Начало четвертого

 

 

Венеция, весна 2014

 

 

Hoc est vivere bis, vita posse priore frui

 Наслаждаться жизнью это прожить ее дважды

 

 

Она слышала такое поверье, что четыре часа дня - пограничье, полоса отчуждения, когда день начинает уступать приближающейся ночи. Его мощности начинают убывать, в дневной свет вливаются первые дымчатые струйки чернил грядущей темноты, поначалу быстро растворяющиеся в прозрачном воздухе, лишь слегка замутнив его. Но с этого момента их концентрация будет расти с каждым часом, пока в четыре ночи достигшая предельной плотности чернота не поглотит последние остающиеся в пространстве световые частицы, и все невидимые защитные фотонные экраны, надежно оберегавшие тебя от недобрых посягательств, истончатся и исчезнут окончательно. Открытый и уязвимый, ты становишься доступен для… становишься доступен.

Говорят, четыре ночи - самое опасное время для больных и ослабленных. Когда умирал от неизлечимой болезни дед, бабушка каждое утро приговаривала "дожил до солнца - день еще процивкает". Очень удачное, меткое диалектное словечко. "Цивкать" значит "кое-как, на холостых оборотах, влачить свое земное существование". Довлачивать.

Она проснулась от вброшенной в кровь лошадиной дозы кортизола в приступе панической атаки, что в последнее время стали случаться с ней по ночам все чаще. Словно бы подсознание, обрабатывая во сне полученную за день информацию, вдруг натыкалось на какой-то тревожный сигнал, заглушаемый в периоды бодрствования, и автоматически приводило имунные механизмы организма в боевую готовность.

Нашарив в полумраке свой телефон на прикроватной тумбочке, она, зажмурившись от яркого света экрана, одним прищуренным глазом посмотрела время. Три.

Монотонно шуршал по воде канала дождь. Дождь шел всю ночь, с хлестким плеском бились о борта лодок волны. Ветер нагнал в каналы воды с моря, угрожая подтопить город, а непрекращающийся уже которые сутки ливень делал эту угрозу все более и более реальной.

Разбереженный воспаленный разум перебирал ворох ассоциаций в поисках причины, вызвавшей ее больное пробуждение. 

Она вспомнила, как утром по узкому наводненному каналу пронесся катер реаниматологов. Взрезав водную поверхность и подняв высокие волны - закачалась на гребнях лодчонка раннего рыбака, некстати попавшегося ему на пути - заливая рябь на воде всполохами жидкого огня своих мигалок и оглушая окрестности ревом сирен, катер скрылся из вида, лишь с шумом выплеснулась на набережную и с шипением ушла обратно вспененная вода.

Катер увез в Реабилитационный центр соседскую девочку-подростка. Медбратья центра, как на подбор, крепкие, накачанные, больше похожие на спецназовцев или тяжелоатлетов, на носилках вынесли из дома безжизненный индифферентный ко всему на свете тринадцатилетний "скелетик": малолетняя соседка не могла идти сама, потому что не держалась на ногах. Многодетная мать девочки театрально и совсем неубедительно рыдала без слез на улице. Ее детей принудительно госпитализировали в "реабилитушник" уже далеко не в первый раз, а даже профессиональные актеры начинают фальшивить, раз за разом разыгрывая одни и те же наскучившие им самим роли. Уставший за бессонную ночь дежурный врач, присутствовавший при процедуре изъятия ребенка, безэмоциональным голосом механически бубнил формальные "критический дефицит массы тела", "состояние, угрожающее жизни", "необходимость безотлагательного медицинского вмешательства". Собравшиеся вокруг псевдобезутешной матери немногочисленные соседи по инерции выкрикивали в ответ на это такие же традиционные "Совсем озверели!", "Мое тело - мое дело!", "Совесть потеряли!", "Фашисты!", и подбадривали сами себя безосновательными уверениями в том, что управа на этих зарвавшихся медиков-сатрапов рано или поздно обязательно сыщется.  

Она попыталась расслабиться и усилием воли прекратить поток сознания, чтобы поскорее снова уснуть и обеспечить нездоровому организму возможность восстановиться во сне. Но как назло именно тогда, когда она - а в такие ночи пуще прежнего начинал болеть желудок - особенно нуждалась в отдыхе, расслабиться как раз никак не получалось. Всю ночь ее сон был поверхностным, ломким и настолько несущественным, что почти не отличался от бодрствования. Даже проваливаясь в осколочную полудрему, мозг не прекращал своей лихорадочной работы, пытаясь упорядочить разрозненные сведения, проглоченные непрожеванными кусками, и просыпаясь, она всякий раз обнаруживала себя зафиксированной на навязчивой мысли, которую обдумывала за секунду до своего недозасыпания.

"Ты даже в доме не убираешь. У тебя в твоих бутафорских кастрюльках на плите паутина", - прозвучал в голове голос ее нового знакомого, с которым она мысленно спорила всю ночь. Ерунда, мелочь, но почему-то зацепило. Парадоксально, но обширные травмы доставляют меньше страданий, чем вот такие мелкие саднящие царапки. Серьезные увечья заставляют тебя смириться с ограниченностью твоих возможностей, ты стараешься не делать резких движений, чтобы не потревожить поврежденные места, и они почти не дают о себе знать. В то время как маленькие ранки оставляют ощущение полноценности. Беспечно и активно - как здоровый - занимаясь повседневными делами, ты снова и снова нечаянно задеваешь раненые поверхности, и точечные мини-взрывы боли, пусть и не сильной, мучают тебя чуть ли не постоянно.  

Ее новый знакомый. Неожиданный недруг-друг. Противник-сообщник. Пришедший как бы с миром представитель враждебного лагеря. О котором она думала все чаще - хотя кого она обманывает? - она думала о нем почти - ладно-ладно, без почти - она думала о нем постоянно. И со все нарастающей увлеченностью этим мыслительным процессом.

Она обиделась на него, хотя то, что он говорил, было правдой. В кастрюлях на самом деле паутина. Просто это было нарушением негласных правил и договоренностей. Так не делается, люди не поступают так друг с другом, не говорят друг другу таких вещей. Все исправно притворяются, что никто ничего не замечает. Заметил - значит, оказался вынужденным признать, что ситуация не такова, какой представлялась - какой ее пытались представить. Следовательно, варианты реагирования, подходящие для той ситуации, какой она казалась, не годятся для той, какой она оказалась в действительности. На это придется реагировать как-то по-другому, а для этого понадобится осознать различия, поменять привычное, чисто рефлекторное уже поведение, отказаться от всех проверенных работающих сценариев собственных ответных действий и начать играть какие-то новые неотрепетированные роли - кому и зачем это надо? Люди не ставят друг друга - себя самих, прежде всего - в подобное положение: когда становится невозможным продолжать делать вид, что ситуация не требует с ней что-то делать. В конце концов, это же не их дело, не так ли?

В самом начале их знакомства ей очень хотелось - она усиленно силилась - найти или придумать, за что можно было бы невзлюбить этого своего новоявленного приятеля. Человеку, которого недолюбливаешь, проще простить его умение видеть тебя насквозь, потому как в таком случае тебя не должно волновать его мнение о тебе. Но поводов для возникновения антипатии за упрямые ослиные уши никак не притягивалось. Молодой человек слишком очевидно не имел никаких тайных злонамеренных умыслов - при всем желании ей не удалось бы вменить ему пассивную агрессию - аккурат наоборот, был настроен выраженно дружелюбно и доброжелательно. И единственное, что ей не нравилось в нем - он говорил то, что она не хотела слышать, а у нее не получалось возражать ему так же аргументированно и по существу, как он опровергал все ее шаткие постулаты один за другим. В их противостоянии он вел себя намного более достойно и всякий раз выглядел намного более выигрышно, в то время как она быстро закипала, в качестве контрдоводов приводила наибанальнейшие клише, несостоятельность которых компенсировала сгущением красок и передергиванием фактов, не гнушаясь откровенно выдавать белое за черное, и раз за разом срывалась и переходила на личности, за что потом было совсем уж совестно. Проще говоря, ей не нравилось в нем то, что она не нравилась ему, а если сформулировать все еще более точно, ей не нравилось в нем то, что она на его фоне не нравилась сама себе. 

- А тебе, правда, вот честно-честно, совсем-совсем не хочется? Не хочется вкусной еды, хорошего вина, физической близости с привлекательным партнером? То есть, ты не подавляешь свои желания, не наступаешь себе на горло - тебе на самом деле просто-напросто банально не хочется? - всплыл из сваленного в кучу в хранилищах памяти хлама фрагмент одного из их разговоров-ссор.

- А ты считаешь, что обжираться и нажираться в гов... в ничто - это такие сильнейшие удовольствия? - огрызнулась она в ответ.

Артур лишь слегка поморщился от этого ее пассажа. Она и сама - в который раз! - сказала и мгновенно пожалела, страшно стыдясь своей грубости и вульгарности употребленных словосочетаний, не говоря уже о их несправедливости: трудно было представить сидящего напротив нее подтянутого интеллигентного молодого мужчину "обжирающимся" и "нажирающимся в ничто". Видимо, это вырывалось наружу ее подспудное желание выставить его таким и, чем черт не шутит, при помощи примитивной вербальной магии как бы сделать его таким хоть немного в реальности, чтобы чуть снизить, "припылить" эту его вызывающую кричащую "хорошесть".

- Я говорю об адекватных порциях вкусной еды и бокале красного вина.

- У всех свои предпочтения. Для кого-то еда и алкоголь - никакое не удовольствие.

- А что тебе нравится? - в голосе Артура не ощущалось ни тени морализаторства, только искреннее любопытство. - Что ты любишь? По-настоящему, так, чтобы не было никаких сил отказать себе в этом? Читать? - молодой человек огляделся по сторонам.

Мусоровоза не было уже с год, если не больше, и пакеты с накопившимся за это время рассортированным мусором, сложенные друг на друга, занимали добрую половину всей ее и без того тесной крошечной каморки.

До этого момента сидевший в позе всадника на стуле, перевернутом спинкой вперед, Артур встал и, подойдя к полупустому книжному стеллажу, наугад взял в руки первый попавшийся том - сборник рецептов сыроедских блюд.

- Кино? Вышивать? Вязать? Цветы? - одно за другим выдвигал он предположения, между делом пролистывая книгу у себя в руках.

  В ее квартире не было ни одного горшка с цветком.

- Домашних животных? Ты же работаешь в приюте для бездомных животных. Ты любишь животных? - молодой человек оторвался от книги и посмотрел на нее.

Она молчала. Под рентгеновским взглядом Артура она делалась совершенно неспособной врать и лицемерить, хотя с другими людьми для нее это было пусть и противно, но особого труда никогда не составляло. 

Она ненавидела животных. Вонючих, облезлых, блохастых, запаршивевших кабыздохов в струпьях, среди которых некоторые были явно не жильцы, но на которых тратились время и деньги, огромное количество времени и денег, и абсолютно впустую. Даже если отловленный волонтерами на улице бродячий доходяга и выкарабкивался, то через какое-то время всеми правдами и неправдами рвался сбежать на волю, генетически неприспособленный сосуществовать с хозяином, к которому его с такими нечеловеческими усилиями удавалось пристроить.

- Велосипед? Плавание? Йога? Ты ведь занимаешься йогой? Йога тебе нравится? - не дождавшись ответа от нее продолжил свой допрос ее пытливый въедливый собеседник, выуживая на книжной полке другой талмуд, которым на этот раз оказался труд одного мегапопулярного эзотерика, за наличие которого в своей худосочной библиотеке ей стало перед Артуром ужасно неловко: даже она со всей ее верноподданической ученической снисходительностью к отцам-основоположникам не могла не понимать, что труд был тем еще бредом сумасшедшего.

Она подскочила с кровати, быстро подошла к молодому человеку и, забрав у него позорную книжку, засунула ту обратно поглубже на полку.

Обычно вопросы Артура носили риторический характер, и на том, чтобы она тут же кинулась последовательно и детально изливать ему душу, он, как правило, не настаивал. Но в конце того своего блица он снова пристально изучающе посмотрел на нее, на самом деле ожидая, что она ответит. 

Даже сейчас от одних воспоминаний об этих умных красивых прищуренных глазах она испытала глухое раздражение, но если раньше она злилась на их обладателя, то сейчас ее недовольство стало каким-то всецелым и безадресным. Это было ощущение общей безысходности, гнетущей тоски и обиды непонятно на кого и за что.

Любит ли она йогу? Хотя она и сказала тогда, что, конечно же да, это было не так. Она не любит йогу. Она терпеть не может йогу. Это больно, чертовски сложно, и отчаянно не хватает воздуха и сил. Сил. Особенно не хватает сил. Положа руку на сердце, для нее йога - сущее мучение.

Хочется ли ей близости с привлекательным партнером? 

Безусловно, некое смутное, аморфно-абстрактное томление по прекрасному принцу ей было знакомо - когда-то. Очень-очень давно. Но - когда это случилось впервые? - жизнь неотвратимо снова и снова обнаруживала свое удручающее несоответствие идеалам, что ты нарисовал себе в своем не поражающем воображение воображении.

Когда это случилось впервые? Сознание с самосадомазохистской услужливостью подсветило завалявшуюся на задворках памяти сцену ее первого школьного свидания. 

Ее юный семнадцатилетний кавалер страшно нервничал, но отважно строил из себя бравого бывалого героя-любовника и нес всякую нервическую чушь. Было скучно и неловко за него, от фальшивых улыбок на каждую несмешную бородатую шутку сводило забившиеся лицевые мышцы и дергался уголок уставших от перенапряжения губ. У пылкого юноши со взглядом горящим была жирная кожа, особенно лоб и зона носогубного треугольника, и когда она шутя потрепала его за нос, ее пальцы соскользнули с его крыльев, отчего ее просто передернуло от отвращения. Спрятав руку в карман, она с гадливостью терла, терла пальцы о ткань, но рецепторы подушечек никак не покидало ощущение маслянистости. От мысли о предстоящем - к этому все шло - поцелуе тягостно сосало под ложечкой.

Запах чужой кожи. Запах пота. Запах чужого несвежего дыхания. Густая и липкая от вынужденного дыхания ртом за время долгой болтовни чужая слюна на твоих губах. Скрежетнувшие по твоим зубам от неумелого движения чужие зубы. Смешные хлюпающие, причмокивающие, всхрапывающие звуки.

Омерзение. Вот то чувство, которое вызывали у нее мужчины. Их носовые платки, их носки, их нижнее белье - все вызывало рвотный рефлекс. Женщины, впрочем, вызывали те же чувства. И старики. И дети. Сальные волосы. Залысины. Перхоть. Гной в уголках глаз. Мешки под глазами. Прожилки на рыхлом носу с кратерами расширенных пор. Жесткие волоски из ноздрей. Пена в уголках губ. Желтые зубы. Брыли. Морщины. Папилломы. Прыщи. Небритые подмышки. Влажные ладони. Грязь под ногтями. Дряблая кожа. Каскад жировых складок на шее и на животе. Немытые ноги. Жуткие гроздья варикоза на икрах. Поношенная мятая одежда и стоптанная заскорузлая обувь. Более того, такие же чувства вызывало собственное тело со всеми его железами и секретами этих желез. Нестерпимое, непереносимое, сводящее с ума омерзение.

Постепенно это чувство стало тотальным. Брезгливость вызывали животные. Покрытый паутиной и свалявшейся пылью бурьян на некошенных городских газонах. Студенистая вода в каналах со сгустками тошнотворной слизи. Воронки песчаных смерчей на улицах. Гниль на овощах. Еда. Невозможно было есть, когда ты знаешь, что за окном твоего дома - равномерным слоем размазанные по булыжным мостовым собачьи экскременты и переполненные зловонные мусорные контейнеры. 

Содрогание вызывал уже один только вид еды. Засохшая на тарелке мякоть помидора с семечками. Горчичного цвета соусы вызывающей единственную ассоциацию консистенции. Склизкие грибы. Разложившиеся перетушенные овощи. 

