Каждый охотник желает знать, где сидит фазан

МАЛЕНЬКАЯ ТРИЛОГИЯ

 

Часть первая

2011-2012

 

Все совпадения описанных событий с реальными являются совершенно случайными и незлонамеренными, хотя когда это кого-то убеждало

 

 

 

Красный

 

Она стояла на высоком крыльце, положив руки на перила.

Вообще-то было непонятно, зачем она там стояла. Обычно с крылец царапающим горло и вызывающим надсадный кашель криком звали по вечерам домой своих детей деревенские матери.

У нее не было детей. И был день.

Семилетняя соседская девочка украдкой наблюдала за ней из-за забора двора своего дома, полагая, что остается не видимой.

Девочка была одета в голубую куртку и темно-синие спортивные штаны. Коротковатые ей рукава куртки обнажали ее красно-лиловые, местами отливающие фиолетовым от промозглой осенней влажности кисти рук, костистые, как птичьи лапки, и худенькие запястья. Из-за широкой резинки манжет, туго обхватывающих тощие лодыжки, ботинки выглядели еще более непропорционально большими и громоздкими. Девочка казалась некрасивой еще и из-за собственной уверенности в своей некрасивости, сутулости и какой-то ощутимой во всем ее облике готовности к виноватости.

Строго говоря, женщина на крыльце тоже не была красавицей, но она была похожа на героиню кино о какой-то другой - такнебывающей - жизни. У нее были густые черные ресницы, черные росчерки бровей, узкие губы, накрашенные ярко-красной помадой с четким контуром, тонкий нос с горбинкой и длинные черные волосы, жесткие, тяжелые, с крупными локонами, не собранными в хвост: на фоне более традиционных для жительниц деревни коротких стрижек с химической завивкой роскошная копна смотрелась очень необычно и непривычно, и как все непривычное, вызывала чувство диссонанса и подспудного неудовольствия.

И она красила ногти. На руках и на ногах. Ногти на ногах у женщины на крыльце были покрыты ярким броским красным лаком.

В деревне никто не красил ногти. Тем более на ногах. Тем более лаком такого вызывающего оттенка. Даже по праздникам, разве что самым большим. Маникюр мгновенно погибал в осенних битвах за урожаи, во время промышленного сбора грибов и ягод в лесах летом и в круглогодичных ежедневных эпических сражениях с бесконечной домашней работой. На ногах ногти не красили, потому что в обуви все равно же не видно.

У женщины, стоявшей на крыльце, не было огорода. У нее был только цветник, что тоже являлось серьезным вызовом традиционному укладу: в деревне цветы не сажали, рачительно экономя силы и место на грядках для более практичных плодовоовощных культур, а всяким там "пустоцветом" никто никогда не озадачивался.

Пустоцвет он и есть пустоцвет. Бессмысленный и ни на что не нужный. 

 

Сейчас, осенью, цветы соседки жухлыми снопами понуро мокли, все больше раскисая, в тоскливой сентябрьской мороси. 

На ногах у женщины на крыльце были босоножки с сеточкой на высокой пробковой платформе, на руках поблескивали золотые браслеты-кольца. Девочка никогда не видела браслетов на ком-нибудь в реальной жизни, только в кино. Это самое неудобное украшение из всех возможных: оно мешает делать все. Несмотря на холод, на соседке был только пеньюар с запахом, густого, насыщенного алого цвета, у мамы девочки тоже был такой, мама привезла его из Чехословакии, где была на экскурсии, но никогда не надевала: мамин пеньюар лежал на самых верхних полках секции вместе со старой одеждой, которой больше не пользовались.

Продрогшая, девочка рассматривала соседку, и ей было мучительно неловко за нее. Зачем та стоит на крыльце просто так? Тем более, в одном пеньюаре - холодно же и неприлично? Она ждет мужа с работы? Рано еще. Подругу? Вряд ли, подруг у нее не было, к ним не ходили гости: в деревне эту пару недолюбливали. Почему соседка не спрячется в квартире, она ведь знает, что над ней все смеются? Над тем, что она в течение дня по несколько раз меняет наряды. Что носит стыдные платья из полупрозрачных тканей. Что сильно красится - мазюкается как мартышка. Она же не ходит на работу. Зачем ей тогда столько одежды и косметики?

Она пустоцвет, как и ее цветник.

Почему ее муж на ней женился? Она плохая. Над ним из-за нее в деревне тоже все смеются. Почему он не ругается с ней и не требует, чтобы она перестала его позорить? Их же обоих из-за нее заклюют! Наверное, все потому, что он тихий.

Соседка заметила наблюдавшую за ней девочку, и, улыбнувшись, махнула ей, приглашая подойти.

- Хочешь, покажу тебе что-то? Иди сюда!

Не понимая, зачем она понадобилась странной соседке, девочка неожиданного приглашения испугалась, но, не умея отказывать взрослым и боясь обидеть отказом, да и любопытная, конечно, все же вышла из своего укрытия. Перешагнув через протекающий между их и соседским домом ручей, она поднялась по лестнице следом за модницей-сковородницей в красном пеньюаре.

Квартира соседей оказалась удивительно уютной и сухой, без свойственной деревенским, плохо отапливаемым домам сырости, и какой-то очень солнечной и золотисто-оранжевой. Робея, девочка сняла в прихожей ботинки и куртку. Пальцы немного дрожали от волнения и чуть-чуть - от неловкости, ведь она только что стояла и плохо думала о хозяйке квартиры, а сейчас находится у той в гостях и изображает почтение, лицемерка, а так нельзя, это плохо, девочке не нравилось так поступать.

Соседка провела свою гостью в зал, как называли в деревне большую общую комнату, в центре которой обнаружилось дивное диво: внушительное плетеное кресло-качалка, устланное явно самодельным, но очень красивым покрывалом, вязаным крючком - и очень умелой талантливой рукодельницей. На двухстворчатом трюмо в углу выстроились флаконы с духами, баночки с кремами и сверкающие футляры помад. С открытых створок зеркала свешивались накинутые на их углы нити разноцветных бус, на одной из ставен поверх бус была надета белая шляпа с широкими полями. На полу рядом с трюмо лежала объемная вместительная соломенная сумка, а перед зеркалом стоял пуфик: низкий, обтянутый замшевой тканью "пенек" без спинки, чтобы, сидя на нем, было удобно наносить на лицо крем или макияж. На стене среди картин и фотографий в рамках висела какая-то непонятная штуковина: обруч из прутиков лозы, обтянутый нитками и ленточками, с прикрепленными к нему снизу перышками. В воздухе пахло сухими духами и пудрой.

Хозяйка квартиры молчала: она не умела, не имела навыка общения с детьми - это было видно. Девочка же не знала, как общаться с малознакомыми взрослыми. Это взрослые общаются с детьми, а не наоборот. Обе чувствовали скованность, девочка краснела от смущения и напряжения.

- Смотри здесь все, что захочешь, - предложила соседка, ее, кажется, зовут Тамара: не уточнишь ведь, как-то неудобно спрашивать у взрослого человека его имя.

Деревенские женщины, обсуждая кого-либо и сплетничая, по имени никого, как правило, не называли, используя вместо этого различные описательные конструкции. В адрес Тамары это были "цыганка", "попугай", "клоун", "фифа", "наша краля" или вообще немудрящее "эта" в сопровождении широких размашистых жестов, словно рассказчица руками пыталась изобразить в воздухе некие длинные кустистые перья, торчащие во все стороны. Называли Тамару также "просто утки кусок", но это было что-то совсем уж нелогичное: чего обидного в таком обзывательстве?

Зашуршали нити бамбуковых штор в проеме двери: молодая женщина ушла на кухню, а деревянные костяшки еще какое-то время продолжали раскачиваться и мелодично постукивать друг о друга.

Шшшшшурх-тук-тук-тук… Тук… Тук…

Оставшись одна, девочка присела на мягкий пуфик перед трюмо. Взяла в руки шкатулку, инкрустированную разноцветными стеклянными камушками, с колечками и сережками внутри, пробежала глазами - глаза разбегались - по батарее баночек и флаконов. И тут ее взгляд выцепил из общей пестрой мозаичной картины нечто совершенно невообразимое: статуэтку из твердой плотной резины в виде сидящей на коряге русалки.

Это было похоже на материализовавшийся кусочек сказки, на воплотившуюся и ставшую осязаемой фантазию. Рыбий хвост был сплошь покрыт сверкающими чешуйками, огромные блестящие глаза обрамляли настоящие, а не пластмассовые, как обычно у кукол, ресницы, обнаженную грудку и маленький круглый животик с точечкой пупка прикрывали только тяжелые длинные пряди таких же "живых", как ресницы, невероятно мягких и густых волос. Несмело, делая вид, будто это получилось нечаянно, словно стесняясь кого-то, как если бы кто-то мог за нею наблюдать и - наругать - девочка едва коснулась подушечками пальцев кукольного тела: не фарфорового, не пластмассового - резинового, а потому податливого и теплого, почти как человеческое. Его хотелось потрогать, чтобы убедиться в его существовании - в самой возможности существования чего-то подобного: девочка никогда не видела настолько красивой женской груди.

Бабушка часто брала девочку с собой в общественную баню, расположенную в цеху гигантского завода, на котором бабушка работала. В бане всегда было сумрачно и парно, и как-то "темно-коричнево": почерневшие от сырости деревянные полки и лавки, облицованные грязно-бурой плиткой пол и стены, стекла окон, по всей площади покрытые толстым слоем темно-синей краски с неряшливыми потеками и засохшими каплями в конце каждой "дорожки". Не закрашенной - "для света" - оставалась только узкая горизонтальная полоса в самом верху окон, но смысла в этой уступке было мало, если вообще был. Длинный ряд душевых кабинок без дверей напоминал стойла в колхозном коровнике. В полумраке в клубах пара осторожно, чтобы не поскользнуться на мокром полу, неуклюже передвигались грузные женские фигуры с алюминиевыми тазами в руках. Тяжелые груди свешивались на живот, каждую купальщицы поочередно поднимали, чтобы помыть пространство под ней, затем так же скрупулезно вымывали кожу между многоярусными складками живота, самая нижняя из которых фартуком скрывала под собой разросшийся аж на бедра треугольник. Было страшно неловко являться невольным наблюдателем всего этого, и девочка старалась не смотреть по сторонам, хотя совсем ничего не видеть все равно не получалось. Аккуратно, не торопясь, женщины поднимали тазики с водой и опрокидывали их на свои массивные китовьи тела. Вода хлестко расплескивалась по полу. Гулко и звонко, с эхом под высокими сводами потолка, грохотали тазы, складируемые друг на друга на отдельном столе закончившими свои гигиенические процедуры парильщицами.

- Письку помой! - каждый раз напоминала бабушка, и каждый раз уши болезненно вспыхивали от стыда.

Девочка всегда старалась успеть предвосхитить это бабушкино напоминание, и самой сделать все, не дожидаясь зычного, с эхом под высокими сводами потолка, распоряжения, но, поскольку свои интимные мероприятия она осуществляла, как и подобает осуществлять интимные мероприятия - максимально незаметно, бабушка их и не замечала, а потому избежать вызванной неделикатными "цеу" публичности никогда не удавалось. Поэтому в бане всегда хотелось, чтобы все побыстрей закончилось, хотелось как можно скорей одеться, и чтобы оделись все вокруг. Но раскрасневшиеся распаренные женщины с мокрыми волосами, реденькими жидкими прядками прилипшими ко лбу, не спешили. Голые, в одних трусах, просторных, доходивших до середины бедра - бабушка, смеясь, называла их "парусами" - сидели они на скамейках у шкафчиков в раздевалке, широко расставив свои монументальные ноги, и медленно, обстоятельно натягивали шерстяные чулки, закрепляя их на бедрах скрученными резинками "от трусов".

Смотреть на русалку не было неприятно и стыдно. Ее не хотелось одеть или укрыть волосами. Как раз наоборот, тяжеленные пряди хотелось откинуть назад, за спинку, обнажить хрупкие ключицы и красивые длинные ручки с тоненькими запястьями, и смотреть на них долго-долго, сидя, покачиваясь, в кресле-качалке, в котором было хорошо, как у бога за пазухой.

Казалось, там, за окном квартиры, стоит только подойти и выглянуть на улицу, - никакая не осень, никакой не север, там море, теплые волны разглаживают желтый песок, усыпанный лепестками тропических цветов: другой, совсем-совсем другой мир, о котором ты откуда-то знаешь - видел в кино? Во сне? В прошлой жизни?

- Смотри, что я хочу подарить тебе, - в сопровождении шуршания и перестукивания сочленений бамбуковых штор в комнату вернулась хозяйка дома и протянула своей маленькой гостье пакетик.

- Там колечки, брошка, кулоны на цепочках. Я все это уже не ношу. Хочешь, отдам тебе? Забирай! Все! Бери!

- Спасибо, - девочка взяла протянутый ей подарок, борясь с нестерпимым желанием попросить - конечно же, никогда она не решилась бы на это - вместо украшений волшебную русалку, за которую она отдала бы все украшения, все драгоценности и сокровища мира.

- До свиданья! - попрощалась девочка, глотая слезы от пронзительного сожаления о невозможности обладания желаемым.

Надев куртку, она сунула пакетик с украшениями в карман и вышла на крыльцо. По привычке села на перила и начала съезжать по ним вниз, как увидела стекающую в одном месте с перил слюну - на перила совсем недавно кто-то смачно плюнул. Девочка не успела затормозить и проехала по гадости, стерев ее своими штанами, едва не заскулив от отвращения.

Удержаться от громких возгласов помогла предосторожность: никто не видел, что она была в гостях у чудаковатой соседки? Дружить с тем, над кем все смеются… боязно. В памяти всплыло еще два услышанных когда-то в адрес Тамары выражения - "единоличница" и "белая ворона". На первый взгляд нисколечки не обидные, а уж тем паче по сравнению со всеми остальными эпитетами, отпускаемыми ей вслед, эти формулировки почему-то были - это чувствовалось - самыми ругательными из всех.

Девочка перепрыгнула через ручей и взбежала по лестнице к себе домой.

Мама снова в голос плакала на кухне. В последнее время мама почему-то часто плакала. 

За маму всегда было особенно, нечеловечески страшно: когда она болела, плакала или ругалась с отцом. Одновременно к этой душераздирающей тревоге примешивалось очень ощутимое, острое понимание, насколько этого ее детского участия и сострадания мало, недостаточно, насколько она сама - это не то, что нужно, и насколько не способна она заменить маме того, что нужно, или хотя бы частично компенсировать его нехватку. Но все эти мысли и переживания вызывали у девочки не обиду, а чувство горького, до слез, разочарования, отчаяния и злости на себя за собственную незначительность и несущественность.

Шкаф в прихожей, где хранились ненужные вещи, был открыт, и разноцветные одежки мятой грудой валялись на полу. Девочка опустилась рядом с цветастой кучей и вытянула из нее мамино черное платье в белый горошек из легкой, почти невесомой полупрозрачной ткани, пахнувшей мамиными духами. Сверху лежало еще одно мамино платье - малиновое, с разводами орнаментов, под которым обнаружились босоножки на высокой платформе с цветами из искусственной кожи и такие же, как у соседки, "шлепки" с сеточкой - только не на платформе, а на невысокой шпильке: так было даже красивее. Почему мама все это не носит? Это все такое красивое. Мама такая красивая. И почему она сейчас плачет на кухне? Из-за чего она так часто плачет?

В глубине квартиры проснулся годовалый братик - в дальней спальне, где они спят с мамой втроем: отец уже давно спит отдельно один в детской, куда девочка наотрез отказалась "переселяться" из-за панического страха темноты.

Из кухни вышла мама.

- Где ты была? Где тебя черти носят? Иди покорми поросят!

Девочка послушно встала с колен и прошла на кухню, где взяла приготовленное ведро с поросячьим пойлом.

Нельзя быть пустоцветом. И белой вороной.

Нельзя! Нельзя!

Стыдно. Очень стыдно. И страшно.

 

 

Оранжевый

 

Девочка забилась в самый угол дивана и вжималась, вдавливала себя в него спиной, словно хотела каким-то образом раствориться, рассосаться в нем. Ну или хотя бы, собравшись в комок, уменьшиться в размерах до минимума, чтобы занимать как можно меньше места в окружающем мире. Излучало жар пунцовое пульсирующее пятно от пощечины на лице, ныло плечо руки, за которую мама удерживала ее, рвущуюся прочь и уворачивающуюся от не столько даже болезненных, сколько ужасно унизительных шлепков авоськой по обнаженным ягодицам. Особенно позорно было потому, что за поркой наблюдали три подружки, пришедшие в гости и ставшие нечаянными свидетельницами наказания. Им, наверное, было дико смешно видеть ее голую попу, которую девочка пыталась спрятать от чужих взглядов, изо всех сил стремясь вырвать руку из маминых рук.

