Рожденный ползать

ТРИЛОГИЯ "ЭКСПЕРИМЕНТ"

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 Петрозаводск, 2013-2018

 

 

За черным-черным морем,

за черным-черным лесом...

 

 

Не надо туда ходить, там будет бо-бо!

Не ходи туда, там живет большой и страшный бабайка, он тебя схватит и заберет!

Туда нельзя!

Не бегай!

Не прыгай!

Ты упадешь!

Ты свернешь себе шею!

Ты отобьешь себе почки!

Ты переломаешь себе ноги!

Расквасишь нос!

Последние мозги отобьешь!

Убиться хочешь?

Без головы хочешь остаться?

Давно швы на рожу накладывали?

Давно уколы в жопу кололи?

Убьешься!

Расшибешься, только мокрое место от тебя останется!

Останутся от тебя только рожки да ножки!

Сядь на место и успокойся!

Не ходи туда!

Не лезь, куда не надо!

Не лезь, куда не просят!

Сядь на место, кому говорят?!

Кому сказано?

Сколько раз тебе повторять?

Ты что, глухой?

Ты никуда не пойдешь!

Никаких друзей!

Сядь ровно, и так уже весь горбатый!

Слепым хочешь быть? И так уже слепой, как крот, а все равно не доходит, все равно читает лежа!

Бомжом хочешь быть? Хочешь кончить свою жизнь под забором? А что, хорошо, лежишь себе на травке, на солнышке… Я попрошу знакомого бомжа попридержать для тебя там местечко - там, знаешь ли, тоже конкуренция! Выпрут из института - куда ты денешься?

Хочешь, чтоб дети уродами были? Давай, кури, продолжай в том же духе! Пусть твои дети даунами будут. Будут сидеть и пускать слюни, - ты этого хочешь? Хочешь?

Куда столько «штукатурки»? Задницу себе еще намажь! Кожа уже скоро будет, как у крокодила, от косметики твоей!

С работы хочешь вылететь?

По башке хочешь получить?

Мало тебе было в прошлый раз? Еще захотел?

Сам решай! Большой уже мальчик!

Сам смотри, конечно…

 

При пробуждении мозг, словно отвыкший от состояния бодрствования и даже слегка «забывший», как это делается, в первые мгновения «нащупывает», как близорукий человек очки на прикроватной тумбочке, воспоминание о собственном «я». Это занимает доли секунды, практически одномоментно генеральный центр управления получает из своих дочерних лабораторий все запрашиваемые данные.

Отдохнувшая, выспавшаяся, проснулась сама, а не была разбужена, тепло, удобно, своим самочувствием в принципе удовлетворена, голодна разве что немного, но в остальном все в порядке, всем защитным системам отбой, - поступил очередной пакет отчетов от внутренних докладчиков.

В такое утро просыпаешься ребенком - ребенком в доме любимой бабушки в летней деревне. Выходишь из сна «обнуленным» до состояния «просто живое существо», наслаждаешься своим «просто существованием» - пребыванием «сущим»: живым. Нежишься, растворяешься в солнечном свете, заливающем твою постель, напитываешься им, как листья растения, и чувствуешь себя одной из микрочастиц в кипящей в теплом воздухе невесомой взвеси пылинок.

Однако уже в течение нескольких следующих секунд в сознании одна за другой восстанавливаются картины того, что произошло накануне и предстоит в ближайшем будущем, после чего по всему твоему эмоциональному фону расползутся трупные вылинявшие проплешины, как от упавших одна за другой тяжелых капель разъедающего яркие краски кислотного дождя. Воспоминания о ссоре с близким человеком, о собственном малодостойном поведении, о какой-то особо позорной неудаче на работе или неловкой ситуации, об опасном эпизоде на тренировке, когда только чудом удалось избежать серьезных травм, о потере или приобретении, оказавшимся удручающим разочарованием, или утреннее понимание, что лишними прошлым вечером были как минимум два последних бокала вина, вынудят непроизвольно поморщиться: скорее всего, воспоминания о событиях недавнего, или давнего, но все еще актуального прошлого будут, так или иначе, вызывающими чувство страха, стыда, вины, раскаяния или сожаления. Как и вчерашние вечерние безосновательные оптимизм и вера в будущее: как бы не тешил себя иллюзиями и фантазиями и не молил высшие силы об ошеломительном триумфе твой напитанный эндорфинами перед засыпанием мозг, утром беспощадно трезво - во всех смыслах - оцениваешь собственные невеликие силы и незавидные возможности. И прекрасно отдаешь себе отчет, что к экзамену ты во многом откровенно не готов, или что на предстоящих соревнованиях твои шансы не ахти - не то слово, или что на работе твои достижения, положа руку на сердце, мягко говоря так себе.

То есть в течение первых минут бодрствования на стол твоего внутреннего командного пункта начнут укладываться пухлые папки с подробными и далеко не самыми лестными характеристиками всех твоих ипостасей в жизни, после чего невесомый счастливый «ноль», которым ты проснулся, со скоростью меркнущего света начнет обрастать численными значениями, пока точка на пересечении осей системы координат не расползется и не обвиснет на горизонтальной перекладине креста бесформенной кляксой, растопленным воском неудержимо оплывающей в минусовую плоскость.

Предчувствуя, что вот-вот вспомнит нечто, что выдернет ее из блаженного состояния «недовоплощения» после сна в угнетающе материальную реальность, она повернулась на спину и ощутила прикосновение к своему плечу мягкой бархатистой шерстки: рядом с ней на постели развалился впечатляющих размеров роскошный белый кот с огромными голубыми глазищами. Потревоженное, животное тоже зашевелилось и, широко зевнув, снова пощекотало ее своей теплой плюшевой тушкой: по ее коже побежали, наскакивая друг на друга, схлестываясь и расшибаясь о самих себя, струйки дрожи удовольствия. Эти ощущения были настолько сильными и приятными, что она не сразу задалась вопросом, что это за кот, откуда он взялся, и где она сама, собственно, находится.

Воспоминание о том, что она не дома, в гостях, пришло не сразу, до него пришлось «добираться»: бывают вещи, о которых ты думаешь, что они невозможны, а потому когда они происходят, ты не сразу адаптируешься к изменившимся реалиям - мозг еще какое-то время по привычке держит их в списке того, чего не может быть.

Новая информация вызвала выброс в кровь небольшой, но жгучей дозы досады: как бы ты ни любил определенных людей и как бы хорошо тебе ни было на новом месте, но просыпаясь не дома, всегда первое, что почувствуешь - раздражение. Все чужое, все не так, как ты привык, и все не так, как надо, все не такое и не там лежит, чужие порядки, чужие правила и ощущение собственной «выломанности» из естественной среды и не встроенности в неродной микрокосм. Не говоря уже о том, что утро в гостях потребует от тебя включиться сразу, с ходу в общение с другим человеком, а как бы он ни был симпатичен, но утром просмотр самой бессмысленной новостной ленты в интернете гораздо предпочтительнее беседы даже с самым интересным, тактичным и ненавязчивым собеседником: общение это все равно работа, и как любая работа, требует подготовительной, разогревающей мышцы разминки, ну или как минимум хотя бы полного пробуждения для начала.

Она села в кровати и осмотрелась. Вчера они ехали порядка десяти часов и до дома Саши добрались ближе к четырем утра, а потому у нее, переутомленной долгой дорогой: она просто валилась с ног и засыпала на ходу - удивляться чему-либо не было никаких сил. Но сейчас у отдохнувшего мозга не оставалось уважительных причин продолжать отказываться анализировать непонятную окружающую и весьма и весьма необычную обстановку.

В комнате, в которой разместил ее гостеприимный хозяин дома, не было ровным счетом никакой мебели, на которой можно было бы сидеть. Ни дивана, ни стульев, ни табуреток. Саша передвигался в кресле на колесах, и небольшое количество мебели в его жилище, наверное, было бы вполне закономерным и объяснимым, но полное ее отсутствие все же вызывало недоумение. У нее был один знакомый «колясочник», который жил при этом в квартире, укомплектованной всеми традиционными обывательскими мягкими уголками, которыми пользовался и он сам, и его гости. Посетителям же сашиного дома удалось бы устроиться разве что на полу, зеркально отполированном для облегчения передвижения по нему на колесах и жутко холодном: в теплых полах по той же причине не было нужды.

Даже кровать представляла собой лишь раму хитроумной конструкции-трансформера и превращалась в полноценную постель только в соединении с креслом, которое загонялось в п-образную выемку и, раскладываясь, заполняло недостающую центральную часть таким образом, что сидящий в кресле человек оказывался наверху на широком и, надо отдать должное, очень удобном ложе. Кроме этой недокровати и тумбочек по обе стороны от нее из мебели в комнате были три полки, протянувшиеся вдоль противоположной стены от края до края, верхняя и нижняя из которых располагались на такой высоте, чтобы до них легко можно было дотянуться из кресла. Ее нераспакованный чемодан стоял в углу под ними. На подоконнике медитативно журчал стильный керамический фонтанчик-поилка для котов.

Она встала. Пушистая, как белка зимой, облакообразная зверушка бесшумной тенью юркнула вслед за ней и сидела на полу, вылизывая лапу и умилительно старательно намывая себя ею за ухом. Одна толстая щечка при наклоне головы забавно подпирала нижнее веко, отчего огромный глаз был по-бандитски полуприкрытым. Довольное кошачье урчание, больше напоминавшее тракторное тарахтение, отдавалось легкой вибрацией в ледяных досках паркета под ее пятками.

Кровать застилалась одноразовой простыней, еще одна крепилась при помощи липучек к одеялу изнутри, упаковка таких простыней лежала на прикроватной тумбочке, чтобы, опять-таки, человек, прикованный к креслу, мог сам без посторонней помощи менять это своеобразное постельное белье - очень, конечно, продуманно.

Она достала из чемодана зубную щетку и косметичку и прошла в ванную. Здесь тоже все было не менее мудрено и диковинно. В полутора метрах над полом висело некое сооружение, напоминающее ванну без дна. Раковина же наоборот была расположена слишком низко, на уровне колен сидящего человека. Легкую пластиковую чашу удерживало гибкое крепление, позволяющее пододвигать и наклонять ее под разными углами. Почистив зубы и расчесавшись, она вернулась в комнату и переоделась в тонкое вязаное платье-джемпер с длинными рукавами и открытыми плечами. Все-таки, нет ничего более женственного, чем платье с открытыми плечами: длинная тонкая шея и углубления над оголенными ключицами неизменно придают образу аристократичную элегантность и трогательную хрупкость.

Она забыла взять с собой тапки, и ступни уже даже слегка сводило судорогой от холода - она надела две пары носков. Кот не отходил от нее и не переставая урчать терся об ее голые лодыжки, то и дело предпринимая попытки забраться в чемодан. Очень хотелось есть, терпеть голод она не могла совсем, от гипогликемии темнело в глазах и подташнивало, начинали дрожать руки и ноги, а потому она решила поискать кухню и что-нибудь съедобное. Стараясь не шуметь, она выглянула в коридор. Саша еще спал, было тихо. Спальни располагались на втором этаже, подняться и спуститься вниз можно было только на подъемнике, состоящем из двух желобов, в которые заезжали колеса: то есть гостю без кресла воспользоваться специфическим лифтом не получилось бы.

Они поднимались так вчера ночью, вернее, сегодня утром: Саша закрепил свою коляску, а ей пришлось сесть ему на колени. Поначалу она отказывалась, беспокоясь, что ему будет больно и тяжело - он настойчиво уверял ее, что это не так - потом потому что возникло и было осознано неожиданно сильное волнение и смущение, и чем дольше они препирались, тем сильнее становилось последнее. В конце концов она села - другого выбора и не было.

Она подошла к лифту и заглянула в шахту. Потолки в доме были совсем низкими, она доставала их кончиками пальцев, не вставая на носки. Недолго думая она открыла калитку, легла на живот и свесила, ухватившись за прутья кованого ограждения, ноги вниз. На секунду повиснув на руках, она разжала пальцы и без особых затруднений спрыгнула на первый этаж.

Навстречу ей, немного напугав ее, из комнаты выбежал еще один кот, на этот раз абсолютно черный: канонический ведьмин спутник с мистическими изумрудными глазами-кристаллами. Этот зверек тоже не проявлял ни малейших признаков возмущения вторжением чужака, как раз наоборот, демонстрируя расположение, мурлыкал и тыкался в ее ноги своим лбом и холодным мокрым носом, словно бы разрешая тем самым от имени своего хозяина ее самоуправство. На столе кухни стояли предусмотрительно приготовленные Сашей к завтраку банка кофе, сахарница, турка и пластиковый контейнер со сдобными булочками с глазурью, как те, что они частенько покупали в киоске рядом с их больницей, она - надо же, Саша помнил об этом! - обожала их. Польщенная и растроганная, она невольно улыбнулась. Глазурь была именно такой, как надо: матово-белая, словно покрытая несколькими слоями гуаши, какой бывает пряничная «шубка» свежевыпавшего подмороженного снега на деревьях в декабре. С восхитительным звонким звуком глазурь лопалась, а свежая сочная сдоба резиново-упруго проседала при надкусывании: что ж, утро получалось не таким уж и мрачным, она получила все, в чем нуждалась - кофе, вкусный завтрак и одиночество.

Поскольку на кухне стульев тоже не имелось, она примостилась с чашкой на широком низком подоконнике. Кот развалился на ее вытянутых ногах, и она машинально гладила его. Из окна были видны соседские дома, такие же, как сашин, частные, невысокие, двухэтажные, и газон, оформленный стильными композициями из камней, фонариков и очаровательных, пока еще не действующих искусственных каскадных водопадиков. Снег уже вовсю таял и большой грязный сугроб на обочине, нарост коросты на оживающих тканях, набрякший влагой, оседал под собственной тяжестью, ужимался, втягивался внутрь себя, теряя при отступлении свои оторвавшиеся и быстро усыхающие спрутьи щупальца, словно бы пытаясь на последнем издыхании обхватить ими освобождающуюся черную мокрую землю, которую он держал в заточении под собой всю зиму. Небо, пока еще мертвенно-серое, было уже гораздо выше и полно жизни: в нем, как конфетти, мельтешили и заливались птицы.

Они не виделись восемь лет, и сказать, что она была как громом поражена, увидев Сашу на пороге своей квартиры вчера утром, значило бы не сказать вообще ничего. Это было похоже на материализовавшуюся фантазию: только что это было лишь образом в воображении, кукольным театром под сводами черепной коробки за кулисами век, а вот оно обрело тело, дыхание, голос, чуть смущенную полуулыбку и - неподвластность ее режиссерскому руководству.

Представляя какой могла бы быть их первая встреча после такой долгой разлуки, она не без оснований опасалась, что они вполне могли стать за это время совершенно посторонними друг другу людьми, а ей ужасно не хотелось бы испытать подобное - принуждение себя к вежливому формальному общению - в отношении Саши, который запомнился ей как один из немногих в жизни собеседников, к общению с которыми ей не приходилось себя принуждать. Но когда она увидела его вчера, свалившегося, как снег на голову, без предварительного звонка, без спроса, без предупреждения, она поразилась чувству родства, которое, как оказалось, за восемь лет не только никуда не исчезло, но даже не утратило своей интенсивности. Безусловно, три месяца, что они были вместе, слишком короткий срок, чтобы два человека сделались по-настоящему близки, но ее приятно - и немало - удивил тот факт, что восьми лет оказалось недостаточно для того, чтобы они стали друг другу совсем никем. Саша точно не стал ей чужим: по всей поверхности протоплазмы ее ауры вспыхивали блики от радости узнавания хорошо знакомого любимого биополя. И первое, о чем она подумала, что очень кстати, словно предчувствуя его приезд, она, никуда не собираясь выходить из дома, с самого утра зачем-то сделала макияж и красиво уложила волосы, и что как раз очень удачно - а эту мысль она запретила себе продумать по всей длине от начала до конца - у нее закончились дни, требующие частых проверок, все ли в порядке с твоей одеждой, и делающие невозможными… отношения без нее.

Она не суетилась и не дергалась, что не сможет придумывать темы для разговора, в результате чего их общение превратится в череду тягостных неловких пауз, вызывающих острое недовольство собой за собственную неспособность расслабиться и вести себя не так очевидно скованно и рикошетное раздражение на собеседника, как на стресс-фактор. Они расспрашивали друг друга о проделанном Сашей пути на его новой машине, в которой можно было расположиться за рулем прямо в кресле, о работе и новостях - как ни в чем ни бывало, словно они и не расставались. Впрочем, практически каждый день она мысленно разговаривала с ним: в каком-то смысле Саша действительно был рядом все эти годы - и был более реален, чем подавляющее большинство людей в реальности.

Они познакомились в санатории, где оба проходили реабилитацию после травмы позвоночника: она сорвалась с турника во время тренировки, Саша тоже лечил спину и мечтал встать на ноги. Он не рассказывал, что с ним случилось, какая-то очень редкая неизученная форма абазии, она же в свою очередь, считая подобные расспросы бестактностью, никогда не приставала к нему с ними.  

Каждый день они гуляли в больничном дворе - она могла часами слушать его. Саша был старше почти на десять лет, ему было без малого двадцать девять: взрослый и завораживающе - хоть это и может прозвучать, как неэтичный каламбур - самостоятельный и независимый в своих оценках и убеждениях, он был очень начитан, его образная, грамотная речь была скорее письменной, «книжной», чем устной, а его рассуждения оригинальными и остроумными. Он аргументировано опровергал стереотипы и едко, порой даже довольно безжалостно и болезненно для нее высмеивал «жемчужины» народной мудрости и прописные истины, которые она выдавала за собственные взгляды на жизнь так же механически и бездумно, как это делали поголовно все вокруг.