Тошнило от сладости шоколада и кислоты фруктов. От горечи орехов и пресности воды. От солоноватости сыра и остроты пряностей.

Подавляет ли она свои желания? О нет, потому что единственное ее настоящее страстное желание - расположиться на коленях над унитазом и обеспечить своему организму возможность исторгнуть из себя все съеденное, все увиденное и услышанное, все почувствованное за день, и это желание она не подавляет никогда. Поэтому, ожесточенно поджав губы и с вызовом глядя на Артура, она действительно - в чем-то - не врала, с мстительным наслаждением отрицательно качая головой в ответ на его вопрос о том, хочется ли ей близости с привлекательным партнером.

Но на следующий день, с инфантильным капризным упрямством запрещая себе ощущать радостное нетерпение, перед его приходом в доме она убрала. И потом протирала пыль и мыла полы каждый раз, когда Артур должен был прийти к ней. И что было совсем уж неслыханно - подкрашивала ресницы.

С желанием близости с привлекательным партнером, как выяснилось, все обстояло не так однозначно. 

С привлекательными партнерами до их знакомства в ее поле зрения было негусто.

 

 

  *******

 

 

Dum vitant stulti vitia, in contraria currunt

 Стараясь избежать одних пороков, дураки впадают в противоположные

 

 Артур курил у открытого окна. Сотрудникам учреждения здравоохранения, ответственного за миссию такой первостепенной важности, как увеличение неумолимо сокращающейся численности населения планеты, курить, само собой, строго-настрого запрещалось. Но за темным мужским силуэтом на фоне окна виднелось только старое пустующее здание с давно заколоченными ставнями и затопленным тухлой водой подъездом, так что нежелательного злокозненного внимания можно было не опасаться.

И хотя Артур, по сути, прямым текстом констатировал, что она ничего из себя не представляет: а как еще истолковать все эти его вопросы? - с ним она почему-то никогда не чувствовала себя смешанной с грязью. Более того, в глубине души она получала неподдельное удовольствие от вида так редко встречающегося бесстрашия называть вещи своими именами, которое ей всегда нравилось в людях. Большинство людей стараются не раздражать окружающих почем зря своим с ними несогласием, даже молчаливым. Ссоры и споры - занятие крайне энергозатратное, вид расстроенного тобой оппонента порождает чувство жалости и вины, а чрезмерный накал полемики может быть чреват серьезными последствиями для физического и психического здоровья всех вовлеченных в дебаты сторон - опять же, кому и зачем это надо?

Артур же ее обидам и перманентному демонстративному недовольству им значения не придавал. Не потому что наплевательски относился к чужим, ее в частности, чувствам - в чем-чем, а в отсутствии эмпатии и бестактности ей не удалось бы обвинить его даже в моменты своих самых невоздержанных сессий по его демонизации. Просто он точно знал, что не делает никому ровным счетом ничего плохого - что так и было - и то обстоятельство, что кто-то вдруг по каким-то причинам решал считать его врагом народа, его собственной оценки самого себя не меняло, и модификатором его поведения не становилось. Другими словами, молодой человек обладал феноменальной устойчивостью к эмоциональному шантажу и манипуляции. Не юля и не задыхаясь от страха конфликта, он озвучивал факты, ревностно замалчиваемые остальными, но отнюдь не становящиеся неприкосновенной священной коровой из-за того только лишь, что у кого-то трясутся поджилки касаться некоторых тем, и этому кому-то психологически комфортнее прятать голову в песок, зарываясь в него едва ли не по пояс.

- Почему ты считаешь свое истощение своим великим достижением?

- У меня нет истощения.

- Ведь для того, чтобы не есть, ничего не нужно. Не нужно иметь никаких умений, способностей и талантов. Впечатляющую силу воли, разве что...

- У меня нет истощения.

- Хотя сила воли, сдается мне, тут тоже ни при чем.

- У меня нет истощения.

В первые дни знакомства они разговаривали, не слушая друг друга, словно каждый сам с собой. Оба декламировали максимы, уже давным-давно выветрившиеся, выхолощенные и утратившие свою взрывоопасность, которые она и вовсе пропускала бы мимо ушей, если бы Артур не употреблял этот пугающий термин с такой настораживающей регулярностью.

- А что ты считаешь своим великим достижением?

- Ну, невеликим, но... например, я забрал всех своих троих детей из детского дома. Большинство пациенток нашей клиники отказываются от своих новорожденных младенцев сразу в роддоме. Я подобрал на улице трех бездомных котят, сейчас они живут у меня дома. Я пишу рецензии на фильмы для одного сайта, небезынтересные и, как мне кажется, небесполезные для тех, кто любит кино. Я много читаю. Я могу сесть на все шпагаты, могу сделать стойку на руках, умею делать сальто вперед и назад. Мы с детьми занимаемся акробатикой на батуте.

- Ты занимаешься спортом и куришь?

- Иногда. Мне почему-то ужасно хочется курить, когда я с тобой.

- Просто тебе нравится злить и провоцировать меня.

- Тебя злит, что я курю?

- Нет. Мне нравится смотреть, как ты куришь. Меня злит, что ты... не прячешься. Меня злит, что ты не боишься.

- Почему тебя это злит?

- Потому что все боятся и прячутся. Я боюсь и прячусь.

- Чего ты боишься?

- Что обо мне плохо подумают.

- Что будет, если о тебе подумают плохо?

- Меня не будут любить.

- Ты думаешь, что когда ты боишься и прячешься, тебя любят?

- По крайней мере, не ненавидят.

- Меня ты тоже боишься?

- Тебя нет. 

- Почему меня ты не боишься?

- Ты... не можешь сделать никому ничего плохого. Ты хороший, - улыбнулась она.

- А другие? Что они могут сделать плохого? - несмотря на утрированность формулировок, Артур относился к ее ответам со всей серьезностью.

- Их... много.

- И что?

- А почему я вызываю у тебя желание курить? - ушла она от ответа. - Я злю тебя?

Артур несколько секунд в задумчивости молча смотрел на нее.

- Меня уже давно ничего не злит. Но ты - да, ты почему-то злишь.

- Почему?

- Люди всегда искренне верят в то, что поступают правильно. Ты же прекрасно отдаешь себе отчет в абсурдности происходящего. Я пытаюсь понять, зачем ты это делаешь и как тебе удается убеждать саму себя в том, что твои действия имеют хоть какие-то смысл и логику.

- Почему ты думаешь, что я не верю в правильность своих взглядов на жизнь?

- Ты слишком умна.

- С чего ты это взял?

- То есть, ты сама так не считаешь? - улыбнулся Артур.

- Мне интересно, по каким критериям ты определяешь это.

- Есть вещи, которые самоочевидны.

- Для многих людей даже тот факт, что вода мокрая, далеко не очевиден.

- Не для меня.

- И что ты хочешь от меня?

- Я хочу перевербовать тебя к нам, - Артур кивнул куда-то себе за плечо.

- Зачем?

- Скучно, - с обворожительной непосредственностью улыбнулся молодой человек. - Выпить не с кем. Поговорить не с кем. Заинтересоваться некем. Не в кого влюбиться. А очень хочется.

- Почему я должна соответствовать твоим представлениям о том, в кого можно влюбиться?

- Не моим, - покачал головой Артур, глубоко затягиваясь и медленно выпуская дым - он завораживающе вкусно курил. - Своим, - кинематографичным жестом он показал на нее сложенными вместе указательным и средним пальцами с зажатой между ними дымящейся сигаретой, докуренной уже почти до фильтра.

- Почему ты так уверен в том, что наши с тобой представления об этом совпадают?

- Мне почему-то так кажется.

- Ты не знаешь меня.

- Я знаю себя и узнаю себя в тебе.

Особую пикантность тому их разговору придавал нюанс, что философствуя, у окна Артур стоял полностью голым. Он курил, полуприсев на подоконник и расслабленно вытянув перед собой скрещенные ноги. Эта картина вызвала в ее сонном сознании привычное обжигающее стеснение, однако, хватаясь, как за костыль, за воспоминание о гипнотизирующей раскованности молодого человека, она заставила себя побыть такой же дерзкой и смелой, как он, и не отгонять "крамольные" фантазии. В тот день, глядя на Артура в течение всей их ленивой полуперепалки, она ни разу не дала себе опустить глаза ниже уровня мужских плеч. Сейчас, лежа в кровати, она разрешила - непроизвольно поджав ноги к груди от щекочущего возбуждения в диафрагме - своему взгляду скользить по всей площади всплывшей в памяти голограммы. 

Темные прямые волосы, длинная челка, темно-карие глаза, уже наметившиеся морщинки в уголках глаз, пучком лучей пробегавшие по его скулам, когда он улыбался, и вызывавшие физическое ощущение вспышки света и легкого теплового выброса, красивая длинная шея, широкие плечи, плоский живот, длинные стройные ноги: Артур был прекрасно сложен и хорош собой. 

Ее завораживала его уверенность в себе, его умение принимать себя целиком таким, какой он есть, не пытаясь с невротическим перфекционизмом скрывать свои реальные или надуманные недостатки и не тыча в лицо своими - действительно имеющимися или высосанными из пальца - достоинствами, не домогаясь, давя коленом на горло, чужого одобрения и не принуждая тем или иным способом собеседника заискивать и выпрашивать взаимного восхищения у него самого. 

Они познакомились полтора месяца назад. В один из дней она обнаружила в своем почтовом ящике среди бесплатных газет и рекламных буклетов очередную повестку. "Вы числитесь в реестре нерожавших женщин репродуктивного возраста. Вам следует незамедлительно явиться в клинику репродуктивной медицины для определения периодов овуляций и назначения стационарного или амбулаторного отпуска процедуры оплодотворения. В случае неявки вы будете подвергнуты принудительной госпитализации". Задыхаясь от чудовищной ветеринарности кондовой казенной терминологии, повестку, как и все предыдущие, она яростно смяла и выбросила, а вечером к ней в дом постучались. Она открыла дверь. На пороге стояла стандартная бригада из четырех человек - двое санитаров, врач и "донор" - специалист клиники, в должностные обязанности которого входил тот самый "отпуск" означенной процедуры.

Искусственное оплодотворение было слишком дорогостоящим и трудоемким мероприятием, к тому же гораздо более длительным по времени и куда как менее эффективным. Классический половой акт, то есть по сути узаконенное изнасилование при отсутствии у жертвы права и возможности сопротивления - именно так боролся с демографической катастрофой "департамент карательной гинекологии и акушерства", как прозвали его в народе (настоящее, неудобоваримое название департамента она никогда не могла, да и не ставила себе задачи выяснить и запомнить).

- Здравствуйте, меня зовут Алексей Валерьевич, я гинеколог клиники репродукции, - деловым тоном представился элегантный сухощавый седовласый доктор. - Извиняюсь за вторжение, но наш сотрудник уже трижды не смог застать вас дома.

Она перепугалась до полусмерти, хотя прекрасно знала, что именно этим и должно было все кончиться - чего еще она ждала. Принудительный привод в клинику означал, что на этом унизительнейшем сеансе вдобавок ко всему будут присутствовать дополнительные зрители: процедуры "отпускались" в общей палате на десяток коек в  сопровождении младшего медперсонала.

- Да-да, - залепетала она извиняющимся подобострастным голоском, безуспешно пытаясь создать видимость самообладания.

Ее лицо горело так, что казалось, еще немного, и вспыхнут волосы. 

- Простите, просто я была чуточку занята. Но я готова сделать все, что требуется, хоть прямо сейчас!

В ситуации, когда ты основательно приперт к стене, благоразумнее будет усмирить свою гордость, поджать свой беспомощный хвост и выбрать наименьшее зло. А наименьшим злом в ее положении было, само собой, остаться в собственном доме с ее донором наедине, тем более что тот даже при беглом взгляде показался ей если не располагающим, то не отталкивающим. Во всяком случае не таким отталкивающим, как два его непомерно высокомерных хамоватых предшественника, беременности от которых в свое время так и не наступило.  

- Алексей Васильевич, пожалуйста, можно остаться дома?

- Валерьевич, - машинально поправил ее пожилой врач. - Вам нужно было прийти в клинику, чтобы составить календарь овуляций и согласовать расписание посещений с вашим донором. Так же нужна справка об отсутствии противопоказаний для амбулаторного режима.

- Я умею рассчитывать периоды сама. Сегодня как раз подходящий день, - обсуждать такие интимные вещи в присутствии мужчин было настолько дико и неудобно, что она не на шутку опасалась, что ее вот-вот вырвет. - У меня есть все необходимые справки. Андрей Валерьевич, пожалуйста, можно дома? 

- Алексей, - на этот раз ее поправил один из санитаров, сам Алексей Валерьевич, видя, в каком полуобморочном она состоянии, придавать значения ее оговоркам больше не стал.

Некоторое время, ничего не говоря, он рассматривал ее своими проницательными мудрыми глазами сквозь стекла стильных дизайнерских очков. Алексей Валерьевич был из тех по-буддийски невозмутимых, философски настроенных по отношению к любой творящейся вокруг них фантасмагории медиков, которым уже одним своим видом удается внушить свой здоровый успокоительный то ли сарказм, то ли фатализм, и их пациентам. Несмотря на свой почтенный возраст, он все еще оставался очень и очень привлекательным. Все работники этого одиозного медицинского заведения обладали, что есть, то есть, эффектной внешностью, словно бы это было одним из главных условий при отборе кандидатов - впрочем, вполне вероятно, что именно так оно и было.

- Все документы предоставите вашему донору. Через два часа к вам подойдет мой коллега, который осмотрит вас после сексуального контакта и будет вести вашу беременность, - согласился Алексей Валерьевич.

Медбратья, не склонные церемониться с пациентами, которых они, не скрывая этого, считали неспособными к самостоятельному разумному поведению блаженными ли, или воинствующими, но в равной степени безмозглыми мракобесами и фанатиками, активно выражали недовольными покашливаниями и шумными вздохами свое неодобрение уступчивости их добросердечного, хотя с виду и строгого начальника. Развернувшись, они направились к катеру - пришедшие в движение мужские фигуры за спиной немолодого доктора, от лица которого она не отрывала взгляда, казались ей размытыми, как призраки в дурном сне. 

- Да-да, спасибо огромное! - продолжая пунцоветь и рискуя получить ожоги роговиц, она взяла, стараясь не коситься через плечо своего собеседника на презрительных санитаров на заднем плане, протянутую ей медкарточку, словно бы та была самой большой драгоценностью, что ей когда-либо доводилось держать в руках.    

Алексей Валерьевич присоединился к ожидавшей его команде, и через пару минут катер со зловещими крестами на бортах к ее неописуемому облегчению, наконец, завелся и тронулся с места.

- Артур, - представился молодой человек, когда шум двигателя стих.

Полностью обессиленная, она привалилась спиной к стене, чтобы не упасть.

- Эй-эй-эй, все хорошо! - Артур взял ее через порог - он так и продолжал стоять на крыльце - одной рукой за плечо и несильно подбадривающе сжал. 

И вдруг она разрыдалась. От психологического травматического шока, от осознания масштабов своей бесправности, бессилия и беззащитности, от понимания, что с таким партнером все могло быть совершенно по-другому, не настолько оглушительно "неэвфемистично", но теперь уже по-другому быть не может, потому что все уже так, а не по-другому… Мягко подтолкнув ее, Артур вошел в дом и, закрыв за собой дверь, обнял ее, что было нарушением протокола - отношения пациентки и донора не должны были выходить за рамки сугубо "уставных".

- Я мог бы написать, что процедура произведена, но сама понимаешь, гинеколог определит, что ничего не было. Тебя упекут в больничку, - она лишь молча кивала головой, давясь слезами. - Я сделаю все максимально аккуратно и быстро, обещаю!

