильными руками на ручке двухместной коляски, своими размерами больше похожей на танк.

Аккуратно. Главное, не переборщить. Сдерживая напор, она направила поток на изможденную сутулую фигуру.

Забавно всякий раз наблюдать чужое переживание этого состояния: когда первоначальное ошеломление и растерянность постепенно сменяются неверием и непередаваемым удовольствием. Глаза молодой женщины распахнулись, спина выпрямилась.

Может, еще немного? Пожалуй – она вытолкнула в ее сторону еще небольшой язычок протоплазмы.

Как хорошо, до чего же хорошо: от облегчения стало легче дышать.

- Мы гуляем. Да, у нас все в порядке. Все просто отлично! Такая погода чудесная! Свежий воздух творит чудеса -  я чувствую себя потрясающе! Такой прилив сил! Да, не волнуйся за нас, делай свои дела, я справлюсь сама, - пробегая мимо, она услышала, как молодая мамочка, с легкостью толкая коляску одной рукой, разговаривает по телефону.

Она удовлетворенно улыбнулась. Кому? Кому бы еще слить излишки? Парочка со скучающим видом – у них у самих энергии с лихвой, у девушки так уже и вовсе начался процесс заболачивания, появился характерный запах гноя: маленькая жадина, похоже, вообще никогда в жизни не делилась своей энергией ни с кем, иначе откуда в таком юном возрасте такие серьезные нагноения? 

Мальчик рядом с ней тоже держит свои запасы при себе – не от жадности: из-за понимания их ненужности.

Кому? Кому же еще? Пожилой мужчина – ему явно давно уже не надо. Женщина лет сорока – она сама задавит своими накоплениями кого угодно: ее могучая, спрессованная энергия кирпичной кладкой намертво замуровала свою носительницу в себе – там уже дело совсем безнадежное. Школьники. О, на баскетбольной площадке целая толпа! Счастье!

Она подбежала к команде подростков. Сдерживаясь из последних сил, чуть приоткрыла клапаны, не направляя потоки, а просто спуская их, как вдруг перенапряженные, переутомленные внутренние блокаторы не справились и разжались, расслабились полностью, каналы распахнулись и из нее хлынуло, как сквозь открытые затворы плотины во время весеннего водосброса, и извергалось, извергалось, пока все внутренние вместилища не опорожнились полностью.

- Ты, мудак, какого хрена! Смотреть надо, куда прешь! – монотонный размеренный гул парка взорвал звенящий агрессивный крик.

Два парня лет пятнадцати взъерошенными петухами наступали друг на друга, выкрикивая ругательства и оскорбления. Их мгновенно окружило кольцо неизменно любопытных к любому происшествию зрителей, питающихся скандалами, как воннегутовские гармониумы - музыкой. Какое-то время мальчишки просто орали друг на друга, как вдруг зачинщик ссоры бросился на противника и начал с остервенением колотить свою жертву кулаками и ногами. Несколько человек пытались расцепить их, но в одно мгновение тоже оказались вовлеченными в побоище.

Это все она. Это все она. Слишком много энергии.

В голове гудело от ощущения легкости и нечеловеческой усталости. Казалось, сил не осталось даже на дыхание и сердцебиение, однако кран – этот вечно текущий кран, из которого сочилась энергия, разрывающая ее на части, - этот кран уже начал снова наполнять ее. Медленно, но неостановимо, сил будет становиться все больше и больше, пока опять не начнет выбивать все крышки.

Чем больше отдаешь – тем больше поступает.

Чем больше поступает – тем больше отдаешь.

Проклятый замкнутый круг.

Не в силах пошевелиться, словно сквозь туман, она видела, как к баскетбольной площадке сбегаются люди.

Оглушенная и опустошенная, она побрела назад на работу.

 

*******

 

Переодеваясь в туалете, она видела в окно парк и баскетбольную площадку, у которой, разбрасывая вокруг себя синие, как пляшущие языки жидкого огня, всполохи мигалок, стоял микроавтобус «Скорой помощи».    

Нет. Господи, пожалуйста, нет!

Вернувшиеся с обеда коллеги тоже толпились у окна в комнате журналистов:

- Ты ведь только что из парка? Не знаешь, что там случилось? – посыпались на нее со всех сторон вопросы.

Она лишь отрицательно качала головой.

Как ни старалась она сконцентрироваться, доделать начатую работу так и не смогла – придется дописывать на выходных.

Коллеги шумно обсуждали совместные планы на вечер: была пятница, все хотели сходить куда-нибудь выпить. Остановились в итоге на новом баре в центре города.

И только когда все ушли и в помещении стало совсем тихо, она поняла, что ей никто не предложил пойти со всеми.

Да ладно, она и не собиралась – нету настроения, кроме того, она обещала навестить соседа в больнице. Стараясь не смотреть в окно с видом на баскетбольную площадку – господи, пожалуйста, нет! - она выключила компьютер и вышла на улицу.

Коллеги шумной возбужденной стайкой толпились на тротуаре в ожидании такси. Молодой человек - ее стараниями новый сотрудник их журнала - быстро отвел взгляд, сделав вид, что не заметил ее.

Чтобы не проходить мимо развеселой компании, она развернулась и пошла в другую сторону, хотя ей нужно было в обратную.

Таксист, что привез ее на работу утром, так и спал в своей машине. 

По пути в больницу она зашла в магазин и купила больному соседу сок и фрукты.

- Послушай, зачем ты ко мне ходишь? Тебе что-то нужно? Ты что-то хочешь от меня? – полулежа на больничной койке, молодой парень говорил с виду шутливым тоном, но в его голосе отчетливо звучали уничижительно уличительные интонации.

Она опешила и не нашлась, что сказать.