Ей было девятнадцать, и в ее по-щенячьи пустой головенке не болталось ни одной лично выстраданной мысли, ее неразвитое сознание еще не осуществило ни единого процесса осмысления чего-либо. В то время она послушно соглашалась иметь общепринятые представления, шутить назначенными на роль смешных шуток бородатыми анекдотами и любить общепризнанные объекты обожания и не любить всеобще нелюбимые. Нарушая традицию обмена бессодержательными ненапрягающими клише, возмутительно любя то, любовь к чему порицалась, и не любя превозносимое всеми, а чаще и вовсе рассказывая о своей любви к чему-то, о чем она даже никогда не слышала, Саша купажировал в ней многосоставный ассамбляж чувств. С одной стороны, ее взбудораженный мозг, получающий принципиально иную информацию, аналогов которой в памяти не содержалось, напряженно силился новые сведения хоть как-то обработать и определиться, как к ним относиться. Сознание было постоянно включено и предельно сосредоточено, она почти не имела возможности поставить его на автопилот, позволяющий по инерции реагировать на тривиальные раздражители тривиальными ответными репликами: состояние, в котором до встречи с Сашей она проводила процентов девяносто своего времени. Ей очень нравилось это ощущение «неватности», поджарости и хорошей работоспособности мозга, но вместе с тем Саша, как все непривычное, «не такое», вызывал ощущение постоянного дискомфорта и нарастающей от этого дискомфорта усталости, и как следствие - чувство протеста и по-детски капризное желание противоречить ради противоречия, в отместку за его бесстрашие гладить против шерсти. Одновременно подтачивал страх, что она никогда не сможет рассуждать так же легко, иронично и ненатужно как он, и сосало под ложечкой от чувства подавленности и обиды за эту его непроизвольную демонстрацию его интеллектуального превосходства над ней.

Закончив свой курс, Саша уехал. Он обещал звонить и писать, но прошло восемь лет, а она не получила от него ни одного сообщения. Он просто исчез.

Если быть совсем честным, поначалу она испытала громадное облегчение. В ее представлении решение связать свою жизнь с таким партнером казалось невероятно благородным и возвышенным, и в своих фантазиях она примеряла этот поистине героико-романтический образ, обмирая от благоговения и гордости за себя. Но гораздо сильнее и «настоящее», все же, в ней было другое переживание: вялотекущая, подавляемая ввиду ее прозаичности и «нефотогеничности» тревога от предвидения неминуемых в подобном союзе обязанностей, трудностей и ограничений, к которым она была совершенно не готова, а пуще прежнего она не была готова к противостоянию с родными и друзьями, непонимание и осуждение ее выбора которыми было так же просто неизбежно.

Провозглашая абстрактные требования о необходимости соблюдения заповеди о человеческом отношении к ближнему, но яростно порицая и пресекая малейшие проявления альтруизма в каждом конкретном, затрагивающем личные интересы случае, родители, не задумываясь и не отдавая себе в этом отчета, формируют в детском сознании шизофреническую установку: ребенок чувствует себя обязанным жертвовать собой в ситуации жесткого табу на малейшую жертвенность.

«Сверх-Я», однако, все же превалировало в ней над эгоистичным, мелочным и малодушным «Я»: словно стоя на сцене перед зрительным залом, замершем в ожидании, как же она поступит, она совершила бы этот подвиг уже только затем, чтобы не дать никому возможности злорадно потереть ладошки от удовлетворения точностью своих предсказаний в духе «я же говорил, она не сможет!».

Исчезновение Саши прекратило существование этой в буквальном смысле неразрешимой на тот момент дилеммы, и какое-то время она пребывала в слегка истерическом экстазе от чувства избавления от неподъемного морального груза. Вместе с этим, как это ни парадоксально, легкость, с которой он лишил себя ее, ощутимо задевала самолюбие, а воспоминания о нем отзывались острой горечью утраты.

С каждым годом: восемь лет - это очень, очень много - с каждой новой прочитанной книгой, с каждым новым просмотренным фильмом, с каждой новой - своей - мыслью, которые появлялись в голове по первости вязко и туго, но которые вскорости разработанный натренированный разум начал генерировать без усилий практически безостановочно, с каждым новым знакомством, которое всякий раз становилось очередным подтверждением ее предчувствий, что сколько-нибудь интересной и незаурядной личности с этим знакомством в ее жизни опять не случится, она все чаще вспоминала о Саше. Ей мучительно, до ломки, не хватало его иронии, неюношеской проницательности, силы и внутренней свободы, тоска по которым становилась порой совершенно нестерпимой. В полное отчаяние приводило пришедшее со временем понимание, насколько его достоинства несоизмеримо больше его единственного, по сути, недостатка, а также осознание, как легко и запросто люди готовы выбраковывать друг друга из своей жизни, пренебрегая внушительным комплексом привлекательных уникальных данных из-за изъянов нередко преувеличенных, а то и, что самое противное, и вовсе надуманных.

У нее не было никаких возможностей найти его, оставалось лишь надеяться, что Саша сам все-таки рано или поздно как-то свяжется с ней.

И вот он появился у нее дома. Повзрослевший, возмужавший, похудевший, точнее, даже не похудевший, а какой-то «посушевший», без детской наливной гладкости, с заострившимися чертами лица, еще более проницательным взглядом и невероятно обаятельными, уже довольно глубоко прочерченными лучиками в уголках век, которые в сочетании с пепельным оттенком, появившимся в его волосах, красиво контрастировали с его совсем еще молодыми ясными глазами и мальчишеским телосложением.

Тем не менее, быстрота, с которой она согласилась на его приглашение погостить у него, не могла не начать вызывать запоздалые сомнения сейчас, когда эйфория от встречи немного улеглась. Они не виделись восемь лет, и общались перед этим всего три месяца: что она знает о нем? Что она делает? Тоненькие, химически-черные струйки зарождающегося сожаления о сделанном зазмеились в душе, и она, слегка паникуя, начала поспешно искать оправдания этому своему скоропалительному решению, чтобы не дать себе «додуматься» до полного и сокрушительного раскаяния, как вдруг ее внимание привлекло движение за окном.

Из дома напротив во двор выехали в инвалидных креслах пожилой мужчина и женщина лет тридцати пяти. На коленях у женщины, обнимая ее за шею тонкими, и оттого кажущимися непропорционально длинными, «паучьими» ручками, сидела девочка лет семи. Оба колясочника приблизились к невысокому столику на лужайке, остановившись у которого, женщина начала помогать ребенку взобраться на него. Девочка едва держалась на своих подламывающихся дистрофичных ножках-прутиках, слишком слабеньких даже для ее совсем небольшого веса.

Малышка была настолько бледна, что ее волосы казались припорошенными пеплом, кожа плотно облегала все лицевые впадинки и выступы, под глазами зияли черные провалы, такие глубокие, что влажные блестящие расширенные зрачки казались лужицами нефти на дне глубокого колодца, словно бы детский организм пытался втянуть свои органы зрения внутрь, чтобы лишить мозг этого канала получения сведений о страшном и уродливом мире снаружи. Было видно, как ребенок производит быстрые мелкие вдохи, почти не выдыхая, будто воздух не мог протиснуться между ее сомкнувшимися в спазме стенками дыхательных путей. На искаженном детском личике: лице беспомощного существа, смирившегося со своим бессилием - застыло ожидание предстоящего страдания. Опустившись на стол на живот, девочка обхватила затылок руками, и даже издалека чувствовалось, как окаменело ее нездоровое тельце.

Замерев, с колотящимся в груди сердцем, она подглядывала за происходящим во дворе: ее очень насторожила концентрация «колясочников» на такой небольшой территории и не на шутку встревожило донельзя странное поведение соседей.

Лицо молодой женщины между тем оставалось равнодушным и даже скучающим: с ее точки зрения явно не происходило ничего экстраординарного. Мужчина в кресле немного развернулся, выбирая наиболее подходящую для себя позицию, и оказался к окну боком. Она увидела, как он, зажимая в руке какой-то предмет, занес его над лежащим перед ним ребенком - и в следующую минуту произошло то, что никак не могло произойти. Молоток - а мужская рука держала именно это - хорошо отработанным прицельным движением опустился на спину девочки, маленькое существо конвульсивно дернулось.

Молодая женщина начала стаскивать обмякший бессознательный комок обратно к себе на колени.

Стараясь оставаться незамеченной, она соскользнула с подоконника, отпрянула от окна в сторону и вжалась спиной в стену. Ноги подкашивались, диафрагму и легкие сковало, мозг, получивший информацию, которую никак не мог объяснить, стремился от ужасающей картины избавиться, задвинуть в дальний угол, чтобы обдумать ее позже, когда станет способен на это. В голове, как разлетевшиеся от удара кием шары на бильярдном столе, сталкиваясь друг с другом и отскакивая от бортов, носились обрывки мыслей, и гудел растревоженный рой внутренних голосов. Что делать? Она может что-то сделать или, пытаясь помочь, она только подвергнет опасности еще и саму себя? Ее помощь вообще нужна - может, за окном произошло совсем не то, о чем она подумала? И что в таком случае там произошло? Зачем она вообще согласилась сюда поехать, этим и должно было все кончиться, вечно она со своей боязнью обидеть ближнего выражением своего к нему недоверия встрянет, куда не надо!..

Кот, изящной фарфоровой статуэткой сидевший на подоконнике, неожиданно тяжело и неуклюже спрыгнул-плюхнулся на пол и как ни в чем не бывало энергично потряс башкой, звонко похлопав ушами, после чего, блаженно жмурясь, сладко потянулся, приблизился и потерся об ее ноги, безразличный абсолютно ко всему, что не касалось непосредственно его самого. Какие бы беды не происходили в мире, параллельно всегда где-то будет течь мирная, святотатственно-будничная жизнь, никак случившимися катастрофами не затронутая - что, впрочем, в подобных ситуациях странным образом отвлекает, успокаивает и обнадеживает.

Услышав звук заработавшего механизма лифта, она, крадучись, на цыпочках, почти левитируя над полом, как будто кошмарные соседи могли услышать ее шаги, побежала в прихожую. Докучливой рыбой-прилипалой кот понесся за ней, бросаясь прямо под ноги, на ходу пытаясь потереться об них, так, что она споткнулась об него пару раз, подумав, несмотря на пережитое потрясение, о том, что в жизни никогда не бывает, как в кино: даже в кульминации самой душераздирающей драмы обязательно произойдет какая-нибудь комичная ерунда, разрушающая всю атмосферу саспенса.

- Саша, там... они убили маленькую девочку! - стараясь не потерять лица и не выдать своей не делающей взрослому человеку чести заполошной паники, но так и не сумев полностью справиться со своим лихорадочным возбуждением, сбивчиво зашептала она, едва увидев молодого человека, замешкавшегося с креплениями подъемника.

- Кто? Кого убили? - не до конца осознав услышанное, Саша не проявил ни малейшей обеспокоенности или хотя бы заинтересованности: все его внимание было сосредоточено на колесах кресла и желобах лифта.

- Твои соседи убили молотком ребенка! - ее готовый сорваться в истерику задыхающийся шепот прервал звонок в дверь.

- Подожди меня там! - мгновенно уяснив, что произошло, Саша махнул рукой в сторону кухни.

Она метнулась назад, и спрятавшись за стеной, услышала, как он открыл дверь.

- Привет, пап!

- Привет. Я еду на работу. Заехал узнать, вернулся ли ты.

- Да, все хорошо.

- Как съездил?

- Хорошо. Я загляну к вам как-нибудь вечерком, сейчас я маленько занят…

- Чем же ты так занят?

- Пааап, я спешу!

- Ладно, заезжай, будем ждать.

- Хорошо. Пока.

Из-за шума в ушах и своего частого громкого дыхания она плохо слышала и плохо понимала смысл долетавших до нее фраз. Осторожно чуть высунувшись из своего укрытия, она одним глазом выглянула в прихожую.

На крыльце разворачивался в своем кресле пожилой сосед из дома напротив.

 

 

 

2

 

…за черным-черным полем,

в черном-черном городе…

 

Ты еще маленький!

Ты же у меня такой слабенький!

Соплей перешибешь!

Ты же так всего боишься!

Ты же никогда ничего подобного не делал! Ты же ничего об этом не знаешь!

У тебя все равно ничего не получится.

Ты не сможешь.

Ты только все испортишь!

Ни на что то ты не годен!

Порассуждай мне еще! Рассуждает он! Молоко на губах не обсохло, а все туда же!

Не твоего ума дело!

Это не для таких хлюпиков, как ты!

У тебя же руки-крюки!

Руки из жопы!

Не с твоими мозгами соваться туда!

Кто - ты?! Не смеши мои тапочки!

А ты-то куда намылился?

Куда ты денешься с подводной лодки?

Какой молодец, не то, что ты! А вот ты-то так не умеешь!

Ты ненормальный, что ли?

Ты совсем не соображаешь, что делаешь?

Совсем уже того?

Совсем тупой?

Мозгов вообще что ли нету?

И в кого ты такой идиот?

Умру, кто за тобой присматривать будет?

Старших надо слушаться!

Старших нужно уважать!

Не спорь со старшими!

Я лучше знаю, что тебе нужно!

Да кому ты надо?

Рыжим слова не давали!

«Я» - последняя буква алфавита!

Ты никто и звать тебя никак!

Ноль без палочки!

Без бумажки я букашка, а с бумажкой - человек!

Сядь на место и успокойся! Ты можешь хоть несколько минут посидеть спокойно? Чтобы я еще раз пошла с тобой куда-нибудь! Это все мамочка твоя: пока жареный петух не клюнет в одно место, не пошевелится, ничего не делает вовремя, а потом не успевает ничего, носится, как укушенная в одно место! Чтобы я еще когда-нибудь! Сядь на место, кому сказано? Нет, я не куплю тебе ничего, и так у тебя уже всего, хоть ешь одним местом. Это все мамочка твоя - разбаловала тебя дальше некуда, целует тебя в одно место. Если ты сейчас же не закроешь свой рот, я оставлю тебя здесь и уйду! Чтобы я с тобой еще раз куда-нибудь! Мне мои нервы дороже! Нет, я не буду брать тебя на руки, такую кобылицу! Я последний раз повторяю - сядь на место! Или я сейчас спущу с тебя штаны и так отхожу по одному месту, что ты у меня неделю сидеть не сможешь! Чтобы я с тобой еще хоть раз куда-нибудь!  

 

 

- Послушай, я сделаю все, что ты скажешь, я отвезу тебя домой, только, пожалуйста, дай мне все тебе объяснить! Я хотел тебе все рассказать, просто я не ожидал, что ты увидишь это до того, как мы поговорим. Я не успел. Пожалуйста, постарайся успокоиться и выслушай меня!

Однако Саша напрасно опасался ее аффекта. Во-первых, она была слишком сильно напугана и чувствовала то, что про себя называла «адреналиновым отравлением»: изнеможение и дрожь в каждом нервном волокне и всеобъемлющую апатию.

Во-вторых, это было приобретенное профессиональное журналистское умение дистанцироваться от непонятной неприемлемой реальности, не взаимодействуя, а только наблюдая и ни в коем случае не осуждая. Неосуждение - лучший, если не единственный, способ расположить собеседника к себе, не говоря уже о том, что выражение неодобрения могло быть элементарно небезопасно: ей приходилось общаться и с бывшими заключенными, и с трудными подростками, и просто с агрессивными хамами, перевоспитание которых не входило ни в ее зону ответственности, ни в сферу ее интересов. Поэтому в подобных ситуациях она никогда ничем не выдавала своего истинного отношения, но на окраине сознания спасительным сигналом маяка мерцала мысль, что скоро все закончится, и она сможет позволить себе не иметь ничего общего с окружающей ее кратковременного собеседника действительностью.  

- Да, это мои родители, точнее, мой отец и мачеха, и их дочь. У нас так принято. Эта процедура называется «верберация» - нанесение ударов по позвоночнику определенным образом, чтобы лишить ребенка возможности ходить, но не нарушить остальных функций организма. Родителей учат этому на специальных курсах. Это не больно. Не смертельно, во всяком случае. Мне самому делали такое раз десять, наверное, я в этом отношении своего рода...

- Саша, ты пригласил меня к себе, прекрасно понимая, каким шоком станет для меня все то, что я увижу и узнаю здесь - и ты даже никак не попытался подготовить меня к этому? - перебила она его. - Ты даже не обмолвился ни единым словом - ни тогда, в санатории, ни сейчас!

- Прости, я, конечно, знал, что ты будешь шокирована, но я недооценил, насколько одиозно могут выглядеть со стороны наши тутошние уклады. Пойми, для меня ведь в этом нет ничего особенного, у нас это обычная повседневная реальность!

- Обычная повседневная реальность? Саша, ты сам себя слышишь? 

В глубине души она осознавала, что в большей степени злится не на него, а на себя: за то что так перепугалась на пустом месте, за то что не разобравшись, обрушилась с преждевременными обвинениями на, возможно, и даже скорее всего ни в чем не повинного молодого человека, за то что теперь пытается сохранить хорошую мину и выставить себя в более выигрышном свете путем преувеличения сашиных пригрешений, за то что ведет себя так, как не любит, когда так ведут себя другие - точнее, за то что не знает, как себя вести, а потому ведет себя глупо и судя по всему беспричинно агрессивно.

- Прежде чем делать выводы, давай ты получишь всю информацию. Отторжение возникает, когда смотришь на традиции общества с принципиально иным общественным устройством сквозь призму культурных представлений, существующих в твоем социуме. Мне хотелось бы, чтобы ты попыталась посмотреть на это не со своих позиций и представлений о том, что правильно, что нет, а с позиций беспристрастного исследователя, у которого этих представлений нет. Нет добра и зла, есть всего лишь то, что в каждом конкретном обществе принято считать добром и злом. В санатории я познакомился с одной чернокожей девушкой, она выписалась и уехала незадолго до тебя. Она рассказывала, что в их племени почти нет никаких табу, связанных с сексуальными отношениями, кроме запрета на инцест. Каждый подросток может привести домой партнера или нескольких и заняться любовью, не смущаясь родителей в соседней комнате, для них это - как для вас кино вместе с друзьями посмотреть. Можешь себе такое представить? Но у них строжайше запрещено врать. Они могут солгать, конечно, но в этом случае они так же терзаются чувством стыда и грязной тайны, как вы, когда занимаетесь каким-то неприличным, с вашей точки зрения, половым актом.

- Саша, все это безумно интересно, но не пытайся миссионерствовать. Тебе вряд ли удастся обратить меня в свою веру. У вас здесь какая-то секта? Как это называется? Это ваше тайное общество намеренно изуродованных калек?