- Я больше не буду, я больше не буду, я больше не буду, - как заклинание, шептала девочка едва слышно, чтобы ненароком не сказать и не сделать чего-то, что могло еще больше разозлить мать.

Все началось с того, что она не хотела есть щи.

Девочка вообще очень плохо ела. Сидела над своими тарелками по часу и больше. Ну… невкусно.

Есть нужно, чтобы жить, а не жить, чтобы есть. Зажрались все. Столько денег на еду уходит. Родители работают на унитаз. Мы не в ресторане, мама не может выготавливать тут каждому, кто что хочет! Вкусно, невкусно, - съешь все быстро, не размусоливая, и иди отсюда!

Пока мама хлопотала на кухне, пару ложек бульона пришлось проглотить. Но едва мама ушла, как девочка обмякла на подпирающей подбородок руке. Лениво выковыривая в горке картофельного пюре, как в песчаном замке на пляже, оконные и дверные проемы, она безучастно наблюдала, как по оранжевому диску щей элегично плавают, словно кувшинки в пруду, белые кружочки застывшего жира. Думать девочка могла только о том, что подружки соскучатся, не дождавшись ее, и уйдут. Несколько раз на цыпочках, чтобы не услышала мама, она пробиралась в детскую и увещевала девчонок не уходить, клянясь, что она уже - честно-честно! - скоро доест и придет к ним.

Возвращаясь на кухню, девочка снова начинала перебирать в уме варианты, как бы избавиться от несъеденного. Вылить щи назад в кастрюлю было нельзя: в тарелке суп со сметаной, в кастрюле без, сразу будет заметно. Дверца шкафчика, за которой притаилось спасительное мусорное ведро, сильно скрипела и уже не раз выдавала злоумышленницу. Вылить суп за окно через форточку в "летний период" было невозможным из-за марли от комаров, прикрепленной к раме, а вылив его в унитаз, пришлось бы спускать воду, что также подозрительно, к тому же предательские "кувшинки" могли остаться плавать на поверхности: такое тоже уже случалось. Можно было, конечно, в очередной раз выбросить все за холодильник, но уровень уже сброшенной туда еды, черной от плесени, поднялся угрожающе высоко, и в любую минуту это могло быть обнаруженным.

В детском саду, где не было мусорного ведра и холодильника, девочка принимала пищу так: глотала, не жуя. Желудок протестовал, реагируя рвотными позывами. Она глотает, оно назад. Однажды не хватило компота. Нечем стало запивать. Без жидкости не глоталось вообще, и после седьмой или восьмой по счету обреченной попытки девочка прекратила свою безрезультатную борьбу, оставив злосчастный кусок котлеты во рту.

Так и отправилась с ним в кровать во время тихого часа. Так и сидела с ним над раскраской вечером в ожидании, когда ее заберут из сада. По дороге домой она несколько раз порывалась было выплюнуть котлету, но удобного момента так и не представилось. Кроме того, девочка уже поняла, исследовала: если кусок не тревожить, он почти не давал о себе знать, но стоило чуть тронуть его, улежавшийся, как он тот час же напоминал о своем существовании тошнотворным запахом и привкусом. Поэтому девочка упорно держала кусок за щекой, пока припухлость на ее щеке не привлекла внимания и треклятая котлета, проведшая у нее во рту полдня и уже едва ли не ставшая частью ее, не была извлечена и выброшена в мусорное ведро за скрипящей дверцей кухонного шкафчика. 

Медленно, чтобы не расплескать, девочка все же прокралась с тарелкой в руках в туалет, где ее и застала мама.

Подружки бесплотными тенями просочились мимо них - мамы с зажатой в руке, взлетающей и опускающейся вновь и вновь авоськой, и девочки, кружащейся в попытках вырваться вокруг матери, как на безумной карусели, - и тихонько выскользнули из квартиры: краем глаза девочка несколько секунд наблюдала их ссутуленные спины и втянутые в плечи головы, исчезающие друг за другом в проеме входной двери. Наконец руку удалось выдернуть и девочка шлепнулась на пол. На ходу натягивая штаны, отползла на ягодицах в сторону - хорошо, хоть подружки ушли и не могли видеть этого чудовищного зрелища!

Сердце колотилось и с каждым ударом пульса перед глазами вспыхивали и растекались чернильные кляксы, кололо в груди, было больно вдыхать. Сидя на диване, девочка подтягивала ноги к себе, обхватив их руками, и прислушивалась к затихающим и все более редким маминым всхлипываниям на кухне. Мама не хотела, конечно, пугать и обижать ее. Мама говорила, что их с сестрами в детстве родители вообще могли резиновым шлангом до крови отходить, авоськой же совсем не больно. Ну, почти. Мама жалеет о случившемся, поэтому и плачет, но не извиняется, мама никогда не извиняется, наверное, просто потому, что в таком случае придется признать свою вину перед собственным ребенком, а это чувство одно из самых по-настоящему невыносимых. Проще уверять себя, что ты была права, и что ты ничего такого не сделала. Подумаешь, какая мелочь. Все так делают. Это же на пользу - чтоб ребенок человеком вырос.

Хочется, чтобы тебя не стало. Нет, ты не хочешь перестать жить, в этом возрасте ты еще не можешь хотеть такого, просто хочется, чтобы тебя не было. Ведь это из-за тебя родной, любимой, единственной в мире мамочке плохо. Ты не хотел, чтобы маме было плохо, ты просто всего лишь не хотел есть суп, потому что был не голоден и потому что терпеть не можешь уже один только запах вареной капусты. Ты не сделал ничего плохого, но из-за тебя маме плохо, значит, это ты сам по себе плохой, а значит, было бы лучше, если бы тебя не было.

"Я плохой, ты хочешь, чтоб я умер?" - спрашивал свою мать трехлетний двоюродный брат, когда та уговаривала его вылезть из-под дивана, куда он забился после того, как мать в сердцах гаркнула на него за что-то  "Сядь на место!". Словно щенок, которому, путавшемуся под ногами, мало того, что наступили на лапу, так еще и перетянули веником вдовесок, брат пулей сорвался со стула, на котором до этого сидел и, юркой белкой метнувшись через всю комнату, нырнул под диван.

Девочка вздрагивала всякий раз, когда слышала приближающиеся к комнате шаги. Мама ходила в прихожей, но в зал не входила. Как правило, после подобных ссор в качестве дополнительного наказания - как будто всего произошедшего не было достаточно - мама по неделе не разговаривает с ней. Первые пару дней мама не произносит ни слова в принципе. Потом мало-помалу начинает обращаться строго по делу. Затем, когда, очень нервничая и задыхаясь от волнения, девочка отважится приблизиться к ней и начнет умолять о прощении, мама - не сразу, постепенно - возобновляет общение, но кристаллики льда не тают в ее голосе еще очень, очень долго.

Девочка как можно сильнее сжималась в комок. А еще сильнее получится? Вот чтобы тебя стало совсем мало-мало? Ведь если тобой так недовольна твоя собственная родная мать, человек, который должен любить тебя любым той самой безусловной материнской любовью, то весь остальной мир в таком случае, получается, должен просто ненавидеть тебя самой черной ненавистью?

Часы на стене над головой тикали, словно клацали челюстями, отхватывая все новые и новые порции субстанции времени.

Клац. Клац. Клац. Клац. Клац.

Девочка постепенно успокаивалась, унималась дрожь, градус презрения к себе, гадкой, паскудной, не заслуживающей занимать место в мире, все же начал снижаться, несмотря на все ее детские самоедские усилия удерживать его накал на изначальном запредельном уровне. Девочка начала скучать. Хотелось поиграть с чем-нибудь, но было страшно сходить в детскую за игрушками и показаться маме на глаза. Тихонько, чтобы не скрипнул пол, она прокралась в спальню.

На трюмо в углу были свалены скомканные пеленки, со створок зеркала свешивались ползунки и детские чепчики, на гладильной доске громоздилась груда одежды, снятой с бельевой веревки во дворе. Девочка подошла к доске и начала складывать вещи, предварительно разглаживая каждую руками, аккуратными, идеально ровненькими стопочками. Отцовские брюки, рубашки, мамины платья и нижнее белье. У мамы было много красивых шелковых комбинаций нежных желтого, розового, салатового, голубого оттенков, с кружевной отделкой лифа и подола, наряжаясь в которые, девочка играла "в принцессу" - мама больше не носила комбинашки. Как и чулки, которые крепились при помощи специальных зажимов к белоснежному поясу с кружевами, и кружевные бюсхальтеры: все это было сложено в шкафу в дальнем углу за стопками используемых маек и трусов, хлопковых, с распоровшимися кое-где швами и выглядывающей в прорехи резинкой. Отдельно девочка сложила свои трусишки и маечки, застиранные, вылинявшие, хотя еще совсем недавно купленные, неопределенного цвета, с растянутыми неровными боками. Новые яркие трусики и маечки надевались только к врачу: там предстояло раздеваться, было бы неудобно, если бы доктор увидел белье, которое носилось в остальные дни - под одеждой же все равно не видно. Сложив все вещи на гладильной доске, девочка приступила к разбору завала на трюмо. Ползунки достались брату от кого-то по наследству: зачем покупать детские вещи, если дети так быстро из них вырастают? - и были совсем заношенными. Стоя в этих "сиротских" тряпочках за прутьями своей кроватки, братик, худенький и длинненький, как суслик, казался таким жалким, что даже вызывал чувство брезгливости - к нему не хотелось подходить и брать его на ручки… Чувство вины за эти кощунственные ощущения трансформировалось в пронзительную жалость к маленькому, ни в чем не виноватому и никак не способному защититься от чужой ничем не заслуженной нелюбви родному существу. Девочка поснимала и сложила висевшие на створках зеркала детские чепчики.

Мамины украшения и косметика хранились в картонной коробке в нижнем ящике трюмо. Крышки футляров некоторых помад треснули, слетели и потерялись, сами помады расквекались по дну коробки, перепачкав звенья цепочек и нити перепутанных между собой бус. Там же, в общей куче хранились оторванные пуговицы, булавки, пустые пузыречки из-под духов, долго-долго сохранявшие одурманивающе сильный запах. Время от времени девочка наводила в коробке порядок: выбрасывала испорченные помады, распутывала и отчищала бусы, ссыпала пуговицы в пакетики и прикалывала к подушечке с иголками булавки. Однако хаос и неразбираемая куча-мало, в которой невозможно было ничего найти, самообразовывалась снова и снова, и все опять переплеталось, рвалось, рассыпалось и оказывалось перепачканным в помаду.

В спальне нашлась одна-единственная кукла. Это была самая нелюбимая, ее им тоже кто-то отдал, кукла Галя. Девочке не нравилось это имя, казавшееся ей грубым и каким-то "деревенским", и она специально назвала куклу так - в отместку. Но больше всего ей не нравились галины волосы, огненно-рыжие патлы, сбившиеся в безнадежные колтуны, которые невозможно было расчесать, и они уродливо торчали во все стороны. Девочка смотрела на голую куклу, испытывая чувство вины за собственное отторжение и невнимание: у бедняжки даже одежки не было. Достав из шкафа мамин шарф фантастического ультрамаринового цвета, девочка укутала в него пластмассовое тельце. Сочетание синего с апельсиновым цветом волос получилось просто завораживающее. Кукла даже начала немного нравиться.

В этот момент девочка услышала, как домой вернулся отец. Зазвучал громкий мамин голос: мама снова за что-то кричала на него. Как ни парадоксально, но девочка испытала облегчение, почти граничащее с эйфорией: внимание переключилось с нее на другой, намного сильнее проштрафившийся объект. Возможно, мама даже забудет, что недавно сердилась на дочь, и начнет разговаривать с ней пораньше, чем обычно?

Голос мамы между тем становился все громче и громче, она выкрикивала отцу какие-то злые, обвиняющие слова, и становилось все более тревожно. Услышав ужасающий звук, словно упало что-то большое и тяжелое, девочка выбежала из спальни и увидела родителей на ковре в прихожей: отец старался прижать руки мамы к полу, та вырывалась и норовила попасть мужу кулаком в лицо - на отцовской щеке уже кровоточило несколько царапин. От мысли, что отец может причинить маме вред, девочка не смогла с ходу сообразить, что это мама избивала отца, а он лишь пытался защищаться. В какой-то момент отец изловчился, подскочил на ноги и метнулся в спальню. Мама бросилась за ним вдогонку, схватив на ходу подвернувшийся под руку босоножек с сеточкой, и что есть силы начала колотить им по двери, которую отец подпирал спиной изнутри. В мягком материале, из которого была сделана дверь, образовалось небольшое отверстие, быстро увеличивающееся с каждым ударом острой шпилькой. В детской захлебывался от плача проснувшийся братик.

Девочка не плакала, не кричала, не пыталась оттащить маму от двери. Все происходило так быстро, и происходило так много всего, что ее мозг не успевал воспринимать информацию, куда уж там анализировать и реагировать на происходящее. Которое неизвестно сколько еще могло бы продлиться, если бы каблук не сломался. Мама отшвырнула босоножек и ушла в детскую, откуда еще какое-то время были слышны ее рыдания и плач никак не успокаивающегося ребенка. Девочка видела сквозь дыру отца в спальне, прислонившегося спиной к двери и продолжавшего подпирать ее, несмотря на то, что мамы уже не было. На отце была голубая, сейчас выехавшая из брюк расхристанная рубашка с то ли расстегнутыми, то ли вырванными пуговицами. На воротнике виднелись какие-то пятна. Красные пятна, которые что-то очень сильно напоминали. Кровь?

Там, в спальне, Галя… только бы отец ей ничего не сделал…

На полу под дверью белела полянка из осыпавшихся опилок, точнее, деревянной крошки и пыли.

Отец с опаской выглянул из комнаты и шмыгнул из дома на улицу. Девочка бросилась в спальню и, выхватив свою куклу, как пожарный погорельца из охваченной огнем квартиры, крепко прижала к себе: с куклой было не так одиноко.

Что будет дальше? Как закончится этот оглушительно страшный день? Будет тихо? Будет, наконец, когда-нибудь просто тихо?

Девочка прошла на кухню, взяла веник и совок и смела опилки на полу под раскуроченной дверью. Отец куда-то ушел. Хорошо, что он ушел. Но куда он ушел?

Высыпая опилки в мусорное ведро, девочка вдруг вспомнила о забытом в кармане куртки пакетике с украшениями, подаренными ей соседкой, и сердечко взволнованно затрепыхалось: почему-то казалось, что маме очень-очень не понравится, что дочь была в гостях в доме напротив. Нужно было срочно избавиться от опасной улики, пока на нее никто случайно не наткнулся. Пакетик нужно как можно быстрее выбросить.

И тут девочка вспомнила, что напомнили ей пятна на воротнике отцовской рубашки.

Они были цвета пеньюара соседки. И ее губной помады.

 

 

Желтый

 

Девочка не любила собак: полубездомные, беспородные, грязные, запаршивевшие и облезлые деревенские пустобрехи были на редкость безмозглыми и безобразными тварями. Но эта собака была именно такой, какую представишь, когда слышишь слово "собака": с умными блестящими ясными глазами, довольно крупная, гармонично сложенная, ладная, с ухоженной гладкой шерстью и по-медвежьи большой башкой, которую было так приятно обнимать, прикасаясь лбом к ее широкому лбу, там где самая густая и мягкая "щетка".

В саду под деревьями прямо на земле была расстелена клеенка с расставленными на ней тарелками, вокруг которой на подстилках сидели гости, собравшиеся по поводу юбилея и выхода на пенсию главного бухгалтера маминой "конторы". Начало пикника было довольно занимательным: девочка познакомилась и быстро подружилась с внуком юбилярши Андрюшей, который был на год младше ее и немного ниже ростом, но который все равно очень понравился ей. Какое-то время они вдвоем дразнили гусей, пасшихся на лужайке на пригорке, пока в какой-то момент раздраженная стая не потекла, агрессивно шипя и неистово хлопая крыльями, белоснежной лавой по склону холма по направлению к мелким провокаторам. Те со всех ног бросились спасаться бегством и, укрывшись в доме, для пущей надежности спрятались на печи за занавеской, где, успокаиваясь после пережитого стресса, один раз поцеловались: симпатичный Андрюша предложил. Девочка еще ни разу в жизни не делала ничего подобного, о чем и сообщила своему юному приятелю, как выяснилось, уже многоопытному в подобных делах: с видом бывалого тертого специалиста тот заверил ее, что может показать как надо.