В любом случае, худшее - гораздо, гораздо худшее - позади. По крайней мере, это случится дома и без лишних глумливых глаз, безнаказанно упивающихся твоим унижением и властью над тобой.         

- Где я могу помыть руки? - стараясь не давить на нее и не подгонять, спросил молодой человек.

Артуру удавалось нечто почти невозможное: рядом с ним возникало ощущение, будто и впрямь не происходит ничего такого, и что все если и не совсем, то относительно в пределах добра и зла и рамках нормы. Она даже почти смогла справиться с чувством стыда - у нее даже хватило духу перестать прятать глаза и посмотреть на молодого человека. Артур улыбнулся - на его скулах и висках сигналом маяка мигнул пучок лучей. Она провела его в ванную и стояла у приоткрытой двери, подпирая спиной стену, пока он готовился. Ей было страшно отлучиться и даже на одну секунду оказаться в одиночестве. Это был возникающий в стрессовых условиях "синдром сообщника" - ложное ощущение близости, почти родственной сплоченности с человеком, с которым тебя не связывает ничего, кроме того ни о чем не говорящего фактора, что вы оба по несчастной случайности оказались в одно время в одном месте, сделавшись заложниками трагической ситуации. К тому же, когда ты удерживаешь всех участников разыгравшейся драмы в зоне видимости, возникает иллюзия, будто ты держишь под контролем и саму ситуацию, что, конечно, не так, но тоже помогает хоть немного справиться со страхом, разъедающим нервные клетки, как щелочь.

Артур вышел из ванной в белом медицинском халате и вопросительно посмотрел на нее - куда идти? Она провела его в спальню.

- Тебе нужен одноразовый халат? - начал Артур предшествующее процедуре анкетирование.

- Нет, я останусь в своем.

- Тебе нужно предъявить мои медицинские справки?

- Необязательно, и так понятно, что у тебя с ними все в порядке.

- Могу я взглянуть на твои?

- Конечно, - она нашла в ящике стола и протянула ему бланки.

На душе скребли кошки: раз у нее есть результаты анализов, значит, она сдавала анализы, значит - она ходит в туалет, и теперь он получит документальные подтверждения этого - жизнь опять во всей полноте явила свою несносную физиологичность!

- Результаты старые, тебе нужно было сдать анализы по новой.

- Пожалуйста, я абсолютно здорова, честно, клянусь!

- Я так понимаю, что календаря у тебя тоже нет. Как и разрешения на амбулаторный режим.

Она умоляюще посмотрела на него и снова расплакалась. Артур вздохнул и расписался в ее карточке в нужных графах, залжесвидетельствовав прохождение ею диспансеризации и наличие всех необходимых заключений специалистов.  

- У тебя есть ширма?

- Можно без ширмы? Я не помню, куда она делась! - искать проклятую ширму в тот момент у нее просто не было никаких ни моральных, ни физических сил, хотелось, чтобы все побыстрее началось и как можно скорее закончилось.

- Как скажешь. Ты готова?

Трясущимися руками она сняла нижнее белье и опустилась на кровать, скрестив дрожащие руки на животе, как на приеме у гинеколога. Приблизившись к ней, Артур врачебным жестом приподнял подол ее халата, обнажая нижнюю часть тела.

- У меня нет истощения! - предвосхитила она его замечание, прекрасно понимая, что значил его взгляд, которым он осматривал ее.

- Ты непроизвольно прижимаешь руку к животу на уровне солнечного сплетения, при ходьбе характерно чуть сгибаешься, ты очень бледная. У тебя гастрит или даже язва желудка в стадии обострения.

- Можно мы продолжим нашу светскую беседу, когда на мне будут трусы?

Молодой человек кивнул - дело, конечно, твое.

- Извини, я не хотела быть резкой, просто я ужасно нервничаю.

- Я вижу.

- Со мной все нормально.

Артур извлек из нагрудного кармана своего халата тюбик с лубрикантом.

- Раздвинь ноги еще немного, пожалуйста, - тем же врачебным тоном попросил он.

Холодная смазка неприятно холодила кожу. Артур опустился на нее, и она вся напряглась.

Странно, но все, о чем она могла думать в тот момент, так это о своем вздувшемся животе. Живот был, как барабан, натянутая кожа, казалось, просто трещала на нем, внутренняя полость была вся до отказа заполнена самой сжиженной болью. Она чувствовала себя неповоротливым, огромным тупым животным. Коровой. Или даже кем-то наподобие бронтозавра. Чем сильнее она ощущала себя огромной, тем меньше ела, чем меньше она ела, тем, парадоксально, но все более выпирающим становился ее живот. И тем сильнее болел.

- Я не могу войти в тебя. Очень сильный спазм, - Артур с укором смотрел на нее - спазм был самым первым показанием для госпитализации. 

- Давай попробуем еще. Пожалуйста. Пожалуйста!

- Не могу. Никак, - извинившись взглядом, Артур отстранился от нее и сел на кровати, опустив ноги на пол. 

- Дай мне чуть-чуть отдышаться, - попросила она, садясь и подтягивая ноги к себе. - Несколько минут. Я просто перенервничала.

- Спазм сам не пройдет, ты же знаешь, - Артур смотрел на нее с таким участием, что из глаз у нее опять хлынули слезы.

Он пододвинулся ближе, притянул ее к себе и обнял.

- Мой хороший друг знает врача, который должен будет осмотреть тебя. Я попрошу его попросить твоего гинеколога написать, что все прошло хорошо.

- Спасибо, спасибо тебе огромное! Я не знаю, как мне благодарить тебя!

- Мне пора идти. Завтра я приду в четыре - подойдет?

Она кивнула.

- Все будет хорошо, слышишь? - улыбнулся Артур. - Мы что-нибудь придумаем. Мы справимся! 

Они еще немного посидели, обнявшись, после чего Артур встал, прошел в ванную и переоделся. Едва переставляя отнимающиеся от нечеловеческой усталости ноги, она проводила его до двери, и закрыв за ним, снова разрыдалась, и рыдала, пока ее не начало-таки рвать желчью и пеной.

 

 

 *******

 

 

Beatitudo non est virtutis praemium, sed ipsa virtus

 Удовольствие не награда за добродетель, оно и есть добродетель

 

 

Волна, поднятая порывом ветра, с громким хлопком-выстрелом ударилась о борт лодки, что в который уже по счету раз за эту ночь выдернуло ее из полудремы, в которую она незаметно для себя "сползла".

Желудок болел уже много дней, лекарства не помогали, боль становилась все сильнее. 

Все началось после той злополучной вечеринки около полутора месяцев назад. Долго, очень долго ей удавалось изворачиваться и избегать светских раутов и дружеских аудиенций. Но ее злоупотребления отнекиваниями в духе "в эти выходные я как раз не могу" - она даже не соизволяла придумать, почему не может - стали слишком бросаться в глаза, а "табель посещаемости культурно-развлекательных мероприятий" зиял вопиющими пустотами, в то время как квартал неотвратимо клонился к своей последней трети, все больше приближая сроки сдачи всех табелей в соответствующий департамент. Нужно было сделать это, наконец.

Она решила остановить свой выбор на приглашении одной знакомой девчушки, с которой они в прошлом году вместе лежали в больнице, где обе лечились от язвы желудка. Они не были такими уж закадычными подругами, скорее наоборот, она питала к своей бывшей "сокамернице" тайную неприязнь, в которой себе не признавалась. 

Ее бывшая соседка по палате была среднего роста, не худышка, но и без лишнего веса. Эдакая мягонькая, тепленькая уютная домашняя кошечка в плюшевом серо-розовом пижамном костюме с заячьими ушами на капюшоне. На больничной тумбочке у сладкой малышки были расставлены флаконы и тюбики со всевозможными косметическими средствами: эмульсия для рук, гель для ног, бальзам для тела и прочие мази и притирки. Сама она никогда не понимала, какая разница между всеми этими составами, и почему кремом для рук нельзя смазать ноги и все остальное, но владелица разнокалиберных баночек педантично соблюдала все предписания. Милой куколке нравилось холить и лелеять себя, и каждый вечер после душа она производила свой неспешный очаровательный ритуал, поочередно умасливая каждый пальчик своих прелестных ручек, некрупные ступни, ножки, круглый бархатный животик и остальные пухленькие части своего хорошенького тельца.

Каждому человеку обязательно найдется, чем в себе побыть недовольным, и людей всегда что-нибудь и не устраивает - и в себе, и в окружающих. Девчушечка же в серо-розовой пижамке с заячьими ушами ничего подобного по отношению к своей миниатюрной персонке не испытывала, а до всего остального мира ей просто-напросто не было никакого дела. И в то время когда она сама, стараясь ничем себя не выдать, меняла нижнее белье только под одеялом строго после того, как вечером в палате выключали свет, ее соседка преспокойно переодевалась прилюдно, днем, ничуть никого не стесняясь. Сидя голенькими округлостями на кровати, малышка бережно складывала несвежие топики и трусишки, явно не самые дешевые, в специальный пакет для грязной одежки, после чего доставала из тумбочки и так же деловито, без малейших проявлений какой-либо суеты, надевала чистенький комплект.

Такое самомнение и гиперзабота о себе, любимом, конечно, не могла не коробить человека, воспитанного под страхом смерти не посягать на впитанную с материнским молоком заповедь "скромнее надо быть". Самовлюбленность соседки по палате страшно раздражала, но девчушке было всего шестнадцать, и соглашаясь пойти в гости на День рождения столь юной именинницы, она рассчитывала, что празднование будет проходить хотя бы без алкоголя.

Однако вопреки всем чаяниям, во время застолья к пицце с ветчиной и шампиньонами неожиданно предложили красное вино. Вернувшись домой, она конечно же сразу вызвала рвоту, но да что уже было толку. Наутро мутило, кружилась голова, сердце, надорванное ее безостановочными попытками спровоцировать рвоту накануне, аритмично колотилось, с устрашающей силой ударяясь о грудину. Внутри, заливая сетчатку пульсирующими чернилами, бурлила каверна с геотермальной жижей ненависти к себе и хлебосольным родителям виновницы торжества, полупринудившим, полуискусившим ее - перед их балканским темпераментом и харизмой просто невозможно было устоять - нарушить все ее табу: выпить алкоголя и съесть вдвойне недопустимую еду - не веганскую и термически обработанную.

Утром после вечеринки она приготовила себе на завтрак пророщенную зеленую гречку с курагой и черносливом, но слизистая желудка, изъеденная ничем не нейтрализованной желудочной кислотой, протестовала и отчаянно просила чего-нибудь более плотного и теплого. Кислотные приливы поднимались до самых миндалин, оставляя на воспаленных стенках пищевода химические мини-ожоги. 

Она надеялась, что мало-помалу все устаканится как-нибудь само собой и вернется на круги своя, но с того дня желудок так и болел. 

Уснуть. Боже, дай мне уснуть и хоть немного отдохнуть этой ночью! Сон лечит, возвращает к жизни. Сон дарит блаженные благословенные минуты ни о чем не думания и хотя бы короткую передышку от вечных неисчислимых фобий и расчленяющих мозг сомнений.

Обмирая от благодарности и не веря своему счастью, она ощутила начавшееся онемение и вялость сознания, верные предвестники скорого засыпания, как вдруг за стеной на полную громкость заработал соседский телевизор. Она готова была просто взвыть от разочарования, несправедливости мира и жалости к себе. Из-за прекрасной звукопроницаемости тонких "картонных" стен в ее спальне отчетливо слышался голос известного историка, авторитетного эксперта по всем вопросам и неизменного участника - затычки от каждой бочки - всевозможнейших ток-шоу и телепередач:

- Из учебников по истории и художественных книг мы знаем, как в прошлом поносили и хаяли в хвост и гриву не знающих меры безответственных гедонистов. Как клеймили чревоугодников, топили в бочках с вином пьяниц, побивали камнями и секли плетьми блудниц и прелюбодеев. А то и на какой-нибудь костерок можно было угодить ненароком за чрезмерно фонтанирующее жизнелюбие! На протяжении всего своего существования человечество боролось с голодом и мором. И вот в кои-то веки достигнув вожделенного изобилия кормовой базы и безоблачного благополучия, люди вдруг взяли и объявили повсеместную всеобщую голодовку и впали в добровольный наисуровейший аскетизм. О котором средневековые церковники не могли и помечтать даже в самых своих разнузданных фантазиях!

- Как вы думаете, профессор, в чем причины этого поистине неистового фанатизма любителей нездорово здорового образа жизни? - прервал словоохотливого академика не менее гиперактивный и манерный ведущий, порядком раздражавший своей неестественной оживленностью, автоматной речью и нагнетанием сенсационности обсуждаемой темы. - Я читал любопытную статью в одном научном журнале, в которой говорилось о том, что природа всегда контролирует рост численности любой, в том числе и человеческой популяции. Эпидемии, стихийные бедствия, войны - все это были явления, которые позволяли, если можно так выразиться, избегать перенаселения планеты. И которые сегодня удалось почти полностью устранить. Люди научились лечить самые смертоносные заболевания и предотвращать последствия самых разрушительных природных катаклизмов. Но свято место, как говорится, пусто не бывает. Природе "пришлось", скажем так, запустить взамен утраченных новые механизмы, направленные на удержание, как бы это сформулировать, человеческого поголовья в границах разумного. Одним из таких механизмов и стало стремительное угасание инстинктов самосохранения и размножения.

- Да, вы правы, люди научились справляться с самыми неодолимыми напастями, люди научились даже терпимости к ближнему! - псевдопровокационная реплика профессора вызвала дружный одобрительный смех гостей в студии. - Политкорректность и виктим-фашизм отправили на свалку истории не только военные конфликты, но даже банальные старые добрые дрязги между соседями. Все мы еще прекрасно помним вакханалию сутяжничества в середине нашего века, когда в суд подавали за каждый неосторожный взгляд, показавшийся кому-то недостаточно толерантным и уважительным. По статистике в среднем в те годы каждый человек бывал в суде в качестве истца или ответчика по делу о защите чести и достоинства по пять-семь раз в неделю, то есть, практически каждый день, а то и дважды на дню!

- То есть, если раньше некие внешние природные силы спасали мир от перенаселения… - снова попытался повернуть беседу в нужное ему русло ведущий.

- То сегодня, вы уж простите мне мой незатейливый черный юморок, человечество перешло в режим самообслуживания. И теперь каждый спасает планету от самого себя сам, - в зале снова раздался послушный срежиссированный хохот и аплодисменты. - Потому как безобидные на первый взгляд эксперименты с разными видами диет вылились в итоге в пандемию орторексии и анорексии. Предсказания подобного развития сценария делали многие специалисты еще в начале нашего столетия, однако тогда их предостережения выглядели как паникерство и кликушество. Сегодня же удивляет не столько их дальновидность и прозорливость, сколько скорость, с которой реализовались все их самые пессимистичные прогнозы. Всего за каких-то полвека здоровье людей катастрофически ухудшилось, а продолжительность жизни значительно сократилась. Человеческие ряды прореживает не только высокая ранняя смертность, но и ужасающе низкая рождаемость. Сегодня женщины не могут зачать ребенка, даже если пытаются, но они ведь и не пытаются. Мизовиты принципиально не вступают ни в какие отношения и исповедуют антисексуализм. Они настолько брезгливы и безразличны к жизни, что их образ существования уже больше напоминает своеобразный анабиоз. К-стратегия во всей своей красе как она есть.

- Что такое К-стратегия, профессор?

- Существует два вида репродуктивного поведения живых существ. Есть виды, которые будут размножаться до тех пор, пока не пожрут, как саранча, все ресурсы подчистую, после чего популяция погибает. И есть виды, которые стремятся поддерживать такую численность популяции, которую способен прокормить ореал обитания данной популяции. В животных словно бы встроен некий счетчик - когда особей в популяции становится слишком много, в них запускаются процессы торможения дальнейшего роста популяции.

- Знаменитый эксперимент "Вавилон"? 