- Давай я расскажу тебе все по порядку, - Саша держал руки поднятыми вверх в жесте капитуляции. - Я не прошу понимания и даже не мечтаю о твоем принятии, но мне нужна твоя отстраненность. Сейчас речь идет только о получении информации, а как к ней относиться, решишь, когда будешь обладать ею в полном объеме. Это все, о чем я прошу тебя. Пожалуйста! Я поставлю себе кофе? - Саша, не отрываясь, смотрел на нее, словно боясь, что она может в любой момент сорваться с места и убежать - и она, без сомнения, так и поступила бы, будь у нее такая возможность.

Кот развалился на полу в самом центре кухни, являя собой воплощение незамутненной беззаботности и равнодушия к житейским мелочам, отравляющим жизнь его двуногим хозяевам. Все так же стараясь не выпускать ее из поля зрения, Саша поставил на плиту турку и положил в нее кофе и сахар.

- Раньше верберации подвергались все дети без исключения, сейчас она уже практически не применяется: подавляющее большинство детей у нас и так рождаются неспособными к хождению. Многие утрачивают способность ходить в раннем детстве: ребенку просто-напросто не дают вставать на ноги, когда он начинает пытаться сделать первые шаги. Мебели в наших домах немного, как ты сама видишь, но и та что есть, а также стены в детской обклеиваются бумагой наподобие наждачной, чтобы ребенок не мог ни за что ухватиться и научиться вставать. Тебе может показаться, что верберация - процедура насильственная, но это не так. Подойди к любому нашему подростку и спроси у него, о чем он мечтает, и он не задумываясь ответит, что больше всего в жизни хочет получить в подарок кресло последней модели. Теперь мне нужно как-то объяснить тебе, зачем мы это делаем, - Саша глубоко вдохнул. - Ох, ну и вот как взять, и сразу выдать весь пласт информации целиком? Ведь сообщая ее постепенно, постоянно опасаешься, что твой собеседник в какой-то момент устанет и уйдет, не дав тебе рассказать все до конца, не дослушав и не узнав самого главного, - Саша с усилием тер лоб указательным и средним пальцами, так что на коже появились красные пятна.

Сколько раз этими пальцами, такими уверенно-безбоязненными, такими знающе-умеющими, такими заботливыми и нежными, он прикрывал ей рот, чтобы приглушить ее захлебывающиеся полувсхлипы-полустоны, - разозлившись на себя за это некстати всплывшее в сознании воспоминание, она отвернулась и посмотрела в окно.

С одной стороны, она вроде как соглашалась с доводами своего собеседника и вполне готова была признать, что злого умысла в его действиях не было: то есть она не видела - разумом - поводов для обиды и гнева. Однако одновременно не покидало стойкое подсознательное ощущение обманутости и жажда дать сдачи, швырнуть карты на стол со словами "Я так не играю!": будучи не склонной - разумом - драматизировать события и демонизировать молодого человека, вместе с тем она не могла унять гуляющую по раскаленным синапсам испепеляющую враждебность к Саше.

- С чего же начать? Знаешь, я ведь готовился к этому разговору и репетировал речь, и сейчас она по-прежнему есть у меня в памяти, но теперь она нравится мне совсем, совсем не так, как раньше… У тебя бывало такое, когда ты представляешь себе разговор с кем-то, предполагаешь, какие возражения могут последовать от твоего оппонента, продумываешь красивые убедительные контрдоводы на каждое из них, и в твоем воображении все проходит как по маслу, без сучка и задоринки, твой слушатель лишь кивает головой, соглашаясь с каждой твоей стройной неоспоримой выкладкой. А потом ты видишь этого человека вживую, смотришь на происходящее его глазами и с ужасом понимаешь, как жалко, куце и убого с его ракурса выглядит вся твоя доказательная база и ты сам, - Саша замолчал, собираясь с мыслями, она все так же в пассивно-агрессивном молчании ждала продолжения его монолога.

- Ладно, давай попробуем так. Любая традиция со временем полностью утрачивает всю свою первоначальную, да, нередко невообразимую и жутковатую, но все же железную логику. И то что когда-то давно было хотя бы чем-то оправданным и относительно целесообразным, со временем становится начисто абсурдным, но любая традиция чудовищно инертна. В нашем городке существует большое предприятие по сборке инвалидных кресел. Зарплаты на фабрике раньше были не самые высокие, продукция это далеко не самая востребованная, и по одной из версий, чтобы избежать массовых увольнений и не лишиться рабочих рук, а заодно обеспечить себе дополнительный рынок сбыта, руководство компании якобы подстроило серию несчастных случаев на производстве. Рабочие калечились, спрос на коляски рос, «дефективные» специалисты никуда не могли деться. Но мне эта интерпретация не нравится, я вообще не люблю конспирологические теории. И дело не в том, что подобное кажется мне слишком циничным, человеческий цинизм меня как раз-таки не удивляет, но я не слишком высокого мнения об интеллектуальном уровне закулисных кукловодов. Использовать сложившееся положение, усугубить, не дать ситуации развиться как-то по-другому, удержать в нужном русле - да, на такое мощностей человеческого воображения хватит. Но спроектировать с учетом всех скрытых переменных и целенаправленно запустить нужный процесс, на мой взгляд, это слишком трудноосуществимо. Случайное стечение обстоятельств выглядит гораздо более правдоподобно, впрочем, в любом случае это не так важно. Так или иначе, в какой-то момент в городе скопилось очень большое количество людей в креслах на колесах. Город оперативно отреагировал на нужды своих специфических жителей. Количество автомобилей резко сократилось, проезжие части переоборудовали для движения по ней колясочников - кресло развивает скорость до сорока километров в час, к слову. По этой же причине исчез общественный транспорт. Повсюду стали демонтировать лестницы и устанавливать пандусы, лифты и подъемники, из кинотеатров и театров убрали сиденья, нету стульев в наших кафе и офисах. Мебельные предприятия скоренько сориентировались и наладили выпуск здорово облегчающих жизнь разнообразных приспособлений для домов: то есть в какой-то момент уже не люди начали преобразовывать пространство под себя - окружающая среда стала диктовать свои требования к населяющим ее обитателям.

Черный кот поднялся с пола и, разогнавшись, запрыгнул к ней на колени, она рефлекторно скинула его на пол - не до тебя сейчас. Не ожидавший такого хамства, на секунду оторопев, пытаясь сообразить, что это такое было, кот потряс головой и несколько неуверенно запрыгнул снова, она опять сбросила его, но на этот раз без прежнего раздражения и невольно чуть покосившись на Сашу: не сердит ли его подобное пренебрежение к его питомцу? Саша смотрел на зверька, но отстраненным взглядом - судя по всему, ему тоже было до него мало дела. Кот запрыгнул в третий раз, но не на колени - рядом с ней на подоконник.

- Почему никто не возмущался? Никуда не жаловался, не писал, не звонил, не требовал наказания виновных и компенсации ущерба?

- Попытайся представить себе самое начало этого стихийного бедствия. Попытайся представить себя на месте человека, утратившего один из своих базовых, необходимых для выживания навыков - способность ходить. Тебе больно, ты напугана и растеряна, картина мира пошатнулась, привычный мир рухнул, тебе нужно как-то приспосабливаться к новой нормальности, вырабатывать новые схемы и шаблоны повседневных ритуалов. Когда смотришь на произошедшее сверху и извне, понимаешь, насколько все несуразно и нелепо. Но когда ты находишься внутри, в русле потока, ты решаешь сиюминутные проблемы по мере их поступления. Каждая причина влечет за собой неизбежное закономерное следствие. Вероятность сюжетного поворота и альтернативного развития сюжета ничтожно мала, после точки невозврата ты катишься по строго заданным рельсам, точнее, летишь вниз с американской горки. Я не могу представить себе некой оппозиции, способной - физически способной - оказать какое-то противодействие, затормозить или хотя бы чуть замедлить этот скоростной спуск.

- А потом? Потом, когда все немного поправились, неужели никто не пытался хоть что-то сделать со всем этим?

- Да как-то нет. И главных причин здесь две. Первая - это самая обыкновенная, самая банальная… это даже не совсем трусость. И не лень, и не совсем глупость, хотя и они тоже. Скорее это физическая неспособность что-либо предпринять за неимением, скажем так, требующегося програмного обеспечения, - Саша улыбнулся. - В живой природе существует две диаметрально противоположные стратегии поведения самцов. Есть инициативные активные «герои»: воины, охотники и скауты - которые разведывают новые промысловые угодья, добывают мамонтов на ужин и защищают коммуну от врагов. И есть те, кто во время всех этих победоносных кампаний тихонько отсиживается в кустах, ковыряя корешки и не хватая звезд с неба. Казалось бы, шансы найти себе пару и передать свои никчемные гены следующим никчемным поколениям у этих невзрачных неудачников должны бы были быть равны нулю, ведь женский организм запрограммирован заводить потомство от обладателей наиболее престижного и выгодного для вида набора генов. Однако на самом деле все неожиданно оказывается с точностью до наоборот. Ввиду специфики своего образа жизни «герои» постоянно подвергались смертельной опасности и с печальной систематичностью выбывали из эволюционной гонки, то и дело провоцируя тем самым периоды «безрыбья» и дефицита «геройского» генного материала и - безотцовщину, которая значительно снижает выживаемость уже оставленного потомства. Таким образом, человечество сегодня, по мнению антропологов, в основной массе своей это потомки не самых предприимчивых предков. 

- Я уже слышала эту твою теорию. Когда восемь лет назад ею ты пытался объяснить глубинные подосновы моей симпатии к тебе с точки зрения биологии поведения.

- Это не моя теория. Человек не хочет и не может ничего предпринять по одной единственной причине: у него нет генов, кодирующих нужную последовательность действий. Такой индивид законопослушно сидит в кустах, следуя биологическим алгоритмам, прописанным в его генокоде, - в этот момент на плите зашипел сбежавший забытый кофе.

Она нехотя встала с подоконника и подошла, чтобы помочь. Налив кофе - Саша с немой благодарностью взял протянутую ему чашку - она вытерла залитую кофейной гущей плиту и помыла  турку.  

Саша был совсем рядом, она даже чувствовала запах его туалетной воды, казалось, ее рецепторы улавливали даже едва ощутимые крошечные протуберанцы тепла его тела, выбрасываемые вовне пульсом. Бледный и заметно изнуренный после совершенной накануне долгой и явно нелегкой для него поездки, он казался абсолютно безоружным - сознательно невооружающимся. Он сидел в своем кресле, немного сутулясь, и в этой его позе ощущалась готовность с душещипательным смирением и самурайским благородством принять все, что он не сможет изменить. В вырезе его вязаного свитера виднелись глубокие впадины над ключицами.

- Но еще одна, намного более веская причина, объясняющая всеобщее смирение, заключается в другом. Тебе не понравится то, что ты услышишь, - предупредил Саша, поднося ко рту чашку и делая первый маленький осторожный глоток.

- Когда тебя это волновало? - не удержалась, хотя и хотела, она, а потому все же чуть смягчила, хотя и не хотела, свой выпад полуулыбкой.

- Меня всегда это волновало, - чтобы предотвратить разгорание чуть затихшей было ссоры, Саша поспешил вернуться к теме. - Новые условия нежданно-негаданно оказались не такими уж однозначно негативными, как могло бы показаться. Потому что у подобного образа жизни, как выяснилось, есть свои преимущества. Я бы даже сказал - бездна преимуществ. Короче говоря, невероятно, но факт: людям понравилась их новая нормальность.

Она со скепсисом смотрела на него, но Саша не тушевался под ее взглядом.

- Когда ты болен, ты можешь позволить себе самое любимое человеком занятие, во все времена сурово порицаемое и даже наказуемое. Бездействие. Когда ты нездоров, ты имеешь полное моральное право ничего не делать и - а вот это самое вкусное - не корить себя за неуспешность. Ведь ты не состоялся не потому, что ты бездельник и бездарность, а потому, что у тебя нет физических возможностей для этого. Ты ни в чем не виноват. Ограниченные возможности - ограниченные требования к себе. Но и это еще не все. Ты можешь позволить себе не испытывать черной, помрачающей разум зависти к своему более мобильному и чего-то достигшему ближнему, потому что в таком обществе преуспевших нет, одинаково несостоятельны все. Абсолютное, идеальное утопическое равенство, - Саша отпил еще кофе. - Сказочно психологически комфортно.

- Как у родителей поднимается рука изувечить своего ребенка? - проигнорировала она его сарказм.

- Если этого не сделают они сами, это сделают другие. По правилам нашей общины любой человек может и даже должен подвергнуть процедуре верберации детей, чьи родители недостаточно хорошо справляются с этой своей обязанностью.

- А как определяется степень «достаточности»?

- Интуитивно, - предчувствуя ее реакцию, чуть помедлив, словно взвешивая, чем может быть чревата честность, с заранее извиняющейся интонацией ответил Саша.

Она вздохнула тяжелым вздохом человека, капитулирующего перед выходящим за рамки его восприятия абсурдом.

- Поэтому эту процедуру намеренно стараются производить публично, каждый родитель как раз заинтересован в том, чтобы все сделать самому. В таком случае он может быть уверен... в адекватности подобранной дозы воздействия и может утешить ребенка, когда все закончится.

- Ударить и пожалеть?

- Все же лучше, чем ударить и не пожалеть.

- Может, лучше не бить?

- Не я это придумал, - снова примирительно вскинув вверх одну свободную ладонь, Саша смотрел на нее умоляющим о пощаде взглядом.

Собираясь еще что-то добавить, он вдруг весь напрягся, приподнялся на локтях, упираясь в подлокотники, как человек, пытающийся изменить болезненное положение тела, а его лицо, хоть он и пытался это скрыть, чуть исказилось от боли.

- Все в порядке? - подхватилась она ему навстречу, забирая у него чашку с недопитым кофе.

- Ничего, все нормально, - по-прежнему удерживая себя на весу, Саша достал из небольшой аптечки в боковой стенке кресла пластинку таблеток, и выдавив пару штук, проглотил, не запивая. - Сейчас все пройдет. Просто я совсем забыл выпить лекарства.

Ей вспомнилось, как однажды в детстве во время представления в цирке с трапеции сорвался воздушный гимнаст. Он сразу подскочил на ноги, демонстрируя, что жив: омрачать настроение пришедшего за зрелищами зрителя категорически нельзя - но когда к нему подбежали коллеги и подхватили его под руки, он безвольно обвис между ними, оказавшись не в состоянии идти. Не отрываясь, она провожала взглядом торопливо уносимое за кулисы белое пятно: одетое в белоснежный атласный концертный костюм тело артиста, не имеющего права признаваться в том, что ему больно, еще и потому что мужчина должен быть сильным.

Наверное, это одна из самых пронзительных для человеческого сознания картин - вид аристократично стоически переносящей страдания сильной личности, никогда не показывающей своей боли даже не из страха обнаружить слабость - из желания уберечь от вида своих мучений более уязвимую психику. Наблюдая подобное, особенно ясно осознаешь, что перед тобой живой человек: да, восхитительно сильный и мужественный, но живой и, как любое живое существо, ранимый и так нетрудно «повреждаемый».

В этом нечаянном сашином признании в своей уязвимости было столько невольно оказанного им ей доверия, что ее охватило острое чувство жалости и вины за дополнительную психоэмоциональную нагрузку, которую создавала ему, и без того бесконечно измученному, она.

- Саша, слишком большой объем информации. Я не успеваю все воспринимать, - по-детски жалобным тоном произнесла она, надеясь, что в ее голосе прозвучат все оттенки ее эмоций.

- Теперь ты понимаешь, почему я никак не мог придумать, как мне подступиться к этой теме? Такое невозможно сообщить так, чтобы это не вызвало эффекта вылитого на голову ведра ледяной воды. Наше мировоззрение неизбежно рождает у неподготовленного сознания слишком сильное ожесточение.

- Зачем ты пригласил меня сюда?

- Здесь мне будет намного проще все тебе объяснить, я многое смогу показать и мне не придется описывать это «на пальцах». К тому же... здесь тебе от меня никуда не деться, - Саша смотрел на нее взглядом, одновременно укоряющим, извиняющим и извиняющимся за укор. - Ты ведь у нас известный мастер спорта по художественному деланию ног.

В этот момент зазвонил его телефон, закрепленный на подлокотнике кресла:

- Гораздо интереснее, почему ты согласилась приехать? - Саша посмотрел на высветившийся на экране номер. - Мне нужно ответить. Я быстро.

Он «сдал задом» и выехал из кухни в гостиную.

Она тяжело глубоко вдохнула и медленно устало выдохнула, пробежав глазами по стенам комнаты в поисках часов, как ее взгляд наткнулся на небольшой портрет в рамке на стене, который она не замечала раньше. Она подошла ближе и сняла рисунок. С портрета на нее смотрели ее собственные огромные и какие-то необыкновенно взрослые глаза-«нефтяные колодцы»: восемь лет назад Саша нарисовал ее на обратной стороне медицинского бланка, стопку которых они нашли в одной из тумбочек в палате.

На бланке был напечатан диск, расчерченный для записи каких-то врачебных исследований. Бумага была паршивого качества, тонкая и рыхлая, серовато-желтого цвета, но этот совершенно непригодный для таких целей казенный формуляр почему-то очень воодушевил молодого художника - Саше захотелось нарисовать ее именно на нем. Сейчас, столько лет спустя, лист еще больше пожелтел и истончился, и линии граф, которые раньше чуть просвечивали, теперь проступили полностью и оплели ее лицо кружевной решеткой ловца снов.

Она вспомнила, как позировала ему: рисунок в ее руках словно бы реконструировал антураж многолетней давности, и она перенеслась в прошлое, внедрилась в саму себя, девятнадцатилетнюю, срослась со своими нервными окончаниями, обретя способность снова видеть, слышать и чувствовать тогдашними своими рецепторами.