Вообще-то, в детском саду был Сережа, сын воспитательницы и лучшей подруги мамы девочки. Сережка был давним и безукоризненно преданным поклонником, которым было легко командовать при помощи одной магической формулы "или не выйду за тебя замуж!". Угроза неизменно срабатывала без малейших осечек, и Сережка беспрекословно выполнял все, что она требовала от него. Девочка понимала, что по этой причине смазливый, хотя и слегка избалованный, капризный и самовлюбленный - что вполне себе тянуло на еще одну и довольно вескую причину - Андрюша не должен был нравиться ей. Но он нравился, и девочке это не нравилось.

Но и это было еще не все. В коктейле растрепанных девчачьих чувств присутствовали еще два мощных аккорда. Во-первых, Андрей был сыном самого главного начальника - председателя колхоза, которого все боялись и слушались, и столь непосредственная близость - приближенность - к "высшему свету" приятно волновала и грела детскую душу, пока еще чуждую тщеславия, но интуитивно все же уже понимавшую лестность такого положения вещей. Хотя он и не казался таким уж важным, этот Андрюшин папа. Он был высоким, подтянутым, с русыми волнистыми волосами и всегда, когда девочка его видела, в костюме с пиджаком и галстуком. В его кабинете стоял солидных размеров стул-"трон", обтянутый шоколадного цвета кожей, с резными деревянными подлокотниками и высокой спинкой: до рождения братика мама частенько задерживалась на работе допоздна и брала девочку с собой, разрешая заглянуть в председательский кабинет при условии ничего там не трогать.

Во-вторых, девочка знала об Андрее одну щекотливую тайну. Точнее, не совсем про него, а про его родителей, но это ведь почти одно и то же. Она случайно подслушала, как посмеиваясь, одна соседка рассказывала другой, что жена председателя - мама Андрюши - избила своего мужа деревянными плечиками для одежды, сломав их об него. То есть, окружающие боялись даже вдохнуть чуть глубже даже в пустом кабинете высшего существа, а жена высшего существа берет и со всей дури колошматит его плечиками, как какого-нибудь вечно пьяного, всеми неуважаемого колхозного пастуха по прозвищу Шлема, и разносит эти плечики в щепки! Понимая, какой нелицеприятной для Андрея правдой она обладает, девочка очень хотела рассказать своему новому приятелю про дыру в двери, тем самым как бы  "сровняв" счет изъянов их "пятнистых" биографий. Тем более, что дыра казалась такой волнующе необычной: сквозь нее можно было заглянуть в комнату, не открывая дверь - где еще такое увидишь! Но мама строго-настрого запретила говорить кому-либо о том, что произошло.

Никому! Никому-никому нельзя ничего рассказывать! Болтун - находка для шпиона!

Сложно даже вообразить, что будет, если посторонние люди узнают, что происходит внутри твоей квартиры. Все вокруг самым ревностным образом следили за тем, чтобы через их наглухо закрытые входные двери наружу не просочилось ни единого звука. Воображение рисовало картину: когда дверь чужого дома запирается на ключ, а окна занавешиваются плотными ночными шторами, все находящееся внутри… исчезает. Там, за закрытой дверью, исчезает мебель, цветы в вазонах, ковры, люстры, обои на стенах, люди, все цвета и даже воздух, и остается только сплошное ничего. И лишь перед выходом из дома по утрам люди проступают, как тайные чернила при нагревании, из этого небытия, обретают контуры, постепенно заполняются материей и окончательно "довоплощаются" на уличном крыльце - уже сразу одетые, умытые и причесанные. А в домах за дверями и шторами их нет, дома они не бывают раздетыми или одетыми в домашнюю, роль которой исполняла старая, затасканная до непотребного состояния бывшая "не домашняя", одежду, не ругаются с домочадцами, не орут на детей, не плачут, не прячут чужие запретные подарки. И только их семья - девочка, мама, братик и папа - преступники, саботажники, отщепенцы - единственные не исчезали за дверью, продолжали существовать, а потому этот их фамильный порок нужно было любой ценой уберечь от разглашения.

Узнать о том, что разыгравшаяся в семье председателя моветонная сцена стала достоянием широкой общественности, было слегка шокирующе: как допустили утечку сверхсекретной информации? - и одновременно будоражаще-радостно: за дверью, оказывается, не исчезает никто. У всех есть свой персональный шкаф-усыпальница со скелетами сломанных плечиков и туфлей, использованных отнюдь не по прямому назначению.

Очень хотелось, чтобы облегчение от этого открытия, переворачивающего всю картину мира, испытал и милый Андрюша: девочке почему-то казалось, что он тоже терзается, как и она, подобного рода тяжкими размышлениями. Однако от рвущейся из груди исповеди ее удерживало опасение ранить друга обнаружением своей информированности о его домашних делах. Посомневавшись, она все же начала свой рассказ о волшебной дыре-"портале", но малолетний непоседа совершенно не заинтересовался ее сообщением, как и не смог проникнуться и оценить, насколько огромное доверие - и высокая честь! - были ему оказаны, а потому так нужного ей понимающего и благодарного собеседника девочка в нем не нашла. В ней тот час же возникло чувство досады на своего недалекого дружка, с которым вовсе и не стоило целоваться и предавать тем самым верного Сережку, - вот кто настоящий боевой товарищ!

А потом за Андрюшей пришла его мама, большая, высокая дородная женщина с ногами, как колонны в доме культуры, где папа "крутил" кино, подрабатывая по выходным киномехаником. Оставшись одна, девочка какое-то время играла в свою любимую игру: насобирав в саду охапку осенних желтых листьев, она представляла себя певицей на сцене, ошеломительно красивой и знаменитой, которую восторженные поклонники завалили цветами. Петь она не умела и, на самом деле, совсем не любила - просто ей нравилось представлять себя объектом всеобщего обожания, а всеобщее обожание вызывают ведь только певицы и актрисы. Но вскорости не поражающая многогранностью сюжета игра надоела, к тому же букет напомнил о том, как на прошлый День рождения соседская девочка подарила ей пакет, туго набитый такими вот опавшими листьями. Мама сказала, что эти их соседи живут небогато, и денег на настоящий подарок, карандаши или книжку, у них нет. Поэтому их маленькая гостья нашла столь нетривиальный выход из затруднительной финансовой ситуации.

Девочка вовсе и не настаивала на том, чтобы нуждающиеся соседи разорялись на покупку подарка, и дареному коню в зубы, как известно, не смотрят, но пакет с листьями - это тоже было как-то слишком… лишь бы отделаться. Добрый месяц он валялся, не пришей кобыле хвост, в ящике с игрушками, пока девочка не выбросила его - тайком, чтобы мама не расценила этот поступок как проявление недопустимого высокомерия.

Ты что, считаешь себя лучше других? Чем ты лучше других? Ты ничем не лучше других! И не надо тут думать, будто ты чем-то лучше!

Хотя причем здесь это? - из тех же листьев можно было сделать аппликацию, как их учили в детском саду, или хотя бы, на худой конец, собрать в красивый букет: тоже, положа руку на сердце, не бог весть что, но хоть что-то.

Все больше изнывая от скуки и безделья, девочка, слоняясь, вернулась в дом и без особого интереса начала рассматривать тесно составленные за стеклянными дверцами буфета множественные статуэтки и поделки. Среди невзрачных безвкусных безделушек выделялась соломенная кукла в пышном платье с золотистыми переливами драпировки подола, до самой середины которого свешивались толстые косы из холщовых ниток.

Соломенные куклы были ее страстью и всякий раз, оказываясь в сувенирных отделах больших магазинов, девочка зачарованно застывала перед стендами. Но мысль попросить такую куклу никогда не приходила ей в голову: дорого и считалось, это было прямо растворено в воздухе, что сувениры вообще, и соломенные куклы в частности, - это самое бесполезное приобретение, какое только можно себе представить, "пылесборник" и наибессмысленнейшая трата денег. Использовать такую куклу можно исключительно в качестве украшения интерьера, а в деревне было не принято покупать финтифлюшки для дома - никто же не видит. Жилища украшали подаренными их хозяевам вещами: врученными в качестве подношения за какие-то услуги бутылками дорогого редкого алкоголя, которые рука не поднималась открыть даже в честь праздника, настенными часами, гипсовыми копилками-оленями и скульптурными картинами с изображением а-ля античной обнаженной натуры, получая которые на свой День рождения именинник мужественно восторгался, тщетно пытаясь ничем не выдать своего сильнейшего разочарования. Можно было еще, куда ни шло, самому привезти сувенир с отдыха на море, за впустую потраченные деньги на который сам себя потом долго коришь, ну да куда уж теперь девать пластмассовый якорь с криво приклеенной между облупившимися зубцами некачественной, выгоревшей на солнце фотографией, на которой едва угадывались очертания какой-то то ли трубы, то ли башни на крутом утесе в океане.

В саду то и дело раздавались взрывы дружного смеха: гости андрюшиной бабушки все больше расходились, и расходиться явно никто не собирался.

Раньше, до рождения братика, они с родителями часто ездили на природу. Были там и председатель, и многие другие тети и дяди с маминой работы, и также расстилали клеенку - только не на земле, а на широком капоте председательской "Волги", и раскладывали закуску. Все громко, перебивая друг друга, разговаривали, смеялись, хохотали от души, и мама смеялась тоже: у мамы такая красивая улыбка, такие ослепительно белые ровные зубы.

А потом начинало темнеть и делалось холодно, налетали тучи комаров и мошкары, роившейся в свете включенных фар. Неодолимо хотелось спать и когда все рассаживались по машинам, глаза уже вовсю слипались. В каждую машину набивалось по несколько человек, становилось тесно, но и тепло. Мама держала девочку на коленях и вместе со всеми пела песню "Поедем, красотка, кататься!" - и пела лучше всех. Девочка чувствовала, как поднималась мамина грудь под ее головой каждый раз, когда мама набирала в легкие побольше воздуха:

"Окрасился месяц багрянцем,

Где волны бушуют у скал.

- Поедем, красотка, кататься,

Давно я тебя поджидал!

- Кататься я с милым согласна,

Я волны морские люблю.

Дай парусу полную волю,

Сама же я стану к рулю!

- Ты правишь в открытое море,

Где с бурей не справиться нам.

В такую шальную погоду

Нельзя доверяться волнам!

- Нельзя? Почему ж, дорогой мой?

А в горькой минувшей судьбе

Не помнишь, изменщик коварный,

Как я доверялась тебе?

Меня обманул ты однажды,

Сегодня тебя провела!

Ты чувствуешь гибель, презренный?

Как трус побледнел, задрожал!  

Всю ночь волновалося море,

Кипела морская волна.

А утром качались на волнах

Лишь щепки того челнока…"

Смысл не всех слов был понятен и не все слова получалось разобрать сквозь полудрему, но эта песня очень нравилась девочке. Она вообще любила, когда мама пела, и часто просила спеть ей перед сном любимые мамины "Что стоишь, качаясь, тонкая рябина", "А ты опять сегодня не пришла", "Скоро август" и "Красотку" тоже.

После таких поездок, бывало, мама потом болела и весь следующий день не вставала с постели, рядом с которой на полу стоял тазик, а папа приносил ей лекарства, чай и воду. Страшась и все сильнее паникуя, что с мамой может случиться что-то непоправимое, девочка не отходила от нее ни на минуту, и мама целовала ей ручки, а девочка пуще прежнего пугалась и недоумевала: за что? Это она должна целовать руки мамочке.

Со временем родители стали ездить на такие праздники все реже и реже, пока не прекратили ездить вовсе. Мама завела поросят и кур, и братик родился. И они начали все чаще и все сильнее ругаться с отцом. Мама говорила, что папа трутень. И эгоист. Что он ничего не хочет делать и думает только о себе, любимом. Если честно, девочке тоже гораздо больше нравилось ездить на пикники, чем кормить вонючих поросят. И вовсе не потому, что она вся в своего папочку - тоже та еще лентяйка и бездельница. Оставаясь на каникулах у бабушки и деда, девочка без малейшего внутреннего сопротивления помогала им по хозяйству, а оно у бабушки и деда было действительно огромное, не чета их собственному. Просто у бабушки все было как-то совершенно по-другому.

С самого раннего детства бабушка работала, как каторжная: ребенком наравне со взрослыми на износ горбатилась в поле, в молодости после войны укладывала рельсы на строительстве железной дороги, затем устроилась фрезеровщицей на завод и днями напролет стояла за станком. Кроме этого они с дедом всю жизнь держали по две-три коровы, столько же свиней и пару-тройку десятков кур. Поэтому бабушка как никто знала цену минутам отдыха: "Сядь, посиди!" - это было самое щедрое предложение, которое она могла сделать любимой внучке. Состояние покоя и неподвижности, хотя бы непродолжительное, было для бабушки одним из самых страстных желаний и одним из немногих доступных удовольствий в ее такой непростой жизни.

Вдоль тротуара, ведущего к корпусам завода, на котором бабушка трудилась и куда брала с собой внучку, которую у нее регулярно оставляли на каникулах, на специальных металлических держателях, вереницей установленных друг за другом, были развешены плакаты с неестественно воодушевленными лицами людей.

"Даешь пятилетку за четыре года!"

"Выполним и перевыполним план!"

"К труду и обороне будь готов!"

"Энергию каждого - в единый трудовой поток!"

"Труд - наш общий долг!"

"Ударный труд - дело чести!"

"Наш долг сегодня работать лучше, чем вчера, а завтра работать лучше, чем сегодня"

"Ночь работе не помеха!"

"Трудом народа родина сильна!"

При виде этих словно бы высеченных из камня лиц и таких же каменных букв с частоколом восклицательных знаков внутри все сжималось от чувства западни, безысходности, тоски и полной безнадежности. И единственное, что немного спасало от этого, было то, что бабушка относилась к этим плакатам даже не презрительно-насмешливо - бабушка просто-напросто не видела их в упор. Они были настолько не стоящими ее внимания, что попросту не попадали в ее зону видимости: бабушка была целиком и полностью вне всего этого, не от сего мира, а бабушкин дом был капсулой параллельной реальности со своими законами и микроклиматом.

Папа постоянно повторял, что держать поросят нет никакой необходимости: они оба с мамой хорошо получали. Но так делали все. Мама же не какой-нибудь там пустоцвет! Как их дурацкая соседка, над которой все смеются. Нет слова "хочу", есть слово "надо", жизнь не праздник, мало ли что ты там хочешь или не хочешь, хочешь-перехочешь, не умеешь-научим, не хочешь - заставим, я тоже много что хочу, но мама спит и я молчу, хотеть не вредно, надо, значит надо.

Хотя кому это надо? И зачем оно надо?

Вдоволь налюбовавшись соломенной куклой, девочка вернула ее на место за стеклянные дверцы буфета и снова оказалась вынужденной придумывать, чем себя занять, как и вспомнила о собаке во дворе. На улице между тем уже начало ощутимо смеркаться. Девочка снова и снова гладила медвежью башку, прижимаясь своим лбом к широкому собачьему лбу, пока пес, по всей видимости, утомленный ее чрезмерной любвеобильностью, не ретировался в свою конуру, откуда его не удавалось выманить никакими воззваниями, мольбами и посулами. Тогда девочка, не долго думая, встала на четвереньки и засунула голову в будку, намереваясь силой вытащить упрямого пса, как вдруг тот, уже несколько минут безостановочно предупреждающе рычавший, ринулся ей навстречу…

Девочка не сразу поняла, что произошло. Больно не было. Просто кровь лилась и лилась, капая с подбородка, теплая, жуткая, до жути противная, а девочка лишь наклонялась вперед, чтобы кровь стекала на землю и не запачкала куртку. Понимая, что сейчас все внимание будет переключено на нее - а она не могла представить себе состояние более дискомфортное, чем находиться в центре внимания - девочка до последнего надеялась, что кровь как-то остановится сама. Или что время каким-то образом вернется назад, и она ни за что не станет приставать к собаке, и та не укусит ее прямо за переносицу, только чудом не отхватив ей нос. Но кровь все шла, и девочка обреченно побрела к взрослым. Сквозь пелену слез увидела калейдоскоп широко распахнувшихся при ее появлении глаз на заднем фоне и подскочившую маму с искаженным от ужаса лицом. Время как будто замерло, и в застывшей тишине отчетливо и контрастно раздался протяжный шелест затрепыхавшейся от порыва ветра листвы.

Хшшиии-ш-ш-ш-ш-шь…

И чье-то едва различимое, смазанное, прошедшее где-то по самой окраине этого звукового ряда:

"Не доглядела!"

 

 

Зеленый

 

За окном было еще совсем светло, и спать ни капельки не хотелось. Это казалось каким-то абсурдом: как можно спать, когда еще так хорошо видно?