- Официальное название "Вселенная-25", если мне не изменяет память.

- Давайте напомним нашим телезрителям в общих чертах суть эксперимента.

- Если вкратце - биологи создали в клетке с мышами идеальные условия жизни. Вдоволь еды, тепло, безопасно, достаточное количество самок для самцов. Не нужно в поте лица добывать себе пропитание, не нужно конкурировать за партнера по размножению, не нужно напрягаться вообще. Сплошное благоденствие и процветание. Мыши начали активно плодиться, как и следовало ожидать, однако когда плотность населения клетки достигла определенного уровня, случилось нечто непредсказуемое. Мыши резко прекратили размножаться, хотя еды по-прежнему было от пуза. Самки стали жутко агрессивными по отношению к самцам и просто набрасывались на них, едва те пытались приблизиться. Часть самцов переключились на представителей своего пола, еще часть - исследователи назвали их "прекрасные" - и вовсе ушли из большого секса. Они вообще ни с кем никак не общались и только бесконечно вычищали свою шкурку. Так же в клетке начинал практиковаться инфантицид. Самки пожирали своих новорожденных детенышей, самцы уничтожали чужих. К слову, животные не размножаются в неволе не потому, что они такие прекрасногордые и свободолюбивые. А потому что в неволе - в под завязку набитом зоопарке - их мозг постоянно подвергается бомбардировке сигналами о перенаселенности ареала. Эксперимент повторяли двадцать пять раз, кажется. И всякий раз все заканчивалось одним и тем же. Здесь стоит упомянуть еще один важный момент. Даже когда животных расселяли из их рая, они не возвращались к нормальной жизни. Произошедшие с ними изменения оказывались необратимыми. Принудить мышиных вавилонян снова начать заводить потомство впоследствии не удавалось. Взявшие курс на вымирание популяции самоликвидировались до победного конца.

- Пандемия нарциссизма, пропаганда гендерного разнообразия и альтернативных сексуальных ориентаций, радикальный феминизм, движение МиТу, философия чайлдфри, массовые шутинги в школах в начале нашего века - это все... наш с вами "Вавилон"?

- Он самый, родимый. Один в один!      

- Да уж, профессор, если человек по-настоящему чего-то хочет, никакие запреты, никакие костры и никакая инквизиция на него не действуют, он получает желаемое любой ценой…

- Желание - это тысяча оказий, нежелание - тысяча препон.

- Это уж точно, профессор!

Под убаюкивающий бубнеж ночного шоу за стеной, который поначалу выдернул ее из начавшейся было некрепкой полудремы, в какой-то момент ей удалось, наконец, уснуть.

Однако сон, в который с такой непреодолимой силой стремилось ее измученное вымотанное сознание, оказался кошмаром, самым жутким ее кошмаром, когда она словно бы попадала... "не туда".

Когда этот сон приснился ей впервые, она испытала такой животный ужас, что у нее случился самый настоящий приступ апноэ. Легкие парализовало и воздух не мог проникнуть в схлопнувшиеся альвеолы. Впоследствии эпизодов удушья больше не повторялось, но страх не притуплялся. Кошмар всегда начинался одинаково. Внезапно возникало ощущение "отслоения", ее внутренняя сущность словно отскакивала от всех перегородок физической оболочки и зависала внутри, никак не закрепленная, а потому так легко... извлекаемая, и уже через доли секунды она "вываливалась" из себя. Но соскальзывала не в резервацию, в которой оказываешься во время сна, а в другой, параллельный тоннель, который вел в какое-то и отдаленно не похожее на состояние сна подпространство. Иногда ей снились сны о том, что она очутилась в этом подпространстве, но даже во сне она всегда могла безошибочно определить, сон ли о подпространстве это, или само подпространство.

В том ином измерении ее тела не было у нее, сохранялось лишь фантомное ощущение тела. Она могла проходить сквозь стены и подниматься вверх, не летать, а именно передвигаться по воздуху во всех направлениях. По правде говоря, ничего инфернального в этом "не-сне" не было. В нем не было монстров, зомби, маньяков и всего того, что вызывало идиосинкразию лично у нее - ни пауков, ни змей, ни темноты. Но именно это и пугало ее до паралича дыхательных центров, до потери пульса: там не было вообще ничего. Не было темноты, но не было и света, не было движения и не было неподвижности, не было звуков, не было ни холода, ни тепла, ни запахов, ни цветов, а стены и комнаты, которые она порой наблюдала вокруг себя, были не совсем стенами, а просто чуть более темными пятнами, уплотнениями серости в тотальной окружающей бесцветности. Это было абсолютное ничего, ничто, которое, как вечность и бесконечность, представить и осмыслить - выше возможностей человеческого разума. Поэтому всякий раз, почувствовав это помрачающее разум ощущение "отслоения", она судорожно начинала пытаться разбудить себя и рвалась обратно, назад в себя, подальше от того бездонного морока, на краю которого так опасно балансировала ее... душа?        

С надсадной натугой она вытащила, выдрала себя из магнитного поля страшного подпространства, однако полуживой от усталости мозг так и норовил вырубить все свои сканеры, датчики и анализаторы, и отключить себя. 

Этот кошмар всегда снился в одно и то же время - в промежуток с трех часов ночи до пяти утра. Нужно просто переждать этот отрезок, перемучиться.

Чтобы помочь себе не засыпать, она начала вызывать спасительные воспоминания об Артуре, всегда безотказно отвлекавшие ее от самых мрачных наваждений.

На второй день у них снова ничего не получилось. И на третий. Ничего не получалось почти две недели.

После очередной неудачной попытки Артур курил у окна, она сидела на кровати, в отчаянии обхватив колени руками.

- Прости, что втянула тебя в это и так подставила тебя.

- Мы справимся. У нас еще есть время, - успокаивал ее Артур.

- Давай попробуем еще.

- Сейчас я не могу. Мне уже надо идти.

- К другой пациентке?

- Нет. По своим делам.

- А сколько пациенток у тебя бывает одновременно? - уязвленная его отказом, она неосознанно пыталась как-то отомстить ему. - Скольких ты… - она осеклась, радуясь, что все-таки не произнесла того фермерского термина, который намеревалась употребить, и злясь на себя за то, что не сдержалась и не промолчала совсем.

Не Артур ведь был виноват в происходящем. Более того, он так много делал для нее, чтобы ее положение хоть частично облегчить и облагородить.

Артур был задет, она видела это, хотя он не показал этого и никак не отреагировал на ее колкость.  

- Одна, - хладнокровно ответил он.

- А сколько их у тебя было всего? - ее вопросы здорово смахивали на сцену ревности склочной любовницы, но и на этот раз Артур не стал отказываться отвечать.

- Двадцать пять, - сухо озвучил он интересующую ее цифру.

- Тебе нравился кто-нибудь из них?

- Это просто работа.

- А если девушка вызывает у тебя... у вас… неприятие - как вы…

- Нам приходится вызывать эрекцию медикаментозно.

- И часто такое бывает?

- Нет.

- То есть, тебе нравится... твоя работа?

- Я мужчина. Чисто физически это не неприятно.  

- Почему ты решил этим заняться?

- Я был студентом, молодым придурком и раздолбаем. Многие так начинали - "по приколу". Потом я хотел уйти, но мои пациентки говорили мне, что я намного более… человечен, чем остальные сотрудники клиники. И что им гораздо спокойнее со мной. Это они просили меня не уходить. Это все, что я могу для них... для вас сделать. Не так много, но все же больше, чем ничего. Мне очень жаль вас.

Артур докурил сигарету и погасил окурок в пепельнице, которую она купила специально для него.

- Прости. Прости меня, пожалуйста, Артур! Всегда ведь срываешься именно на том, кто не дает сдачи. Я неправа и виновата перед тобой, я признаю это и искренне прошу прощения.

- Все нормально. Забудем об этом.

- Ты правда спешишь?

- Вообще-то, да.

- Пожалуйста, побудь со мной еще немного! Я так не хочу, чтобы ты уходил!

Пронзительность ее душещипательного воззвания растопила холодок, который она сама же по глупости спровоцировала в их отношениях. Артур посмотрел на свои наручные часы, подошел и сел на кровать. Она пододвинулась к нему, обняла и положила голову ему на плечо. 

- Ты... очень красивый, - смущенно призналась она. - Ты мне очень нравишься.

- Ты мне тоже.

Она потянула за пояс его халата. Артур рефлекторно положил свою руку на ее, чтобы остановить ее - обнажение донора было серьезным нарушением протокола - но сразу же уступил ее бессловесной просьбе и снял с себя халат.

Он опустился на нее, а через мгновение она ощутила, как он проткнул не пускавшую его преграду внутри нее. Она вскрикнула, окаменев от сумасшедшей боли.

- Мне выйти? - обеспокоенно спросил Артур, застыв. - Я не смогу войти потом.

- Нет, нет, нет! - замотала головой она, пытаясь вдохнуть. - Только подожди немного.

- Хорошо.

- Подожди немного, только не выходи!

- Хорошо. Скажи, когда будешь готова.

Некоторое время они лежали, не шевелясь.

- Можно?

Ее дыхание слегка восстановилось, и она неуверенно кивнула. Артур сделал первое осторожное движение, и она почувствовала себя так, словно ее полоснули изнутри скальпелем. Она снова вскрикнула и вцепилась пальцами ему в плечи.

- Мне перестать?

Она отрицательно мотала головой, зажмурившись от боли и захлебываясь слезами, которые уже вовсю лились по ее вискам. Подушка под волосами промокла и стала противно холодной.

- Сможешь потерпеть?

Она опять лишь молча утвердительно кивнула.

Аккуратно, чтобы нечаянно не выскользнуть из нее, Артур развязал пояс ее халата и распахнул его. Она всем телом ощутила твердость его натренированных мышц и непередаваемо приятную гладкость его прохладной упругой кожи.

- Очень больно? 

- Уже не так.

Артур, снова нарушив все протоколы, инструкции и предписания, прикоснулся губами к ее прокушенным припухшим губам, согревая их, и без того горячие, еще больше.

Внезапно боль утихла. "Как рукой сняло" - это было как раз про их случай.

 

 

 *******

 

 

 Si vis amari, ama

 Хочешь быть любимым – люби

 

 

 Телевизор соседа-полуночника продолжал зудеть что-то изобличительное о бесчинствах мизовитов-беспредельщиков.

"Мизовит" - по аналогии с "мизантроп" (человеконенавистник), от "вита" (жизнь) - было неофициальным названием приверженцев самых различных идеологий: сыроедов, фруктоедов и праноедов, веганов, йогов, верующих, добровольных затворников, анахоретов и дауншифтеров, общим у которых было одно - строгая диета в сочетании с сексуальным воздержанием и неучастием в общественной и политической жизни. Или, как называли это говорящие головы по телевизору, "аскетизм, принимающий патологические, опасные для жизни и угрожающие общественной безопасности формы".

- Профессор, К-стратегия хорошо объясняет деактивацию инстинкта продолжения рода, но не объясняет затухание инстинкта самосохранения. И ту шокирующую эпидемию депрессии, спровоцировавшую волну суицидов в середине нашего века. Ежедневно из жизни по своей воле уходили тысячи и тысячи людей - ежедневно! Что тогда произошло, на ваш взгляд?

- К началу нашего столетия многие мировые экономики достигли того уровня благосостояния, когда выплачивать пособия для государств сделалось намного выгоднее, чем создавать искусственные рабочие места и платить заработную плату наемным работникам.

- "Булшитджоб".

- Да-да, оно самое. Автоматизация и роботизация производств также очень способствовала повальной безработице. На протяжении всего своего существования человечество пыталось найти пути избавления от необходимости изнурительно трудиться на износ всю свою жизнь. Однако же осуществив эту свою тысячелетнюю заветную мечту и заполучив вожделенную праздность, люди начали массово накладывать на себя руки от скуки. Да, скука, как показала печальная практика, смертельно опасна. Она действительно убивает в самом что ни на есть прямом смысле этого слова.

- Чем объяснить этот парадокс, профессор? Этому можно найти хоть какие-то объяснения?

- Можно. Все объясняется довольно просто. Тысячелетиями человеческим поведением управляла реликтовая генетическая программа, принуждающая всех живых существ на планете заводить и выхаживать потомство. Наличие физической нагрузки, с которой осуществлялся процесс добывания пропитания детенышам в древние, а даже относительно и не такие давние времена, являлось для этой программы основным вещественным доказательством востребованности и незаменимости индивида. Упахиваешься до кровавых мозолей - значит, кормилец, значит, тебе есть кого выкармливать. Отсутствие же этой нагрузки, соответственно, сигнализировало о том, что потомства нет, либо оно уже выращено. А значит, надобность в данной единице социума отпала. А раз эта особь больше не нужна, то зачем она будет расходовать скудные пищевые ресурсы? Механизм возникновения депрессии, в общих чертах, таков. В организме прекращается выработка жизненно важных нейромедиаторов, серотонина и дофамина, "гормонов радости и счастья", которые подстегивают в человеке жажду жизни и свершений. Фундаментальная система поддержания заинтересованности живого организма в продолжении влачения своего бренного существования, по сути, демонтируется, уступая место суицидальным настроениям. Так на протяжении веков природа со свойственным ей цинизмом не только избавлялась от бесполезных лишних ртов - она делала это их собственными же руками. А с точки зрения биологии - и по сей день - человек бездеятельный - это лишь бессмысленный и бесполезный лишний рот и только, увы...

- Но, профессор, пандемия суицидов пошла на спад, хотя занятость людей как таковая не увеличилась!

- Да, вы правы. Но приблизительно на том же историческом этапе возник еще один презанятнейший феномен, получивший такое название, как "кидалт".

- "Взрослый ребенок".

 - Совершенно верно, взрослый ребенок. Кидалт - это человек не взрослеющий или, другими словами, если называть вещи совсем уж своими именами, не умнеющий с годами, не обремененный взрослым чувством ответственности. Ребенку позволительно ничего не делать - улавливаете, в чем прелесть фокуса?

- Выработка серотонина не прекращается и депрессия не развивается.

- Гениально, согласитесь? Вот такой казуистический способ нашло человечество, чтобы обойти алгоритмы собственного вредительского генокода. Поначалу все это казалось очаровательным и милым - вся эта детская беззаботность взрослых людей и диктат установки на позитивное мышление. Однако произошедшие изменения затронули не только психику, но и физиологию. Конституция тела и размер мозга кидалта соответствуют параметрам двенадцати-четырнадцатилетнего подростка. Кидалты не могут удерживать в уме больше одной ситуации, у них фрагментарное, "одноактное" мышление. Они не могут видеть причинно-следственные связи между явлениями, соответственно, категорически неспособны оценивать риски и предвидеть неминуемые вытекающие. Великовозрастные дети бравировали собственной необразованностью, объявив любую компетентность прерогативой скучных занудных старперов, морализаторов и перестраховщиков. Которых они всем миром зашикали, "отменили" и выдавили из всех публичных сфер в звукоизолированные гетто с глаз долой из сердца вон.

- "Смерть экспертизы", о которой так много говорили аналитики в первой половине нашего столетия.

- Затянувшийся всемирный день непослушания в итоге и привел во второй половине нашего века к закономерному экономическому, политическому и социальному коллапсу, который мы и пожинаем с вами сегодня.

- Но, профессор, дети до одержимости любят конфеты и прочие сладости, дети гедонисты, каких еще поискать! Откуда же берется этот маниакальный, не поддающийся никакой коррекции агедонизм мизовитов?