- Ты хочешь, чтобы мой отец устроил тебя на работу к нему на фирму? К нему сейчас многие просятся - зарплаты у них весьма приличные!

Чувствуя, как краска заливает лицо, лоб, шею, ушные раковины и даже кожу под волосами, задыхаясь от несправедливости обвинений, обиды от страшной чужой неблагодарности и пронзительного сожаления о своем поступке, она начала неуклюже оправдываться, что просто напросто хотела поддержать – давние соседи все же, не совсем чужой человек, жалко…

Посидев еще немного, чтобы своим скоропостижным уходом-бегством не выдать того, насколько она задета и унижена, она попрощалась и вышла из палаты: натянутая неинтересная беседа с натужными шутками стала совсем невыносимой. 

Она брела домой по вечернему темному теплому городу, чувствуя, как снова начинает наливаться тяжестью.

В голове звенела одна-единственная мысль - старая детская "дразнилка": жалко у пчелки, жалко у пчелки, жалко у пчелки...

Сколько она себя помнила, она всегда была такой. В детском саду она читала сказки всей группе, поправляла соскользнувшие одеяла у спящих, утешала упавших, помогала отчистить одежду запачкавшимся - маленькая мама, всех опекающая, за всех переживающая, докучливая и раздражающая своей заботой.

В детстве у нее была коллекция чудесных красивых открыток с оригинальными, не растиражированными сюжетами. Это было самое драгоценное ее имущество, клад из тех детских сокровищ, которые взрослому взгляду кажутся совершенной безделицей, но которыми ребенок дорожит едва ли не больше всего на свете.

И вот однажды, обмирая от ужаса предстоящего лишения и предчувствия чужого ликования, она разделила свою коллекцию на две равные части и подарила их двум подружкам в саду: те давно смотрели на ее волшебные картинки "голодным" вожделеющим взглядом.

Чем больше пожертвование - тем больше объем восполняемого: она сама развила в себе свою гипер-компенсацию.

Восхищенные подружки какое-то время - далеко, впрочем, не такое продолжительное, как мечталось - рассматривали открытки, показывали другим ребятам и менялись между собой. Но уже вечером по пути из сада домой она увидела, как по шоколадной мути лужи кружат - случайно оброненные? намеренно выброшенные? - ее размякшие до состояния грязной тряпочки картонки: и уже было не разобрать, что было когда-то нарисовано на них. Только на одном из "прибитых к берегу" клочков угадывалось розовощекое улыбающееся личико Снегурочки в кокошнике - крошечный, сверкающий блестками осколок сказочного царства посреди бескрайней унылой осенней реальности.    

Человечество придумало множество леденящих кровь преданий про вампиров и, упиваясь сладкой жутью образа похитителя жизненной силы, не заметило, что уже давным давно пришло время создавать новый фольклор и начинать бояться новых чудовищ.

Во времена лишений, голода и тотального дефицита, нет ничего страшнее вора, разоряющего и без того скудные сусеки. Но на смену эпохе вечной нужды пришла эпоха катастрофического перепроизводства с ее пресыщением и смертельной утомленностью изобилием. Скопидомство сменилось стремлением к добровольной панической аскезе - в современном мире люди соревнуется, кто в большем себе откажет. Мода на пропагандирующую воздержание йогу и прочие подобные практики красноречиво иллюстрирует эту готовность человечества к отказу  - отказу от еды, от секса, от отношений, от творчества, активной деятельности - от жизни.

Томный, вечно голодный вампир давно вытеснил из романтичных сердец принца на белом коне и стал пленительным эталоном идеального любовника и упоительной грезой.

Ужасающей до онемения в ногах давно сделалась фигура дающего. Насильно всовывающего. Настойчиво сующего. Назойливо предлагающего.

Образ донора – вот что сегодня внушает самый настоящий страх.

Никому не нужна лишняя энергия – у всех колоссальный переизбыток своей.

Она свернула на свою улицу. Уличный фонарь освещал мусорные контейнеры возле ее дома, своим безжалостным светом лишая всякой возможности не увидеть валяющуюся на земле хорошо знакомую большую сумку: именно в этой сумке она отнесла утром многодетной соседке, матери-одиночке, купленную ею детскую одежду и игрушки. Сумку распотрошили, детские вещи валялись на земле. Зияющая прорезь расстегнутой молнии и ввалившиеся бока делали сумку похожей на огромную рыбину со вспоротым брюхом. Из кучи разбросанных тряпочек торчали уши тапок-«зайцев».

В почтовом ящике в подъезде ее ждало почтовое извещение: ее посылка вернулась назад – за ней так никто и не пришел.

Войдя в квартиру, она поставила чайник на плиту и включила компьютер. Безэмоционально пробежала глазами сообщение от редактора: «Сегодня в парке у нашей редакции произошла чудовищная драка. Двое подростков сейчас в реанимации, один скончался. Неизвестно, что спровоцировало побоище: завтра с самого утра дуй в больницу, потом в полицию и попробуй что-нибудь выяснить!» 

Дрожащими пальцами она написала, что не сможет, потому что сама заболела.

Не чувствуя ног, она прошла к дивану и опустилась на него.

Если вообще-вообще не двигаться, то в ее случае энергия накопится очень быстро. Уже через неделю она загустеет, станет склизкой, как студень, появится тошнотворное зловоние тухлятины. А уже к концу второй недели начнется процесс затвердевания, и вскорости чертовы накопления окаменеют полностью: и, наконец-то, станет все равно.

Даже если ее будут просить: ни желания, ни возможности дать уже не будет. 

Две, максимум три недели, всего две-три недели полежать, не двигаясь.

Давно пора было сделать это. 

Другие материалы в этой категории: « Руссо туристо Смотритель шлюза »

Дополнительная информация