Сначала девочка пыталась читать конспиративно пронесенную с собой в кровать книгу, рассказ о маленьких братике и сестричке, прятавшихся в стогу сена от внезапно застигшей их в поле грозы. На рисунке было видно, как безопасно, тепло и сухо детям в их маленьком, хотя и не самом надежном убежище. Потом читать стало невозможно, для этого сделалось слишком темно. Несколько томительных минут девочка просто лежала, бездумно рассматривая шторы на окне, которые им недавно подарила бабушка. Бабушке эти шторы достались каким-то случайным, почти полусказочным образом, и сами были полусказочными. На них были изображены не ожидаемые цветы или геометрические узоры, а рисунок с сюжетом, и каким: под ярко-салатовыми разлапистыми пальмами на берегу моря на песке сидела стройная длинноногая красавица в белом закрытом купальнике. Одной рукой девушка опиралась на землю за собой, а второй придерживала шляпу с широкими полями, свешивавшимися до плеч, - точь-в-точь такой, как на зеркале у соседки Тамары.  

Мама делала заготовки на зиму, закатывала банки с огурцами и помидорами, на кухне было жарко и влажно, по запотевшему стеклу окна вовсю бежали струйки воды, а на весь дом вкусно пахло маринадом. Приглушенные звуки бурной маминой деятельности, доносившиеся сквозь закрытую дверь спальни, ничуть не мешали, аккурат наоборот - успокаивали и дарили ощущение уюта и умиротворения. Вдруг девочка, незаметно для себя успевшая задремать, услышала, как хлопнула входная дверь, вслед за чем в прихожей раздались возбужденные голоса: к маме кто-то пришел. Прислушавшись, девочка узнала в нежданной поздней посетительнице одну из соседок, и сердце заныло от дурных предчувствий. Сомнений быть не могло: соседка притащилась кляузничать.

Днем они с подружками играли во дворе недалеко от дома, в котором жила эта худая, очень высокая - в деревне ее называли мосластой жердью - молодая еще, но рано состарившаяся и "онекрасивевшая" женщина со старательно проработанным лицом человека, находящегося при смерти. Девочка слышала, как судачили о ней другие тети: будто свою неизлечимую болезнь хитроумная симулянтка просто выдумала, чтобы под этим предлогом не ходить на работу. Поссорившись с дочкой этой мнимой, или не мнимой, больной, девочка в сердцах опрометчиво высказала той в лицо все, что слышала о ее матери. Жаждущая отмщения за поруганную честь родительницы ябеда незамедлительно покинула песочницу, а минутой позже где-то вдалеке зародился и начал быстро нарастать, приближаясь и по мере приближения становясь все более оглушительным, крик: из своего дома по направлению к детской площадке небольшим смерчем в облаке пыли неслась разъяренная мощеподобная умирающая.

Сообразив, что ничего хорошего это не предвещает, девочка метнулась за гаражи. Одна из подружек, видимо, не разобравшись, что к чему, тоже на всякий случай припустила за ней. Беглянки задворками домчали до дома подружки в надежде схорониться у нее в квартире, но едва не расшиблись, наскочив со всего разгону на закрытую дверь: подружкина мама с новорожденной сестричкой куда-то непредвиденно ушли, хотя обычно в это время всегда были дома. Слыша приближающиеся визгливые крики и топот - как весть о неотвратимом праведном возмездии - заполошные шкодницы в отчаянии спрятались в тамбуре перед запертым на амбарный замок подвалом дома.

О том, что было дальше, память монтировала клип из хаотично вспыхивающих в темноте ее хранилищ осколков ощущений и образов.

Могильный холод бетонной стены в прижимающихся к ней лопатках… Шумное дыхание запыхавшейся от бега полной подружки в кромешной темноте… Запах склепной сырости и удары собственного сердца, такие громкие, что, казалось, заглушающие даже подружкино сопение… Распахнувшаяся - все, теперь точно все! - дверь... Хлынувший в проем слепящий дневной свет и ударивший в барабанные перепонки крик... Силуэт тощей фигуры в контровом освещении - "черная дыра" в расходящихся вокруг нее лучах…

Соседка выволокла трясущихся клеветниц на улицу, где учинила над ними судилище со скоропалительным приговором и сразу же приведенным в исполнение покаранием в форме донельзя унизительного таскания за уши: ни в чем не повинной подружке девочки, некстати подвернувшейся под горячую руку, тоже перепало за компанию. Спустя несколько ужасных минут неистовая стихия начала постепенно выдыхаться, голос крикливой болящей становился все тише, пока - сам по себе затихающий и уносимый вдаль отправившейся, наконец, домой соседкой, - не затих.

Какое-то время девочки сидели в деревянной беседке у дома ни за что ни про что схлопотавшей подружки, избегая смотреть друг на друга, чтобы не встретиться с чужим взглядом побитой собаки. Им нечего было друг другу сказать - жертва жертве не товарищ, не поддержка и не утешение: совместное унижение не сближает. Стараясь делать вид, что вовсе ничего такого не произошло, вскорости девочки разошлись по домам.

Одеревенев в кровати, недальновидная любительница рубить правду-матку напряженно вслушивалась в разговор в прихожей. Нет, слава богу, говорят не о ней. Похоже, стряслось что-то посущественнее дневного скандала. По нескольким с трудом выхваченным репликам в итоге удалось составить картину "чепэ", о котором шла речь.

Пятилетняя соседская малышка баловалась со спичками. Ее мать зашла в квартиру, но смертельно опасной игрушки не заметила: маленькая глупышка спрятала ручку с горящей спичкой за спину. Мать вышла во двор кормить скотину. Синтетическое платье начало тлеть. Малышка стала бегать по комнате, пытаясь, по всей видимости, убежать от пламени, но тем самым еще больше раздувая его. Вспыхнули волосы. Малышка почему-то не кричала, или кричала, но ее не слышали. Ребенок получил ожоги более семидесяти процентов кожи, его только что увезла в город "Скорая".

Ужас удавом обвил тело и сдавил грудную клетку. Обгоревшая девочка немногим старше ее братика - это было рядом. Не где-то там, где нереальные пальмы и девушка в шляпе. Это было прямо за шторами: если выглянуть в окно, увидишь дом, где разыгралась эта уму непостижимая трагедия. 

- Кошмар… черная вся… как головешка… как же так… как же так… - доносилось из прихожей.

Снова хлопнула дверь - соседка ушла. А через минуту в спальню вошла мама. Девочка притворилась, что спит, но мама, опустившись на край кровати, все равно заговорила с ней сбивчивым шепотом:

- Такая беда! Такая беда… Ты же знаешь эту маленькую девочку… Баловалась со спичками… Какой кошмар, какой кошмар!

- Она совсем вся черная, да? - спрашивала девочка тоже шепотом, чтобы не разбудить братика. - Совсем черная? Она не умрет? Мам? Она не умрет? Мама! Мам! Она же не умрет?

Ничего не отвечая, мама крепко прижимала ее к себе и только повторяла: 

- Какая беда, какая беда! О господи, о боже! О боже, какая беда!

Уложив девочку обратно и укрыв ее одеялом, мама наклонилась поцеловать ее и так и просидела еще какое-то время, словно, не в силах оторваться от нее, хотела навсегда закрыть дочь собой от всех опасностей жизни. От горячего маминого дыхания щека, волосы на виске и шея стали влажными. Поцеловав ее еще раз, мама ушла на кухню доделывать свои неоконченные, прерванные роковыми известиями дела. Потрясенная всем услышанным, девочка попыталась представить, что будет, если обгоревшая малышка умрет.

Как это вообще - когда тебя больше нет?

Воображение рисовало разрушенный город, безлюдный, коричневый, словно бы построенный из темного песка, с пустыми оконными и дверными проемами домов и медленно, но неостановимо осыпающимися стенами. В этом городе не было фонарей, машин, собак, мусора на улицах, ветра и вообще никакого движения и звуков. Абсолютно застывшая пустота, полное безмолвие и темные песчаные руины с постепенно исчезающими стенами. Угодив в этот город, ты можешь видеть его, но не можешь ничего сделать, не можешь закричать, зажмуриться, закрыть руками уши, не можешь, что самое страшное, убежать оттуда - твоего тела больше нет у тебя, у тебя больше нет ног, нет рук, нет глаз, осталась только способность видеть происходящее, но не при помощи зрения, а каким-то другим, особым видением, - и это все, что у тебя, все, что от тебя осталось. Ты сам стал самим этим видением и ничем больше. Пустой песчаный темно-коричневый город внушал такое нечеловеческое оцепенение и отторжение, что хотелось закричать или даже завыть. Как бы ТАМ ни было, там будет очень плохо, очень одиноко и очень, по-настоящему, совсем и навсегда… окончательно.

Оставаться живым. Нужно во что бы то ни стало оставаться живым.

А попасть в беду так легко. Как не старайся беречься. Как бы ни старались тебя уберечь.

Прошлым летом они с подружками бегали на речку за бабушкиным домом, и одна из участниц их деревенской банды подбила всех остальных перейти по полуразрушенному железнодорожному мосту на противоположный берег, ходить куда бабушка девочке ни в коем случае не разрешала. Пробираясь по узкой тропинке, по обе стороны заросшей бурьяном в пояс, дерзкие первопроходчицы внезапно наткнулись на старый заброшенный бревенчатый колодец, в который раньше сбрасывали отработанный картофельный жмых с крахмального завода, расположенного чуть поодаль. Колодец представлял собой каверну в земле метров пять в ширину, длину и глубину: деревянные борта давно сгнили и развалились, и густая зеленая протухшая жижа стояла вровень с землей. Колодец был всего в шаге от тропинки: одно неосторожное движение, поскользнувшаяся на мокрой траве нога, порыв ветра и… 

А однажды они с дедом ездили на его мотоблоке за сеном. За деревней на старых отстойниках, куда стекалось содержимое городской канализации, заполненных и уже засыпанных песком, росла неудивительно мясистая трава: ее и косил дед для своей многочисленной скотины. От натужно трясущегося, трескуче тарахтящего мотоблока вся специфическая лужайка ходила ходуном: там, под слоем земли - еще не разошедшиеся толщи немыслимой мерзости. В какой-то момент внимание девочки, маявшейся от скуки, пока косец закончит свою нелегкую и небыструю работу, привлекло сооружение на холме. Хотя дед велел никуда не отходить, девочка вскарабкалась по склону насыпи, приблизилась к загадочному цилиндрическому объекту и приподнялась на носках. Внутри из стенки выше ее роста торчала труба диаметром в добрых полметра, из которой мощнейшим потоком с грохотом низвергались вниз, в самые недра земли, нечистоты. Шарахнувшись, девочка вернулась к деду, перепуганная до онемения, до рвоты, и словно бы опозоренная, запачканная увиденным, как если бы ее на самом деле с головой макнули под эту неимоверно омерзительную струю.

А как-то они с лучшей подружкой, поднявшись по ржавой железной лестнице трансформаторной подстанции, заспорили, что будет, если взяться рукой за толстые гудящие высоковольтные провода. Не откладывая дело в долгий ящик, подружка решила выяснить это опытным путем и, взобравшись с ногами на металлическую перекладину ограждения лестничной площадки, протянула руку к ближайшему толстому тросу. Руку отшвырнуло. Лишь пару часов спустя, вновь обретя дар речи, подружка смогла рассказать, что сначала ее притянуло к проводу, как мощным магнитом, а потом отбросило. Больно, по ее уверениям, как-будто не было, но любопытная Варвара весь вечер оставалась серо-бледной, как полотно.

А пару лет назад в песчаном карьере за их деревней лавиной песка засыпало двух подростков. Девочка многократно бывала на том карьере с компанией друзей: песок там был потрясающий, мелкий-мелкий, без царапающих вкраплений более крупных фракций, белоснежный и неописуемо приятный на ощупь - и когда он был сухой, нагретый летним солнцем, и мокрый после дождя, слежавшийся и хрусткий, как крахмал. После летних ливней на дне карьера вдобавок ко всему образовывались чудеснейшие лужи с прозрачной, чистой водой без мути и россыпью солнечных бликов на поверхности, настолько теплой, что в ней, не замерзая, можно было лежать часами напролет прямо в платье - одежда мгновенно высыхала на солнцепеке. Однажды, играя в карьере, подружка нечаянно попала девочке в лицо песком - больно было непередаваемо. Сколько бы девочка не промывала глаза, роговицы жгло, словно в них насыпали толченого стекла, веки опухли и не переставая лились слезы. Песка набилось и в рот, и он потом еще долго противно скрипел на зубах. Узнав новость о заживо погребенных под оползнем подростках - о них вскользь, в двух словах упомянули по радио - девочка все никак не могла опомниться и прийти в себя, снова и снова прокручивая в уме воспоминания о своих собственных ощущениях: сколько же песка было в глазах, в носу, во рту и в легких погибших на карьере мальчишек?

Да что далеко ходить: буквально на днях уговаривала она Сережу перелезть через забор и посмотреть, что там за пределами огороженной территории детского сада. Посомневавшись, имеет ли она после измены с Андрюшей право шантажировать друга проверенным методом: она была не настолько бессовестной и вероломной - и решив, что ради такого приключения можно, девочка привычным образом, хотя и непривычно неуверенным тоном, начала было свое излюбленное "или не выйду за тебя...", но договорить ей не удалось. "Ну и не надо!" - безапелляционно отрезал Сережка и даже более того: развернувшись, сразу ушел, ни разу не обернувшись, то есть, не остался хотя бы в качестве моральной поддержки и стороннего наблюдателя, способного подоспеть или позвать на помощь в случае чего!

До той минуты колебавшаяся и трусившая, а потому нуждавшаяся в сообщнике, после настолько вопиющего демарша своего неизменного соратника, девочка уже из принципа, назло предателю вскарабкалась на забор. Трясясь от нервного перевозбуждения, она упрямо пробиралась все дальше и дальше в поле с густой и высокой травой. Остановиться она была вынуждена, когда под ногами зачавкало. Осмотревшись, разведывательница непознанных земель сразу же разгадала причину заболоченности: в полуметре от нее в развесистых лопухах вокруг переполненного канализационного колодца разливалась зловонная лужа, люк на колодце отсутствовал. Похожий вечно затопленный и преступно-халатно открытый колодец располагался и в самой их деревне по пути к маминой конторе. Об этом колодце знали все и благоразумно обходили его стороной: уже один только смрад не давал приблизиться к нему на небезопасное расстояние. Тем не менее, однажды соседский мальчонка из близлежащего дома, разогнавшись с горки на велосипеде и не успев затормозить, провалился в него. К счастью, не утонул: трехколесный велосипед застрял между стенками, не дав незадачливому беспечному ездоку уйти на дно.

Весь остаток дня они не разговаривали: Сережа - потому что злился, девочка - потому что понимала, что злость и раздражение друга справедливы и абсолютно заслужены, и будучи не на шутку угнетенной полученным уроком. Сережа говорил ведь, что не стоит так рисковать, предупреждал. Колодец был всего в шаге. Если бы она, злая на "жениха", а потому невнимательная настолько, что даже не почувствовала характерного зловония, если бы она сделала этот еще один шаг…

Девочка непроизвольно потрогала еще не зажившие швы, наложенные на переносице после укуса собаки. Рядом, прямо под глазом, белел еще один старый шрам: года полтора назад она поскользнулась на ковровой дорожке и рассекла скулу об острый угол спинки кровати.

Детское сознание с неумолимой садисткой настойчивостью снова и снова расцвечивало перед глазами сцены одна изощреннее другой. Вот она, опрокинувшись, летит в адскую бездну под сокрушительную низвергающуюся струю… Вот она, потеряв равновесие, погружается в склизкий тошнотворный студень из картофельного жмыха… Острый угол пропарывает не щеку, а вонзается на несколько миллиметров выше… И никак невозможно было остановить этого окончательно обезумевшего внутреннего киномеханика и прервать этот заевший самоистязательный киносеанс, хотя уже не оставалось никаких сил выдерживать этот страх - страх смерти - сделавшийся настолько концентрированным, что парадоксальным образом хотелось умереть, лишь бы только перестать испытывать его. Девочка плакала и самозабвенно молила, чтобы бог не дал погибнуть маме, братику, ей самой, бабушке, папе и деду, и этой несчастной соседской крохе. Наволочка совсем промокла от слез и девочка перевернула подушку другой стороной.

Вскорости мама закончила свою работу и тоже легла в кровать. Они спали так - это называлось у них "стульчик": девочка спиной к маме, согнутые в коленях ноги которой образовывали под ее детскими бедрами ступеньку. Стало сильно-сильно, так, что это было трудно выдерживать, хорошо. Как тем ребяткам из книжки в их пристанище в стоге сена.

Измученная, замученная до беспамятства, девочка провалилась в неспокойный неполноценный сон, сквозь который в какой-то момент услышала, как тихонько скрипнула входная дверь: домой вернулся отец. Через закрытые веки девочка машинально отметила про себя, что в комнате царит прежний летний полумрак, и решила, что еще продолжается вечер, хотя на самом деле за окном не смеркалось, а светало. 