- Функции родительской фигуры для ведомых и легко внушаемых кидалтов взяли на себя авторитарные гуру эзотерических учений. Культ личности лидера - краеугольный камень любой тоталитарной секты. Аскетизм же является самым главным доказательством готовности к самоотречению и самопожертвованию. Что, в свою очередь, является самым главным доказательством лояльности, то есть, безоговорочного послушания, подчинения и преданности главарю. Люди все больше и больше впадали в беспробудный обскурантизм. Вспомните, с какой молниеносной скоростью в первой половине века набирала популярность йога, суть которой сводится, если простыми словами, к пропаганде "недействия". В свое время это как нельзя лучше отвечало на ультра-острый общественный запрос на философское обоснование вынужденного массового околачивания груш, противоестественного для человеческой природы, и еще совсем недавно страшно порицаемого. Йога же провозглашает смыслом жизни не пошаговое движение к некой высшей цели, как это всегда было раньше, а отсутствие всякой цели и, следовательно, отказ от любых амбициозных притязаний на ее достижение. Главное устремление йогов - самоустраниться от мирской суеты сует вплоть до полного умерщвления плоти, а в идеале - пресечь все новые перевоплощения. Не только покончить с этой жизнью здесь и сейчас, но и окончательно и бесповоротно разорвать и покинуть порочный с их точки зрения круг будущих перерождений.

- Что вы имеете в виду, когда говорите о том, что йог стремится при жизни умертвить себя?

- Я говорю о "позе трупа", асане, которой должна заканчиваться каждая практика. Цель упражнений йоги не в оздоровлении, не в самосовершенствовании, не в исследовании всего спектра возможностей человеческого тела. А в том, чтобы, обеспечив организму максимальную нагрузку, добиться крайней степени утомления, при которой человек становится физически не способным к какой-либо осмысленной деятельности. При рационе йогов это достигается на раз-два. То есть, йог доводит себя до  изнеможения только лишь затем, чтобы достичь наибольшего соответствия неживому объекту. Медитация, опять же, как одна из составляющих йоги, призывает остановить всю мыслительную деятельность. Я же не хочу низводить потенциал собственной высшей нервной системы до уровня активности мертвого мозга. Я хочу, чтобы мой мозг был предельно полон жизни и работоспособен. К тому же, если не возражаете, я бы еще немного поперерождался. Очень уж люблю я это дело! - отдавая должное остроумию рассказчика, в студии бурно захлопали и засвистели.

- Перерождался и перерождался бы! - "дожал" удачную шутку велеречивый говорливый оратор.

- Вы не любите йогу, профессор?

- Йога - явление чрезвычайно неоднозначное и неоднородное. Никакого единства нет, есть лишь череда авторских интерпретаций. Сколько гуру - столько "йог". По большому счету, йога - это попросту отсебятина. Каждая школа провозглашает хранителем "единственно истинного" знания саму себя. К тому же, я никак не могу взять в толк, почему люди, начавшие заниматься йогой, с каким-то космическим ускорением утрачивают и те, прямо скажем, невеликие зачатки чувства юмора, что у них были. Просветление или смерть!

- Как вы думаете, почему? - перекрикивая аплодисменты и смех в зале, задал свой очередной вопрос ведущий.

- Может быть, потому что йогой увлекаются преимущественно женщины, а прекрасному полу в принципе не очень присуще это замечательное качество. Все дело в том, что небесными инженерами мужчина замысливался как охотник, воин и скаут, разведчик новых территорий. По роду своей деятельности он постоянно подвергался самым разным опасностям. Чувство юмора было необходимо ему, чтобы...

 - ...снизить градус ужаса бытия? - красуясь своей находчивостью, услужливо подсказал ведущий.

- Именно! Что стало смешным - перестало быть пугающим. Несколько пренебрежительное отношение к угрозе может позволить себе брутальный дуболом, которому моря и горы по колено. К тому же самцов можно не беречь, их много не надо, для продолжения рода за глаза хватит парочки-другой производителей. А вот самки всегда и везде были на вес золота. Целость и сохранность матери и новорожденного приплода - материя тонкая и хрупкая, не терпящая легкомысленного подхода. Недооценить тревожные сигналы в этом случае было бы преступной халатностью, это могло привести к самым фатальным финалам. Здесь уж не до шуточек, значение имеет все, любой шорох и скрип. Поэтому женская психика устроена таким образом, что женщины физически не способны иметь чувство юмора. Оно им не просто не нужно, оно им прямо противопоказано! А люди, оное чувство имеющие, ну никак не могут относиться к йоге без изрядной доли скепсиса!

И охота же им снова и снова переливать из пустого в порожнее и толочь воду в ступе! - вынужденная слушать звучавшее на полной громкости телеинтервью, подумала она, но без прежней досады: она была настолько измучена бессонницей, что сил на какие-либо эмоции уже не оставалось. 

Порыв ветра, швырнувший в стекло пригоршню тяжелых капель дождя, заглушил новый взрыв смеха в студии.

Волны с утробным бульканьем бились о борта лодок, остервенело шуршал по воде канала дождь.

На часах полчетвертого. Она положила телефон назад на тумбочку. Какое-то время экран еще светился в темноте, освещая ловца снов, закрепленного на потолочной балке у нее над кроватью. Задувавший в комнату сквозь приоткрытую форточку сквозняк шевелил легкие перышки, свисавшие с оплетенного нитями обруча из гибких прутиков лозы. Экран погас и ловца поглотила темнота. 

Утром она снова будет не в состоянии пойти на работу, такие ночи делали ее совершенно разбитой. В этот момент она вспомнила, что аккурат на сегодня назначен суд, все будут там, и ее отсутствия на рабочем месте вряд ли кто-нибудь хватится. Можно будет поспать подольше и подготовиться к приходу Артура. Они договорились, что она приготовит ужин, а он принесет бутылку вина. Он заставил ее пообещать ему это, угрожая подать на нее рапорт в Реабилитационный центр.

- Я буду вынужден заявить о тебе в "анорексушку", - это заведение называли еще и так. - У тебя истощение. Я не могу закрывать на это глаза и делать вид, будто я не понимаю, что происходит.

- Но это не твоя сфера надзора.

- Это не мое дело, хочешь сказать?

- Почему тебя это волнует?

- Потому что... меня это волнует.

- Я ем, - до глубины души растроганная его признанием в небезразличии, она тоже очень хотела сделать ему в знак благодарности что-то хорошее.

- Почему, зачем ты это делаешь?

- Что делаю?

- Не прикидывайся, пожалуйста, дурочкой.

- Я ем, - устало повторила она, даже не стараясь быть сколько-нибудь убедительной, все равно ни Артура, ни себя ей было не обмануть.

- Тебе не кажется, что это грубая и бессовестная манипуляция?

Она демонстративно закатила глаза, что еще больше взбесило молодого человека.

- Свою бывшую девушку я был вынужден кормить с ложки, она капризничала и отказывалась есть. Я носил ее на руках, потому что она уставала даже во время совсем непродолжительных прогулок и не могла идти. Я носил ее сумочку и держал над ней зонтик во время дождя, потому что ее хилых силенок на это не хватало. Она надевала обтягивающие брюки самого маленького размера, которые должны бы были сидеть, как вторая кожа, но которые красноречиво живописно висели у нее под коленками пузырями. Я нянчился с ней, как с ребенком-инвалидом, но устал я даже не от этого. Жалость это очень, очень тяжелое переживание, которое у любого психически нормального человека вызывает единственную адекватную реакцию - желание помочь. Вы же ставите ваших близких в безвыходное положение - вы вызываете желание помогать, но сами не принимаете помощи. Потому что на самом деле помощь вам не нужна, как и не нужно, чтобы с этой чужой помощью в вашей жизни хоть что-то изменилось.

- Давно ты расстался со своей девушкой? - с показным равнодушием глядя ему в глаза, с ленцой спросила она, по-хамски игнорируя его обвинительную речь - отчасти из капризных детских протестных настроений, отчасти потому, что она на самом деле заинтересовалась во всей его прокламации только одной этой деталью.

Артур поджал губы.

- Это сродни детскому желанию умереть всем назло, чтобы посмотреть, как все будут убиваться на ваших похоронах. Ваш отказ от еды это не просто вымогательство внимания - вы хотите абсолютного неограниченного всевластия. Здоровый, большой и сильный, я должен чувствовать свою вину перед вами, больными и слабенькими, и посвятить всего себя искуплению этой своей непростительной вины. Которую мне никогда в жизни ничем не искупить по той элементарной причине, что я нужен вам виноватым.

- А я могла бы стать твоей девушкой? - продолжала ходить по очень тонкому льду она, поддавшись дурацкому детскому куражу того типа, что толкает малолетних мелких пакостников разбить окно учительской или подразнить гусиную стаю.

- Однажды я застал свою бывшую девушку плачущей перед зеркалом, - ледяным голосом продолжал Артур. - Она гладила свои ребрышки и заливалась слезами от вида собственного душераздирающе болезненного отражения. И я не имел права не испытывать к ней таких же чувств. Я был обязан сходить с ума и не находить себе места. Мое сердце должно было обливаться кровью при каждом взгляде на эту Крошечку-Хаврошечку, эту умирающую белокрылую лебедушку. Но это родительское отношение, понимаешь? А я не отец, и уж тем более не мать. Я хочу испытывать к своей женщине совсем другие чувства. 

- Артур, давай не будем ругаться! У меня нет истощения, я ем, правда.

- Хорошо. Ты можешь приготовить как-нибудь, например, хотя бы какие-нибудь паршивые макароны с сыром? Мы можем поужинать вместе? Ты ведь еще не устроила ни одной вечеринки в этом квартале. А скоро сдавать табели. Я мог бы подписать акт о проведенном частном развлекательном мероприятии. Я подпишу три таких акта. Три по цене одного, что скажешь? Соглашайся!

- Артур, я не буду этого делать, потому что не считаю себя обязанной оправдываться и доказывать свою невиновность каждому встречному-поперечному! - она поняла, что на этот раз все-таки перегнула палку.

Артур встал из кресла, в котором до этого сидел, снял халат и начал молча натягивать джинсы.

- Артур, это манипуляция, за которую ты сам только что устроил мне полную праведного гнева отповедь! Тебе не кажется, что это слишком беспардонно - требовать от других людей, чтобы им перестал нравиться их образ жизни только потому, что он не нравится тебе? Каждый имеет право жить как ему заблагорассудится, даже если он живет объективно неправильно и вредит себе!

- Ты права, я и не спорю. Но нельзя также требовать от меня, чтобы мне нравилось то, что мне категорически не нравится, - он надел рубашку и начал застегивать пуговицы.

Пряжка незастегнутого ремня позвякивала от его резких порывистых движений.

- Я не просила тебя спасать меня! Я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали! 

Артур заправил рубашку в джинсы и застегнул ремень.

- Спасатель выискался! Голожопый мессия! - она была отвратительна сама себе. - Сам читай свои книги!

- Я и читаю!

- Вот и читай!

- Я-то читаю, - Артур подошел к входной двери, обулся и, зло сорвав с крючка вешалки свою куртку, вышел из дома.   

На следующий день они приступили к процедуре в гробовой тишине, в халатах и с принесенной Артуром ширмой, установленной у нее на груди и полностью скрывавшей их лица друг от друга. У них снова ничего не вышло. На этот раз не получилось у Артура, несмотря на принятую им таблетку. Как и накануне, она очень хотела попросить его не уходить, она была готова умолять его не уходить, но она опять не сделала этого. Не проронив ни единого слова, Артур расписался в ее медкарточке и ушел.

По подоконнику громко барабанили жесткие капли усиливающегося время от времени дождя. 

Ее страшный сон был совсем рядом, как пустая комната за стеной, и ее втягивало, втаскивало, засасывало в него, как в воронку водоворота или смерча. Глаза закрывались, веки просто падали, как сломанные шторки, мозг один за другим отсоединял от сети все свои перегретые раскаленные центры управления, и будить себя, не давать себе уснуть получалось со все большим трудом. Ее кошмар наступал, подбирался все ближе, просачивался из своих измерений и обволакивал ее уже здесь, в "реальной" реальности. Ее знобило, била крупная дрожь, кожа покрылась холодной испариной. Постельное белье стало насквозь мокрым, но она не смогла бы встать и поменять его.

Надо постараться не засыпать. Засыпать сейчас ни в коем случае нельзя. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.

 

 

 *******

 

 

Рost mortem nulla voluptas 

 После смерти наслаждений нет

 

 

В суд на директора их приюта для бездомных животных подала городская администрация. На мэрию обрушился целый шквал жалоб на новую приютскую рекламную кампанию. На плакатах, установленных по всему городу, спиной к зрителю был изображен мужчина, на переднем плане перед которым на земле лежала собака, по всем признакам безнадежно больная. Надпись большими буквами гласила "Не человек!".

Она присутствовала при разговоре директора с сотрудницей администрации, молодой, лет тридцати пяти, поразительно красивой дамой в дорогом однотонном льняном костюме с ручной вышивкой, который изумительно сидел на ее подтянутой спортивной фигуре - городская чиновница, без преувеличения, была похожа на первую леди. 

- Надпись ведь относится не к собаке, а к отвернувшемуся от нее мужчине? Вы ведь сделали это умышленно?

- Надпись относится к собаке!  

- И что вы хотели сказать этой надписью?

- Это же даже ребенку ясно, как божий день. Это вопрос. Если собака - не человек, значит ли это, что она не заслуживает человеческого отношения к себе?

- Но вопросительного знака на плакате нет. Там знак восклицательный. Это утверждение, а не вопрос.

- Вопрос в подтексте. Смыслы всегда в подтекстах, а нередко и вовсе в подтекстах подтекстов.

- Все так и есть. И смысл подтекста надписи на плакате в том, что человек, отвернувшийся от собаки - это не человек.

- Это проблема исключительно вашего восприятия и трактовки. Каждый волен интерпретировать, как его душеньке будет угодно! Интерпретировали-интерпретировали, да не выинтерпретировали! - ловко, надо признать, выговорила не самую простую конструкцию директор.

Директор сидела за своим столом в позе, которую она считала "позой доминирования": откинувшись на спинку кресла и положив вытянутую руку на столешницу перед собой. Не справляясь с перевозбуждением, она задиристо вскидывала подбородок, что на корню разрушало создаваемый ею образ всеведающего оракула, без гнева, но с тихой печалью взирающего на неразумных детей, которые не ведают, что творят. Директор очень любила это свое амплуа, которое, однако, удавалось ей не ахти. Она то слишком переигрывала и перебарщивала с "мировой скорбью", то выходила из образа, путая его с тоже очень нравящейся ей ролью демонического пересмешника, "в священной злобе возвышающегося над темной толпой". Директор слишком актерствовала, слишком стремилась нравиться, слишком любовалась собой.

 Руководительница приюта была уже в годах, ей было за пятьдесят. Ее одутловатое лицо покрылось крупными каплями пота, помятая мужская рубашка, в которую она была одета, натянулась на животе так, что между пуговицами образовались широкие прорехи, в которых виднелась бледная сероватая кожа, под подмышками и на груди на ткани проступили мокрые неряшливые пятна. Директор считала себя представительницей интеллектуальной элиты и назойливо кичилась своей начитанностью, не осознавая, что своей гипертрофированной спесью производит прямо противоположное впечатление. Немолодая женщина была похожа на залюбленного деспотичной матерью и захваленного педагогами школьного отличника - всегда готового выслужиться учительского подхалима, зубрилу, выскочку и ябеду.

- У собаки на фото нет двух лап и глаза, и судя по состоянию шерсти она очень стара. Вы не находите, что гораздо более рационально и гуманно было бы усыпить бедное обреченное животное, а не продлевать ему и его потенциальному хозяину страдания?

- Товарищи, которые считают, что лучше усыпить, чем лечить, это товарищи, с которыми мы никогда не сможем найти общего языка, потому что у нас слишком разные представления о гуманности, и эти товарищи нам совсем не товарищи.

- Хорошо, я не возражаю, поступайте согласно вашим убеждениям, но не делайте из меня исчадие ада за то, что я не разделяю ваших взглядов. Вы сами готовы взять к себе домой этого пса?

- Ну вот, приехали! Опять двадцать пять! Ну сколько можно, чесслово! Вы ведь сами понимаете, насколько это избитый затасканный прием!

