Мои произведения

Мои произведения

 


  Петрозаводск,
2013 – 2016

 

 

 "Ушедшие вперед становятся маяком,

оставшиеся позади становятся вехой"

 

Леночке КУРКИНОЙ – моему незаменимому источнику бесценной информации - посвящаю я этот текст: ее байки и притчи оказали на меня такое влияние во время работы над ним, что ее вполне уже можно назвать соавтором произведения "Смотритель шлюза"

 

За изумительно красивые фотографии так любимой мной северной осени, ставшие неотъемлемой составляющей данной "кино-книги", я выражаю искреннюю благодарность моему безгранично любимому мужу Андрею ИВАНОВУ, явлению в моей жизни настолько важному, что его без преувеличения можно назвать соавтором проекта "Елена Литвин"

С огромным трудом она едва втиснулась в салон такси и грузно развалилась на заднем сиденье.

Ох, черт. Совсем худо. Совсем-совсем дело дрянь.

Стекла мгновенно запотели - она бросила быстрый испуганный взгляд в зеркало заднего вида: водитель заподозрил что-нибудь?

Малейшее движение, малейшее сдавливание грозило извержением, поэтому нужно было постараться расположиться так, чтобы поменьше тревожить свои переполненные внутренние резервуары.

Она казалась себе совершенно неподъемной и не на шутку опасалась, что машина просто сядет на брюхо и не сможет сдвинуться с места. Как пышущее из кадушки тесто, заполняла она собой пространство, собственное тело грозило расплющить позвоночный столб и внутренние органы.

Машина резко затормозила на светофоре, дернулась, и она не удержала, упустила, извергла из себя немного концентрата: булькнув и всколыхнувшись всей своей густой киселеобразной массой, ее плотная, перенакопленная субстанция выбросила вовне небольшой протуберанец энергии. В зеркало заднего вида она увидела, как остекленели, осоловели глаза таксиста и как грузно отяжелели его руки на руле. Того и гляди, уснет на пару суток – чееерт!

- Цель визита в нашу страну?

С жутким акцентом немолодой мужчина напротив меня начал прилежно перечислять – шопинг… туризм… каникулы у внуков…

Он с такой натугой вспоминал английские слова, что, казалось, от усердия вспотел под своими густыми усами.

Наблюдать его лингвистические мучения было невыносимо: ох уж этот хорошо известный всем работникам пропускных пунктов психологический барьер русских туристов! – и я перешел на русский, благо, неплохо им владею.

Невооруженным взглядом было видно, как напряжен этот пожилой человек. Его голос дрожал от волнения, чуть подрагивали пальцы, когда он с подчеркнутой готовностью протягивал мне свои документы.

Сколько же я их видел таких. Они нервничают так, словно везут в багажнике по меньшей мере расчлененный труп или чемодан кокаина, хотя на самом деле накануне поездки скрупулезно несколько раз пересчитали все до одной сигареты в пачке, лишь бы только их количество не превысило допустимое для провоза с собой.

Я шлепнул штамп в паспорт.

- Иван Петрович! Ну нельзя есть русалок!

- Это почему же? И это где такое сказано? Не знаю про такое ничего!

Русалка была небольшая, размером со средней величины щуку. Она лежала в раковине вниз головой, Иван Петрович, удерживая ее за высказывающий из пальцев хвост, соскабливал чешую.

- Она же наполовину человек!

- Скажешь тоже! Какой же она человек? Человек – он с ногами. Он по земле ими ходит! А у бабы мужик есть или, хотя бы, она на работу должна ходить. А так – какая же она баба-человек? Рыбина – она и есть рыбина! А рыб даже твои вегетарианцы едят!

- Иван Петрович, русалок точно есть нельзя!

Всякий раз, чувствуя приближение боли, она начинала паниковать. Беспомощная растерянность сменялась слепой беспорядочной суетой и бессильными попытками отмахнуться, отогнать, разогнать сгущающиеся ядовитые облака подступающего безумия. 

Это была паника начавшего падать с крутого холма тела, когда израненные пальцы исследуют царапающее пространство вокруг, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, хоть за какой-нибудь выступ, чтобы прекратить движение вниз со все нарастающей скоростью в потоке камнепада и поднятых скольжением клубов густой пыли, забивающей бронхи, - паника тела, всеми силами пытающегося не дать себе оказаться там, где мука и страдание.

Страх черным химическим дымом затягивает все вокруг, погружает тебя в кромешную тьму и удушье, судорожные попытки разума всплыть, оказаться над поверхностью непроглядного ужаса, изнуряют и истощают, и приходит равнодушие и апатия.

Сопротивление бесполезно, мольбы до разрывов внутренних русел не были услышаны, ни помощи, ни новых надежд.

МАЛЕНЬКАЯ ТРИЛОГИЯ

 

Часть первая

 

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан

 

2011-2012

 

Все совпадения описанных в повести событий с реальными являются совершенно случайными и незлонамеренными, хотя кого когда это убеждало

 

 

 

Красный

 

 

 

Она стояла на высоком крыльце, положив руки на перила ограждения лестницы.

Вообще-то, было непонятно, зачем она там стояла. Обычно с крылец царапающим горло и вызывающим надсадный кашель криком звали по вечерам домой своих детей деревенские матери.

У нее не было детей. И был день.

Семилетняя соседская девочка наблюдала за ней из-за забора двора своего дома, полагая, что остается замеченной.

Девочка была одета в голубую куртку и темно-синие спортивные штаны. Коротковатые ей рукава куртки обнажали ее красные, местами даже отливающие фиолетовым от промозглой осенней влажности кисти рук, костистые, как птичьи лапки, и худенькие запястья. Из-за резинки манжет, туго обхватывающих узкие лодыжки, ботинки выглядели еще более непропорционально большими и громоздкими. Девочка казалась некрасивой еще и из-за собственной уверенности в своей некрасивости, сутулости и какой-то ощутимой во всем ее облике готовности к… виноватости.

Женщина на крыльце не была красивой, но она была похожа на героиню красивого кино о какой-то другой – так не бывает - жизни. У нее были длинные черные волосы, жесткие, тяжелые, с крупными локонами, не собранные в хвост: пышная копна смотрелась очень необычно на фоне более традиционных для жительниц деревни коротких стрижек с химической завивкой. Черные, пушистые ресницы, загнутые кверху. Тонкие черные линии бровей. Накрашенные ярко-красной помадой узкие губы с четким контуром. Тонкий нос с горбинкой.

И она красила ногти. На руках и на ногах.

Ногти на ногах у нее были накрашены ярким, "броским" красным лаком.

В деревне никто не красил ногти. Тем более на ногах. Тем более таким вызывающим лаком. Даже по праздникам. Маникюр мгновенно погибал в ходе битв за осенние урожаи, во время промышленного летнего сбора грибов и ягод в лесах и эпических сражениях с бесконечной домашней работой. На ногах ногти не красили, потому что в обуви все равно не видно.

У женщины, стоявшей на крыльце, не было огорода. У нее был только цветник, за которым она, впрочем, ухаживала тоже далеко не самым образцовым образом. В деревне цветы не сажали: предусмотрительно экономили силы для выращивания более практичных плодовоовощных культур, а всяким "пустоцветом" здесь никто никогда не озадачивался.

Пустоцвет он и есть пустоцвет. Бессмысленный и ни за чем не нужный. 

Страница 2 из 2

Дополнительная информация