 

 

Голубой

 

В большой блестящей коробке оказалась Золушка в "принцессочьем" голубом атласном платье с кружевами, бантами и рюшами. У куколки было нежное и удивительно взрослое личико, тонкие руки и длинные стройные ноги, что очень отличало ее от обычных кукол-"деток" с ножками-"сардельками" с ямками на коленках и выпирающими холмиками щек под широко распахнутыми круглыми пластмассовыми глазенками. Помимо самой куклы в коробке имелся еще один, "замарашкин" комплект одежды: простое желтое платьишко из мешковины с передником, чепец и деревянные башмаки-кломпы. Лохмотья у производителей игрушки получились неубедительными: рабочая униформа Золушки тоже вышла очень элегантной.

Мама сказала, что подарок дорогой, и предложила посадить куклу на телевизор, чтобы не истрепать волшебный наряд.

До Золушки такие платья в реальной жизни - не в книжках со сказками, не в кино и не в раскрасках - девочка видела лишь дважды. На маме на их с отцом свадебных фотографиях в альбоме, и на незнакомой невесте у поселкового ЗАГСа.

Ротозейничая в толпе незваных зевак, они с подружками наблюдали, как жених вынес на крыльцо ЗАГСа новобрачную и какое-то время стоял, держа ее на руках, пока нерасторопный фотограф делал снимки. Невеста была в теле, и по красному от напряжения лицу молодожена струились ручейки пота, а на шее и руках вздулись кровеносные сосуды. Свидетель старался подсобить своему тщедушному другу и сделать это как можно незаметнее, чтобы на фотографиях не было видно, что двое больших крепких мужчин с трудом удерживают фею в пене кружевных фестонов и воланов.

Наблюдая эту картину, девочка испытала нечто сродни легкой истерике: она знала, что сама далеко не Дюймовочка, она была самой высокой, едва ли не на голову выше всех в группе. Она была и самой старшей: из-за ее болезненности ее на лишний год оставили в саду - и очень худенькой, но все равно среди детсадовских одногруппников казалась себе жуком в муравейнике - неужели ее будущий муж тоже не сможет поднять ее? Худосочный Сережка-вермишелька точно не сдюжит… Хотелось срочно, не теряя больше ни единой драгоценной секунды, броситься куда-то и что-то сделать с собой, каким-то образом вырасти обратно, или хотя бы как-то пресечь любую возможность дальнейшего увеличения своего тела. Понимая, что она не знает, как осуществить это и все больше паникуя, девочка поклялась себе, что в крайнем случае просто никогда не выйдет замуж, чтобы не дай бог не оказаться в подобной нелепейшей ситуации, и только после этого смогла немного успокоиться и примириться с новыми, полученными у деревенского ЗАГСа удручающими познаниями о том, каков на самом деле реальный мир.

Золушку ей подарили мамины подруги, приехавшие в гости.

- Какая ты уже большая! Умница! Мамина помощница! - наперебой начали хвалить они девочку, когда она вернулась, толкая перед собой коляску с братиком, с прогулки. - Все правильно, так и надо: сначала няньку, потом ляльку!

Молодые женщины давно не виделись, а потому многословно и шумно радовались встрече:

- А прическу-то, прическу-то навела! Красота! - смеясь, делали они друг дружке неуклюжие неумелые комплименты.

- Ай, скажешь тоже! Тоже мне красоту нашла! Это я просто вчера в парикмахерской была. У нас новая парикмахерша, такая умница!

- Сама-то расфуфырилась! От тряпок дома шкаф ломится!

- Какие тряпки! Придумала! Некогда мне выряжаться!

- И не говори! Раньше, в молодости, помню, я была страшной тряпичницей. Мне обязательно нужно было каждый день ходить на работу в новом наряде. А сейчас как отняло… Не до того сейчас! Да и некогда!

Пройдя в дом, гостьи начали рассаживаться за столом, меняясь местами, перешучиваясь и передвигая стулья. Поскольку собрались не все приглашенные, есть и пить без опаздывающих не начинали. В какой-то момент на несколько минут повисло неловкое молчание. Дальний родственник, молодой мужчина, до этого законопослушно сидевший смирно, не шевелясь, сложив руки на груди и откинувшись на спинку дивана, вдруг неожиданно подхватился, потянулся к тарелке и взял ломтик арбуза. Девочке самой ужасно хотелось сделать то же самое с той самой минуты, как нарезанный спелый арбуз торжественно водрузили в центр стола. Но мама запретила таскать еду с праздничных тарелок: зияющие пустоты нарушили бы красоту и гармонию сервировки. Девочка ощутила глухую неприязнь к нарушителю правил этикета, который, как ни в чем ни бывало, начал поглощать арбуз, сплевывая косточки в руку и выкладывая их потом на блюдце перед собой.

Бабушка этого их родственника недолюбливала. Некоторая дистанцированность ощущалась и в его отношениях с другими членами семьи. Поговаривали, что еще будучи студентом ПТУ, он ограбил магазин. В тот вечер они с парнями пили портвейн, выпивка закончилась, и собутыльники разбили окно в местном гастрономе, работавшем до шести вечера и уже давно закрытом. Дебоширы взяли всего пару бутылок вина и пару пачек Беломора, деньги за которые оставили на прилавке. Это и ограблением-то было не совсем, скорее, хулиганство: за хулиганство их и судили, срок дали условный. В семье этот проступок осуждали, но оправдывали шкодника тем, что он интернатовский: хлебнул ребенок, да и какое там, в детдоме, воспитание?

А однажды этот родственник, молодой еще совсем человек, отрастил бороду до груди. Бабушка назвала ее "помелом". Девочка уточнила, что это значит, бабушка объяснила, что это такая метла, которой пепел из печи выметают. Девочке борода страшно не нравилась, к счастью, вскорости раздражающую растительность на лице неугомонный эксцентрик сбрил.

Потом он купил фотоаппарат, приобретение, неоправданно дорогое только лишь для того, чтобы фотографировать семейные застолья и спорадические поездки в отпуск на море летом: ведь что еще стоит того, чтобы быть сфотографированным, если не застолья и не отдых на море? А для таких целей вполне достаточно было брать фотоаппарат напрокат, как это делали все нормальные люди. Какое-то время доморощенный фотограф исправно снимал все семейные праздники: в альбоме скопилась целая пухлая стопка его коричневых, нечетких работ с улыбающимися лицами и выглядывающими на переднем фоне из-под нижнего края кадра бутылочными горлышками. Но постепенно - дорогое, дорогое это удовольствие: пленка, печать фотографий, да и сколько можно фотографировать одни и те же лица и одни и те же горлышки? - его увлечение предсказуемо сошло на нет.

После этого он откуда-то приволок магнитофон. Громоздкий неподъемный агрегат занимал непозволительно много места в квартирке-скворечнике, к тому же на пленку в бобинах был записан один Высоцкий, под которого невозможно было танцевать, а потому очередная дорогая цацка снова оказалась бессмысленной тратой денег и бесполезным пылесборником: на семейных торжествах по-прежнему включали старый проигрыватель. Музыка на пластинках была гораздо более разнообразной и танцевальной: "Трава у дома", "Старинные часы" и "Эй вы там, наверху!":

"Делу - время, делу - время,

да-да-да-да-да,

делу - время, делу - время,

да-да-да-да-да,

ааааа потехе - час!"

Девочка этого их родственника тоже не то, чтобы недолюбливала, скорее, считала, что не должна "долюбливать", потому что его недолюбливали взрослые. За то, что он непутевый. Не такой, как все. Делает то, чего никто из взрослых мужчин не делает. Занимается какой-то херней, и ему хоть кол на голове чешиНосится по пустым дорожкам. Думает только о себе. У него все, не как у людей. Ему больше всех надо.

Нельзя быть, не как все, и нельзя дружить с теми, кто не как все, иначе с тобой самим никто не будет дружить.

Вместе с тем, в глубине души девочка понимала, что не любить родственника ей особо не за что: ничегошеньки плохого он никому не сделал. Просто чудак.

Весь день с самого утра мама занималась готовкой и накрывала на стол, то и дело обременяя девочку каким-нибудь новым заданием. К радостному праздничному воодушевлению в такие дни всегда неизбежно примешивалась изрядная доля этой выматывающей и быстро опустошающей нервозности. Сначала нужно было выбрать из большой стопки "гостевой" посуды в секции блюдца по количеству гостей - с одинаковым рисунком и без сколов, а то стыдно перед людьми будет. Затем следовало протереть полотенцем перемытые вилки, стаканы и рюмки, и расставить все это по периметру стола, положив под каждое блюдце салфетку, а на блюдце - кусочек хлеба, как будто гости сами не могут дотянуться и взять хлеб из общей корзинки. Тем более, что как правило, этот хлеб никто не ел и, убирая со стола после застолья, его приходилось так же собирать и выбрасывать поросятам. И если поначалу быть "умницей" и "маминой помощницей" было лестно, и девочка выполняла все распоряжения добросовестно и с энтузиазмом, то ближе к банкету азарт закономерно начинал угасать прямо пропорционально усиливающейся усталости. Больше всего утомляло именно это: принуждение переживать из-за того, что важным совсем не казалось. Почему всякой ерунде придается столько значения, в то время как совсем не ерунда считается ерундой?

Девочка начала выполнять родительские поручения спустя рукава, из-за чего мама все чаще ругалась и требовала переделать сделанное.

- Ой, уйди, исчезни с глаз моих, чтоб я тебя не видела, мне от тебя плохо! - махнув на бестолковую ассистентку рукой, мама опустилась на табуретку, широким жестом вытирая ладонью лоб и убирая назад влажные волосы.

И уже даже совсем не хотелось никаких гостей вовсе. Если гости - это так трудно и тяжело, то зачем и кому все это надо? Жизнь не праздник даже в праздник.

Дыру в двери спальни занавесили детским одеяльцем, якобы повешенным туда с целью просушиться после стирки. Наблюдая за гостями, девочка тревожилась, чтобы одеяльце не привлекло ничьего внимания, и чтобы проходя в спальню и обратно, самой нечаянно не сдернуть его. Но, кажется, на дверь никто внимания не обращал, как и не замечал легкого волнения виновницы торжества: гости созывались по поводу Дня рождения девочки.

Наконец собрались все, сделалась веселая сутолока, завязались становившиеся все более оживленными разговоры и дружеские перепалки. Посмеиваясь над героями своего повествования, любимый дядя рассказал, как на днях его знакомые рыбаки, - настоящие рыбаки, такие, которые не забывают водку, отправляясь на рыбалку, - возвращаясь под утро с озера, съехали с дороги в кювет, прямо в небольшое болотце. Сидевший на пассажирском сиденье товарищ даже не проснулся, водитель же выбрался из салона "Козла" и, видимо, собираясь с мыслями, как быть дальше, в задумчивости начал стаскивать с крыши автомобиля водоросли и цветы кувшинок. В это время мимо проходила возвращавшаяся с ночной смены работница завода, настороженно поглядывавшая в сторону болотца с надрывно квакавшими лягушками, обезумевшими от столь бесцеремонного вторжения. "Что смотришь? Не видишь - букеты собираю! Хочешь, подарю?", - не растерялся стоявший по колено в воде находчивый рыбак.

Зачарованно слушая дядю и не сводя с него глаз, девочка силилась вспомнить, кого же он ей напоминает, но искомое сравнение никак не находилось. Дядя был красавчиком и щеголем: средней длины волосы, стильные рубашки с закатанными рукавами и двумя расстегнутыми верхними пуговицами, модные брюки. У него было прекрасное чувство юмора, и если в разговоре после непродолжительной эффектной паузы он не придумывал и не произносил какой-нибудь остроумной и действительно смешной шутки, это вызывало недоумение и мимолетное чувство неузнавания.

Затем, так же снисходительно посмеиваясь над собой, дядя рассказал, как однажды он сам, собираясь на рыбалку, решил раздобыть червей, для чего отправился в их собственный огородик и тщательно перекопал грядки с только что посаженной его супругой - дело было по весне - укропом, морковочкой и прочей свеколкой… Он говорил, что - честно, правда-правда, клянусь! - не знал о том, что огород уже засеян.

Одна из гостий смотрела этот комедийный мини-моноспектакль немигающим испепеляющим взглядом:

- Ты совсем дурачок? Мозгов вообще, что ли, нету? Вообще не соображаешь, что делаешь? С головой не дружишь? - тяжелое хмурое женское лицо все стремилось вниз: стремились вниз дряблые обвисшие мочки ушей с массивными серьгами, еще больше оттягивавшими их, стремились вниз уголки скривившихся в неодобрительной гримасе губ, стремился вниз каскад водянистых складок на шее, мелко дрожавших от возмущения вместе с сережками и спиральками завивки на голове.

Дядя ничуть не обиделся и не стушевался, как будто и вовсе не заметил учиненного над ним публичного отлупа:

- Да ладно, хватит тебе бурчать! Пойдем лучше потанцуем!

Однако сердитая гостья, не сменив гнева на милость, грубо оттолкнула протянутую мужскую руку.

- Ну как хочешь, - так же легко и непринужденно смирился со своим поражением дядя.

Девочка кусала губы и давилась проглоченным смехом: суровая тетенька строго посмотрела на нее - ты находишь все это смешным? Девочка находила истории дяди смешными. До этого за столом разговаривали о ненавистной работе, об интригах подлых двуличных коллег и нищенской зарплате, жаловались на несправедливость беспринципных бессовестных начальников, вздыхали о маленьком братике и его диатезе: накануне бедное дитя расцарапало себе все личико до состояния кровавой маски, - сетовали на незавидный урожай картошки и какое-то время вяло обсуждали небывало теплое и солнечное в этом году бабье лето, - вот это действительно было неинтересно и скучно. 

Обычно на всех семейных торжествах присутствовал дед, сам любитель историй в "стиле дяди": громогласный великан, человек-гора, человек-толпа, человек-солнце, вокруг которого вращалась большая семья-галактика. Деда с его габаритами и цыганской харизмой упрекать в чем-либо мало кто осмеливался. Язвительный, он мастерски умел поставить на место любого зарвавшегося в его личное пространство интервента, не оскорбительно, без тени хамства - не придерешься! - но "припекало" ощутимо. Но даже оставшись без своего приболевшего единомышленника и в одиночку борясь с сопротивлением среды, дядя не побоялся озвучить свои провокационные байки.

- А ты что скажешь? - вдруг подмигнул он племяннице-имениннице. - Что важней, рыбалка или огород?

Дядя частенько любил как-нибудь поддеть, поддразнить ее, словно подначивая: "Давай к нам! У нас веселей!". И хотя девочке очень, очень, очень хотелось ответить ему в тон достойной шуткой, вызвав его одобрительный заразительный хохот, но, ощущая буравящий ее лоб взгляд обладательницы мелко дрожащих сережек и "спиралек", маленькая трусиха любимого дядьку не поддержала:

- Тетя Алиса же работала…  ей было тяжело, а ты все испортил... - промямлила она, но удовлетворения от согласного с ней гула женских голосов не испытала и густо покраснела.

- Так пусть не копает! Пусть со мной на рыбалку едет - кто ж ей не дает? Это же она - и сама не живет, и другим не дает! - дядя, это было видно, был готов к тому, что поддержки не дождется.

- Ага, на рыбалку! На рыбалку все горазды, а работать кто будет? Чем детей кормить? - снова загудел многоголосый женский хор. - Жизнь - это тебе не кино! Это только в кино так бывает, а в жизни так не бывает!

На фотографии за стеклянной дверцей секции - одной из самых любимых карточек девочки, которую она же и поставила на полку - были засняты, еще будучи студентами, сразу все: обнимающиеся и невозможно красивые, похожие на актеров кино, мама с папой, вечно дурачащийся дядя со смешливой улыбчивой болтушкой тетей Алисой, и этот педагогически запущенный любитель арбузов со своей невестой, державшей в руках плюшевого белого медведя, который сейчас сидит на подоконнике в спальне за салатовыми шторами, и грозная гостья, в те времена стройная, стильная и надменная, как модель из журналов мод, с гитарой на коленях. Сейчас сидевшие за столом женщины мало чем напоминали себя на той фотографии. Они коротко обрезали свои длинные волосы, перестали пользоваться косметикой - разве что вот, в гости, немного туши для ресниц и чуть-чуть помады для губ, постоянно опущенных уголками вниз, - располнели, и платья на них, даже нарядные, какие-то… совсем не нарядные и обыкновенные.  