Она сидела перед ним, отчаянно, до приступа панической атаки, смущаясь и не находя себе места. Она никогда никому не позировала и даже не представляла, насколько это тяжело - выдерживать чужой рассматривающий взгляд, и насколько это интимно. Она не могла придумать, куда деть руки, как сесть и какое выражение лица изобразить. От неестественной улыбки все сильнее дрожали уголки губ и начало сводить судорогой скулы, от напряжения разболелись виски, ушные раковины и даже кожа под волосами.

Саша сидел напротив в своем кресле со стопкой бланков на коленях, расслабленный и невозмутимый, и улыбаясь своим мыслям, несуетливо штриховал карандашом. Видя нешуточный душевный раздрай своей модели и практически безрезультатные старания его скрыть, он предложил передохнуть и сделать ей массаж лица: он и это тоже неплохо умел. Она с радостью согласилась - организм, получивший возможность перестать контролировать каждую мимическую мышцу, с облегчением прекратил эту крайне трудоемкую и выматывающую деятельность.

Саша съездил на больничную кухню и попросил немного растительного масла. После некоторой заминки они придумали, как им лучше всего будет расположиться: она устроилась поперек его кровати, положив ноги на пустующую соседнюю, а голову ему на колени.

До этого момента их отношения были чисто дружескими и платоническими. Она не могла допустить и намека на мысль, что между ними могут быть какие-то другие формы коммуникации, как и не допускала мысли, что некие «не такие» соображения на ее счет могут возникнуть у него. Не потому, что он вызывал у нее антипатию - он очень нравился ей, просто в сегодняшние пуританские времена люди настолько боятся любого проявления сексуальности и обнаружения своего влечения к кому-либо, что ведут себя так, словно родились одетыми, страшно оскорбляясь и обвиняя в извращенности каждого, кто каким-нибудь неосторожным, пусть даже и самым невинным образом ненароком проболтается, что под одеждой все без одежды.

В их же конкретном случае ввиду всех обстоятельств ситуация становилась еще более деликатной: могло сложиться впечатление, что причина ее инертности не в ее инфантильных предрассудках и невротических блоках, а в Саше и его заболевании - чтобы не разбираться во всех этих тонких материях и душевных хитросплетениях, она предпочитала вообще не приближаться к каким-либо рефлексиям на эту тему.

Она лежала, закрыв глаза, как вдруг это осознание, что ее макушка находится всего в нескольких сантиметрах от центра, являющегося свидетельством наличия у колен под ее головой пола - пола, отличного от ее собственного - высветилось ярко и оглушительно. Сквозь поверхность кожи плеч, шеи и щек солнечной короной излучился мощный выброс жара: казалось, тепло треплется вокруг нее, хорошо видимое, как зыбкая аура нагретого воздуха вокруг огонька свечи.

Одновременно возникло понимание, насколько подобная установка: что такой мужчина может быть только другом, опекающим старшим братом, интересным рассказчиком и своего рода наставником, но не сексуальным партнером - была унизительна для Саши - для любого мужчины - а ей меньше всего хотелось унизить его даже в мыслях: слишком сильно она… оберегала его.

Пока ты чего-то не знаешь, этого для тебя нет. Каждое новое знание вытаскивает тебя на свет божий из твоего тепленького пустенького уютного полумрака неведения: многие знания - многие печали, воистину блаженны несведущие, блаженны нищие умом.

Сильными, но очень приятными, «вытирающими слезы» движениями Саша водил пальцами у нее под глазницами, раздавливая загустевшие в лицевых пазухах накопления ослепляющей обиды и проталкивая эти токсичные радиоактивные отходы в кровоток, относящий мусор к фильтрам организма, разглаживал «морщины разочарования» на лбу и скорбные «борозды укоризны» в области носогубного треугольника, разминал закостеневшее забрало вечной деланной гримасы «мне не больно», сковавшего скулы. И вдруг в какой-то момент легонько, как будто случайно задев, он провел подушечкой большого пальца по ее нижней губе, ее рот непроизвольно разомкнулся, и его палец чуть скользнул по краю ее верхних зубов, слегка увлажнившись об них.

Она сразу поняла, что это движение было не из массажа. Это было превышение полномочий массажиста. Злоупотребление его должностным положением. Но остановить эти невозможно нежные, утешающие, так подкупающе-искренне любующиеся ею пальцы и обвинить их тем самым в непорядочности было выше ее сил, тем более, что эти пальцы совершенно точно не преследовали цели обидеть ее хотя бы одним нечаянным жестом. Не понимая, что делать и как быть, ощущая, как все чаще ударяет в своды ребер сердце, она сделала вид, что ничего не происходит, и что она полностью доверяется манипуляциям специалиста, преследующего единственную цель - оказание профиллактических медицинских услуг.

Тем временем его ладони каскадом поглаживаний мягко и плавно заскользили от подбородка по шее к ключицам. Поддев горловину футболки, Саша чуть приподнял ткань: по лицу пробежала невесомая волна ее собственного тепла, выпущенного наружу - и нырнул рукой внутрь. Аккуратно массируя «область сердца» круговыми движениями, он делал их все более и более широкими и - все более рискованными. Сначала подушечки его пальцев словно невзначай скользнули по верхнему краю одной из небольших возвышенностей под хлопком футболки, и внутри все сжалось, схлопнулось, как когда резко обрываешься вниз с высокой горы. Круговые движения между тем все наращивали радиус и все дальше выходили за границы дозволенного. Продолжая делать вид, что не происходит никаких нарушений массажного канона, она мысленно взывала к высшим силам то с просьбами о том, чтобы пальцы прекратили свое опасное приближение к запретной зоне, то чтобы их владелец провел наконец всей ладонью по всей ее площади: щекочущий зуд от продолжающегося неудовлетворения этого все нарастающего желания становился все более нестерпимым.

Между тем неторопливые, но настойчиво преследующие свою недвусмысленную цель подушечки чуть задели самый затвердевший пик. Она проглотила вдох. Пальцы вернулись вверх и снова начали медленное движение вниз - ну же… ну… - ниже и ниже, пока неостановленная прохладная гладкая ладонь не накрыла всю стремящуюся ей навстречу теплую упругую поверхность.

Если бы он сделал что-то не так, хоть чем-то нарушил этот хрупкий баланс, разразилась бы катастрофа, но в его движениях не было ни малейшей тени того убийственного пренебрежения доступным, а потому как бы «низкопробным», «дешевым», «неликвидным», которого так боятся женщины. Это были тактичные, уважительные, чуткие прикосновения: он хотел быть с ней, но это, в общем-то, совершенно здоровое и нормальное для молодого мужчины желание он по ряду причин не имел права показать, и он прекрасно держал его под контролем, хотя интенсивность этого желания уже приблизилась к критической черте. И в этой его мимолетной уступке своей слабости было что-то невероятно... мужественное: чтобы поддаться слабости, сегодня нужна недюжинная сила.

Перевозбужденная, она в смятении ждала, чем все это закончится. Пальцы выскользнули из-под футболки - ткань опала и прилипла к слегка влажной умасленной коже - и вернулись к лицу. Сделав несколько завершительных, все более медленных и легких касаний, Саша убрал руки.

С трудом оторвав от его колен тяжелую, весом с шар для боулинга, голову, пряча глаза, она соврала что-то про выскочившее из памяти новое врачебное назначение и ушла из его палаты, не имея представления, как теперь выстраивать их общение дальше. Продолжать делать вид, что его поглаживание было ненарочным? - но оно совершенно очевидно таким не было. Впрочем, Саша предоставил ей возможность выбирать и согласился бы с любым ее вердиктом: реши она считать все случайностью, он вел бы себя, как будто все и впрямь было «в рамках протокола» - просто массаж и ничего больше. Надумай она признать в его действиях некий умысел, он не стал бы и этого отрицать.

Общим местом стали жалобы пишущих авторов, что в русском языке нет названий для описания физических отношений: писатели ударяются либо в поэтическую иносказательность, непонятно, о чем повествующую, либо в медицинскую терминологию, придающую высказыванию ветеринарное звучание. Вспоминая о том прикосновении мужской руки к своей груди, она подумала о том, что дело не в русском языке - вряд ли вообще в каком-нибудь языке существует подобная нейтральная лексика. Язык не придает этому явлению большого значения, потому что и в отношениях это далеко не самое существенное и волнующее. Сексуальный контакт не самодостаточен, это не самоцель и не самоценность, лишь один из компонентов купажа.

Гораздо более мощную тахикардию вызывает предвкушение, то что предшествует близости: ожидание некоего невербального приглашения к сближению, недоумение в случае длительного непоступления нужных сигналов и попытки определить, что это, нерешительность или отсутствие взаимности, боязнь подать знак первым из опасений быть отвергнутым, первое украдчивое исследовательское дотрагивание, первое окунание в чужое биополе, стеснение и желание обнажения, потребность ощутить тепло чужого тела всей поверхностью своего: основная масса переживаний приходится отнюдь не на сам половой акт как таковой.  

У нее были разной степени мимолетности увлечения до и после Саши, но всякий раз они были лишены этой большой и красивой пред- и «над»- истории, наделяющей отношения полновесностью и красотой - описать такое ей тоже вряд ли бы удалось не гинекологическими формулировками. Художественно описать можно только восторг, вулканической лавой мелких иголочек растекающийся от корней волос до кончиков пальцев ног, когда тебе хорошо уже от одного только факта наличия в мире - необязательно даже в твоей жизни, просто в мире - объекта симпатии, позволяющего испытать это ни с чем не сравнимое, непередаваемое удовольствие от состояния влюбленности в красивое человеческое создание: и такие глаза, как на портрете в ее руках, мог нарисовать только художник, испытывавший подобный восторг от своей натурщицы.

Фотогеничная, она часто позировала штатным фотографам своего журнала для постановочных иллюстраций статей, своих и коллег. Однако на многих снимках она казалась зажатой и словно бы извиняющейся за свое попадание в поле зрения окружающих.

Поначалу она была уверена, что проблема заключалась в ее закомплексованности, но со временем поняла, что дело было все же не в ней, а в снимавших ее молодых людях, не только не призывавших ее вести себя раскрепощенно, но и не поощрявших ее инициативы сделать это, ограничивавших, подавлявших ее самовыражение своей собственной несвободой, ханжеством и звездной болезнью вкупе с патологической скупостью на малейшие - много чести! - проявления симпатии к модели. Страх осуждения, убежденность в нелюбви окружающих и в ее «недотягивании» до неких стереотипных стандартов,  вселяемая в нее высокомерными фотографами, «субтитрами» бежали в ее расширенных зрачках и прекрасно считывались с фотографий.

Саша не боялся восхищаться ею, когда рисовал ее: на его портрете она была не просто завораживающе красивой - она была нескрываемо и очень сильно «нравящейся», и сейчас, по прошествии стольких лет, напрочь забыв о рисунке и взглянув на него свежим, незатуманенным взглядом, она как никогда раньше хорошо видела это.

Погруженная в свои мысли, она не услышала, как Саша вернулся на кухню. Никак не привлекая ее внимания, он остановился и ждал, пока она сама заметит его, изучая ее реакцию на привет из прошлого и пытаясь отыскать приметы, помнит ли она все те милые мелочи, что составляют характерную атмосферу микрокосма каждой пары.

Помнит ли она? - она физически ощущала фантомное тепло его пальцев у себя по всему телу.

Увидев Сашу, она улыбнулась, прикусив нижнюю губу, чтобы помочь себе справиться с нахлынувшей на нее ностальгией:

- У тебя сохранилось это.

- У меня много чего сохранилось. Пойдем, кстати, покажу тебе еще кое-что.

Она попыталась повесить свой портрет обратно на стену, но никак не могла попасть проемом крепления на гвоздь.

- Оставь, положи, потом повесим! Иди сюда! Иди-иди! - позвал Саша.

Преодолевая подспудное раздражение от массированного удара по всем ее перегретым от перегрузки датчикам, она нехотя, через силу пошла за ним. 

Закрепившись в желобах подъемника, Саша взял ее, приблизившуюся, за запястье и потянул, вынуждая опуститься ему на колени. Как в замедленной съемке, она погрузилась в густую субстанцию его тепла с хорошо знакомым запахом его кожи. Ощущая горячую тяжесть мужской руки на своем бедре и улавливая легчайшие колебания воздуха - от его и ее пульсов - между ними, она сидела, чувствуя, как каждое нервное волокно обволакивает анестезирующий гель, блокирующий передачу электрических импульсов по нейронным цепям в отделы головного мозга, ответственные за оборону, как постепенно затихает, словно упакованный в звукоизолирующую вату, хор голосов внутренних «цензоров». Она старалась удерживать себя на весу, чтобы не давить всей своей массой на чужие нездоровые ноги, но тело обмякло и огрузнело, по низу живота разлилось ноющее напряжение, иррадиирующее чувством онемения в бедра.

Они поднялись на лифте на второй этаж и проехали в сашину спальню.

 

 

 

3

 

 

…на черной-черной улице

в черном-черном доме…

 

Если я узнаю, что ты сделал это, я не знаю, что я с тобой сделаю!

Никого не волнует, что ты там хочешь! Нет слова «хочу», есть слово «надо»!

Хотеть не вредно!

Мало ли что ты хочешь, хочешь - перехочешь!

Что значит «не хочет»? Хочет не хочет, надо, значит надо! Представляете, что бы было, если б все делали, что им хочется! Это был бы хаос!

Я тоже много что хочу, но я же молчу!

Думаешь, мне все нравится? Нет, мой дорогой, мне тоже много что не нравится, но я же терплю!

Нравится-не нравится - привыкнешь!

Поревет и перестанет!

Никого не интересует твое мнение!

Нам тоже было нелегко, и ничего, до сих пор все живы!

Жизнь не праздник!

Удовольствие надо заслужить!

Хорошего понемножку.

Вечно ты что-то выдумываешь!

Скромнее надо быть!

Тебе что, больше всех надо?

Всех все устраивает, и только некоторым, как обычно, вечно все не так!

Оно тебе надо?

На черта это тебе?

Самый умный, что ли? Умник выискался!

Что про тебя подумают?

Что скажут люди?

Все смеются над тобой!

Ты просто посмешище!

Что ты как дурачок?

Что ты как маленький?

Когда ты уже повзрослеешь?

Не надо быть таким единоличником!

Ты эгоист, ты думаешь только о себе, любимом, а на остальных тебе плевать!

Блядское создание.

Как тебе не стыдно?

Стыдно должно быть!

Стыдобище!

Стыдоба!

Не будь клоуном!

Не городи ерунды!

Не задавай дурацких вопросов.

Не беси меня!

Не нервируй меня, Муля!

Не смеши людей!

Сядь и успокойся!

Все, тема закрыта! Нет и все!

Уйди с глаз моих!

Закрой рот!

Захлопни варежку!

Замолкни!

Заглохни!

Заткнись!

Исчезни!

Обломись!

Не возникай!

Не ври, тебе не больно!

И не надо мне тут на публику работать! Только попробуй мне заплакать!

 

 

Сашина комната была практически идентична ее, такая же пустая, функциональная, стерильная и неуютная, как больничная палата, с точно такой же «п-образной» кроватью и полками на стене, с тем лишь отличием, что здесь полки были заставлены ровными рядами книг, а на окне в большом флорариуме росли суккуленты разнообразных форм, цветов и размеров, что все равно почему-то не делало помещение более обжитым.

На тумбочке рядом с кроватью обнаружился еще один ее портрет в рамке: Саша нарисовал ее по фотографии, которую она давным-давно собственноручно послала ему. Она сняла саму себя в зеркале в больничном душе - голую по пояс. Ее рука с фотоаппаратом закрывала угадывающуюся по хулиганскому взгляду улыбку, но ничуть не закрывала всего остального.

- Боже, - не на шутку смутилась она и, покраснев, опустила портрет изображением вниз, хотя рисунок был очень хорош.

Открыв дверцу небольшого шкафчика на стене, внутри которого оказался мини-бар, Саша достал оттуда бутылку с хорошо знакомой ей этикеткой, на которой была изображена крылатая мужская фигура с земным шаром вместо головы, управляющая таким же необычным велосипедом с огромным передним колесом и пропеллером на руле: это было красное испанское вино, которое они пили в тот день, когда впервые занялись любовью.

- Я помню, тебе тогда очень понравилось, - Саша намеренно не стал заканчивать фразы - «понравилось это вино»: пристально наблюдая за ее реакцией с провокаторской, но не насмешливой полуулыбкой, готовый сразу же извиниться за дерзость, если его ирония будет сочтена за таковую, он ждал, не выдаст ли она себя чем-нибудь.

Но она не поддалась на его провокацию и уходить от темы, делая вид, что она не понимает его намеков - что и выдало бы ее слабое место - не стала.

- Несмотря на то, что я еще слишком трезва для подобных признаний и все еще слишком зла на тебя, я скажу тебе то, что ты пытаешься у меня выспросить. Да, мне действительно все очень понравилось тогда, Саша! - заговорила она, не мямля и не задыхаясь от волнения, и удивляя саму себя этой не присущей ей уверенностью в себе.

- Спасибо. Мне было очень важно это услышать, - искренне поблагодарил он.

- Я скучала по тебе, Саша! - не слушая, перебила она его. - Ты даже не представляешь себе, как я скучала! Но я злюсь на тебя, Саша, понимаешь? Я очень злюсь на тебя и не могу пока справиться с этим! Я злюсь, потому что ты не появлялся восемь лет, я злюсь, потому что ты никогда ничего не рассказывал мне о себе, а сейчас вот так взял и просто поставил перед фактом, и я очень злюсь, что ты не попытался сделать все это хотя бы поочередно - сначала восстановить отношения, а потом вводить меня в свою жизнь!

Он лишь кивал на каждый ее выпад, давая ей выговориться, выплеснуть все, соглашаясь с каждым ее обвинением и признавая правомерность каждого, а она чувствовала, как злится все сильнее и сильнее: больше не подавляемое, отчуждение охватило ее целиком.