- Это не прием, это вопрос.

Директор ничего не ответила, продолжая петушиться и задирать подбородок.

- Почему вы считаете себя уполномоченной навязывать другим людям чувство ответственности за то, за что они, как и вы, по тем или иным причинам ответственными быть не могут? - директор закатила глаза и отвесила нижнюю челюсть, но чиновница не повела и бровью. - Почему вы считаете, что имеете право называть человека, не имеющего, как и вы, возможности или желания приютить у себя старую умирающую собаку, не человеком?  

- Да бога ради, я вас умоляю, никто никого не называл не человеком!

- Простите, а сколько в вашем центре волонтеров?

- Простите, но мне поднадоела эта сказка про белого бычка. Мы не могли бы закончить на этой оптимистической ноте нашу бесконечно бессодержательную беседу, если, конечно, бессодержательность может быть бесконечной?

- Альберт Эйнштейн утверждал, что бесконечны в этом мире только вселенная и человеческая глупость. Впрочем, насчет бесконечности вселенной, как известно, он сомневался. Я слышала, что у вас трудится, не покладая рук, около трехсот человек. Если каждый возьмет по собаке, то нужда в приюте просто-напросто отпадет. А у вас есть животное? - чиновница внезапно обратилась к ней, хотя до этого не обращала на нее внимания.

- Эээ… - от неожиданности она совершенно растерялась. - У меня когда-то был кот.

- Был? Что с ним случилось?

- Ну… он…

- Я повторяю, у меня совсем нет времени. Вы не могли бы поворковать в приемной моего секретаря? - бесцеремонно попробовала избавиться от своих засидевшихся посетителей директор, ерзая в кресле, в то время как работница администрации ни разу ни на толику не изменила положения своего тела, легко и непринужденно удерживая королевскую осанку.

- Одну минуточку. Так что случилось с вашим котом?

- Он начал... гадить.

Не помогало вообще ничего - ни уговоры, ни слезы, ни разговоры по душам, ни внушения, ни призывы к совести, ни крики. Наказания возвращались бумерангом и били по наказавшему. Вышвырнув в приступе бешенства гаденыша на улицу, она с дрожащими руками и колотящимся сердцем ходила потом под окнами и выглядывала во двор - как он там? Не выдержав, выходила за ним, приносила в дом, вытирала лапы салфеткой, осыпала покаянными поцелуями, увещевала одуматься, после чего необучаемый уродец, глядя на нее одуревшими от ужаса глазами, садился у входа и откладывал очередную смердящую кучку.

Она самым тщательным образом намыла пол, убрала все коврики у входа и постирала все шнурки от кроссовок и ботинок, периодически оказывавшихся в кошачьих лужах и сохранявших толкающий на новые подвиги запах, после чего обильно залила паркет и обувь специальным средством, содержащим отпугивающий котов фермент. Провозившись со всем этим добрых полдня, она отправилась помыть руки. Произойди это ну хотя бы несколькими минутами позже - и то это было бы не так обидно, но дымящаяся кучка, как изощренная издевка, излучала миазмы на свеженадраенных полах уже к тому моменту как она, удовлетворенно вытирая руки полотенцем и предвкушая заслуженный отдых, выходила из ванной...

Прилежно следуя рекомендациям кошачьих психологов, она посыпала пол у входа сухим кормом - кошки как будто не гадят там, где еда - и натерев о кошачью шерстку кипу салфеток, разложила их сверху, чтобы, чувствуя свой собственный запах, кот "перестал беспокоиться и ощутил себя в безопасности". Черт возьми, это действительно сработало - потоптавшись у входа, проклятый стервец пришел и нагадил в спальне!

Ею были перепробованы все известные в мире наполнители: бентонитовые, древесные, силиконовые и даже изорванные в клочья газеты - но благоухающего, стерильно чистого лотка для кота словно бы не существовало. Он проходился мимо туалета взад и вперед, всем своим видом демонстрируя, что лучше смерть, угроза которой становилась для него все более реальной, чем справлять свои естественные нужды в специально отведенном для этого месте. Нужды же он предпочитал справлять, справедливо расценивая эти укромные уголки как уже не-жилище, в самом дальнем углу под ванной или на веранде под нагромождением всевозможного, хранимого на всякий случай хлама, превращая таким образом уборку в многочасовые ликвидационные мероприятия последствий форменного стихийного бедствия.

Подруга настоятельно советовала найти коту новых хозяев. Ее собственная кошка, испаскудившая квартиру так, что после двухлетнего сожительства с ней полы пришлось полностью заменить, определила любимицу к знакомой пенсионерке в деревню, где строптивая вздорная зверюга мало того, что перестала гадить, так еще и начала тапочки, как собака, своей новой владелице в зубах приносить!

- И? - не дождавшись ответа, потормошила ее сотрудница городской администрации. - Что вы сделали со своим котом?

- Я отвезла его к маме в деревню, - сознательно стремясь насолить нелюбимой начальнице и про себя злорадствуя от происходящего публичного отлупа последней, с деланной неохотой ответила она.

- А у мамы он не гадит?

- У мамы он живет... не в доме.

- На улице?

- Он и сам не рвется в дом. Он как будто потому и гадил, что не мог жить в квартире. Мама кормит его и, поев, кот сразу же просится, чтобы его выпустили, сводя с ума своими истошными воплями под дверью. Он разодрал всю дверную обшивку.

- То есть, коту больше нравится жить на улице, чем в человеческом жилье? - с этим вопросом городская чиновница почему-то обратилась к заведующей приюта.

- И снова простите, но, повторюсь, у меня очень много работы, и мне некогда вести с вами отвлеченные философские диспуты.

- Вы знаете, сколько в нашем городе дворников? - подобно инертному газу, не вступающему ни в какие химические реакции, чиновница вообще не реагировала на откровенные и откровенно тщетные директорские потуги выпроводить ее, все директорские выпады отскакивали от ее пуленепробиваемой ауры, как от стенки горох. - В нашем городе живет около ста тысяч человек. Город убирают пятьдесят четыре дворника. Когда городское население было свыше трехсот тысяч, дворников было полторы тысячи, и этого было мало. Но если раньше на двести горожан худо-бедно приходился один дворник, то сейчас - один на две тысячи. Добавьте сюда постоянные больничные и отпуска. В лучшем случае в день город убирает человек тридцать. И триста человек заняты тем, что устраивают бездомных животных в добрые руки. 

- Но вы ведь тоже не идете в дворники, не так ли?

- Я ни в коем случае не хочу никого обидеть, но объективная реальность такова, что той деятельностью, которой занимаюсь я, могут заниматься только квалифицированные специалисты, к небольшому числу которых я принадлежу, в то время как подмести улицу может абсолютно каждый.

- У вас свои приоритеты, у меня - свои. Как сказал классик, чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак.

- Но что такого вам сделали люди?

- Человек может противостоять человеческой жестокости. А животные не могут постоять за себя.

- Я тоже не могу защитить себя от вашей жестокости. Я пытаюсь донести до вас, что ваш плакат агрессивен и оскорбителен, а вам все равно, что чувствую я и сотни других людей.

- У меня больше нет ни минуты. Встретимся в суде.

- До встречи в суде.

Она лежала в кровати, ощущая, как ее охватывает, с головой накрывает недовольство собой, недовольство хроническое, неисцелимое, от которого было никуда не деться, потому что оно поджидало повсюду, со всех сторон. Собственное жгучее неуважение к самому себе в случае, если ты малодушно - "благоразумно" - решал быть как все, и шквальное перекрестное недовольство тобой окружающих, если ты все же решался хотя бы в чем-то как все не быть. Она никак не могла определиться, на чьей она стороне. Головной мозг тянулся к фантастически красивой чиновнице, но мозг спинной, дрожащий, как студень, в хлипком каркасе позвонков, так и порывался отдать мышцам приказ шарахнуться в сторону и держаться от таких сотрудниц городской администрации как можно дальше. 

А город действительно был чудовищно грязным. Это была намертво въевшаяся в тротуары и мостовые спрессованная, многолетняя многослойная грязь. На улицах и во дворах громоздились кучи мусора, со стен домов свисали раскуроченные ржавые ограждения балконов, обшарпанные фасады пещрели проемами выбитых и кое-как заколоченных досками или заклеенных пленкой окон, уцелевшие в некоторых подъездах входные двери, обвисшие на петлях, апокалиптично поскрипывали при порывах ветра. Город гнил, проседал под собственной тяжестью, крошился и зарастал крапивой и лопухами.

- Профессор, а что вы думаете о том, будто широкомасштабная рекламная кампания йоги изначально была запущена правительствами многих стран намеренно аккурат для регулирования рождаемости? Которая, во что очень трудно поверить сегодня, в начале нашего века росла зашкаливающими темпами. В Китае в свое время ввели принудительные аборты, а у нас пошли другим путем. Пустили слух о том, будто йога лечит все болезни, в том числе онкологические. Все скопом ударились в йогу, не чуждую философии чайлдфри и деспотично насаждающую вегетарианство, чреватое для женского репродуктивного здоровья. Несбалансированная диета и вызываемый ею дефицит незаменимых веществ приводит к проблемам с зачатием и вынашиванием плода. 

Как прокомментировал эту очень популярную конспирологическую ахинею многомудрый вездесущий профессор, она не расслышала: новый приступ боли заставил ее скорчиться и громко застонать. 

Она хотела есть, она всего-навсего хотела есть, но теперь уже просто не могла. Больной полуатрофировавшийся желудок не справлялся с поступающей в него пищей. Не могла же она признаться в таком Артуру и расписаться тем самым в своем клиническом упрямстве, граничащем с невменяемостью, которое, собственно, и являлось ответом на все его бесконечно докучливые бесконечные "зачем?" и "почему?". Почему-почему? Потому что. Есть такое слово - "заклинило". Ты бы и рад что-то изменить, но какой-то инородный предмет, попавший между зубчиками шестеренок твоих внутренних устройств, не дает им прокручиваться и нормально работать.

Все начиналось с вполне понятных и даже похвальных побуждений - просто хотелось похудеть. Все явственнее проступавшие в процессе этого ребра и тазовые кости вызывали азарт и желание сберечь и преумножить достигнутые немалыми усилиями завидные результаты - проще не набирать вес, чем скинуть треклятые килограммы. Затем на каком-то этапе срабатывает бредовая установка "я уже месяц - год, два, пять лет - так делаю, теперь уже жалко бросать". Как гласит пословица, "или доводи до конца, или не берись вообще". К тому же бросить - значит оставить заслуги в прошлом, а это почти тоже самое, что отменить их. Ну да, когда-то ты был молодцом-огурцом, но когда это было! Куда как волнительнее находиться на пике триумфа, чем почивать на порядком источенных молью, давно не актуальных и никого больше не впечатляющих нафталиновых лаврах.

А потом параллельно с зарождающимися и все более крепнущими сомнениями возникает эффект капкана. Ты не можешь взять и отказаться от выработанной привычной модели поведения и определенной последовательности действий, ставших настолько автоматическими, что ты уже практически больше не управляешь ими. Мышечная память и закостеневшие нейронные соединения не дают тебе совершить что-то прямо противоположное всем заученным маневрам, как сформировавшийся от неправильной осанки горб не дает выпрямить спину.  

- В современных продуктах много консервантов, красителей и искусственных добавок, - повторила она истрепанную в ветошь мантру во время одной из их с Артуром бесплодных дискуссий.

Ей не хотелось ничего обсуждать, хотелось взять и как-то отменить все, не изменить, а именно отменить, стереть все и начать заново с чистого листа, так чтобы всех окружающих их реалий просто не было бы в помине, как и не было бы необходимости заканчивать начатые разговоры, прояснять уже давно выветрившиеся из памяти первопричины когда-то принятых решений и как-то выпутываться из наступивших последствий - и по возможности без последствий для и без того покалеченной, ломанной-переломанной самооценки.

- Ну да, единственный стопроцентно надежный способ не съесть ничего вредного, это не есть вообще ничего.

- Предки людей питались сырой пищей… - она смотрела на него с немой мольбой, не зная, как ей прекратить эту ситуацию и переместить их в другую, новую. 

- Человечество эволюционировало от сыроедения к высокой кухне тысячелетиями. Люди изобретали новую еду, а человеческий организм медленно и постепенно приспосабливался к ней. Чтобы вернуться назад, к "корешкам", пищеварительной системе требуется столько же времени. Уж точно не в течение одной человеческой жизни можно поменять свой метаболизм настолько, чтобы он оказался готов рухнуть к подножию этой многовековой лестницы.

- Тогда пусть будет - мне запрещают это мои религиозные убеждения.

- Один мой знакомый священнослужитель как-то сказал: "Богу не важно, что вы едите, главное не ешьте друг друга".

- Мне жалко животных? - кривляясь, спросила она, изображая человека, пытающегося получить подсказку, какого именно ответа от него ждут, и готового сию минуту дать этот ответ.

- Моя бывшая девушка выбросила из дома беременную кошку, потому что мысль о предстоящих родах вызывала у нее содрогание, и ей было лень пристраивать котят.

- Это разные вещи. Можно не любить животных, но это же не повод их жрать! - черт, опять она за свое!

- Нет, вы лукавите. Вы преподносите свой отказ жрать животных именно как подвижничество и проявление вашей сверхдуховности. Однажды я нес свою девушку на руках целый квартал. Мне неделю как сняли гипс после перелома ноги, на голени еще сохранялся отек и неразработанная нога очень болела. Дождь лил как из ведра, на мне была куртка без капюшона, и холодная вода заливалась мне за шиворот ручьями. Моей девушке просто не пришло в голову подумать обо мне. Это я должен был думать о ней. Только о ней. Такое сочетание крайнего инфантилизма, эгоцентризма и неспособности к эмпатии, граничащей с психопатией. Это менталитет избалованного ребенка, свято верящего в то, что взрослым, большим и сильным, не бывает больно, холодно и тяжело. И что единственный смысл и радость их бренного прозябания на земле и их единственное предназначение заключается в исполнении всех желаний и потребностей их детей. Когда я сказал своей девушке, что устал и больше не могу нести ее, она назвала меня слабаком и неудачником, собрала вещи и ушла.

- Жить нужно не для того, чтобы есть, есть нужно для того, чтобы жить, - пономарским тоном выдавала она заготовки-штампы, чтобы не тратить умственную энергию на поиск ответов на вопросы Артура.

Энергию она хотела сэкономить для другой, более насущной работы: поиск решения, как вырваться из западни сложившихся обстоятельств.

- Жить нужно явно и не для того, чтобы не есть, - так же вяло парировал Артур, которому тоже осточертело их безрезультатное противоборство.

Они оба уже вплотную приблизились к тому, чтобы оставить друг друга в покое и дать другому сходить с ума выбранным им способом. 

- А ты всегда точно знаешь, зачем ты делаешь то, что делаешь?

- Все, что я делаю в своей жизни, я делаю исключительно по одной-единственной причине. Мне нравится делать это. Я люблю делать это. Это доставляет мне удовольствие.

- Почему ты думаешь, что мне не доставляет удовольствия мой образ жизни?

- Это, скорее уж, образ не-жизни.

- Почему люди не отцепятся друг от друга? В средневековье они запрещали друг другу пускаться во все тяжкие, сейчас они каленым железом принуждают друг друга радоваться жизни. Ты и вправду веришь, что можно заставить любить жизнь? Насильственной кормежкой, изнасилованиями, клизмами антидепрессантов?

Она поняла, что снова предъявляет претензии не по адресу, хотя делать этого ни в коем случае не собиралась - они с Артуром только-только помирились. Сложенная ширма, которой они всего пару дней как перестали пользоваться, и которую она еще не успела убрать, как дамоклов меч, лежала на столе, за которым Артур пил кофе, принесенный с собой.