К концу праздника мужчины всегда начинали все чаще выходить на улицу - без курток, в тапках - покурить. Женщины не курили и почти не пили вина. Они ждали мужчин за столом, лакомясь тортом с чаем и сокрушаясь над своим лишним весом, признавая необходимость похудения, но продолжая, щурясь от наслаждения, доедать очередной щедрый кусок на своей тарелке:

- Эх, сколько той жизни, гори оно все синим пламенем!

- Ради кого тут худеть? Ради этих, что ли? Нету мужика, ради которого хотелось бы быть красивой!

- Муж должен любить жену любой! Хорошего человека должно быть много! Мужики же не собаки на кости кидаться! На досках они еще в гробу належатся!

- А как, ты говорила, ваш колхоз называется? Восьмое Марта? Девятое Мая?

- Первое мая! День труда!

- А, то-то я помню, что праздник какой-то!

- Да, праздник, который всегда с тобой! 

- А ваша соседка так и не работает нигде? И детей у них так и нету? Интересное кино!

- Как она на стены не лезет? Я бы сошла с ума сидя дома в четырех стенах! Не представляю, чем можно заниматься дома. Я умерла бы, наверное. Целыми днями, как волк, одна. Сутками напролет ничего не делать - это ж надо!

Когда мужчины возвращались, начинались танцы. Женщины - в бусах, с завитыми на бигуди волосами, с ресницами-иголочками и ободками от съеденной помады на губах, в платьях и тапках, выданных хозяевами квартиры взамен уличной обуви, - молодые еще совсем женщины нескладно, преодолевая смущение, двигались не в такт музыке на тесном свободном пятачке комнаты, почти полностью занятой столом. Веселые захмелевшие мужья подхватывали и пытались покружить своих вырывающихся жен, возмущавшихся отчасти наигранно, со смехом, но отчасти все же с нотками искреннего недовольства нетрезвой мужской сентиментальностью. Видеть родителей обнимающимися в последнее время можно было только на таких, становившихся все более нечастыми, праздничных семейных посиделках.

Грязные тарелки мама убирала, взамен приносила чистые - не из гостевых, из тех, что "для себя", отбракованных днем, со сколами и с разными рисунками: все смешалось на праздничном столе - и вот стоило все это дневной нервотрепки?

Девочка в очередной, десятый уже, если не пятнадцатый раз переодела Золушку сначала в "лохмотья", затем в бальный наряд. Рядом на кровати лежала Галя, с которой девочка в последнее время не расставалась. Сейчас, на фоне новой фаворитки, Галя, увы, как бы бесконечно не было жаль, снова померкла. Девочка чувствовала себя перед ней непростительно виноватой, и время от времени брала Галю на руки, убеждая саму себя, что любит ее по-прежнему, но реальность от этого не менялась: Золушка нравилась больше. Можно из чувства вины и жалости заставлять себя делать вид, что тебе нравится то, что не нравится, и даже верить в то, что оно тебе действительно нравится, но искренне, по-настоящему нравиться будет только то, что вправду нравится.

А набить листьями пакет, какими бы трудными не были твои жизненные обстоятельства, - это ни разу не подарок. Это издевательская, как плевок на перила, насмешка.     

Девочка сняла резинку с собственных волос и, пригладив руками апельсиновую копну, завязала Гале тугой хвост: стало совсем незаметно, что волосы спутаны. Немного поколебавшись, девочка все же приняла это решение: размотав шарф, в который до этого была закутана кукла, она надела на Галю золушкино желтое платье - оно ей идеально подошло. Галя стремительно нравилась все больше, и любить ее стало намного проще.

Девочка посадила Золушку, как они и договорились с мамой, на телевизор.

Красивое, до чего же умопомрачительно красивое платье!

 

 

Синий

 

Да, проклятая тварь по-прежнему оставалась на своем месте, словно дожидаясь, когда ее несчастная пленница покинет свое укрытие.

Девочка отошла от двери и снова села на сложенные в углу сарая доски.

Она до смерти боялась этого соседского петуха. Он бросался на каждого, кто проходил мимо, даже на своего хозяина соседа дядю Ваню, за что тот, матерясь, всякий раз грозился отрубить задире безмозглую башку, но свое обещание в исполнение никак не приводил, несмотря на непрекращающиеся жалобы соседей. Чтобы миновать соседский сарай, за которым располагался их собственный, и избежать встречи с пернатым психопатом, девочка обходила длинную гряду хозпостроек с другой стороны. И вот надо же, сегодня петух словно разгадал ее маневр и бросился навстречу - она едва успела запрыгнуть через высокий порог внутрь помещения сарая и захлопнуть за собой дверь.

Побелевшими пальцами она тянула дверь на себя, словно маленькое чудовище могло рвануть за ручку снаружи. В щель было видно, как, вытягивая и шею и издавая остервенелое кудахтанье, словно посылая вслед упущенной беглянке самые страшные угрозы, топчется перед входом ее неординарный страж. Дома был дядя, но рассчитывать на его подмогу не приходилось: вряд ли ему придет в голову, что племянница, ушедшая кормить поросят, задерживается, в прямом смысле взятая в плен драчливым петухом. Скорее всего, дядя решит, что она встретила друзей на площадке и они куда-то умчались беспризорной деревенской гурьбой. Оставалось только ждать, когда агрессор уйдет.

И без того тоскливую ситуацию усугубляло то обстоятельство, что дома оставалась грандиозная новинка, вчерашний дядин подарок маме - синяя пластмассовая сумочка-косметичка с оригинальной длинной ручкой-цепью, внутри которой в индивидуальных ложах, оклеенных красным бархатом, хранились пудра, алая помада, флакон с духами и тушь для ресниц в роскошных золотистых футлярах. Накануне вечером девочка накрасила губы этой помадой, и сразу стала такой взрослой, такой похожей на всех этих изысканных актрис и певиц из телевизора - у нее даже непроизвольно расправились плечики, выровнялась спина и вздернулся кверху подбородок. 

Скрючившись на досках, девочка быстро озябла от неподвижности, и пытаясь согреться, засунула руки поглубже в карманы куртки. В кармане что-то было. Забравшись в прореху в подкладке, девочка нащупала завалившийся туда пакетик. Украшения, подаренные Тамарой! Она напрочь забыла про них!

Девочка вытрясла содержимое пакетика на ладонь. Некоторые сережки и колечки были совсем заурядными, кроме того, уши у нее не были проколоты, а потому сережки и вовсе были ей без надобности. Но вот колечко в форме змейки, обвивавшей палец, и брошка-паучок, поразительно реалистичный, но, несмотря на ее клиническую арахнофобию, показавшийся ей невероятно обаятельным и трогательным, очень запали в душу.

Подарок "жег" ладошку. От греха подальше, от него давно следовало бы избавиться. Поддавшись импульсу, девочка хотела было засунуть пакетик между досок под пол, но передумала и решила, что выбросит его где-нибудь подальше от дома, как только выберется из своего заточения.

После обеда родители уехали в магазин. Братик спал и, оставшись вдвоем, они с дядей фантастически проводили время. Началось с того, что родственник-вольнодумец не стал ограничивать племянницу в объемах разрешенного к употреблению зефира в шоколаде.

Сладости девочка любила маниакально. Но мама говорила, что есть много конфет вредно, и выдавала не больше трех-пяти штук в день, что для девочки было просто жалкими крохами. Зная об этой несхожести их взглядов, мама конфеты прятала. Но, то ли спрятать что-то в небольшой квартире не так просто, то ли у девочки действительно был нешуточный талант кладоискателя, но мамины тайники она обнаруживала с легкостью, даже ничего особого для этого не предпринимая. Отчаявшись, мама стала класть пакет с конфетами на шкаф с антресолью, возносившийся к самому потолку: высота для ребенка недостижимая. Но там были конфеты. И не было силы, способной остановить одержимую сладкоежку в ее решимости их добыть.

И она нашла выход: поставив на мягкую кровать, упирающуюся изголовьем в спинку шкафа, стул, она вскарабкалась на эту шаткую пирамиду и попыталась дотянуться до заветного пакета. На краю антресоли лежал дипломат, в котором отец хранил свои старые, черно-белые фотографии, документы и бумаги. В какой-то момент, как и следовало ожидать, эквилибристка-дилетантка, не удержав равновесия, начала падать, в отчаянии судорожно пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но влажная от испуга ручонка соскользнула, и сдвинутый со своего места дипломат ухнул вниз и "проехал" по руке, как скальпелем срезав с ее большого пальца гроздь бородавок.

Девочка ужасно стеснялась этого своего убожества. Мама с бабушкой изводили бородавки всеми мыслимыми и немыслимыми народными способами. В ход шли местная наружная уринотерапия, прижигания какими-то бытовыми кислотами, завязывания узелков на нитке над многострадальной конечностью с нашептываниями и заговорами и последующим помещением нити в петли ворот: считалось, что, истертая работающим механизмом, она исчезнет с лица земли, унеся с собой в небытие и данную деликатную проблему. Не помогало, ясное дело, ничего.      

И вот не осталось и намека на былое уродство. И крови было как-то немного. И шею она себе не свернула, хотя абсолютно все предпосылки для этого были. Она даже ударилась несильно.

Придя в себя, девочка клятвенно пообещала кому-то невидимому, что никогда в жизни больше не поднимется выше уровня пола. Однако время шло, сердце уже не пыталось пробить проход в грудной клетке, а вожделенные конфеты так и оставались на невзятой высоте. Ее любимые "Молодежные", свежие, еще ничуть не подсохшие, с сочной шоколадной начинкой, с тремя фигурками девушек в платочках и длинных сарафанах - зеленом, красном и синем - на рисунке на обертке. Которые девочка не выбрасывала, а тщательно разутюжив пальцами, складывала стопочкой и бережно хранила, время от времени наслаждаясь божественным ароматом пропахшей шоколадом бумаги.

Кроме того, вопиющее доказательство ее преступных поползновений - упавший дипломат - тоже было крайне желательно вернуть на место. Собравшись с духом, бесшабашная циркачка снова повторила свой коронный номер и не только водрузила на место тяжеленный дипломат, но и урвала-таки несколько конфет из пакета! И даже более того: наловчившись, она лазала за конфетами таким образом потом еще не раз.

Было у мамы и другое сховище. В прихожей стоял самодельный шкаф из фанеры, дверцы которого настолько перекосились, что открывать и закрывать их на щеколду стало возможным только при помощи молотка: стучишь по шляпке щеколды, она насилу поддается, и набитый скарбом Сим-Сим являет свои щедрые недра. Там в уголочке и хранилась коробка конфет, что очень осложняло миссию, конечно: опустошенные зияющие конфетные выемки выдавали понесенные потери гораздо очевидней, чем пакет. Но расхитительницу родительских запасников это не остановило.

Каждый раз наслаждение от украденного лакомства сменялось не менее интенсивным чувством сосущей тревоги: обнаружение разоренной коробки было лишь вопросом времени. Коробка между тем неостановимо пустела, и всякий раз, когда мама приближалась к шкафу в прихожей, рецидивистка замирала ледяной скульптурой. Однако по счастливой невероятной, впрочем, не такой уж и невероятной случайности, конфет так никто не хватился: мама про них попросту забыла. До отказа заполненный, как на случай ядерной войны, шкаф был набит вещами, в которых никто никогда не нуждался, и стоял, по сути, заколоченным, потому как столь неудобный способ его открывания никому не досаждал: открывали его крайне редко.

Девочка в очередной раз подошла к двери и выглянула в щель: чертова птица упорно прохаживалась на том же месте. Уловив легкое движение за дверью, петух подобрался и выжидательно склонил голову чуть набок. Ну что за день сегодня!

Утром, пока мама собиралась на похороны, девочка присматривала за братом. Братик рассекал по двору в своих громоздких самодельных ходунках, позвякивающих на неровностях асфальтированной дорожки. Было солнечно и довольно тепло, бабье лето выдалось и впрямь поразительно ясным и погожим. Вдоль дорожки доцветали последние осенние цветы, неприхотливые и довольные посредственные, растущие самосевом и пустопасом, а потому неряшливые, но яркие и радующие глаз, особенно в период октябрьского снижения разнообразия разноцветия. Девочка расположилась на ступеньках крыльца с небольшой стопкой книжек: книжки были тонкими и проглатывались в один присест. Книгочейка как раз выбирала следующий том, когда раздался леденящий кровь звук - звон и грохот опрокинувшихся ходунков и взорвавший сонную деревенскую тишину детский плач. Девочка подорвалась с места, но подбежать к упавшему ребенку не успела: на улицу из дома выскочила мама. Вырвав книги из рук растерянной дочери, мама в сердцах швырнула их через перила крыльца. Пробегая обратно с зашедшимся в плаче ребенком мимо так и продолжавшей стоять столбом девочки, мама на ходу схватила ее за волосы и больно оттаскала за них. Ругательства рвались сквозь ее плотно сжатые, даже чуть посеревшие губы, но мама ничего не сказала.

Девочка поднялась в квартиру и на цыпочках прошла в детскую, стараясь приподнимать все тело вверх, словно пытаясь сделать его как можно более легким, почти невесомым, неспособным надавить своей массой на напольное покрытие и вызвать скрип половиц. Девочка так часто ходила таким образом, что оставалось только удивляться, как она еще не научилась левитировать. Она присела на край кровати. О том, чтобы пойти в спальню, убедиться, что братик пострадал несильно, поцеловать его, как-то отвлечь, покружить, пощекотать, развеселить и услышать вместо плача детский смех, чего сейчас хотелось больше всего на свете - и что девочка отлично умела, малыш успокаивался у нее за считанные секунды - об этом не могло быть и речи. Маме на глаза лучше было не попадаться.

Это так страшно, когда мама кричит. Когда каждый раз, слыша приближающиеся шаги, ты окаменеваешь до состояния трупного окоченения в ожидании удара звуковой волны в спину, деформирующей позвонки. За крошечное пятно на свитере, за не возвращенную на место газету с телепрограммой, за несъеденный суп, за нечаянно разлитый чай, за то, что сделал, и за то, чего не делал, за то, что сделал так, а не наоборот, за то, что делал, но не доделал, за то, что не в твоих силах сделать, за то, о чем ты ни сном, ни духом, но в чем тебя подозревают и обвиняют согласно презумпции виновности - крик, нестерпимый, непереносимый, в ошметки разрывающий нейронные цепочки мозга, звучал в доме не утихая. Дом - это место, где постоянно кричит мама.

Если бы мама была плохой: злой, глупой, некрасивой - ее хотя бы можно было не любить. И защитить себя тем самым хоть немного. Но мама хорошая. Мама столько делает для них. Она любит их и хочет, чтобы у них все было хорошо. Она устает, она очень устает, она не может позволить себе отдых, она очень переживает из-за всего, из-за каждой мелочи, и поэтому кричит - конечно, закричишь тут! А ты любишь маму больше всего на свете, не раздумывая, ты отдашь за нее свою маленькую детскую жизнь - ты отдал бы за нее все свои жизни, будь у тебя их несколько.

Девочка кусала губы: ей казалось, что она не имеет права, не заслуживает этой привилегии - плакать. Потому что слезами делу не поможешь, произошедшего назад не вернуть, раньше надо было думать и смотреть за ребенком, а не прохлаждаться, занимаясь всякой херней, она же сама - будущая мать! Мама права: она - бестыжая эгоистка. Она думает только о себе. А на маму и на братика ей наплевать. Она отвратительный урод, лучше бы это она сгорела вместо соседской малышки.

Девочка подошла к окну и выглянула во двор. Ее взгляд упал на книги, вторкнувшиеся в мягкую, перекопанную после уборки картошки, землю. И вдруг, несмотря на подавленность, девочка согнулась в приступе безудержного истерического смеха: на грядке выросли книжки! Чем больше она старалась сдержать смех, тем смешнее становилось. Зажимая рот рукой, она вышла на улицу и извлекла книги из песка, что было очень вовремя: во двор как раз заходили соседки - то-то была бы им тема для захватывающих шушуканий!

Шушушушушушушу…

Мама с повязанным на голову черным шарфом вышла из дома и, передав ребенка, которого держала на руках, одной из пришедших женщин, срезала цветов. Подняв опрокинутые ходунки и отставив их в сторону, мама забрала сынишку, после чего тихой скорбной группкой женщины направились к большой компании людей в конце улицы у дома умершей от ожогов малышки. Девочка побрела следом за ними.

В квартире в центре зала на двух табуретках стоял маленький закрытый гробик, обитый вишневого цвета бархатом с окантовкой из розового кружева: совсем кукольный, "игрушечный", "принцессочий". Горели свечи, было тихо, лишь время от времени кто-то негромко всхлипывал, кто-то горестно вздыхал. На ковре на полу в нескольких местах виднелись небольшие обугленные черные проплешинки: как поняла девочка из перешептываний стоявших рядом мужчин - от капавшей на ковер расплавившейся синтетической ткани детского платья. Почему малышка не кричала?