И дело было даже не столько в чувстве обманутости и возникающем вследствие этого недоверии, и не в недовольстве собой за свою наивность и неспособность распознать манипуляцию: гораздо больше боялась она зарождающегося в таких случаях разочарования. Больше всего в жизни она не любила испытывать именно это: узнавать о ком-то что-то такое, что лишало ее возможности уважать того, о ком она знала это. Поэтому она всегда до упора старалась находить самые невероятные оправдания даже самому недостойному чужому поведению, только бы не дать себе потерять эту возможность. Она была убеждена, что выяснять отношения, делать замечания, выговаривать, читать нотации и призывать к совести взрослых людей это не только вопиюще беспардонно, но и совершенно бессмысленно: если человек сам не считает свое поведение уродливым, объяснить ему это не удастся, кто бы и как бы не взялся ему это объяснять. Есть вещи, которые понятны без внушений, нравоучений, увещеваний и пристыживания, просто потому, что они самоочевидны и понятны. Изменить другого человека невозможно, измениться каждый может только сам по своей собственной абсурдной доброй воле. Она не была морализатором, скорее эстетом. Иногда человек не делал, если посудить, ничего плохого, поступал не столько нехорошо, сколько некрасиво, и поступал так в ситуациях, когда вполне можно было позволить себе - это абсолютно ничего не стоило - так не поступать, но человек по инерции себе этого не позволял. Ей слишком часто и слишком дорого обходились ее великодушная снисходительность и извинительность к чужой обывательской копеечности и флегматичному свинству, так что с возрастом она стала запрещать себе это свое развращающее всепрощение. Прекрасно зная за собой эту черту - граничащую с бесхребетностью бесконфликтность - она нашла для себя единственный выход: она попросту начала исключать, и со все меньшими сожалениями, из своего личного пространства каждого, о ком ее мнение было плачевно невысоким. Именно поэтому ей не хотелось, чтобы все эти эмоции вызывал один из немногих людей, при общении с которым ей не приходилось прилагать усилий для преодоления своего неуважения - а сейчас она не могла до конца определиться, совсем ли у нее нет оснований для последнего.

- Прости. Мне нужно было твое время - много времени. Не мог же я приехать и напроситься остаться у тебя на несколько дней. Тебе негде сесть. Ты не могла бы сходить за своим креслом? Честно говоря, у меня уже болит шея смотреть на тебя снизу вверх все утро.

Она прошла в свою комнату и только войдя в нее вспомнила, что «ее» кресло так и осталось разложенным с ночи.

- Я не умею складывать кресло, иди сюда! - позвала она Сашу. - Как ты меня нашел? Откуда узнал, где я живу? - она села на кровать.

- Я проследил за тобой от редакции. Я читал твои статьи, и знал где ты работаешь.

- Почему ты ни разу не написал мне за все это время?

- Я прекрасно понимал, каким самопожертвованием это станет для тебя, а я не хотел от тебя таких жертв.

 - Почему ты так думал? - все-таки спросила она, хотя понимала, что тем самым подсознательно пытается переложить всю вину за разрыв их отношений на Сашу. - И почему ты приехал сейчас?

- Ты нужна мне. Я хочу быть с тобой.

- Прошло восемь лет. А если бы оказалось, что я вообще не помню тебя?

- Я почему-то был уверен, что это не так. Это не наглость и не самонадеянность, поверь. Но я спокойно воспринял бы, если б ошибся.

- Откуда такое завидное спокойствие?

- Я уже вышел из возраста не-спокойствия.

Саша и вправду сохранял поразительное самообладание, выдерживал, не отражая и тем самым гася ее эмоциональные вспышки, не обвиняя ее за нападки, но и не позволяя ей навязать чувство вины ему: он не чувствовал себя виноватым, потому что действительно не был ни в чем виноват. Он был прав - она только сейчас доросла до того уровня, когда подобная степень прямолинейности стала между ними возможна.

- Почему ты сейчас больше не считаешь мое согласие быть с тобой самопожертвованием?

- Мне кажется, что ты уже вышла из того возраста, когда такие вещи расцениваются как самопожертвование.

- С чего ты это взял?

- Я же говорю, я читал все твои тексты.

Саша сидел, откинувшись на спинку кресла, его кисть лежала на сгибе бедра у перекрестка швов брюк, натянувшихся между его чуть расставленных ног. Второй рукой он удерживал бутылку вина, «стоявшую» на другом бедре.

На нее навалилась безграничная усталость. Она сидела прямо напротив Саши, смотрела на него и думала о том, какой же он красивый.

Саша был очень привлекательным. Прямые темные волосы, серо-голубые глаза, твердые очертания губ, всегда готовых к ироничной полуулыбке, от которой по его лицу разбегались обворожительные живые лучики, только теперь в его иронии не было свойственной ей раньше некоторой доли юношеского позерства и снобизма, отчего эта его новая улыбка, как все взрослое и уже настоящее, стала еще более притягательной. Казалось бы, такой нездоровый, «неполноценный», «немужественный»: тонкая шея, тонкие пальцы, тонкие губы, тонкая кожа, так легко рождающая этот подвижный рисунок лучей в уголках глаз - Саша казался гораздо более авторитетным и влиятельным, чем большинство знакомых ей здоровых, но мягкотелых и ничего из себя не представляющих мужчин.

Его мужественность была другого рода. Самым сексуальным в нем было сочетание осознания пределов своей компетентности и готовности к ответственности в этих пределах - то есть, то самое умение менять то, что в твоих силах изменить, принимать то, что изменить тебе не под силу и безошибочно отличать одно от другого: удивительное умение, присущее только сформировавшейся, психически зрелой личности, понявшей о человеческой природе все, но уже переросшей свой подростковый перфекционизм и максималистскую мизантропию, ненависть к самому себе в том числе, и перешедшей в своем развитии на уровень выше, туда, где начинается неудивление, нераздражение и здоровый фатализм.

И вот он, живой и материальный - не воображаемый, из плоти и крови - сидел перед ней на расстоянии двух-трех шагов, и единственное, чего бы она хотела, это чтобы он обнял ее. Она не хотела злиться и выявлять тайные мотивы, не хотела ни нападать, ни защищаться, не хотела получать никакой информации вообще, а уж тем более такой, без интервалов и в таких объемах. Все, что ей было нужно - окунуться в мужское тепло со знакомым любимым запахом и ощутить это ничем не заменимое и ничем не компенсируемое чувство «согретости» и «неодиночества». Потому что все в жизни может быть намного проще, все очень просто - два человеческих существа, нуждающихся друг в друге, могут просто друг у друга быть. Но почему-то какая-то злая сила откуда-то извне вновь и вновь закручивает геомагнитные смерчи в неустойчивой системе двух биополей, вызывая недовольство друг другом, настороженность, подозрения в наличии у всего двойного дна, претензии и взаимные упреки в неряшливом невнимательном обращении.

Саша робко покачал бутылкой, напоминая о ней.

- Сейчас только... Кстати, сколько времени?

- Пятнадцать минут третьего, - Саша посмотрел на свои наручные часы.

- Сейчас только два часа дня!

- Ну, уже почти три! - улыбнулся Саша, открывая «ее» мини-бар и доставая оттуда штопор и бокалы.

Она покорно взяла протянутый ей бокал и, вернувшись на кровать, села, подобрав ноги под себя. Не чувствуя вкуса, она выпила вино в несколько больших глотков, как вдруг заметила, что Саша коварно улыбается, к чему-то готовясь. Предчувствуя неладное, она напряглась, но Саша опередил ее и громко скомандовал «Сложить кресло!», после чего то начало с легким пощелкиванием собираться: хорошо, что она уже допила свое вино, иначе расплескала бы его от неожиданности. Буквально через пару секунд, комично соскальзывая и пытаясь ухватиться за воздух, она оказалась сидящей в сложившемся под ней кресле. Набрав в легкие воздуха, чтобы высказать все, что она думает о подобных шутках, но не успев произнести и слова, она услышала новую сашину команду «Разложить кресло!», и оно разъехалось под ней таким образом, что она снова оказалась на просторном королевском лежбище. Решив, что она больше не будет веселить его своим негодованием, она сидела, глядя на него демонстративно безымоциональным взглядом - Саша еще разок приказал сложить кресло и, не дожидаясь пока оно полностью сложится, велел разложить его.

- Прости, не смог удержаться. Нужно было как-то выбраться из этой скучной драмы. Попробуй сама, - по-прежнему улыбаясь, предложил он.

- Нет.

- Попробуй-попробуй! - настаивал Саша.

Чтобы отделаться от него, да и - хотя она и не подавала виду - заинтересованная, она невнятно, словно делая одолжение, попросила сложить кресло. Не добившись нужного результата, чувствуя себя странно оттого, что приходится обращаться к мебели, смущаясь Саши и запрыгнувшего к нему на колени белого кота, как будто тот мог наблюдать за ней, посмеиваясь над ее первооткрывательской несообразительностью, она повторила свою просьбу - увереннее и громче, однако от окружающей реальности снова не последовало никакой реакции. Она посмотрела на Сашу с выражением «ты доволен?», он приободрил ее взглядом и движением подбородка пригласил продолжать, не сдаваться так скоро. Откашлявшись, стараясь не коситься на кота, что было совсем уж глупо, повелительным тоном она потребовала «Сложить кресло!» и на этот раз оно послушно начало складываться. Изумленно улыбаясь от восхищения произведением инженерного искусства, она сразу же приказала разложить его, и оно в очередной раз образовало с выступами кровати единое целое.

- Оно не сломается?

- Нет, - покачал головой Саша, радуясь ее увлеченности: какое-то время она «каталась» на «кроватно-кресельной» конструкции, с переменным успехом то раскладывая, то складывая ее с тем самым азартом, с которым молодой папаша самозабвенно давит на кнопки пульта радиоуправляемого вертолета, подаренного малолетнему отпрыску, зля законного владельца игрушки игнорированием его безрезультатных попыток отобрать узурпированную родителем вещь.  

Сложив кресло в последний раз, она вдруг осознала, что находится отнюдь не в кабинке карусели, а в инвалидной коляске, и что это довольно жутковато. Наверное, это ощущение было бы похоже на то, которое возникло бы, вздумайся ей полежать в гробу: это было как примерить на себя состояние, пугающее до паралича дыхательного центра. Все элементы кресла разом сделались душераздирающе «медицинскими», от них даже как будто пахнуло теми самыми резкими больничными запахами, вызывающими тягостную щемящую тоску от осознания своего бессилия уберечь себя от боли и обреченности на страдание.

Она подскочила на ноги, и Саша заметил ее брезгливость.

- Саша, прости, но мне очень сложно. Слишком много всего и слишком быстро происходит.

- Конечно. Я все прекрасно понимаю, - он снова вопросительно помахал бутылкой, она протянула ему свой пустой бокал, который так и держала в руке все это время.

- Почему твое кресло не сложилось вместе с моим? - в этот момент она обратила внимание на вытесненного на замшевом чехле во всю площадь спинки своего кресла ловца снов.

- Я отключил на своем кресле управление голосовыми командами.

- А как эта проблема решается, если в помещении находится несколько человек?

- Каждое кресло запрограммировано реагировать на голос своего владельца. Хотя иногда, конечно, казусы случаются.

- А почему мое кресло «слушается» и тебя, и меня?

- На твоем кресле еще не выставлены настройки.

- Это все, конечно, просто грандиозно.

- Пойдем, покажу тебе недавнюю разработку наших гениев, - бесцеремонно столкнув с колен лежавшего на них кота, Саша приглашающе похлопал по своим освободившимся бедрам. - Ну иди же, что ж с тобой все так медленно и тяжко?

Она поставила бокал на тумбочку и села к нему на колени. Мастерски маневрируя, Саша проехал в ванную в ее спальне и виртуозно «припарковался» под парящими бортами, которые она рассматривала утром, так и не поняв их назначения. «Наполнить ванну!», - отдал распоряжение Саша умному услужливому пространству, и в следующую секунду борта плавно опустились, а кресло разложилось им навстречу, образуя дно чаши, которое с мягким толчком подперли выехавшие из пола колонны. Все произошло настолько быстро, что она не успела сообразить, как оказалась лежащей прямо на молодом человеке, в то время как из крана уже вовсю извергалась толстая струя теплой воды. Платье мгновенно промокло, но она не выразила своего возмущения даже вздохом: все равно возмущаться было поздно да и что толку.

- Как видишь, без кресла в этом городе никуда и никак. Здесь удобнее быть инвалидом. Понимаешь?

Они полулежали в воде в одежде, Саша - откинувшись на стенку ванной, она - между его разведенными, согнутыми в коленях ногами, спиной на его груди, ощущая твердость его тела под своими лопатками и его дыхание у себя в волосах на затылке. Его кисти свисали с его колен: он даже не пытался обнять ее, опасаясь перегнуть палку в своих злоупотреблениях ее долготерпением.

Хотя первый раз он занялся с ней сексом не только не спрашивая ее согласия: по своему обыкновению пренебрегнув даже необходимостью поставить ее в известность о своих планах.

Сам решил, сам все сделал.

Это случилось пару дней спустя после знакового массажа. Они сидели на берегу реки в в лесу за больничным корпусом и пили вино, которое Саша взял с собой. Она рассматривала дизайнерскую этикетку с крылатым велосипедистом на опустевшей винной бутылке, как вдруг Саша, ни слова не говоря, повернулся к ней, надавил на плечо, вынуждая ее опуститься на спину, подмял под себя с какой-то непоколебимой настойчивостью, или скорее - маниакальностью человека, принявшего непростое решение и теперь уже готового идти до конца во что бы то ни стало. Не обращая внимания на ее рефлекторные попытки защищаться, неожиданно сильный, словно осознание непозволительности собственных действий придавало ему сил, он чуть замешкался с ее нижним бельем, но уже через секунду она ощутила его внутри. Поначалу она испытала лишь изумление от того, насколько ловко, без конфузных пробуксовок, ему все удалось, хотя она по-настоящему, не притворяясь, сопротивлялась и пыталась оттолкнуть его от себя.

Тогда, в первый раз, он по сути сделал это насильно. В современном обществе, одержимом хроническим, сетью метастаз разросшимся по всему организму ужасом, что тебя неправильно поймут, выставят исчадием ада, затравят, ошельмуют - «отругают», где все настолько боятся нарушить какое-нибудь бредовейшее предписание и настолько исполнительно соблюдают самые высосанные из пальца догмы, что практически вообще не раскрывают рта и не приближаются друг к другу, это сашино пренебрежение формализмом и зарегламентизированными церемониалами было таким необычным, таким давно забытым и захватывающим проявлением мужского превосходства над атомизирующей суетой, что внутри у нее все откликнулось, отозвалось вырвавшимся из-под железной пяты идеологии реликтовым ликованием - восторгом женского тела, подчиненного - с радостью подчинившегося - не отступившей, настоявшей на своем мужской воле, и она поддалась его безапелляционному принуждению, замерла, перестала бороться с ним.

Он лежал на ней всем телом, прижимая ее запястья к земле так, что было трудно дышать и уже немного больно, но в какой-то момент приподнялся на руках и посмотрел на нее сверху вниз. И если до этого момента они были каждый сам по себе, каждый в своем персональном симулякре «здесь и сейчас» на разных ответвлениях мультивселенной, то этот зрительный контакт совместил их орбиты, свел их в общей плоскости. Она помнила, как страшно было встретиться с ним взглядом - это была смешная детская вера в то, что того, чего ты не видишь, пока ты этого не видишь, как бы нет. Встретиться взглядом значило бы признать, что они оба видят, следовательно прекрасно осознают, что происходит, осознают, что это происходит: этого «не нет».

Но откуда ни возьмись в ней внезапно появилось небывалое бесстрашие: она посмотрела ему в глаза и не отводила взгляда все время до самого конца. Не отрываясь, они смотрели друг на друга, словно бы соревнуясь, кто дольше продержится, словно меряясь силами воли, пока Саша не опустился, точнее, упал на нее, вздрагивающий и судорожно глотающий стоны. Какое-то время они лежали молча и не шевелясь. Она злилась на него за то, что он вот так взял и сделал то, что теперь уже нельзя было отменить, поместил их обоих в другую, новую, совершенно незнакомую реальность, и вместе с тем радуясь, что он решился на это. Предоставь он эту привилегию ей и - она не питала никаких иллюзий на свой счет - законсервированная в своей пуленепробиваемой броне из стыда, бесчисленных страхов, вечных сомнений, банальной лени и боязни непредвиденных и предвиденных последствий - она бы не приняла никакого решения никогда.

Саша перекатился на траву на спину и, приподняв бедра, подернул и застегнул брюки, звякнув металлической пряжкой ремня: сколько раз потом она слышала этот звук, на который ее организм незамедлительно всякий раз откликался неизменным образом - до боли острым желанием максимально тесной между двумя человеческими телами близости.

Она встала и, отряхнув платье, помогла подняться Саше. Весь обратный путь они проделали в гробовом молчании.

В голове топкой зловонной лавой «побулькивало» варево самых разнообразных ассоциаций. В женских романах повествование заканчивается после того, как принц с принцессой оказываются за вуалью балдахинов. Зато массу определений дальнейшим событиям любая девочка впитывает из изобильного, щедро истекающего ядовитой смрадной жижей информационного поля вокруг, и что впоследствии, как маленькие, воспаленно пульсирующие нарывы, вскрывается и сочится в ее сознании отравляющим гноем, все эти прилагательные «грязная», «падшая», «обесчещенная», «потасканная», «гулящая», «слаба на передок», «подстилка», «давалка», «дешевка» - нелепые, дикие для сознания взрослого человека двадцать первого века, но безотказно разъедающие еще формирующийся и легко внушаемый детский разум. Она никак не могла отделаться от тошнотворного оборота, который, как сгусток слизи в горле, не удавалось не выкашлять, ни проглотить, и который постоянно напоминал о себе. «Использованная». Естественное явление люди умудрились перевести в статус самого унижающего человеческое достоинство несмываемого пятна на репутации - и именно Саша отучил ее относиться к этому так.

В последующие дни он - нет, он не вел себя так, словно ровным счетом ничего не произошло: он вел себя так, словно не произошло ровным счетом ничего, что могло бы стать поводом для самобичевания и угрызений совести, потому что так оно и было на самом деле.