- Ты слышала такой термин - "мучимый мучитель"? Мучимый мучитель изводит партнера тем, что строит из себя жертву и великомученика, претерпевающего небывалые страдания по вине изводимого партнера, который ни сном ни духом, в чем именно он так провинился. Поэтому вам никто не берется возражать. Любое мало-мальское несогласие с вами вы стремитесь представить как избиение лежачего. Но я не палач, а вы не святые.

- Никто и не говорит, что он святой!

- "Сыроед, веган - человек, который не ест мяса - это более духовное и энергетически высокоуровневое существо", - прочитал Артур цитату из первой подвернувшейся ему под руку листовки, вытянутой им из кипы, лежавшей на столе рядом с ширмой.

 

 

 *******

 

 

Abussus non tollit usum

 Злоупотребление не отменяет потребления

 

 

 Учитель йоги, интервью которой процитировал Артур, действительно отличалась особой нетерпимостью и жесткостью. Не пожилая еще женщина, ей было всего чуть за сорок, невысокого роста, болезненно худая, учитель, вместе с тем, казалась какой-то неподъемно тяжелой, словно бы отлитой из сверхплотного сплава: дотронься - будет больно, попробуешь сдвинуть с места - не сдвинешь и на сантиметр. На ее лице соседствовали широкая улыбка и холодные осуждающие колючие глаза.

Однажды одна из учениц пришла на занятие с маленьким ребенком, ей не с кем было оставить малыша. Учитель не считала должным скрывать свое недовольство и не спускала с мальчика глаз. Она опасалась, что ребенок испачкает или сломает что-нибудь в ее квартире - практики проходили на дому.

Собравшиеся ученики расселись полукругом на полу перед гуру.

На стене в комнате висел ковер, настолько длинный, что он спускался покрывалом на диван под ним. Она вспомнила, как удивилась, увидев это дизайнерское решение впервые - как ковер не обрывается, когда на диван садятся? На полках стеллажа на старомодных кружевных салфетках были расставлены керамические фигурки слонов, иконы, свечи в подсвечниках в форме лотоса и эзотерические книги, и, рассматривая их, она все пыталась понять, какой, кроме их безвкусности, изъян во всех этих статуэтках, что так не нравится ей в них и вызывает такое сильное отторжение?

Молодая мамочка, чувствуя себя виноватой за причиняемые присутствующим неудобства, то и дело одергивала ребенка, хотя послушный спокойный мальчик не издавал ни звука и вообще почти не дышал. Скучая и мучаясь состоянием вынужденной, тяжелой для детей бездеятельности и неподвижности, ребенок сначала рисовал, а потом стал играть с четками учителя, как вдруг те порвались. Тяжелые бусины гулко и звонко запрыгали по паркету в мертвой тишине.

Молодая девушка подорвалась, чтобы собрать их.

- Сядьте, мамаша! - сначала ей показалось, что она ослышалась, настолько тон и употребленная учителем формулировка не сочетались с учительским образом великодушного всепонимающего снисходительного наставника.

Девушка беспрекословно опустилась на пол. Костлявая угловатая фигура учителя хищной птицей нависала над съежившимся ребенком, торопливо собиравшим объемные скользкие бусины своими неловкими маленькими пальчиками.

- Ты что натворил? Я тебя спрашиваю. Что. Здесь. Происходит? - каждое слово обрывалось и падало вниз титановой гирькой.

Вдруг ребенок, не выдержав давления, подскочил на ноги и с плачем бросился в прихожую, где как щенок забился в темный угол у входной двери.

Его мать даже не шелохнулась.

- Мамочка, пойдем отсюда, пожалуйста, пойдем домой, пойдем из этого плохого места! - мальчик не кричал, не рыдал - шептал, задыхаясь.

Слезы градом катились по его щекам и обрывались вниз, крупные, как бусины злосчастных четок.

Пустяковость провинности, безупречно хорошее поведение ребенка и его возраст разительно контрастировали с суровостью наказания, с которым на него обрушились и кто - позиционирующая себя как полубожественную сущность учитель!

В тот момент ее осенило: она ведь уже бывала в этой комнате. В детстве, с мамой, лет пятнадцать тому назад.

Та же комната. Тот же ковер. Те же фигурки - ровно на тех же местах. И тогда она поняла, что так напрягало ее в них. Они были совершенно целые. Все фигурки были без единого скола и трещинки. Их никто никогда не ронял и не пытался потом склеивать пластилином, а из покрытой пылью пожелтевшей от старости стопки на столе никто никогда не брал газетку постелить на полу, чтобы не запачкать его, рисуя, вырезая из бумаги рождественские гирлянды или мастеря открытки с аппликациями. Ковер же не обрывался по той простой причине, что на диван никто не садился, и уж тем паче не пытался, дурачась, сделать на нем стойку на руках. В комнате одинокой йогини царила атмосфера даже не музея - в музее постоянно толпятся люди - это была пустота межзвездного пространства, не пропитанного излучением тепла живых сущностей.

Учитель сделалась отталкивающе неприятна. Глядя на нее, она как никогда раньше отчетливо увидела - словно погас направленный в лицо слепивший фонарик - что перед ней самый посредственный и далеко не самый лучший представитель человеческого вида, такой же предсказуемо мелочный, недалекий и недобрый, как подавляющее большинство людей. Произошедшее не было случайным всплеском раздражительности, это было проявлением истинной натуры, не скованной цепями лицемерия. Не любовь к ученикам была движущей силой, заставлявшей их наставницу проповедовать - непомерная неуемная гордыня и властность вызывали в ней стремление выжигать пороки и язвы общества - любой, "стоп-слов" нет, ценой.

Видимо, учитель и сама поняла все это, потому что поспешно начала оправдываться:

- Я думала… я испугалась за него… я боялась, что он мог пораниться…

Молодая мать так и сидела, словно в трансе. Из страха ли выступить против всех и вызвать тем самым рокот всеобщего осуждения, или из убежденности в отсутствии у себя права требовать подобающего отношения к себе и своему ребенку, но девушка не решилась подойти к напуганному маленькому сыну и защитить его от человека, непонятно с какой стати возомнившего себя мерилом всех вещей и непогрешимым нравственным идеалом.

Посещать занятия учительницы она с тех пор перестала, но у нее сохранилась кипа листовок с фотографиями залитых кровью промышленных скотобоен, с призывающими к вегетарианству лозунгами, в которые она не то, чтобы верила или не верила, скорее, это уже стало восприниматься как данность, которую никому не взбредет в голову ни переосмысливать, ни доказывать, ни опровергать. Вода мокрая, небо синее, веганство и сыроедение - это хорошо и "так надо", потому что "так сказали".

- Я читал об одном занимательном открытии. Археологи обнаружили где-то на каких-то своих раскопках сосуды со следами некогда хранившегося в них продукта. Проанализировав найденные поскребыши, ученые склонились к выводу, что это было нечто, очень похожее на пиво. Из чего было сделано предположение, что выращивать злаки пещерные жители начали вовсе не для того, чтобы печь хлебушек, как это считалось ранее. А для того, чтобы варить пивко! - казалось, ночное шоу не закончится никогда, и голос утомительного профессора будет терзать ее мозг вечно.

Гедонизм - двигатель эволюции, профессор?

- Как минимум, спусковой крючок неолитической революции.

- Как говорят ирландцы, пиво - еще одно доказательство, что божечка любит тебя и хочет, чтобы у тебя все было хорошо.

- Еще они говорят, что пиво, конечно, не решает проблем, но и молоко их тоже не решает. А вообще это все удивительно, конечно. На протяжении всей истории человечества человек в течение всей своей жизни был озабочен единственной сверхзадачей. Добыванием пищи. Выследить и убить добычу, урвать свой кусок при дележке, вырастить и собрать урожай - по сути, все свое время и все свои силы, физические и интеллектуальные, наши совсем еще недавние предки тратили на обеспечение себя пропитанием. Для того, чтобы грамотно заменять одни продукты, содержащие жизненно необходимые микроэлементы, другими, нужно обладать приличным объемом знаний. Нужно знать физиологию, биохимию и так далее. На изучение всех этих дисциплин, а также на поиск требующихся, зачастую очень дефицитных продуктов, приходится тратить бездну времени. То есть, мозг современного вегетарианца занят тем, чем он был занят у его пращуров тысячи лет - мыслями о еде. Утверждая, что жить нужно не для того, чтобы есть, вегетарианцы живут как раз именно за этим. Правильно или не правильно я питаюсь - жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать этот бесценный невосполнимый ограниченный лимит на то, чтобы ковыряться в таких малозначительных областях в поисках ответов на вопросы, ответы на которые интуитивно известны всякому живому созданию на этой планете.

Она снова усилием воли переключилась на свои рефлексии об Артуре, но архивариус ее памяти предложил ей совсем не тот сюжет, что ей хотелось.

В один из дней она опоздала на встречу, Артур ждал ее на крыльце, присев на перила и откинувшись спиной на стену. Он приходил каждый вечер в нерабочее время. Так-то донор должен был посещать пациентку только в периоды овуляции, но поскольку календаря у нее не было, им приходилось встречаться каждый день, чтобы не пропустить нужный момент. Если и от третьего донора беременности не наступало, пациентку госпитализировали для проведения процедуры ЭКО, а ей совсем-совсем этого не хотелось бы.

- Прости, я задержалась. Я пробила колесо, пришлось назад идти пешком, - она приставила, велосипед, который катила всю обратную дорогу, к стене.

- Я могу заменить, - предложил свою помощь Артур.

- У меня еще остались неизрасходованные баллы в сервисе. Но спасибо, это было очень приятно и мило. Так по-рыцарски, - она подошла к двери и открыла ее.

- Куда ездила? 

- Сгоняла сдать крышечки.

- Сгоняла сделать что? - переспросил Артур у нее за спиной, входя в дом следом за ней.

- Существуют разные виды пластика, которые нужно сдавать отдельно друг от друга, - она подошла к раковине на кухне и включила воду, чтобы помыть руки. - Пластик, из которого сделаны крышечки для бутылок, не принимают обычные Сбермобили. Для этого есть специальная машинка, но она ездит очень редко и не заезжает в город, останавливается на КПП на въезде. Приходится тащиться за тридевять земель, - объясняла она, перекрикивая шум льющейся воды.

- Ты знаешь, что весь мусор все равно свозят на обычные свалки, потому что все мусороперерабатывающие заводы давным-давно стоят? - Артур сел на стул у кухонного стола.

- Вот уж неправда. Полнейшая чушь, - она была уверена, что Артур отреагирует на ее сообщение точно так, как реагировали поголовно все - то есть, она ожидала, лицемерного, конечно, но обязательного к исполнению, одобрения и похвалы, но никак не этого выражения тоски и смертельной усталости на лице молодого человека.

Она растерялась и слегка испугалась - над их очередным хрупким перемирием снова явственно сгущались тучи. 

- А кем ты хотела быть в детстве? - Артур поставил локти на стол и подпер кулаками обе щеки. - Вряд ли же ты мечтала - вот вырасту большая, буду сортировать крышечки!

- Артур, что опять не так? Ты считаешь, что можно засир... загаживать планету и ни о чем не думать? - она стояла перед ним - по-прежнему в плаще, забыла снять, и не знала, куда деть руки.

На обратном пути она попала под жуткий ливень, и плащ был насквозь мокрый. Пока она шла, двигалась, было не холодно, но сейчас ее начало трясти. Мокрые волосы сосульками обрамляли ее лицо.

- Переоденься, ты вся мокрая.

Она сняла плащ и повесила его на спинку стула. 

- Одна моя знакомая рассказала мне как-то случай из жизни, - продолжал Артур, пока она, пройдя в спальню, переодевалась в домашнюю пижаму. - Она начала заниматься в бассейне с тренером. Ей очень хотелось произвести на него неизгладимое впечатление, продемонстрировать свое рвение и усердие. Она выкладывалась на дорожке по-полной, стараясь сделать все идеально правильно. Правильно загребать, удерживать правильное положение тела. И вот она доплыла до бортика и уткнулась носом в ноги в резиновых шлепках. Она сняла очки и подняла глаза. Над ней возвышался тренер. "Лена, - сказал он. - Не надо делать из заплыва событие. Просто плыви". Я не считаю, что можно загаживать планету и ни о чем не думать. Я говорю, что сортировка мусора - это просто сортировка мусора. А не смысл жизни.

- Ты это серьезно? Это и вправду происходит? Мы говорим сейчас о смысле жизни? - она вернулась на кухню, вытирая волосы полотенцем.

- А ты хотела бы поговорить о том, как сортировать крышечки? 

- В жизни вообще нет смысла, если на то пошло, - она швырнула полотенце на разделочный стол.

- Смысла-то, может, и нет. Но так уж повелось, что, как правило, люди живут зачем-то. Раньше многие жили ради детей - не бог весть что, но ответственность за других это очень благородно и вполне себе смысл. Сибариты и всякие там гурманы живут, например, потому что они обожают жизнь. Круче всего, конечно, если у тебя есть какие-то таланты и ты можешь жить ради творчества, для того, чтобы сделать мир лучше. Создать прекрасное произведение искусства, сделать научное открытие или изобрести изобретение, которое выведет цивилизацию на новый уровень. У тебя есть кофе? Голова раскалывается.

- Нет у меня кофе.

- Ну конечно. Мог бы не спрашивать.

- Может, я тоже живу для того, чтобы сделать мир лучше. Нужно же кому-то это делать.

Артур какое-то время молчал.

- Знаешь, я как-то задумался, почему людям так нравятся фильмы и книги про войну. И у меня появилась одна мысль. На войне нет места творчеству. На войне нет места спорту. На войне нет места самообразованию. На войне не до этого. Не до жиру, быть бы живу. Выживание самодостаточный смысл жизни. Ты никогда не замечала, что ваши приютские объявления напоминают сводки с полей боевых действий? "Срочно требуются бинты!", "Срочно требуется кровь для переливания!", "Срочно нужна ампутация хвоста!". Взрывы снарядов, рев истребителей, тонны цементной крошки в воздухе! Вы имитируете для себя атмосферу военного фронта и смертельной опасности, чтобы заглушить свою неудовлетворенность собой. Так у вас появляется очень лестное самооправдание, что вы не работаете над собой, потому что заняты чем-то несоизмеримо более важным - спасением мира. Но мир может сам прекрасно позаботиться о себе. А даже если бы не мог, КПД вашей симуляции спасательных операций не просто нулевой - отрицательный. Это обыкновенная профанация. 

- Если я такая никчемная серая мышь, то зачем ты таскаешься ко мне? - сквозь зубы процедила она срывающимся от злых слез голосом.

- Ты знаешь, зачем я таскаюсь к тебе, и я не говорил, что ты никчемная серая мышь. Я сказал, что ты не растешь, не развиваешься. Ты ограждаешь себя от общества людей, на фоне которых это становится особенно хорошо заметно, объявляя этих людей "неверными" и культивируя в себе ксенофобию по отношению к ним.

- Если тебе не нравится мое ущербное убогое общество, я не навязываю тебе его!

- В семнадцатом веке старообрядцы-фанатики в знак протеста против реформы церкви закапывали сами себя живьем в землю и собственноручно сжигали себя на кострах. Во время одной из самых многочисленных массовых акций самосожжения погибло четыре тысячи человек. Люди из плоти и крови с собственными детьми на руках собственными ногами по своей воле шли на непредставимо болезненную и мучительную смерть из-за парочки каких-то изменений в обрядах. Просто из тупой ослиной упертости. Из чувства дьявольского противоречия. Из желания во что бы то ни стало не дать противнику победить в споре, предмет которого не стоит выеденного яйца. У тебя укладывается такое в голове, моя девочка?

Он впервые назвал ее так, употребив уменьшительно-ласкательную форму в качестве ругательства.

Взошла бы та молодая мамочка с сынишкой, нечаянно порвавшим учительские четки, на костер? 

Взошла бы. Ведь взошла бы. И вот почему, мой мальчик. Я сейчас тебе все-все объясню.