Девочка вспомнила, как однажды она вылезала из кабины грузовика, на котором их семья возвращалась с поля с мешками только что собранной картошки в кузове, и как-то так получилось, что она не успела убрать руку. Водитель тронулся, дверца от рывка захлопнулась, защемив ее пальцы. Девочка побежала за машиной, к счастью, скорость самосвала была небольшой. Водитель почуял неладное, лишь проехав несколько метров: девочка тогда тоже не кричала. Она не издала ни звука. Просто молча бежала за машиной с зажатой в дверце рукой.

Лучше потерпеть, чем тебя будут ругать. Мозгов же нету! Сама во всем виновата. Совсем не соображает, что делает! С головкой не дружит. Совсем головка слабенькая.

- В сарай отлучилась… И ведь она заходила в дом! Как могло так статься, что не заметила? Как не обратила внимания? Взяла ведра и пошла кормить скотину… Не пьяница, не лахудра какая-нибудь! Жила - все для детей, все детей! Работала, как рабыня, всю жизнь! - шепотом переговаривались присутствующие.

Мать малышки сидела рядом с гробиком и, казалось, вообще не замечала ничего вокруг. В платке, по-старушечьи завязанном под подбородком, таком черном, что он пугал даже больше, чем гроб, убитая горем женщина теребила сухой - она не проронила ни слезинки - носовой платок. Кожа на ее руках была растрескавшейся, как рассохшаяся глина, с намертво въевшейся в трещины черной грязью.

- Не доглядела... Никто не виноват… Судьба… Бог дал, бог взял… Значит, ее время вышло… Каждому свой срок... Роковая случайность… Несчастный случай… Не дай бог такое… Никому… Врагу не пожелаешь…

Было невыразимо, непередаваемо, душераздирающе жаль умершую детку, но - хоть девочка и запрещала себе додумать себе эту мысль, та все же промелькнула в ее голове - она надеялась, что после похорон мама не вспомнит об утреннем инциденте с братиком, и это станет тем самым добром, не без которого, как будто, любое худо. Слишком страшное худо, и несоизмеримо ничтожно компенсирующее его добро, но иногда начинало казаться, что смерть - это единственное, что только и может быть страшнее твоих детских оплошностей и провинностей. Впрочем, даже и смерть не всегда искупала их, судя по тому, как часто и легко взрослые, не задумываясь, бросали, отчитывая своих детей, дикую по сути фразу "убить тебя мало".

Ожидая конца церемонии прощания, девочка прошла в спальню. На книжной полке на стене она нашла стопку старых журналов: "Работница и крестьянка", "Сад и огород", "Домашнее хозяйство", "Справочник ветеринара", - напечатанных на бумаге такого паршивого качества, что даже не прикасаясь к ней, ты начинал ощущать, как от сухости пыльных страниц обезвоживается кожа на пальцах и начинают ныть ногтевые пластины и эмаль на зубах, как от скрипа пенопласта. От нечего делать девочка пролистала некоторые из них. Картинок в них было мало, и все они сопровождались подписями, выполненными заглавными буквами.  

"Крестьянка, ухаживай за грудями: мой соски мылом!"

"Стирай трусы каждый день после смены!"

"Ходи в баню после работы в поле!"

"Ясли и родильную помощь - каждой работнице и крестьянке!"

Вернувшись домой после похорон и оставшись с дядей наедине, девочка рассказала ему о страшных антрацитовых пятнышках на ковре: дядя слушал с искренним, а не просто из вежливости, вниманием и сочувствием, и тяжело вздыхал. Интуитивно ощущая, что ему должно такое понравиться, девочка решилась рассказать о заплесневевшей прослойке выброшенной ею за холодильник еды и о краже конфет со шкафа, и не ошиблась: советовать продолжать в том же духе дядя, конечно, не стал, это было бы слишком непедагогично даже для него, но обошелся без нравоучений. Не удовлетворившись его "недоодобрением", девочка рассказала о книжках, "выросших" на грядке утром, пока дядя еще спал, своей откровенностью не только преследуя цель добиться своего и вызвать в своем собеседнике чувство полноценной, не половинчатой солидарности, но и подсознательно пытаясь загладить вину за свое вчерашнее мини-предательство за праздничным столом и дать дяде понять, что ее отступничество ничего не значило, это была лишь минутная слабость, а так она на стороне дяди, она одна из них. На этот раз дядя рассмеялся.

Окрыленная успехом, девочка, разухарившись, хотела было рассказать и о дыре в двери под одеяльцем, но памятуя о случае с Андрюшей, об этом все же решила умолчать. И так уже наболтала лишнего.

Спина совсем затекла от долгого пребывания в неудобном положении, когда девочка услышала, как ее зовет вернувшаяся из магазина мама. Девочка не отозвалась: все равно ее крики из сарая не будут слышны, к тому же она чувствовала себя глупее некуда.

От воспоминаний о собственной говорливости - и вот зачем, за язык же никто не тянул! - становилось все больше не по себе: а вдруг дядя сейчас выдает родителям все доверенные ему секреты? Очень захотелось, чтобы любимый родственник поскорей убрался восвояси и увез весь компромат с собой, но тот не спешил: на улице слышались неразборчивые дядин и родительские голоса. Езжай же ты уже!

Наконец, хлопнула дверца машины, загудел двигатель, зашуршали шины по гравию.

Шурппп-шшшурп-пп…

Не оставалось сомнений - дорогой гость уехал.

Что он подумает о ней? Она с ним даже не попрощалась! Просто взяла и как сквозь землю провалилась!

Пернатый мизантроп продолжал топтаться под дверью. Слезы - от усталости, от страха, от усталости от страха, от обиды, от облегчения и одновременного сожаления об отъезде дяди, от умственного и эмоционального переутомления - хлынули ручьем, в глазах потемнело от ненависти. Зная, что так нельзя - ей не нравилось говорить так, не нравились ужасные чувства, которые зарождались внутри, когда она говорила так - девочка, задыхаясь, не помня себя, зашипела сквозь зубы, не про себя, вслух, в исступлении повторяя опять и опять:

- А чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох! Чтоптыздох! Чтоптыздохчтоптыздох!!!

 

 

Фиолетовый

 

За окном разлита темнота, такая непроглядная, будто ты на дне бассейна с чернилами. В квартире холодно: в доме собственное отопление, и за ночь батареи полностью остывают. С тебя сдергивают одеяло, от резкого пробуждения пищевод смыкается в спазме и кажется, что тебя вот-вот вывернет наизнанку.

Нога с трудом просовывается в колготки, севшие после стирки, слипшиеся изнутри - раздираешь их пальцами стопы, буквально через минуту они уже будут висеть безобразными пузырями на коленках.

- Где носки? Где твои носки? Куда ты их дела? Бл..ское создание, придушу тебя сейчас! Раздеру как жабу! Я опаздываю на работу из-за тебя каждое утро! Сколько можно! Что за наказание божье! У всех дети как дети, а тут проклятье какое-то! Уродится же такое! Проклятущее создание! За что мне все это?

До сонного полуобморочного сознания звуки доходят, как сквозь толщу воды или чернил.

Тебя выводят на улицу и тащат сквозь начинающую синеть фиолетовую черноту.

- Где твои варежки?

Варежки в кармане, но они насквозь мокрые, она забыла повесить их вчера на батарею, в чем с утра было страшно признаться, хватило скандала из-за носков, завалившихся, как выяснилось, за кресло, на спинке которого они лежали, предусмотрительно приготовленные заранее накануне. Варежками девочка пыталась вчера вечером вытереть лужу молока на крыльце: когда она возвращалась от соседей, которые держали корову и приторговывали молоком, ее черт дернул попробовать пронести тяжелую трехлитровую банку, зажав ее под подмышкой. Подружка рассказывала, что однажды ей вот так же ни с того, ни с сего приспичило проверить, что будет, если описать в воздухе круг рукой с бидоном молока. Подружка размахнулась, бидон взлетел и когда оказался в высшей точке крышкой вниз, незамедлительно устремившейся к земле, произошло то, что должно было произойти - любознательную естествоиспытательницу окатило молоком с головы до ног. Прекрасно понимая, чем могут быть чреваты подобного рода эксперименты, девочка все же не смогла устоять: банка, само собой, выскользнула и, ухнув на каменное крыльцо, разлетелась на мелкие осколки.

Сначала девочка хотела соврать, что молока не было, но ложь обнаружилась бы сразу же, потому что мама потребовала бы отдать деньги, выданные, чтобы заплатить соседке. Пока мама выходила по хозяйству, девочка призналась во всем отцу, тот похлопал ее по плечу и сказал, что ничего страшного. Но когда вернулась мама и начала ругаться, отец даже не попытался заступиться за дочь, избегая встретиться с ней взглядом, чтобы не видеть ее немой просьбы о помощи.

Редкие фонари вдоль дороги освещают одинаковые, как каждый день в саду, унылые домишки.

На полке шкафа в кабинете председателя колхоза были составлены толстенные увесистые журналы с проектами и чертежами частных домов. Деревянные, каменные, двухэтажные, с мансардами, верандами, колоннами и башенками: нарисованные в тех журналах домики казались неправдоподобными, потому что в реальной жизни вокруг были совершенно другие, даже не уродливые - просто никакие, примитивные, как детские кубики, кирпичные коробки. Среди этого тотального колхозно-казарменного однообразия не было места балконам, увитым плющом открытым террасам с уютными плетеными креслами на них, пуфикам у зеркал, цветникам, платьям, шляпам, бусам, помадам, духам, колечкам, русалкам - "не практичным", ни на что не нужным, ни к чему не применимым, мешающим работе, до кровавых всполохов в глазах раздражающе бессмысленным и бесполезным.

Праздник, который всегда с тобой.

На одном из фонарных столбов по пути в сад недавно повесили новый плакат: силуэт маленькой девочки в платье с бантом на голове на фоне оранжевого языка пламени.

"Спички детям не игрушка! Не оставляй ребенка без присмотра!" - гласила надпись на плакате.

Раздевалка, ряд шкафчиков, похожий на колумбарий. На шкафчиках сушатся поделки из пластилина. Собаки, лошадки, козы, раскрашенные гуашью. Для этого фигурки нужно было сначала обвалять в муке: обезжирить поверхность, чтобы краска не стекала. У девочки получился невероятно похожий на живую лайку щенок с симпатичной умной мордой и проницательными, все понимающими глазами. Он стоит, склонив голову чуть набок, высохшая гуашь на спинке вся в мелких трещинках.

Надо ходить в сад. Мама и папа должны ходить на работу, а ты должна ходить в сад - это твоя работа такая. Там социализация, дисциплина и режим! Что значит "не хочу"? Никого не волнует, что ты там хочешь! Хочешь перехочешь! Поревешь и перестанешь! Нельзя, чтобы ребенок ни с кем не общался!

Мама рассказывала, что ее саму отдали в ясли в пять месяцев: бабушка должна была выйти на работу. Дед вспоминал, что когда бабушка приносила дочку вечером домой, лицо ребенка было настолько опухшим от плача, что не открывались глаза.

- Она обосралась, - шепчет ей на ухо, едва она входит в свою группу, Сережка.

Раньше она бы возмутилась вульгарностью формулировки и устроила бы хаму изрядную головомойку, устраняя вопиющие пробелы в его воспитании, но сейчас она не в том положении: Сережка так и не разговаривал с ней с того самого дня, когда она подбивала его перелезть через забор. Поэтому вниманию Сережки, пусть даже и такого свойства, она была ужасно рада, но для соблюдения приличий вступилась за подружку:

- Будешь на нее обзываться… - она осеклась: прибегнуть к любимому приему больше было нельзя, - …все расскажу твоей маме!

За завтраком Сережка садится с ней рядом. Только не уходи, пожалуйста!

Сережка сейчас нужен, как никогда. Вчера, когда мама пошла в гости к матери Сережи - поддержать: сережин папа перевернулся на мотоцикле и уже третий день лежал в реанимации без сознания, - ее собственный отец рассказал ей, что мама собирается развестись с ним.

Развестись - это значит, что папа больше не будет жить с ними. Он будет жить где-то в другом месте. И хотя отец и так бывал дома нечасто - работал допоздна, а потом вечно волочился где-то с друзьями, - девочка не могла представить, что его не будет совсем.

Они сидели на диване, папа прижимал ее к себе, по своему обыкновению время от времени похлопывая ее по спине. Отец довольно редко обнимал и целовал ее - целовал ли вообще? Как-то это не по-мужски. Поздравляя его с Двадцать третьим февраля и вручая собственноручно нарисованную открытку, девочка тоже чмокала его в колючую щеку наскоро, чтобы не смущать чрезмерными телячьими нежностями.

Услышанное от отца известие не стало для девочки потрясением, оно не стало для нее даже чем-то неожиданным. Когда к маме приходили в гости подруги, женщины всегда только о том и говорили, что безостановочно жаловались на своих мужей. На их лень и нежелание помогать, на их пьянство и вечное отсутствие дома, на их маленькие зарплаты и хозяйскую бездарность, неряшливость и неотесанность, недотепистость и безынициативность, самодурство или, наоборот, бесхребетность. Мужчины были плохими, все, все до единого они были основным источником всех женских неприятностей и страданий. Семья - это образование с глубоко и всецело несчастной женщиной во главе. Наверное, в таком случае, это казалось логичным, действительно было бы лучше - всем - если бы отца не было.

Но отца такая перспектива, это было видно, не только не устраивала - пугала. Поэтому когда папа спросил, хочет ли она, чтобы он ушел, девочка расплакалась. Не потому, что не хотела, чтобы он уходил, а аккурат потому, что, обхватив отца руками за шею и отрицательно качая головой, она врала ему. Она хотела, чтобы он ушел. Она хотела этого, как ни запрещала себе даже думать о таком - и плакала от невыносимости этого своего криводушия.

- Ты хочешь, чтобы я остался? Чтобы я жил дома, с вами? Хочешь? - отец пытался заглянуть ей в глаза, но девочка отворачивалась, не давая ему возможности перехватить ее взгляд, способный выдать ее нечестность, и мечтала, чтобы он оставил ее в покое.

Любит ли она его? Ей всегда казалось, что нет. Мамин враг - ее враг. А родители - это, несомненно, непримиримые противники. Два противоборствующих лагеря, два совершенно чуждых друг другу микрокосма, двое до смерти измочаленных нескончаемыми ссорами людей, связанных, по их же словам, только наличием детей.

Вместе с тем девочка понимала, что на самом деле ни в малейшей степени не питает к отцу какой-либо недоброжелательности, а не сближаться с ним предпочитает лишь из опасений, что мама сочтет ее перебежчицей.

Как-то они с папой ездили вдвоем в лес за грибами. Поскольку разного типа собирательства не входили в список ее увлечений, а отец и не заставлял ее, девочка ждала грибника в машине, устроившись на водительском сиденье. Играя в шофера, она активно крутила руль и со всей дури нажимала на педаль газа, пока та с леденящим звонким "чпоканьем" не обвисла вдруг под ее ногой безвольной тряпочкой.

Чпппокк!

Девочка выскочила из машины, встала на колени и, засунув голову под руль, начала поднимать педаль, пытаясь вернуть ту в прежнее положение, умоляя при этом: "ну пожалуйста, ну маленькая, ну починись обратно!". Однако все было напрасно: педалька погибшим мотыльком опадала на пол снова и снова.

Следующие полчаса, пока из кустов не появился отец с ведром подосиновиков, девочка успела помечтать о том, чтобы из чащи вышел медведь и сожрал ее, поискать во мхах цветик-семицветик, исполняющий желания, изрядно утомить высшие силы своими мольбами поработать в ее жизни автомехаником, и вдоволь напредставляться как они с отцом, не имея возможности выбраться из чащобных буреломов, будут питаться собранными им грибами до конца немногих оставшихся им так бездарно загубленных ею дней.

Сев на водительское сиденье и обнаружив, что произошло в его отсутствие - девочка не нашла в себе сил и смелости признаться и просто ждала, когда все откроется само собой, - отец, не сказав ни слова, вышел из машины и, приняв коленопреклоненное положение, которое несколькими минутами ранее принимала сама горе-"гонщица", тяжело вздыхая и время от времени говоряще откашливаясь, починил поломку.

Девочка не извинилась тогда и не поблагодарила отца за то, что не стал ругать ее: ее чувство благодарности казалось таким всеобъемлющим, что одного "прости" и "спасибо" было как-то ничтожно мало. Всю дорогу домой она лишь молча посылала отцу телепатические передачи - "пожалуйста, пожалуйста, догадайся, пойми и почувствуй все сам!".