В оставшиеся до его выписки недели они занимались любовью практически каждый день, по несколько раз на дню. В глубине души оба осознавали бесперспективность их отношений и понимали, что наверное правильнее бы им было не делать ничего из того, что они делали. Но не в силах этого не делать, они, сообщники, участники ОПГ, воровали то, что им не полагалось, тщательно дозируя количество краденого, чтобы оставаться налегке и сохранять мобильность, сбегали в свой конспиративный мирок от всего мира и самих себя, избегая смотреть друг другу в глаза, не произнося ни слова, почти не касаясь друг друга руками, пальцами и губами - все это можно только тогда, когда это разрешено, а в их случае это не было так.

Ванна набралась, и вода перестала изливаться из крана. В наступившей тишине контрастно, с гулким эхом, раздавались звонкие булькающие звуки последних обрывающихся с крана тяжелых капель.

- То есть, у вас все передвигаются в креслах на колесах? Тех, кто способен ходить, вообще нет? - спросила она для того, чтобы просто что-то сказать.

- Я могу немного ходить, возможно, даже наверняка не я один, но это не афишируется: это предосудительно. Таких оригиналов у нас считают маргиналами, людьми со странностями, непредсказуемыми пугающими чудаками, если не сказать городскими психами. Несколько лет назад один наш парнишка увлекся, не поверишь, воздушной гимнастикой! Его коляску закрепляют на высоте семь-восемь метров над землей и он удерживает партнершу, которая проделывает в воздухе умопомрачительные шпагаты и прочие акробатические трюки. Насколько я знаю, они до сих пор выступают и очень известны во всем мире. Он почти сразу уехал отсюда - здесь ему устроили форменную травлю, да и его партнерша - девушка, само собой, не отсюда - не смогла бы жить здесь.

- А за что на него так взъелись?

- Ну как сказать... Я читал, что когда орнитологи окольцовывали для каких-то своих наблюдений птиц и возвращали их к своим, сородичи всей стаей сразу же набрасывались на помеченных особей и могли вообще заклевать до смерти. Любое, даже самое незначительное отличие всегда расценивается как потенциально опасное для группы и воспринимается крайне агрессивно. К тому же любое отличие, являясь неопровержимым свидетельством наличия альтернативы, нарушает сон разума и благословенный покой от убежденности в нерушимости и универсальности твоей картины мира. 

- А на что вы живете? Как зарабатываете на жизнь?

- О, у нас очень богатый процветающий город. Мы продаем кресла по всему миру и нам много помогают благотворительные фонды. Людям ведь нравится чувство собственного сверхчеловеческого благородства и альтруизма, а возможностей облачиться в развевающийся плащ спасителя человечества сегодня не так уж и много. Борьба за права меньшинств и женщин, защита природы, устройство судьбы бездомных животных - вот, пожалуй, и все, - она ощутила укол совести, вспомнив собственное «санаторное» упоение своим мнимым «героизмом».

- Как вы работаете в вашем состоянии? 

- Подавляющее количество операций на наших предприятиях почти полностью автоматизировано, поэтому в большинстве своем наши люди не работают и живут на более чем солидное пособие, - рассказывая, Саша неуклюже поерзал под ней, с трудом снимая с себя тяжелый от воды свитер и опуская его мокрым комом на пол. - Я читал интересную статью о том, что оказывается, во все времена во всех развитых цивилизациях существовал колоссальный переизбыток рабочей силы, и число соискателей всегда намного превышало количество имеющихся вакансий. Есть даже такая теория, что то же увлечение египетских фараонов строительством пирамид было продиктовано стремлением создать искусственные рабочие места и хоть чем-то занять полчища нетрудоустроенного населения. Сельскохозяйственные работы в дельте Нила были сезонными, и в свободное после уборки урожая время людям просто-напросто нечего было делать. Получить моральное право не участвовать в процессе гиперперепроизводства, не терзаясь при этом от чувства собственной бесполезности и невостребованности сегодня - счастливейшая возможность.  

- Но ведь есть работы, которые ни роботы, ни человек в кресле не могут выполнять.

- У нас работают приходящие электрики, сантехники, те кто занимается вывозом мусора. Как правило, это жители соседних поселков.

- А как они воспринимают все, что видят здесь? - они разговаривали, как ни в чем ни бывало, как если бы в том, что они сидели в воде в одежде, вовсе не было ничего необычного.

 - Они считают, что у нас здесь реабилитационный центр. Никому ни до чего нет дела, никому ничего не интересно и никто не задается никакими вопросами. Если все так, значит, пусть так оно и будет, значит, так оно и надо. Сделать воду теплее? Тебе не холодно?

- Не надо, - отказалась она: ей не хотелось легитимизировать странность их купания. - Глядя на них, на этих людей, которые могут ходить, ваши дети не начинают задумываться, что все может быть совершенно по-другому? У них не возникает желания жить по-другому? Желания ходить? Танцевать? Кататься на велосипеде? Разве совсем-совсем ни у кого никогда не возникает сомнений, что с вашим обществом что-то не так?

- Обслуживающий персонал, как бы это пополиткоректнее сформулировать, это представители более «низких» сословий, а таким сословиям всегда разрешалось не соответствовать требованиям, которые предъявлялись к членам более «высокоранговых» каст, - Саша все-таки нажал несколько раз на сенсорной панели на клавишу управления температурой воды, увеличивая заданный там параметр. - Им можно по-другому выглядеть, по-другому жить, по-другому себя вести - их образ жизни не может быть заманчивым, не может ввести в искушение и сбить с пути истинного. Ты никак не хочешь понять одну простую вещь - здесь не гетто. Здесь никто никого в неволе не держит. Никто не заставляет родителей подвергать детей процедуре верберации. Это их внутренняя потребность, чувство долга перед обществом, автоматическое нерассуждающее воспроизведение традиционных и не подвергаемых переосмыслению ритуалов. Так делали мои родители - этого достаточно, чтобы не сомневаться в правильности и необходимости этого, как и нет причин подвергать сомнению истинность максимы, что по-другому - для них - быть не может.

Некоторое время они сидели в отдающей легким трансом тишине. Осторожно, словно предпринимая разведку боем, Саша легонько прикоснулся губами к ее обнаженному плечу - едва ощутимо, так, что она скорее почувствовала его намерение, чем прикосновение губ.

- Мне нужно еще выпить, - она вся напряглась.

Она не дразнила его и не упивалась своей властью над ним, и уж тем более не пыталась как-то «проучить» и «наказать»: она на самом деле не могла справиться с то и дело возникающим отталкиванием, хотя внутри снова и снова все сжималось от мини-взрывов узнавания того или иного его жеста, прищура, смешка, «сломанной» в таком «его» изгибе брови - она заново влюблялась в каждую любимую особенность его мимики и интонаций, но ощущения «распахнутости» и готовности без оглядки принять все происходящее в полном объеме пока еще все же не было. К тому же ее мысли прыгали с одной на другую, а настроение менялось так часто, что его смены не чередовались, а наслаивались друг на друга: еще никогда в жизни она не испытывала одновременно столько противоположных и взаимоисключающих эмоций.

Саша приказал спустить воду, и теплые потоки начали быстро уходить в открывшиеся в бортах сливные отверстия, к которым подсоединялись толстые гибкие гофрированные трубы. Кресло с легким жужжанием сложилось, а борта плавно поднялись вверх.

- Вода не повредит механизмы? - спросила она, снимая и отжимая свой свитер: Саша по-джентельменски отвернулся.

- Нет, оно сделано из суперпрочного сплава и там все герметично.

Завернувшись в полотенце, она с не терпящим возражений видом начала помогать Саше стягивать второй кожей прилипшие к ногам мокрые брюки. Саша лишь приподнимался на локтях на подлокотниках кресла, помогая ей, и прежде чем он успел положить себе на бедра полотенце, она успела заметить, как сильно он возбужден. Она беззастенчиво, что было на нее совсем непохоже, разглядывала его: плоский живот с отчетливыми кубиками, рельефные плечи и грудь, длинные стройные ноги. Неправдоподобно, но за все те месяцы, что они столько раз занимались сексом, они практически ни разу не видели друг друга полностью обнаженными. Всякий раз рискуя быть застигнутыми врасплох случайными свидетелями, они никогда не раздевались, а лишь украдкой урывками исследовали друг друга ладонями под тканью одежды.

- Ты чем-то занимаешься?

- Да так… подтягиваюсь, качаю пресс. Я даже хожу. Я смогу даже немного потанцевать с тобой, если захочешь, - улыбнулся он, смиренно выдерживая ее изучающий и отчасти оценивающий взгляд.

Наверное, именно это ей нравилось в нем больше всего: что эти детские и не совсем здоровые для взрослых людей эмоции - стеснение и страх - с ним ей удавалось преодолевать - не прятать, не подавлять - на самом деле не испытывать. Уверенность в расположении партнера избавляет от невротизирующей игры в «угадай чужое отношение к тебе», на основании результатов которой и принимается решение, спрятать ли свое истинное мировоззрение из опасений оказаться с гадливостью отшвырнутым, или же рискнуть открыться и приблизиться, - донельзя параноидальной игры, не только сжирающей огромные объемы энергии и составляющей значительную часть межличностного общения, - иногда все это общение собой и представляющей.

Пока она развешивала на полотенцесушителе их одежду, Саша съездил в свою комнату, переоделся в сухое и привез ей свою рубашку взамен ее мокрого платья.

 

 

 

4

                                                                                              

 

…за черной-черной дверью,

в черной-черной комнате…

 

Эх, ты!.. Я так и знала!

Птица обламинго, дружочек?

Получил? Теперь будешь знать!

Ты сам во всем виноват.

Так тебе и надо!

А нефиг было выпендриваться! Сам напросился!

А я говорила! Я сто раз тебе повторяла!

Говорили же тебе!

А тебя предупреждали! Но тебе же хоть кол на голове теши!

Вечно лезешь, куда не надо!

Как кур в ощип!

Этим и должно было все кончиться!

Сидел бы дома!

Неймется ему! Дома тебе не сидится!

Зачем ты вообще туда поперся?

Мне за тебя стыдно!

Ты меня опозорил!

Глаза б мои тебя не видели!

Позорище!

Стыдобище!

У всех дети как дети, а у меня наказание божье!

Не ребенок, а проклятие какое-то!

Маленькое же ты говно, не знаю, как тебя еще назвать!

Какие хорошие детки у этой мамы, не то, что мои, вот бы мне таких детей!

Уйди, не люблю тебя таким! 

Научись сначала вести себя по-человечески!

Все люди, как люди один ты какой-то ненормальный!

Вечно у тебя все не как у людей!

Такое могло случиться только с тобой!

Вечно с тобой так!

У тебя всегда все не слава богу!

От тебя одни неприятности!

Всем от тебя одно беспокойство!

Что ты наделал!

Как ты мог?

Ну что ты за человек?..

Господи, ну сколько можно?..

Как тебя только земля носит?

Сейчас ты у меня получишь!

Я тебя придушить готова!

Убил бы!

Убить тебя мало!

Порву, как жабу!

Ты меня в могилу сведешь!

 

Саша показал ей, как пользоваться лифтом, и они спустились вниз каждый в своей коляске. После выматывающей дороги накануне, утренней нервотрепки, спонтанной горячей ванной и двух бокалов вина она чувствовала себя окончательно разомлевшей и осоловевшей, а потому воспринимала все с поистине буддийской отрешенностью. И даже кресло, в котором она сидела, не пугало ее больше и не вызывало никаких мрачных ассоциаций. Оно было очень удобным, и она расслабленно откинулась на спинку, поджав ноги под себя. Саша предложил ей пуховый плед, мягкий и тонкий, но очень теплый.

- В детстве бабушка укутывала меня в свой пуховый платок. Скрещивала его на груди и завязывала концы на спине. Пуховых платков у нее было два: один такой, как этот палантин, тонкий и мягкий, второй жесткий, колючий, им почти не пользовались. А вот тот мягкий я затаскала до дыр.

- Включить режим «Кресло-качалка»! - произнес Саша, и ее коляска, жужжа, приподнялась над колесами на своих хитроумных внутренних крепежах и начала медленно раскачиваться: устав уже удивляться, свое впечатление она выразила лишь легким вздохом - не то изумленным, не то утомленным, а точнее, утомленным и изумленным одновременно.

- Что еще оно умеет? Летать оно может? Включить режим «Кресло-ступа!», - вяло пошутила она.

- Честно говоря, я и сам не знаю всех его возможностей, - улыбнулся Саша. - Никак руки не дойдут прочитать инструкцию целиком.

На полу журчал фонтан-поилка и яростно хрустел сухим кормом кот. Компания другого человека - одна из главных человеческих потребностей, но и необходимость безостановочно демонстрировать свою неопасность, корректировать свое поведение таким образом, чтобы не спровоцировать невзначай в окружающих подозрений в посягательстве на их границы, любую, даже мнимую атаку на которые они готовы не раздумывая отражать упреждающим танковым нападением. Присутствие рядом живой сущности, которая позволяет наслаждаться чувством «не-одиночества», не вымогая взамен непомерно высокой платы в виде принуждения вести бесконечные оборонительно-наступательные кампании - вот в чем нехитрый секрет бешеной популярности кошек.

В этот момент в дверь позвонили.

- Наш обед, - Саша направился к выходу, откуда вскорости вернулся, толкая перед собой сервированный столик на колесиках.

На коленях у него лежали цветы, которые он, подъехав, протянул ей. Это был букет из белых гиацинтов, белых тюльпанов и белых же кустарных роз, но монохромное сочетание не сливалось в одно сплошное белое пятно, наооборот, своими разными фактурами цветы подчеркивали разнообразие оттенков белого. Вытянутые атласные голубоватые тельца нераскрывшихся бутонов тюльпанов и сероватая махровая матовость мелких соцветий роз обрамляли мясистые, казалось, до треска напитанные влагой стебли гиацинта с мелкими сиреневидными цветками, источавшими такой сильный запах, что комната мгновенно заполнилась им вся.

Она с невыразимой признательностью посмотрела на Сашу.

- Похож на свадебный…

- Задумывался, как весенний, - на всякий пожарный решил оправдаться он.    

Ваза с водой уже стояла на доставленном им столике рядом с большим блюдом, под стеклянным колпаком которого были красиво выложены картофельные котлеты с той самой «аппетитной хрустящей золотистой корочкой»: в этом конкретном случае прямо-таки идеально золотистой и хрустящей - суфле из индейки с тыквенным пюре и горка жареной стручковой фасоли с мини-морковью. Саша приказал их креслам перейти в режим барного стула, и они устроились за столиком, так же переведенным в положение барной стойки. Она опустила цветы в воду.

Накладывая себе на тарелку овощи, она нечаянно капнула соусом на пол.

- Помыть пол! - распорядился Саша между делом, не отвлекаяясь от еды, и из угла выехал робот-пылесос, начавший размеренно намывать паркет вращающимися на его днище щетками.

Она бездумно наблюдала за процессом уборки, мимоходом про себя отметив, что ее качество все же оставляло желать лучшего: устройство не могло добраться в самые углы комнаты, и там оставались «облачка» пыли и кошачьей шерсти. Также щетки проходили по поверхности пола по одному разу: оставив влажную блестящую полосу, уборщик сдвигался и проезжал с ней рядом, оставляя следующую дорожку, и если на полу было трудно оттираемое пятно, то это пятно так и оставалось на своем месте.

- Да, я знаю, что такой уборки недостаточно, - проследив за ее взглядом, согласился с ее неозвученными выводами Саша. - Многие моют полы сами. Как-то справляются. Ко мне раз в неделю приходит помощница по дому и убирает более тщательно.

Забавно, но она ощутила самый настоящий и неожиданно болезненный укол ревности, и от сашиного внимания это не ускользнуло:

- Это женщина в возрасте, с которой мы оба явно не во вкусе друг друга, - поспешил успокоить ее он.

- У тебя были девушки? - зачем-то спросила она, хотя знать этого не хотела: то есть, и так прекрасно знала ответ на этот вопрос.

Чуть помолчав и явно поколебавшись, Саша решил все же не врать, хотя это и было бы проще всего.

- Да. Большинство людей в нашем городе физически не могут заниматься сексом. Большая часть наших детей от суррогатных матерей. В нашем медицинском центре есть специалисты, опять же, жители близлежащих поселков, медсестры и медбратья, которые производят... эту процедуру, как любое другое врачебное назначение, тем, кто в этом еще все-таки нуждается.

- Прости? - переспросила она, недопоняв. - Производят… какую процедуру?

- Секс, - почти беззвучно, одним движением губ подтвердил правильность ее догадок Саша, уморительно изображая замявшегося от неудобства скромника.

- Секс?

Саша кивнул.

- Секс? - еще раз уточнила она, и Саша снова кивнул.

- И что, врач... выписывает рецепт? А медсестра в кабинете физиотерапии отмечает в процедурной карте количество отпущенных процедур? Как если бы тебе прописали какой-нибудь там... электрофорез?

- Ну, примерно так. Только... процедура отпускается на дому.

Она шумно вздохнула.

- Саша, я не могу вместить все это в свой мозг. У меня просто не укладывается все это в голове. Меня неотвязно преследует ощущение, что над вами кто-то поставил невообразимый, бесчеловечный эксперимент за гранью добра и зла…

Саша тоже тяжело вздохнул, словно выражая сочувствие ее затруднительному положению и сожаление о своей неспособности хоть как-то облегчить ей его.

В этот момент ей на плечи прямо с пола запрыгнул черный кот, а дальше начало происходить нечто совсем уж трудновообразимое. Кот стал методично и определенно целенаправленно топтаться лапами по ее плечевым мышцам. Не соскальзывая и не пытаясь вцепиться когтями, чтобы удержаться, ловко балансируя, он тыкался лбом и мокрым носом в ее затылок и щеку, щекотал усами кожу, прикусывал мочки ушей, и, что было совсем уж неправдоподобным - вставая задними лапами на спинку кресла, мягко обнимал ее передними за шею. Вибрация от его урчания распространялась по всему позвоночному столбу от позвонка к позвонку, вызывая покалывание в пальцах ног, поджавшихся и даже чуть сведенных судорогой от совершенно неземного удовольствия. Онемев от потрясения, она лишь молча смотрела на Сашу широко раскрытыми глазами - тот самодовольно улыбался, гордясь эффектом, произведенным его домашним питомцем.