Вот ты сидишь передо мной, красивый - господи, какой же ты красивый! - знал бы ты, как у меня захватывает дух, подкашиваются ноги и замирает сердце, когда я смотрю на тебя! Мне нравится, как ты держишь сигарету, нравится, как ты, сердясь, но сдерживаясь, поджимаешь губы, нравится этот твой, такой твой рисунок морщинок на твоем лице и первые, пока еще единичные седые волоски в твоей длинной густой челке. Мне нравятся все твои недостатки, более того, я люблю их, и даже более того - я люблю тебя именно за них, потому что не считаю их недостатками. Но меня всю мою жизнь методично натаскивали не просто замечать все мельчайшие, ничтожнейшие несовершенства - меня долго и упорно дрессировали только их и видеть: в себе и во всех без исключения окружающих меня людях. Хуже того, меня всю жизнь учили не любить любые достоинства. И теперь я умею только бояться и осуждать. Бояться быть лучше - бояться панически, до полной потери рассудка, и так же не помня себя, со всей дури, до полопавшихся сосудов в глазах и хрипов в легких осуждать любого, кто посмеет быть лучше и хотеть чуть большего.

Знаешь, какое одно-единственное чувство я испытываю от общения с себе подобными, мой мальчик? Чувство неловкости. Неловкости за себя, неловкости за другого, неловкости от своей неловкости за другого и неловкости от чужой неловкости за меня - и ничего другого я чувствовать больше не научена.

Ты такой красивый, красивый и умный, с таким потрясающим чувством юмора, самостоятельный в своих оценках и суждениях, независимый от общественного мнения, - я не нравлюсь тебе. Я тянусь за тобой, я рвусь изо всех жил, я пытаюсь схватить тебя своими ручонками, но мне не угнаться за тобой. Ты думаешь, это легко - жить с пониманием, что мне не быть такой, как ты? Что мне не быть с тобой?

Страх, что ты неправильно живешь, сильнее страха смерти, он даже сильнее материнского инстинкта: а такое укладывается в твоей смышленой голове, мой мальчик? И знаешь, почему?

"Правильно" и "неправильно" это лишь набор лакмусовых бумажек, при помощи которых в каждой конкретной группе определяют "свой" ты или не "свой". Твои тесты я с треском проваливаю. Ты не принимаешь меня. И твой коллега, аристократичный Алексей Васильевич - или как его там? - Андрей Валерьевич не принимает меня. И умопомрачительно сексуальная стильная чиновница из мэрии, с которой сегодня судится наш директор, не принимает. Я для вас "не своя", а одиночество, мой мальчик, это очень, очень тяжкое бремя, оно мало кому по плечу. Тебе - может быть. Мне - однозначно нет. С кем угодно, только бы не одному.

И тут появляются они, те, кто предлагает другую систему координат, другие "правильно-неправильно". Кто готов взять тебя к себе, как мокрого голодного затравленного котенка с улицы, не требуя взамен ничего, кроме одного - быть, как они. То есть, не быть, как вы. Для этого не нужно что-то делать. Для этого нужно ничего не делать. Стать им "своей" намного, намного проще, чем пытаться стать "своей" тебе, мой мальчик, а ты уже знаешь - с кем угодно, только бы не одному.

Твои представления о том, что хорошо, что плохо, мой мальчик, меняются в зависимости от ситуации. То что ты одобришь при одних обстоятельствах, в других условиях ты сочтешь неприемлемым. Мои же поводыри предлагают мне определенность и однозначность. Делай то, что говорят. Не задавай вопросов. Я могу позволить себе ничего не осмысливать, не искать ответов, не принимать решений и не нести за них ответственности, потому что ответственность это для вас, сильных и умных, мой мальчик, а я слабая, ничего не понимающая, запутавшаяся, неуверенная в себе и трусливая, и ответственность для меня такая же непосильная ноша, как одиночество. Мне нужно кого-нибудь слушаться, мне нужно, чтобы кто-то запрещал мне или разрешал, а еще лучше без всяких "или", потому что слово "нельзя" для меня привычнее, понятнее, покойнее и, в конечном счете, предпочтительнее, чем предлагаемые тобой "решай сама" и "поступай, как считаешь нужным". 

А признавать свои ошибки для человеческого сознания противоестественно. Даже не потому, что стыдно. А потому, что это выбивает почву из-под ног - если ты уже один раз ошибся, то где гарантии, что твои новые убеждения не окажутся ошибочными? Как я смогу себе доверять, однажды уже дискредитировав себя обнаружением своей житейской безграмотности? Сознался - значит, осужден, и приговор обжалованию не подлежит. Человек будет отказываться признавать свою неправоту до последнего вздоха, человек предпочтет лучше умереть, чем отказаться от своих даже самых идиотских, и еще ладно бы выстраданных, так ведь нет - первых подвернувшихся под руку, наобум взятых с потолка догматов, совершенно бездумно, не рассуждая принятых на веру.

Тебе все еще непонятно, зачем я это делаю? Тебе еще недостаточно причин? Так вот есть еще одна. Это мой беспроигрышный козырь в рукаве против тебя. Жирная свинья, которую я могу подложить тебе и испортить тебе праздник. Уж слишком ты хорош собой и доволен жизнью. С аутичной улыбкой я буду наблюдать за тем, как ты в лепешку расшибаешься, пытаясь доказывать мне прописные истины - бремя доказательства лежит, как известно, на утверждающем, а не на отрицающем. Мне же достаточно всего одного жеста, чтобы опрокинуть все твои многоумные доводы и многосложные логические построения: мне достаточно, с садистской издевкой глядя тебе в глаза, просто отрицательно покачать головой. Не потому, что я в самом деле не согласна с тобой, а лишь и только для того, чтобы позлить тебя. Если я не могу вызвать твое восхищение и уважение, то я доведу тебя до аффекта, и еще неизвестно, что привяжет тебя ко мне крепче.

Я тоже раньше думала, мой мальчик, что красивых и умных людей, интересных собеседников и незаурядных личностей, по которым ты так тоскуешь, все должны любить и мечтать оказаться в их обществе. Но как выяснилось, это не так. Вас не любят, мой мальчик. Вас ненавидят. Вы не боитесь смотреть правде в глаза и называть вещи своими именами, видите окружающих насквозь и знаете истинную грош цену всем человеческим поступкам, отказываетесь вести себя так, как от вас ждут, и ломаете все шаблоны, превращая чужой мозг, под завязку забитый стереотипами и предрассудками, в кровавый кисель, - и вот как вас любить после этого, скажи на милость?

Я ведь тоже ненавижу тебя. Ненавижу сильно, сильно-сильно, настолько сильно, насколько сильно я люблю тебя и нуждаюсь в тебе. Осуждай меня, злись на меня, презирай меня, скучай со мной, терпи меня только из жалости, из своего сверхчеловеческого благородства, только не уходи! Только будь со мной.

Новый порыв ветра с такой силой ударил в окно, что хрустнула деревянная рама и звякнуло стекло, что помогло ей в очередной раз проснуться, выдрать себя из коматоза, который одолевал ее все больше и больше.

- Ты знаешь, что самые лучшие вина самых известных производителей поставляют сегодня только в Реабилитационные центры? Где ими пытаются, тщетно, само собой, заинтересовать вас. Я могу достать бутылку такого вина. Пользуясь своим служебным положением, так сказать, - вчера они, нагулявшись по главной набережной, присели на крыльце старого, давно не действующего высокого каменного маяка.

Артур достал из своего рюкзака и расстелил несколько одноразовых халатов - мощеное крыльцо было все белым от засохших следов жизнедеятельности чаек. Вода, в обычные дни не достигавшая и середины стенки канала, стояла вровень с краем, и волны медитативно набегали на тротуар, омывая гранитную поверхность.

Она сидела, откинувшись назад, опираясь на расставленные за спиной руки - живот болел, и она стремилась уменьшить давление на него ремня джинсов. Она почти физически ощущала, как все глубже становятся с каждым днем провалы у нее под глазами, как все больше наливаются чернотой тени в них. Новый приступ полосующей боли вынудил ее и вовсе опуститься на спину - она сделала вид, что прилегла на землю, жаждя слиться с планетой в приливе экстатической любви к миру. Ничего не заподозрив, Артур охотно прилег рядом с ней.

Стараясь сделать это максимально незаметно, она выдавила в кармане куртки из упаковки сразу несколько таблеток и как бы между делом поднесла руку ко рту, но Артур не обратил внимания и на эти ее шпионские махинации. 

Таблетки подействовали неожиданно быстро, и ее захлестнула эйфория - от чувства избавления от боли, от тепла нагретого солнцем каменного крыльца, от их с Артуром близости и отсутствия традиционной конфронтации, от потоков свежего, невероятно вкусного влажного воздуха с моря и выглянувшего сквозь тучи солнца, лучи которого заиграли в стеклах башни маяка так, словно бы это давно погасшие линзы вдруг ожили и вновь приступили к выполнению своего прямого назначения - освещать путь тем, кому он предстоял.

- Маяки, - вдруг сказала она.

- Что? - не поняв, переспросил Артур.

- Ты спрашивал, что мне нравится. Что я люблю в жизни. Мне очень нравятся маяки. Я хотела бы, наверное, поработать смотрителем маяка. Достаточно высокохудожественно? Потянет на смысл жизни?

- Эйнштейн говорил, что для человека, занятого мыслительной деятельностью, смотритель маяка это лучшая работа в мире, - с готовностью согласился Артур.

Приподнявшись на локте, она поцеловала его. Застигнутый врасплох, молодой человек смотрел на нее с легким недоумением.

- Что-то опять не так? Тебе не нравится? - насторожилась она.

- Еще как нравится! Просто это было неожиданно.

Их лица были настолько близко, что она видела свое отражение и тень от его собственных ресниц на его радужках.

- Утром я написал заявление об увольнении. 

- А как ты теперь сможешь достать вина, если больше не будешь работать в клинике?

- О, насчет этого не беспокойся.

- А ты можешь принести игристого вина?

Чуть отстранившись, словно стремясь получше рассмотреть ее, чтобы удостовериться, что он не ослышался, Артур смотрел на нее с изумленной улыбкой.

- Ты хочешь игристого вина?

- Просекко.

- Просекко, - повторял за ней ошарашенный Артур.

На нем был свитер с высоким воротником-"стойкой", и в тот момент когда он, лежа на спине, прижимал подбородок к груди, воротник еще больше подпирал кожу, отчего на шее у мочки уха образовались глубокие морщины, что придавало его лицу какое-то очень взрослое, мужественное и - почему-то - невероятно добродушное выражение. Ее переполняло пронзительное чувство безграничной благодарности к нему за это его умение так легко прощать, и острое чувство вины за все то, что ему приходилось прощать ей.

- То есть, теперь ты можешь не уходить после процедур? Ты можешь... оставаться у меня на всю ночь?

Артур кивнул. 

- И... ты останешься сегодня?

- Сегодня не получится. Я обещал навестить родителей в деревне и отвезти к ним детей на каникулы. А завтра - да.

- Ты делаешь мне одолжение за то, что я согласилась прибухнуть с тобой?

Артур заразительно рассмеялся.

- Нет, я сам хотел предложить… попросить... поговорить с тобой об этом. 

Она прикусила нижнюю губу, чтобы справиться с подступившими слезами.

- Я читал одну очень интересную статью о жителях японского острова Окинава. Островитяне славятся своим долголетием, секрет которого ученым долго никак не удавалось разгадать. Окинавцы едят обычную еду, в меру работают и занимаются спортом, не дураки прибухнуть, как ты это называешь. Они опрокидывают все представления о здоровом образе жизни как о единственной панацее от всех недуг. Местный уклад жизни имеет всего одну отличительную особенность. На острове существует старинный-старинный обычай скидываться всей деревней на покупку дорогостоящей вещи, о которой мечтает кто-то из них. Они постоянно покупают вскладчину друг другу велосипеды, пианино, лодки, саженцы сортовых растений, акварельные краски, фотоаппараты и все такое прочее. Чувствуешь? Ты это чувствуешь? Они от всей души радуются тому, что благодаря им кто-то радуется жизни. Радуются чужой радости, становятся счастливыми, делая счастливым ближнего, осуществляя его мечты. Радуются чужому творчеству и создаваемой в результате этого красоте.

Если секрет долголетия в этом, то ты будешь жить долго-долго, мой удивительный мальчик.

Телефон на тумбочке звякнул, сообщая о заканчивающемся заряде. Она взглянула на экран. Без пяти минут четыре. Надо же, сколько всего можно успеть перевспоминать и передумать всего за один час ночной бессонницы!  

За окном начало светать. От ее метаний в течение всей ночи простынь сбилась в мокрый мятый жеваный ком.  

- Началом конца стал тот поворотный момент, когда в первой половине века отменили понятие нормы. Любое, самое абсурдное, самое фантасмагорическое представление о том, как все должно быть, было безапелляционно предписано считать вариантом нормы. Но дело в том, что возможна только "мультиненормальность". "Мультинормальность" - нет. Есть добро и зло, нравится нам это или нет. Есть белое и черное, и белое всегда белое, а черное - всегда черное. И как бы ни хотелось некоторым выдать одно за другое, объективной реальности и законов природы это не отменяет. Красные линии необходимы. Их можно, конечно, стереть, но пропасть, от которой эти линии ограждают, от этого никуда не исчезнет. Это путь в никуда.

- Профессор, сегодня тысячи просмотров набирают ролики, в которых люди подчеркнуто эстетично курят сигареты или декантируют, разливают по бокалам и пьют вино. Как по вашему, это может вселять некоторую надежду?

- Это вселяет надежду, но меня несколько тревожит рост уличной активности против этих видеоканалов. Раньше нонконформисты всех мастей бунтовали против запретов. Против удушающей безвоздушной атмосферы пуританства, ханжества, несвободы и косности мышления. Сегодня на улицы выходят протестовать против протестующих против запретов. Марш несогласных с несогласными. Протест против протеста как такового. Я не знаю, или это апокалиптическим религиям удалось-таки начисто вытравить в людях любовь к жизни, поселив в них неоперабельный ужас перед неизбежной расплатой в аду за все земные удовольствия. Или же это по природе своей тяготеющее к похоронной хандре унылое человечество напридумывало само себе всех этих безрадостных религий и окончательно погрузилось в неизбывный сплин. Но на смену пирам во время чумы пришла устойчивая мода на чуму во время беззаботного пира, и пока конца этому, к огромному сожалению, не видно, - лежа на животе и вполуха слушая телепрофессора, она безразлично наблюдала, как сквозь щель под дверью спальни в комнату затекает вода - каналы все же вышли из берегов.

Почему не сработала сирена, предупреждающая о наводнении? Впрочем, а что вообще еще работало в этом городе?

С легким толчком - она даже не сразу поняла, что произошло - желудок вдруг выплеснул наружу свое содержимое. По подушке растеклось алое пятно.

Господи, нет! 

Нет, нет, нет!

Пожалуйста, нет!

Она попыталась дотянуться до телефона на тумбочке у кровати, чтобы вызвать спасателей. Леденящее душу пунцовое пятно на наволочке продолжало разрастаться по мере того, как ее сдавшийся желудок выталкивал из себя заполнившую его кровь. Наконец, она смогла найти наощупь телефон, но едва она начала набирать номер, как экран погас - аккумулятор сел.

Сил позвать на помощь не было, да она и не смогла бы перекричать звук работающего на полную громкость телевизора у глуховатого соседа за стеной.

Лужа воды на полу приближалась к ее кровати по мере того, как все дальше расплывалось по простыни пятно крови, словно бы две жидкости стремились слиться друг с другом.

- Надо дойти до двери, - в полубессознательном состоянии, как заклинание, шептала она себе, изо всех последних остатков сил пытаясь оторвать голову от окровавленной подушки. - Надо как-то добраться до двери. Нужно только дойти до двери...  

 

Другие материалы в этой категории: « Смотритель шлюза Мама-медведица »

Дополнительная информация