Отец никогда не повышал ни на кого голоса и уж тем более никогда не поднимал ни на кого руку. Он вообще преимущественно молчал. Сидя дома на больничном со сломанной ногой прошлой осенью, отец спокойно, не раздражаясь и не злясь на детскую несообразительность, ни разу не вспылив, научил девочку читать буквально за пару недель.

А в перерывах между их занятиями папа аккуратно скрупулезно вклеивал в альбом семейные фото, до того небрежно сваленные в кучу на книжной полке. Наткнувшись на свои армейские снимки, на которых он делал стойку на руках и "крутил" сальто на турнике, отец подозвал девочку, чтобы прихвастнуть своей былой завидной физической формой:

- Вернувшись из армии, я каждое утро начинал с пробежки. Я тогда запросто пробегал по двадцать километров - каждый день. Смотри, как мы с тобой похожи!

Оценить свое сходство с дочерью отец предложил и вернувшейся вечером с работы маме. "Ой, не приставай ко мне все со всякой херней! Не видишь - я занята! Я устала, как собака, а мне еще отчет надо доделать! Тебя мне еще не хватало с твоими фантиками, носишься с ними, как дурень с писаной торбой!".

Девочка почти физически ощутила, как сильно это задело отца, хотя он, по своему обыкновению, ничего не сказал. Девочка подошла к нему и они по второму разу просмотрели созданный им альбом.

- Будешь скучать? Будешь? Ты будешь скучать по мне? - как будто от ее ответа могло хоть что-то зависеть, снова и снова допытывался папа, впрочем, скорее не для того, чтобы услышать ответ, а лишь потому, что это так просто - вызвать эмоции у ребенка. Страх причинить боль родному человеку, небезразличие и участие, желание помочь, защитить и поддержать - все то, чего практически невозможно дождаться от взрослых и таких категоричных, бескомпромиссных, нетерпимых неласковых женщин, все то, что, собственно, и называется любовью.

Папа был совсем один. Против него были абсолютно все вокруг. Бабушки, тети, сестры, его собственные в том числе, соседки и коллеги на работе. Девочка не могла оставить его тоже.

Отец сходил в комнату и вернулся оттуда со своим дипломатом, из которого достал и протянул ей лист бумаги: это было письмо, которое мама написала ему много лет назад, когда он уезжал в длительную командировку. В самом низу листа под текстом была обрисована еще совсем крошечная детская ладошка.

- Это твоя ручка! - объяснил отец. - Представляешь? Ты была такая маленькая!

Девочка была убеждена, что отец совсем не ценит всего того, что связано с ней: всех ее открыток и самодельных корявых поделок, которые было предписано мастерить для родителей к праздникам, и за которые отец всегда исправно благодарил, в своей характерной манере похлопав дарительницу по спине, а потом так же исправно забывал где-нибудь, где подарок валялся какое-то время, пока не оказывался в мусорке или топке котла вместе со старыми тетрадками и газетами. В отличие от мамы, складировавшей все детские шедевры - скомканные, словно корова пожевала, частично изгрызенные мышами в труху - в том самом шкафу, который старались пореже открывать, дабы избежать вулканического извержения на ноги хлама.

Поэтому девочка думала, была уверена, что папа тоже не любит ее. Однажды отец сказал, что у нее не ноги, а спички. Девочка ничуть не обиделась - что тут обидного? Но мама шикнула на отца, после чего девочка тоже начала считать, что отцовская реплика была проявлением антипатии. Ведь, если ты думаешь и говоришь о ком-то плохо, значит, ты не любишь его, - это же и дураку понятно.

В один из дней, когда бабушка брала ее с собой на завод, девочка сидела в сторонке за столом и, скучая, калякала карандашом во взятом с собой альбоме. Во время обеденного перерыва к ней подошел молодой незнакомый дяденька, и взглянув на ее мазню, сказал, что это мазня. Изумлению девочки не было предела: взрослые должны умиляться и хвалить детские рисунки, как это делали все женщины, которые проходили мимо нее в тот день, потому что так принято. Это правильно, так надо, это хорошо, и если ты хочешь быть хорошим, а хорошим хочет - должен - быть каждый, ты должен делать то, что делают все хорошие люди, иначе с тобой никто не будет дружить. Дяденька, по всему выходило, был плохим, хотя, если разобраться, всего лишь сказал то, что и без того и дураку было понятно. О своих способностях как художника она была адекватного мнения, ничьей похвалы не ждала и не преследовала, а просто лениво карябала что-то на бумаге.

Мужчина без спроса вырвал из альбома чистый лист бумаги и взял простой карандаш. Не произнеся ни слова, он сел за стол, жестом прогнав девочку с ее места, и принялся методично штриховать. Девочка наблюдала за ним, предвкушая, как высокомерный заносчивый выскочка сейчас с треском опростоволосится, его каракули окажутся ничуть не лучше раскритикованных им детских, и он, посрамленный, уйдет, наконец, заниматься своими делами, освободив ей ее стул. Дяденька же тем временем все штриховал и штриховал, сосредоточенно, молча, одним-единственным простым карандашом, где-то делая более жирные, почти черные штрихи, где-то создавая совсем прозрачные, сероватые жемчужные полутени. Это выглядело, как настоящее волшебство, и до того момента, пока не был нанесен последний штрих, оставалось непонятным, что же выйдет из-под этого виртуозного и такого послушного пальцам карандаша.

Закончив, художник, по-прежнему ничего не говоря, протянул девочке свою готовую работу. Девочка посмотрела на рисунок придирчивым предвзятым взглядом. Ей очень хотелось отомстить наглецу и сказать, что вовсе и некрасиво у него получилось. Но дело было в том, что получилось у него не просто красиво, а очень красиво. Рабочий нарисовал волка из мультика "Ну, погоди!". У волка был влажно блестящий черный шарик носа с перламутровым пятнышком-бликом и он улыбался - не насмешливо, не победительно, а как бы подмигивая - ну, что скажешь? Может, все-таки, айда к нам?

И девочка не сказала, что рисунок плох. Ей как-то все же удалось разграничить эти два ощущения: раздражение от несоответствия художника общепринятым нормам и сдандартам, и удовольствие, которое ей доставила его по-настоящему талантливая работа. Наступив на горло своему детскому капризному упрямству, рисунок она не похвалила, но и не выбросила, хотя изначально именно так и намеревалась поступить. Волк до сих пор висит у бабушки на стене в зале.  

Папу было жалко, но маму было жальче. Отец сам во всем виноват. Ведь если предположить, допустить теоретическую возможность предположения, что он не виноват, придется принять вытекающий из этого неприемлемый вывод: значит, неправа мама. Значит, это мама делает что-то не так, а позволить себе думать такое про маму просто невозможно, исключено. Думаешь о ком-то плохо - значит, не любишь его, а девочка любила маму больше жизни. Поэтому с мамой категорически нельзя не соглашаться и расстраивать ее своим с ней несогласием.

Допущение, что ситуация верна и в обратную сторону, и что если мама так часто говорит дочери всякие обидные слова, то, выходит, не любит ее, - девочку не пугало. Пусть не любит - неважно. Пусть кричит. Только бы у мамы было все хорошо. Мама всем пожертвовала ради семьи. Если бы их - папы, девочки, братика - не было, мама носила бы красивые платья, красила ресницы и ногти, встречалась с друзьями и ездила на пикники. А в семье всего этого нельзя, потому что уделить время себе, значит недодать его своего ребенку: не быть тебе после этого хорошей матерью, после такого ты вообще не мать. Если ты хотела жить для себя, любимой, не надо было заводить детей. Как никому не нужная дурацкая соседка Тамара. Либо гулянки, либо - дети.

Мама хотела, чтобы отец тоже отказался от всего ради семьи.

- Она точно обосралась! - продолжает настаивать Сережка, когда они садятся за стол обедать.

Услышавшая это подружка багровеет, в ее глазах сверкают лужицы слез. Сережка, забрав свою тарелку, пересаживается за другой стол.

- Не обижайся на него, он дурак, он глупый, глупый дурак! - девочка искренне злится на упрямца, но, скорее, не за гнусные инсинуации в адрес подружки, а за то, что тот ушел.

А пахнет и вправду плохо.

Борясь с рвотными спазмами, девочка глотала свою кашу. Раньше Сережка по-рыцарски приходил на подмогу и периодически доедал и ее порцию тоже, но после их размолвки приходилось давиться самой.

- Все по тарелке размазала… Как свинья порылась своим рылом… Позажирались все... Целуют их дома в одно место! Пока жареный петух не клюнет в одно место… Разбалуете, потом наплачетесь еще! Покупают им сладости, хоть ешь их… одним местом… А они после этого жрать ничего не хотят, - бубнит себе под нос, непонятно к кому обращаясь, нянечка, соскребая с тарелок остатки каши в ведро с пищевыми отходами.

Скрябз, зззскрябс, скрябс…

Ненавистный тихий час. Накрахмаленная простынь с ледяной коричневой клеенкой под ней холодная и жесткая. Мучительно лежать без движения два часа. Просто пытка, самая настоящая пытка. Хотелось в туалет, девочка несколько раз уже было набирала воздуха в легкие, но так и не решилась попроситься. После нескольких неудачных попыток она, наконец, отважилась: "Можно в туалет?".

- Сидели же уже на горшках! Не просрешься все! Гоняет и гоняет тебя, не обляжешься никак! Угомону на тебя нет!

У нянечки светло-рыжие волосы, крючковатый нос и огромная черная папиллома на щеке с торчащим из нее длинным жестким волосом.

- Иди!

Обжигающий холод обода железного горшка. Босые ступни на ледяной коричневой плитке пола. Темно-зеленые стены. Спущенные трусишки на остреньких коленках, ноги-спички.

- Я не хочу спать. Ирина Эдуардовна разрешает мне не спать… - мама Сережки после обеда ушла в больницу к мужу, оставив группу под присмотром нянечки.

- А мне нет дела до того, что там разрешает тебе Ирина Эдуардовна! Представляешь, что бы было, если бы все делали то, что им вздумается? Это был бы хаос! Думаешь, мне все нравится? Нет, дорогуша, мне тоже много что не нравится! Но я же молчу! И ничего, жива до сих пор! Марш в кровать! Детям надо спать!

- Мне не надо спать.

- Я лучше знаю, что тебе надо, а что не надо! Развыступалась тут! Иди в кровать, кому сказано!

- Тебе уже делают костюм на новый год? - шепотом спрашивает она у Сережки, лежащего на соседней кровати, увидев, что тот тоже не спит.

- Нет, маме сейчас не до костюмов, - папа Сережки разбился на мотоцикле, потому что был сильно пьян за рулем.

- Тебе жалко его?

- Кого? Этого придурка? Чего его жалеть? Он сам виноват. Маме из-за него вчера плохо было. Даже врача вызывали. Ей делали уколы. Ненавижу его, он козел.

Девочка с трудом сдержала подкативший неуместный смех: ей некстати вспомнилось, как подружка, о которой Сережка целый день талдычил гадости, на вопрос "кем работает твой папа?", ответила "козлом", имея ввиду, что он ездит на УАЗ-469.

- А мне мама делает на Новый год костюм доктора! - ушла она от заданной Сережкой канвы: ей было неинтересно и надоело слушать о том, что мужчины козлы. - У меня будет белый халат, шапочка с красным крестом, и сумочка. В нее мы сложим разные бутылочки из-под настоящих лекарств. Мама нальет в них сладкую, соленую и кислую, с уксусом, воду, и я буду давать всем "микстуру", представляешь? Только никому не говори, ладно?

На прошлый новогодний утренник мама сделала ей другой сногсшибательный костюм - Цветика-семицветика. Мама сама сшила на машинке длинный зеленый атласный сарафан и соорудила из картона и цветной бумаги корону с лепестками всех цветов радуги. Чтобы не забыть, какой цвет следует за каким, мама научила девочку считалочке, в которой начальные буквы каждого слова соответствуют цвету очередной радужной полосы: "Каждый охотник желает знать, где сидит фазан" - красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый - так просто!

- Не говори никому, ладно? - но дождавшись ответа Сережки, снова потормошила она приятеля.

- Не мешай мне спать, - отвернулся от нее Сережка, недовольный сменой темы.

Порой в тишине спальни раздавались странные, едва различимые звуки. Прислушавшись, девочка поняла, что это сдавленно всхлипывала на своей кровати подружка. Что там у нее стряслось? Когда уже закончится этот проклятый тихий час?

На стене спальни нарисован волк из "Ну, погоди!". На нем розовая рубашка и пышный фиолетовый галстук-бабочка, он сидит в шпагате, разведя руки в жесте "вуаля!", и весь его вид словно бы призывает оценить его спортивные достижения.

И тут девочку осенило. Она поняла, кого напоминал ей ее ироничный дядя на своих студенческих фотографиях. Молодой, с длинными, до плеч, волосами, в джинсовых клешах, с гитарой и дымящейся между пальцами сигаретой - он же был один в один как этот волк. Вечно подвергающейся публичной порке возмутитель общественного спокойствия, умирающий от смертельной скуки окружающей действительности.

Сразу после тихого часа счастливчиков, у которых бабушки уже на пенсии, потихоньку начинают забирать из сада. Остальным приходится ждать конца рабочего дня родителей. В ожидании мамы девочка обводила по контуру фигуры и объекты, изображенные на картинках в журнале, не пропуская ни одной самой мелкой детали. В последнее время она постоянно делала это, находя в этом странном занятии труднообъяснимое удовольствие.   

- Что там у тебя? - пришедшая за подружкой мама стаскивает с нее трусы прямо при всех.

Подружка, завывая и поскуливая, ревет в голос: Сережка оказался прав, уродец!

- Опять не попросилась на горшок?! Опять! У меня вон уже все руки в мозолях, трусы твои засранные стирать! Говно твое вонючее засохшее отмывать! Безмозглая идиотка! Говно сраное!

Смотрят со шкафчиков равнодушные ко всему на свете пластилиновые звери. Им вообще все до лампочки.

Почти всех детей уже разобрали, нянечка велела оставшимся одеться и ждать родителей на улице, чтобы когда те объявятся, не терять ни минуты на сборы: нянечка спешит домой и психует из-за задержки. Солнце садится, окрашивая небо в цвет малинового сиропа. Одиноко, грустно и очень-очень неспокойно на душе. Хочется к маме, хочется убедиться, что все улеглось, устаканилось, прошедшая по глади повседневности тревожная рябь не оказалась ожидаемым штормом, циклон миновал, зацепил только краем фронта. Не терпится подарить маме пластилинового щенка, которого девочка поставила на столбик забора, чтобы не держать в руках: краска и так уже частично осыпалась, но мама, как всегда, сделает вид, что не замечает никаких несовершенств.

Хотя каракули становятся каракулями не от того, что кто-то назовет их каракулями. Как и не перестанут быть каракулями каракули, если их самозабвенно хвалить. Любить - не значит отрицать то, что каракули - это каракули. Любить - это прощать и ценить человека, даже если он не умеет рисовать.

По тротуару на противоположной стороне улицы спешит с работы к себе домой муж Тамары. Он один в деревне не пьет: мужики посмеиваются над ним за это. Девочка слышала, будто они с Тамарой собрались переезжать в большой город, отчего глухая неприязнь к соседям стала еще сильнее. Все живут, где живут, и не возникают, а эти вечно выпендриваются! Ну и валите! Меньше народу, больше кислороду! А нам и здесь хорошо!

Бредет домой с фермы, едва переставляя ноги, до полусмерти заморенная доярка, мать заживо сгоревшего в собственном доме ребенка. Глядя перед собой невидящим взглядом, она минует череду стендов вдоль тротуара.

"Женщины в колхозах - большая сила!"

"Доярки, добьемся высоких удоев с каждой фуражной коровы!"

"Женщина! За штурвал комбайна, за руль трактора!" 

"Колхозница, будь ударницей уборки урожая!"

"Слава советской матери-героине!"

Плачет в холодном, выстуженном за день доме вернувшаяся из больницы мама Сережки: врачи ведь сразу предупредили, что шансов нет, она, в общем-то, ни на что и не надеялась, но как сказать Сереже об этом? И как ей, вдове, теперь быть одной с тремя детьми?

Красивые, нежные хрупкие женщины, зря они верили лицам на плакатах.

Холодно, но варежки, так и не просохшие за день, по-прежнему мокрые. Девочка засунула негнущиеся от холода фиолетовые руки в карманы. Пакетик с украшениями!

Очень не хотелось лишаться колечка-змейки и брошки-паучка. Но это нужно было сделать, причем уже давным-давно.

Размахнувшись, девочка что есть силы швырнула пакетик с украшениями подальше в кусты за забором.

"Ну и валите!", - снова с ожесточением подумала она про придурочную соседскую парочку. - "Ну и валите!".

 

 

Другие материалы в этой категории: После »

Дополнительная информация