Мои произведения

Мои произведения

 

Венеция, весна 2014

 

 

 

Hoc est vivere bis, vita posse priore frui

 

Наслаждаться жизнью это прожить ее дважды

 

Она слышала такое поверье, что четыре часа дня – пограничье, зона отчуждения, когда день начинает уступать приближающейся ночи, его силы начинают убывать, истощаться, к свету начинает примешиваться тьма, все больше разбавляя, замещая его собой, пока в четыре ночи все невидимые защитные экраны, надежно оберегавшие тебя от недобрых посягательств, не истончатся и не исчезнут окончательно. Открытый и уязвимый, ты становишься доступен для… становишься доступен. Говорят, будто четыре ночи – самое опасное время для больных и ослабленных: именно перед рассветом покидают тело плохо закрепленные в нем, сорванные с места души.

Когда умирал от неизлечимой болезни дед, бабушка каждое утро повторяла «дожил до солнца - день еще «процивкает»». Очень удачное, меткое диалектное словечко. «Цивкать» значит «кое-как влачить земное существование».

Она проснулась от вброшенной в кровь лошадиной дозы адреналина в очередном приступе панической атаки, что в последнее время стали случаться с ней по ночам все чаще. Словно бы подсознание, обрабатывая и анализируя во сне полученную за день информацию, вдруг натыкалось на какой-то тревожный сигнал, неосознаваемый мозгом в периоды бодрствования, и автоматически приводило имунные механизмы организма в боевую готовность.

Она нашарила в полумраке свой телефон на прикроватной тумбочке и, зажмурившись от яркого света экрана, одним прищуренным глазом посмотрела время. Три.


  Петрозаводск,

2013 – 2016

 

«Ушедшие вперед становятся маяком,

оставшиеся позади становятся вехой»

 

 

Леночке КУРКИНОЙ – моему незаменимому источнику бесценной информации - посвящаю я этот текст: ее байки и притчи оказали на меня такое влияние во время работы над ним, что ее вполне уже можно назвать соавтором произведения «Смотритель шлюза»

 

 

За изумительно красивые фотографии так любимой мной северной осени, ставшие неотъемлемой составляющей данной «кино-книги», я выражаю огромную благодарность моему безгранично любимому мужу Андрею ИВАНОВУ, явлению в моей жизни настолько важному, что его без преувеличения можно назвать соавтором проекта «Елена Литвин»

С огромным трудом она едва втиснулась в салон такси и грузно развалилась на заднем сиденье.

Ох, черт. Совсем худо. Совсем-совсем дело дрянь.

Стекла мгновенно запотели - она бросила быстрый испуганный взгляд в зеркало заднего вида: водитель заподозрил что-нибудь?

Малейшее движение, малейшее сдавливание грозило извержением, поэтому нужно было постараться расположиться так, чтобы поменьше тревожить свои переполненные внутренние резервуары.

Она казалась себе совершенно неподъемной и не на шутку опасалась, что машина просто «сядет» на брюхо и не сможет сдвинуться с места. Как пышущее из кадушки тесто, заполняла она собой пространство, собственное тело грозило расплющить позвоночный столб и внутренние органы.

Машина резко затормозила на светофоре, дернулась, и она не удержала, упустила, извергла из себя немного концентрата: булькнув и всколыхнувшись всей своей густой киселеобразной массой, ее плотная, перенакопленная субстанция выбросила вовне небольшой протуберанец энергии. В зеркало заднего вида она увидела, как остекленели, осоловели глаза таксиста и как грузно «просели» его руки на руле. Того и гляди, уснет на пару суток – чееерт!

- Цель визита в нашу страну?

С жутким акцентом немолодой мужчина напротив меня начал прилежно перечислять – шопинг… туризм… каникулы у внуков…

Он с такой натугой вспоминал английские слова, что, казалось, от усердия вспотел под своими густыми усами.

Наблюдать его лингвистические мучения было невыносимо: ох уж этот хорошо известный всем работникам пропускных пунктов психологический барьер русских туристов! – и я перешел на русский, благо, неплохо им владею.

Невооруженным взглядом было видно, как напряжен этот пожилой человек. Его голос дрожал от волнения, чуть подрагивали пальцы, когда он с подчеркнутой готовностью протягивал мне свои документы.

Сколько же я их видел таких. Они нервничают так, словно везут в багажнике по меньшей мере расчлененный труп или чемодан кокаина, хотя на самом деле накануне поездки скрупулезно несколько раз пересчитали все до одной сигареты в пачке, лишь бы только их количество не превысило допустимое для провоза с собой.

Я шлепнул штамп в паспорт.

- Иван Петрович! Ну нельзя есть русалок!

- Это почему же? И это где такое сказано? Не знаю про такое ничего!

Русалка была небольшая, размером со средней величины щуку. Она лежала в раковине вниз головой, Иван Петрович, удерживая ее за высказывающий из пальцев хвост, соскабливал чешую.

- Она же наполовину человек!

- Скажешь тоже! Какой же она человек? Человек – он с ногами. Он по земле ими ходит! А у бабы мужик есть или, хотя бы, она на работу должна ходить. А так – какая же она баба-человек? Рыбина – она и есть рыбина! А рыб даже твои вегетарианцы едят!

- Иван Петрович, русалок точно есть нельзя!

Всякий раз, чувствуя приближение боли, она начинала паниковать. Беспомощная растерянность сменялась слепой беспорядочной суетой и бессильными попытками отмахнуться, отогнать, разогнать сгущающиеся ядовитые облака подступающего безумия. 

Это была паника начавшего падать с крутого холма тела, когда израненные пальцы исследуют царапающее пространство вокруг, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, хоть за какой-нибудь выступ, чтобы прекратить движение вниз со все нарастающей скоростью в потоке камнепада и поднятых скольжением клубов густой пыли, забивающей бронхи, - паника тела, всеми силами пытающегося не дать себе оказаться там, где мука и страдание.

Страх черным химическим дымом затягивает все вокруг, погружает тебя в кромешную тьму и удушье, судорожные попытки разума всплыть, оказаться над поверхностью непроглядного ужаса, изнуряют и истощают, и приходит равнодушие и апатия.

Сопротивление бесполезно, мольбы до разрывов внутренних русел не были услышаны, ни помощи, ни новых надежд.

Страница 2 из 2

Дополнительная информация