- Это специально выведенная порода котов. Как у слабовидящих есть собаки-поводыри, так и у нас есть свои служебные животные - коты-массажисты. Наши врачи утверждают, что подобная стимуляция воротниковой зоны прекрасно снимает мышечные спазмы от постоянного нахождения в одной позе в кресле.

Кот добросовестно продолжал свою работу, скрупулезно трудясь лапками, зубками и коготками, которые он начал совсем небольно чуть выпускать и втягивать, словно бы для того, чтобы усилить лечебное воздействие от своих манипуляций.

- Это просто фантастика! Это даже приятнее, чем… процедура.

- Все зависит от кота. И от процедурного медсотрудника, - улыбнулся Саша.

- Продай мне его! За любые деньги! - неуклюже польстила она, чтобы хоть как-то, хоть немного отблагодарить Сашу за все его утренние старания всячески угождать ей.

- Оставайся с нами, - Саша сделал свое предложение как бы шутя, издалека окольными путями начав подводить ее к разговору, который им предстоял.

- Если подумать, ваше общество ничем не отличается от нашего, - сразу же ушел он от темы, понимая, что такие предложения не принимаются наобум с полщелчка. - Сегодня по интернету можно заказать все: еду, одежду, лекарства, вызвать на дом врача и любого специалиста. Люди ведут не просто малоподвижный - в самом прямом смысле неподвижный образ жизни. Знаешь, кстати, о чем я думал, когда смотрел у вас в санатории по телевизору выступления воздушных гимнастов? Что все эти умения: подтягиваться, удерживать собственный вес, балансировать - которые раньше были обязательным условием выживания, это то, что должно «мочь» абсолютно каждое человеческое тело. Оно было задумано таким. Но сегодня всему, что когда-то было для него имманентным, само собой разумеющимся, - сегодня этому учат в спортивных и цирковых училищах. В наши дни это стало считаться суперспособностью.

Кот закончил сеанс массажа и воротником разлегся у нее на плечах, согревая проработанные им области. По всему телу одна за другой пробегали электрические волны дрожи, от которых она время от времени вздрагивала, как от сильного озноба.

- У меня был кот, он умер пару лет тому назад: от старости, ему было тринадцать, - продолжал развивать свою мысль Саша. - Однажды сестренка пришла ко мне в гости со своим хомяком и нечаянно выпустила его. Хомяк забился под холодильник. А дальше случилось нечто выходящее из ряда вон. Домашний раскормленный кот, лапа которого ни разу в жизни не ступала за порог человеческой квартиры, вся физическая нагрузка которого заключалась в прогулках от дивана до миски с едой и обратно, никогда в жизни не охотившийся и в глаза не видевший никакой живности, кроме птиц за окном, так вот этот ни на что, казалось бы, не годный старый жирный кот двое суток не отходил от холодильника. Шерсть стояла на нем дыбом, глаза с расширенными зрачками не моргали, все тело сделалось стальным от предельной концентрации, он почти не ел - и что ты думаешь? Через два дня он изловчился и отловил-таки хомяка! Но я был поражен даже не столько тем, что его инстинкты не угасли: больше всего меня поразило то, что его мышцы не атрофировались от полного отсутствия физической активности, он не утратил скорости реакций и маневренности движений. Стоит человеку не походить в спортзал пару месяцев, и он полностью теряет физическую форму. Много ты знаешь людей, которые сумели бы выследить и поймать добычу, если бы им вдруг это понадобилось?

- Этот твой кот разве не был массажистом? - немного невпопад вопросом на вопрос ответила она.

- Нет. Коты-массажисты стоят очень дорого, а вот бракованных животных, которые не обнаруживают в себе подобного таланта, отдают в добрые руки за копейки. Когда я приехал к заводчику и увидел, что продается «неликвидный» котенок, я испытал какое-то радикальное чувство протеста: ну как же так, это же живая душа, а ее «уценили»... -  ее недоеденная картофельная котлета остывала на тарелке, но она боялась спугнуть устроившегося у нее на шее зверька.

Саша подъехал к ней ближе и начал кормить ее, и будь на его месте кто-то другой, она почувствовала бы себя довольно глупо, но Саше каким-то непостижимым образом удавалось сделать ситуацию такой, что она ничуть не выглядела смешной и неловкой.

- В современном мире нет запроса на «героев». Все земли разведаны, врагов нет, пищи переизбыток. Непоседливые герои в наши дни это сильнейший раздражающий фактор. Что ты почувствуешь, когда увидишь бегущего по улице человека? Каким будет твое первое ощущение?

Она удивилась этому совпадению: буквально на днях она как раз наблюдала сцену погони на улице. Ей стало не по себе, хотя и преследователь, и убегающий бежали молча, не выкрикивая никаких угроз друг другу и не прося очевидцев о помощи.

- Тревогу, - устало дала она ответ, который и надеялся услышать Саша, хотя ей не хотелось отвечать на какие-либо вопросы: худо-бедно она еще была согласна быть пассивным слушателем, но сашины попытки вовлечь ее в светскую беседу вызывали глухое раздражение.

Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое и не трогали, она изнывала от информационной передозировки и нервного истощения, и могла только жалеть себя и злиться непонятно на кого и за что. Замечая подобные состояния у своих собеседников она сама всегда испытывала легкое - хотя какое там - никакое не легкое чувство вины и желание срочно предоставить уставшему от нее человеку возможность насладиться ее отсутствием. Саша же от перспективы надоесть ей явно не трепетал.

- Человек, совершающий резкие движения, тревожит, - подхватил Саша удовлетворившую его реплику. - Мой сосед по палате в санатории как-то подобрал на улице кота, хотя у него уже был один кот. Животные отличались друг от друга кардинально. Вышколенный породистый «британец» не доставлял абсолютно никаких проблем: аккуратно ел и ходил на лоток, никуда не лез, не царапался и ничем не расстраивал своих хозяев. А вот уличный «плебей» вечно пытался спрятать где-нибудь за диванной подушкой остатки еды про запас, демонстративно игнорировал лоток, в лоскуты изодрал шторы и постоянно опрокидывал горшки с цветами. Он в буквальном смысле лез на стены от неизрасходованной, разрывающей его на части энергии, которую ему некуда было девать в тесной городской квартире. Комнатный смерч, домашнее стихийное бедствие. Пока мой знакомый лежал в больнице, за котами присматривала его мать, и в один из дней мелкий гаденыш выпал из окна с третьего этажа. Он остался жив, только ушиб лапу. Успокаивая мать по телефону, мой приятель в шутку предлагал не лечить буяна: хромым он стал вести себя гораздо более сносно. В вашем обществе тоже действует негласный запрет на движение. Идеальный член общества это неподвижный член общества, а любое воспитание это всего лишь ничто иное как стреноживание. Одергивания, шикание, обесценивание, пренебрежение к личному пространству, эмоциональный шантаж и манипуляция, несправедливые обвинения, деструктивная критика по поводу и без - это намного более действенно, чем физическое насилие. Окрик пригвождает к месту надежнее любого молотка. А у вас гвозди в крышку гроба заколачивают безупречно ровной строчкой со скоростью швейной машинки.

- Я больше не хочу, - отказалась она от очередной поднесенной Сашей к ее рту порции: он так и продолжал кормить ее в течение всего своего монолога. - Но я бы выпила еще вина.

Саша положил вилку на тарелку и разлил по бокалам остатки из бутылки.

- Как-то кот опрокинул на мой ноутбук бутылку шампанского, - вернулся к своей мысли Саша, убирая пустую бутылку в пластиковый мусорный контейнер, закрепленный под столешницей столика. - Вместе с компьютером пропала очень важная и большая работа, которую я почти закончил, и я просто не помня себя от бешенства наорал на него, - она с сомнением взглянула на Сашу, которого никогда не видела и не смогла бы представить в состоянии аффекта.

- Пропала действительно очень большая и очень важная работа, - словно пытаясь убедить ее в том, что такое все-таки возможно, и одновременно как бы оправдываясь за это, упорствовал в своем публичном самоизобличении Саша. - Придя в себя, я попытался загладить вину и помириться с котом, но он изо всех сил уносил от меня лапы. Наконец мне удалось загнать его в угол и взять на руки. Насмерть перепуганный, он больше не пытался убегать, все его тело словно окаменело. Это было похоже на самое настоящее трупное окоченение. Видимо, это сработали какие-то отголоски инстинкта, благодаря которому многие живые организмы могут притворяться мертвыми в ситуации опасности. Ведь стратегий спасения от врага в природе, как известно, известно всего три: «Замри!», «Беги!», «Дерись!».

- Четыре, - лениво зачем-то возразила она.

- Что?

- Четыре стратегии. Четвертая - «Попытайся понравиться». Но это только для самок.

- А, ну да, - Саша помолчал, вспоминая, на чем он остановился. - Так вот. В племени обезьян, не помню какого вида, но это и не принципиально, новый вожак первым делом убивает детенышей своего свергнутого предшественника, но не всех. Он не трогает младенцев, еще висящих на матерях и не путающихся под ногами, и подростков, уже имеющих представление об иерархии и усвоивших главные правила общежития: «В глаза доминанту не смотри!», «Зубы не скаль!», «Почаще принимай позу демонстрации подчинения!». По всей видимости стратегия «Замри!» оказалась наиболее эволюционно выигрышной как при общении с врагами, так и в контактах со своими же, и закрепилась в человеческих генах. И теперь это состояние - состояние тела, притворившегося мертвым - для большинства людей стало образом жизни. 

Она согрелась и откинула пуховый плед, забыв о том, что с некоторых пор на ней надето не ее относительно целомудренное платье, а сашина рубашка, задравшаяся под пледом. Она быстро снова укрылась, бросив на Сашу обескураженный взгляд, чтобы оценить его реакцию на это ее непредумышленное обнажение.

- Какая же ты красивая! - Саша даже не попытался сделать вид, будто он ничего не заметил.

Потревоженный ее телодвижениями, кот перебрался с ее шеи к ней на колени: стало еще более жарко, но чтобы не спугнуть зверька, приходилось терпеть.

- Знаешь, что стало для меня по-настоящему шокирующим в вашем обществе? Такое немыслимое у нас явление, как депрессия. У человека есть все. Здоровье, привлекательная внешность, хорошее жилье, семья, работа, спорт, увлечения, путешествия, признание. Но человек не притворяясь, не изображая из себя некую сверхвосприимчивую тонкую натуру, чувствует себя глубоко и всецело несчастным вплоть до появления суицидальных настроений: он не видит смысла жизни вообще и своей в частности. У нас депрессии нет. Когда для того, чтобы просто сходить в туалет, помыться в душе, поесть, уложить себя в кровать вечером тебе требуется столько усилий - тебе не до высшего смысла жизни. Тебе попросту некогда и нет ни моральных, ни физических сил задуматься и осознать, насколько бессмысленно твое существование: ты слишком им занят. Легионы психологов и производителей антидепрессантов не могут дать вам то, что здесь человек получает в полном объеме просто так: благословенное состояние неосмысления происходящего. Исследователи обнаружили, что уровень серотонина, «гормона счастья», в крови людей, выигравших в лотерею крупные суммы денег, был значительно ниже, чем у тех, кто пострадал в автомобильной аварии, и этот парадокс объясняется очень просто. Люди, которые рассчитывали на более высокий выигрыш, выиграв меньше, были не удовлетворены, потому что их ожидания не оправдались. В то время как жертвы ДТП, понимая, что все могло закончиться для них гораздо, гораздо более печально, пребывали в экстазе от счастья, что им удалось этого избежать. 

Кот сладко спал у нее на коленях, умилительно постанывая, причмокивая и покряхтывая во сне, как ребенок. Его лапки чуть подрагивали, время от времени он вздрагивал всем тельцем, каждый раз вызывая у нее материнское желание взять его на ручки и побаюкать.

- В санатории одна женщина-врач поделилась со мной как-то своими горестными думами. У нее в жизни на тот момент все складывалось подозрительно слишком хорошо. Дочь удачно вышла замуж, сын поступил в престижный университет, муж получил денежную премию, и поэтому она жила в непроходящем беспокойстве, что вот-вот случится что-то плохое: что у нее диагностируют онкологию, или самолет, на котором они с супругом собирались лететь на море, разобьется. Человеческое сознание панически боится благополучия и отчаянно противится ему. Еще Фрейд писал о том, что любая живая материя не раздумывая сделалась бы неживой, потому что быть живой это очень, очень-очень хлопотно. Голод, жажда, холод, боль - живой организм испытывает неудобства, иногда совсем пустяковые, но буквально каждую секунду своего существования. Вечером ты ложишься в холодную постель, все тело болит после тренировки, а новая подушка кажется слишком мягкой. Как только ты согрелся и нашел положение, при котором не так ноет спина, как затекла рука и стало жарко. Ты откинул одеяло и повернулся на другой бок, как почувствовал, что нос заложило и ты совсем не можешь дышать. Пока ты искал капли в ящике прикроватной тумбочки, ты снова замерз и сон как рукой сняло, и теперь уснуть никак не удается, а завтра рано вставать… Нет, ты, конечно, чувствуешь себя хорошо время от времени: уставший после тренировки, ты доволен своими успехами и радуешься представившейся наконец возможности отдохнуть, закапав в нос лекарство, ты наслаждаешься возможностью дышать. Счастье это лишь временный и недолговечный результат ни на минуту не прекращающихся ликвидационных мероприятий по устранению неустройства того или иного масштаба. Фрейд утверждал, что ни один живой организм в своем уме не подписался бы на это по доброй воле. Чтобы мотивировать живой организм оставаться таковым природа «изобрела» разветвленную систему кнутов и пряников. К первым относятся страх смерти и боли. Ко вторым - гормоны и нейромедиаторы, по сути, наркотические вещества, которые выбрасываются в кровь в качестве награды за труды. Добыл пищу и не умер от голода, спасся от врага и не дал себя сожрать, произвел на свет и выкармливаешь потомство - каждый раз за такое законопослушный индивид получает дозу своего любимого гормонального коктейля, который дарит ему чувство эйфории. Человек бездеятельный с точки зрения биологии это бесполезный лишний рот, а депрессия это аккурат и есть заложенный эволюцией механизм «самоликвидации» неэффективных ненужных особей. Раз они не нужны, зачем они будут тратить ограниченные запасы пищи? Программа поддержания интереса к жизни выключается, выработка жизненно важных стимуляторов прекращается. Чтобы отсрочить запуск этой программы, надо постоянно доказывать, что своей бренной оболочкой ты активно пользуешься. Человек должен быть чем-то занят с утра до ночи, а это именно то, чего так катастрофически не хватает вашему социуму. Человек благополучный это человек бездеятельный, а это, как мы уже знаем, во всех смыслах смерти подобно. Вторая беда современного человечества - изобретение обезболивающих препаратов. Казалось бы, величайшее благо, позволяющее избегать страданий, имеет, как выяснилось, и свою обратную сторону: не работающие рецепторы атрофируются и становятся неспособными воспринимать и приятные ощущения тоже. Нечувствительный к боли человек становится нечувствительным в принципе. Его, как в старом анекдоте про сломанные шарики, ничего не радует. Человеку хорошо, когда плохо, и плохо, когда хорошо. На войне депрессии нет.

- Но зачем это надо природе - заставлять человека быть живым?

- Незачем. Так исторически сложилось. Как и все во вселенной, человеческий геном - гигантское скопище мутаций, бессмысленное и беспощадное. 

- То есть ваше искусственно созданное неблагополучие это единственное спасение от бессмысленности бытия?

- Вы тоже имитируете для себя неблагополучие и симулируете бурную деятельность по самоотреченной борьбе с ним.

- Что ты имеешь ввиду?

- Алармизм всех толков. Орторексия. Нозофобия. Акции по сбору средств на операции безнадежным бездомным животным. Активисткие движения по защите прав женщин и меньшинств, о чем сами меньшинства никого не просили. Опозиционные партии и протестные столкновения с силовиками самолюбования ради и потехи для. Культ йоги, целью которой ее адепты провозглашают не шпагат, а просветление, доказать отсутствие которого, в отличие от отсутствия шпагата, невозможно. Строжайшее общественное табу на разоблачения голых королей и диктат идеологии «будь проще» - весьма изобретательная техника, позволяющая создавать видимость достижений без реальных достижений. И рыбку съесть, и в воду не лезть, но, как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось, - улыбнулся Саша.

Она поймала себя на том, что уже давно не столько следит за ходом его рассуждений, сколько наблюдает за движением его губ.

Саша даже не подозревает, какая сексуальная у него улыбка.

Она не любила целоваться, когда кто-то по-родственному смачно чмокал ее в щеку, она, стараясь сделать это максимально незаметно, чтобы никого не обидеть, плечом вытирала мокрый след, и уж тем более не любила она поцелуев в губы. Далеко не ко всяким губам хочется прикасаться, а и с обладателем красивых губ отнюдь не всегда поцелуй бывает по-настоящему приятным. Считается, будто ничего сложного тут нет, этому не нужно учиться и не надо уметь, потому как это получается - хорошо, само собой - самопроизвольно у всех, что, конечно же, не совсем так.

Прежде чем прижаться к чужим губам, нужно добиться, чтобы под уздечкой языка выделилась прозрачная влага со вкусом родниковой воды. Это происходит автоматически при мыслях о вкусной еде, но ее выработку можно вызвать и намеренно. Выступившую жидкость надо распределить по всей полости рта, как бы ополаскивая его, что освежает дыхание, и провести по губам кончиком языка, омывая и избавляя их от сухости и липкости. И только после этого, сглотнув, можно приблизиться к чужому лицу, стараясь не расслаблять губ, чуть напрягая их, что делает их приятно-упругими, не рыхлыми, и что вдобавок ко всему позволяет контролировать ситуацию и избегать нечаянных прикусываний.

Уличив себя в этих своих «крамольных» мыслях и чуть застеснявшись, как будто Саша мог их услышать, она, стараясь не побеспокоить спящего у нее на ногах кота, попыталась дотянуться до своего бокала, но несмотря на все ее предосторожности, привереда все равно спрыгнул на пол. 

В дверь позвонили.

- Это за посудой, - взглянул на монитор на подлокотнике своего кресла Саша. - Ты больше не будешь?

Она отрицательно покачала головой.

Перетруждённый мозг «саднило», словно она натерла на нем кровавые мозоли, оба полушария, будто отекшие от переутомления, распирали черепную коробку.

Саша откатил столик к двери и передал сотруднику службы доставки.

- Не хочешь погулять? - предложил он, вернувшись.

- Только мне нужно ненадолго отлучиться. 

Она прошла в туалет. Следом за ней через специально вырезанный внизу двери лаз прошмыгнул черный кот, и потешно раскорячившись, примостился на лотке в углу. Закончив, он спрыгнул на пол, а створки дна лотка раскрылись и использованный бентонитовый наполнитель ссыпался в мусоропровод. Опорожненный лоток автоматически обрызгало дезинфицирующим составом из закрепленных над ним пульверизаторов, после чего створки вернулись в исходное положение, а из дозаторов насыпался чистый наполнитель: в помещении вкусно запахло мокрой глиной и глиняной пылью.

Помыв руки, она вернулась в гостиную. Одевшись, они проехали в техническое помещение. Следуя сашиным указаниям, она «состыковалась» с установкой для подзарядки, чтобы поменять аккумулятор, после чего заехала под закрепленный над полом изогнутый пластиковый экран, который опустился на спинку, подлокотники и подножку, образовав с креслом полностью закрытую прозрачную капсулу.

- Там на подлокотнике есть кнопка, включающая переговорное устройство. Видишь ее? - постучал Саша по ее лобовому окну.

Она нажала на кнопку.

Поменяв свой аккумулятор, Саша тоже «надел» экран и в ту же минуту она услышала в динамике его отчетливый голос:

- Ну что, погнали?

 

 

 

5

 

 

…на черной-черной тумбе,

на черной-черной скатерти…

 

 

Это все вранье!

Какая чушь!

Бред полнейший.

Господи! Какой бардак в голове!

Глупозеро же лютое, не?

Еще один доморощенный кухонный философ выискался. Открыл дырку в собственной заднице. Переделыватель мира. Иди лучше займись делом. Помой посуду. Табуретку сколоти…

Мозги куриные.

Мне вас просто жалко… по всему видно, что у вас просто-напросто было несчастливое детство… Мне вас искренне очень жаль… И детей ваших жаль. Автор достоин жалости… Его надо просто пожалеть…

Просто вам не встретилась та единственная, рядом с которой мир окрасится удивительными красками. Мир не так плох, поверьте! Почему вы видите все только в черных тонах? Мир это не только черное и белое, поймите же вы это, наконец!

Так свинья грязи, как известно, везде найдет…

Ты, урод, мудак, вообще!

Что ты несешь? Я так в тебе разочарован!

Н-да…                     

Очередной высер графомана-самоучки.

Унылое гавно.

Ниасилил. Много букаф.

Убей себя, чмо!

Друзья, не стоит так кипятиться! Автор - несчастный человек, его же просто никто не любит, вот он и плюется своей злобой на всех окружающих! Оставьте его в покое, пусть захлебнется в собственной ядовитой блевотине!

Не удивительно, что тебя никто не любит! Никому ты не надо! Слышишь? Вали отсюда!

Просто есть люди, как люди, а есть какашки!

Чтоб ты подыхал, а тебе воды никто не подал!

Автор, конечно, переусердствовал в сгущении красок. Усердствовал-усердствовал, да и переусердствовал!

Перестаньте видеть мир черно-белым! Мир гораздо богаче, поверьте! Мир гораздо ярче! У меня за окном, например, малиновки поют на кустике! Яркие алые грудки…

Автор просто неудачник.

Автор просто больной человек. У него же явное психическое заболевание. Ему лечиться надо.

Кое у кого просто проблемы выше шеи.

С чего вы взяли, что вы можете рассуждать об этом? Вы вообще кто? Вы, быть может, великий ученый? Политолог? Социолог? Психолог, на худой конец? Ты, блядь, кто такой вообще? Кто дал тебе право вякать?

У автора просто белая горячка, это ж сразу видно.

Каждый видит только то, что хочет видеть. Нужно просто выбрать, что ты хочешь видеть, и видеть только это. А все остальное не видеть. Все просто.

В жопу за умом сходи, а?

Да кому ты нада?

У автора спермотоксикоз обострился походу…

Больной на всю голову.

Аффтар, убей себя!

Чтоб тебя, паскуду, сволочь, мразь, суку последнюю порвали на куски! Чтоб тебе бутылкой разворотили…

 

Кресло управлялось координатным устройством в передней части подлокотника: ладонь удобно лежала на эргономичной полусфере с приятным на ощупь замшевым покрытием, механизмы чутко реагировали на малейшее движение ее пальцев, и очень скоро она начала управлять своим необычным транспортным средством, практически не задумываясь. Они катились рядом друг с другом по пустынной широкой дороге вдоль невысоких однотипных и однотипно ухоженных домов. Повсюду царил безукоризненный порядок, но это была какая-то «роботизированная», неживая чистота, создаваемая чем-то или кем-то, не любившим место, которое убирал, выполнявшим свою работу механически, без желания сделать кому-то хорошо, не наполнившим пространство хоть немного своим человеческим теплом. Дорожное полотно было прорезиненным и нескользящим, как покрытие стадиона. По пластику купола барабанили увесистые капли начавшегося дождя, дворники размеренно смахивали соскальзывающих с выпуклой поверхности вертких головастиков струй.

- Это станция подзарядки аккумуляторов кресел, это автоматы по продаже продуктов, это мини-медпункт: в таких будках можно самостоятельно измерить пульс, температуру, давление, сделать анализ крови и на основании всех этих исследований получить нужные лекарства, или же вызвать бригаду врачей, если дело совсем худо, - объяснял Саша назначение разнообразных строений, мимо которых они проезжали. - Можешь включить подогрев сиденья, если тебе холодно.

Она попросила свое кресло выполнить рекомендованную услугу.

- Не хочешь, кстати, какую-нибудь шоколадку?

Она неопределенно пожала плечами. Подъехав к одному из продуктовых автоматов, они открыли свои капсулы: ее экран сложился сзади гармошкой, как в кабриолете, створки сашиной капсулы разомкнулись, словно раскололся ледяной кокон, и разошлись в противоположные стороны. Посоветовав ей взять вафельный батончик с лакрицей, Саша протянул специальный жетон. Забрав батончик, они отправились дальше. По пути им время от времени встречались немногочисленные капсулы, Саша приветственно махал рукой каждой - всякий раз она ловила на себе не сказать чтобы дружелюбные, настороженно изучающие взгляды: радушие, пусть даже и в его формальной американской разновидности, похоже, не считалось здесь обязательной формой вежливости.

Выехав на набережную большого красивого озера, пока еще покрытого льдом, они остановились у высокой железной скульптуры в виде маяка.

- Согласен, очень экстравагантное для нашего города, в котором отродясь не было ни одного корабля, дизайнерское решение, - догадался о ее недоумении Саша. - Маяк, который не может светить, метафорически освещающий путь тем, кто никогда не сможет отправиться в путь. Скоро вскроется, - предсказал он, глядя на простирающуюся перед ними до самого горизонта ледяную пустошь.

Она «покатала» эту впервые услышанную формулировку по небу, как глоток вкусного вина: новая фраза очень понравилась ей.

Почти физически ощущалось, какие масштабные процессы идут внутри этой экологической системы: как меняется структура тающего льда, набирается мощи прибывающая под его истончающейся монолитной плитой вода и ускоряется циркуляция воздушных потоков над бескрайним ледяным настилом. Казалось, ветер дует со всех сторон сразу - сверху, снизу, справа, слева, его много и он всюду - но холодно при этом почему-то не было: она часто ловила себя на том, что какой бы ненастной не была погода, по какой-то загадочной причине она никогда не мерзла на берегу неприветливых и негостеприимных северных озер.

Надрывно кричали чайки, и их «рыдательные» вопли вдруг запустили целую лавину ассоциаций.

В детстве в родительской квартире на стене в гостиной висел привезенный с отдыха на южном море сувенир - золотистого цвета пластмассовый якорь с небольшой фотографией горно-морского пейзажа, размещенного между двумя зубцами. В этом якоре у нее вызывало отторжение все, каждая деталь: пошлая кричащая краска, устрашающие, даже в пластмассовом исполнении, острия зубцов, шаблонный вид на картинке, цепь с крупными звеньями, оплетающая, как змея рюмку на аптекарской эмблеме, овал фотографии, словно бы воду, изображенную на ней, заковали в кандалы.

Ей ужасно не нравилось все, что было связано с «корабельно-морской» романтикой: она родилась и выросла в маленькой сухопутной стране, не только не имеющей больших акваторий, но в которой, вдобавок ко всему, осушили болота, что убило и без того маловодные реки и озера. А потому представление о всевозможных гидротехнических сооружениях она имела весьма и весьма смутное - она в глаза не видела и слабо представляла себе, что такое шлюзы, чем отличаются плотины от дамб, не до конца понимала принцип работы гидроэлектростанций, знала лишь, что все перечисленное это нечто монументальное, когда много железа и бетона, и все это черное, лязгающее, скрежещущее, громыхающее, склизкое и вызывающее желание притвориться мертвым от страха.

Все ее самые жуткие ночные кошмары были так или иначе связаны с водой. То ей снилось море с исполинской, вставшей стеной волной, сметающей все на своем пути, особенно страшной тем, что это смертоносное цунами поднималось на абсолютно ровной и спокойной, завораживающе красивой водной глади, поднималась внезапно, этот момент ты даже не успевал уловить: только что ты видел умиротворенную бирюзу до горизонта, чувствовал зарождающийся внутри безотчетный животный ужас, ничем, казалось бы, не обоснованный, а вот уже все твои самые леденящие кровь предчувствия становились явью, представали перед глазами во всей своей неотвратимости, оправдывая все твое глубинное недоверие к этой неукротимой непредсказуемой стихии.

То ей снилось обезвоженное русло реки, по которому она гуляла, всеми позвонками ощущая нарастающую, наливающуюся свинцом угрозу за спиной, и едва она успевала вскарабкаться на высокий обрывистый берег, промерзший и заснеженный, как в покинутое ею речное ложе со скоростью сверхскоростного поезда с ревом врывался поток воды, прорвавшей плотину.

То она видела в снах до краев заполненные черными стоячими водами искусственные кубические котлованы без пологих берегов, неизмеримая глубина в которых начиналась не постепенно, а сразу же у береговой линии, зеркальная поверхность которых скрывала под собой: она знала, чувствовала это всеми своими нейронами - непредставимые кладбища затонувших кораблей и, почему-то, - танков, тракторов, грузовиков и самолетов, захороненных на дне этих затопленных пропастей.

А еще больше ее пугали сны, в которых она брела по узкой и длинной песчаной, в любую минуту готовой осыпаться насыпи между двумя безграничными водоемами, - ненадежному, неверному клочку твердой почвы под ногами в самом центре антипространства без конца и края.

Проломы в деревянных причалах, раскуроченные перила старых развалившихся мостов, пробоины в лодках, открытые колодцы, заброшенные водонапорные башни - все, что призвано защищать от воды, управлять ею, помогать перебраться через нее и по ней, все, что могло не справиться с этой своей задачей и подвести, вызывало в ней совершенно неконтролируемый иррациональный ужас.

Саша смотрел куда-то перед собой отсутствующим взглядом. В своей экзотической капсуле он напоминал посланника иноземной цивилизации, космически одинокого межгалактического странника, потерявшегося где-то на необжитых окраинах вселенной. Находясь на расстоянии вытянутой руки, он вдруг показался ей недостижимо отдалившимся, и ей срочно, немедленно захотелось сократить эту дистанцию длиною в несколько световых лет, возникшую между ними. Она открыла свою капсулу и подъехала к нему совсем вплотную. Пару минут они сидели молча - и немного смущаясь этого молчания. Будто не придумав, что еще он мог бы сделать или сказать, Саша провел подушечкой большого пальца по молнии кармашка куртки у нее на груди.

 Движение было бездумно-бесцельным, без всякой задней мысли, а на ней были надеты его рубашка, теплый свитер и толстая зимняя куртка, но ощущения от этого его поглаживания - такого «ничего такого» - были настолько сильными, что даже будь она полностью раздетой, его дотрагивание не могло бы быть более проникновенным. Она так долго ощущала «дорожку», прочерченную его пальцем, что у нее даже слегка разнылась ключица и мышца шеи, как от долгого ношения тяжелой сумки на одном плече. Чтобы прервать затянувшуюся паузу, она лихорадочно перебирала в уме темы и уже собралась было озвучить какую-нибудь банальность о красоте пейзажа или погоде, как ей вспомнилось - она «внедрилась» в саму себя в тот день, когда они занимались любовью второй раз.

Встретившись через день после происшествия на берегу реки, она фальшиво оживленно, с уже не совсем здоровой возбужденностью безудержно сыпала теми самыми «пейзажно-погодными» банальностями, всячески избегая касаться новых обстоятельств в их взаимоотношениях, пока Саша не прервал этот ее смахивающий на легкую истерику нервический «бег на месте».  

- Прости, - перебил он очередной ее пассаж ни о чем. - Я очень тебя хочу.

Он смотрел на нее с откровенной мольбой, понимая, что о таком - и так - не просят, но он просил и именно так: прямым текстом, не прячась в иносказания и полунамеки, каким-то чудом умудряясь не выглядеть при этом бедным родственником, выпрашивающим подаяние.

- Пожалуйста. Пожалуйста.

В женском подсознании живет стойкий архаический страх перед мужчиной - рациональное подспудное опасение намного превосходящей силы, которое, однако, вместе с тем тесно переплетается и прекрасно сосуществует в структурах женской психики с непоколебимой женской убежденностью в своем всевластии над мужчиной, неосторожно взращенной в женщинах самими мужчинами их вольной, а чаще невольной демонстрацией отсутствия у них иммунитета к женской притягательности.

Она смотрела на Сашу тогда, остро ощущая это шизофреническое сочетание: упоение своей властью и неспособность противостоять этой мужской требовательности и данному конкретному требованию, являвшемуся просьбой только по форме. Она сомнамбулически приблизилась к нему и, плохо удерживая равновесие, неграциозно опустилась ему на колени в «позицию всадницы», не очень понимая, что делать дальше. Но едва она оказалась в зоне доступа, как Саша традиционно забрал у нее инициативу. Он обхватил ее за талию одной рукой, второй рукой проник между ними: она лишь чуть приподнималась, помогая ему направить себя - как обычно, не раздеваясь, без лишних слов, предварительных нежностей и долгих прелюдий. И хотя считается, что доминирующим является партнер, находящийся сверху, Саше удавалось руководить даже в этом невыгодном для него положении: он, не она, контролировал ситуацию. Она хотела расстегнуть пуговицы его рубашки, но вообще не могла высвободить рук, так сильно, словно забывшись, он прижимал ее к себе - то ли чтобы ее, вечно трусливо ускользающую беглянку, удержать, то ли чтобы удержаться за нее самому.

- О чем ты задумалась? - выдернул ее из ее спонтанного самогипноза сашин голос.

Они сидели рядом друг с другом настолько близко, что сферы их личного пространства давно перекрывали друг друга. Но человеческие существа - удивительные живые организмы: окажись на таком расстоянии два разнополых представителя любого другого вида и, даже будь между ними стена до неба, они всеми силами искали и нашли бы способ добраться до вожделенного партнера. Людей же надежнее всяких стен, решеток, клубков колючей проволоки и заминированных трасс удерживает фантасмагорическая непроходимая гиблая топь из всевозможных «нельзя», «так не принято», «как это будет выглядеть?», «девочки не делают первый шаг» и прочая.

Читая в произведениях классиков о том, как любовники прошлых веков «теряли голову» и «безумствовали» от захлестнувшей их неодолимой страсти, она всякий раз непроизвольно скептично морщилась: подобная эмоциональность современному сознанию кажется неправдоподобной, психологически недостоверной, раздражающе чрезмерной и возмутительно неосмотрительной. Современный человек физически не способен «терять голову» от какого бы то ни было желания, потому что у него нет никаких желаний вообще. Ему более чем достаточно даже одного - а в человеческой памяти их многие и многие сотни - ничтожнейшего «а если», микроскопического «а вдруг», пустяковейшего «кабы чего не вышло» - чтобы начисто отбить любой душевный порыв.

Саша взял ее руку в свою и сжал, даже, скорее, сдавил, как будто пытаясь привести ее в себя.

- Я хочу, чтобы ты была со мной.

- Саша, дай мне время…

- Мы и так уже потеряли его слишком много. Непростительно много.

Она ощутила, как по спине пробежал холодок: Саша не собирался отпускать ее. Не собирался с самого начала. Он за этим и приехал.

Она окоротила своего внутреннего параноика - это же Саша, ее Саша, единственный мужчина, в почти родительской доброжелательности которого не приходилось сомневаться, которого она меньше всего хотела бы подозревать - и который меньше, чем кто-либо, давал бы повод для такого рода чудовищных подозрений. Не станет же он удерживать ее здесь в плену: да и как он смог бы сделать это?

Однако пробежавшая внутри рябь неясной тревоги до конца не улеглась: в какой-то момент она поймала себя на том, что начала неосознанно слегка заискивать перед ним, как заложник, стремящийся не допустить ужесточения санкций против себя путем демонстративного «выворачивания карманов» и прочих невербальных заверений в отсутствии намерений бежать. Она слышала, в немецком языке существует очень удачное определение для такого типа поведения - «кормление дракона»: попытки заговорить зубы и на всякий случай превентивно задобрить вспыльчивого домашнего или недомашнего тирана.

- Почему ты уехал тогда, Саша? Ты ведь говорил, что после выписки из больницы подумывал остаться у нас. Ты довольно решительно был настроен на это. Почему не долечился? - задала она вопрос, мучивший ее все эти восемь лет.

- Да, я не хотел жить так, - невыразительным жестом обвел вокруг указательным пальцем Саша. - Я хотел, чтобы все было по-другому. Но главная ошибка человеческого мышления заключается в том, что вместо того, чтобы, подобно умной рыбе, искать, где лучше, человек зачем-то начинает тужиться устроить это «как лучше» там, где он находится.

Саша говорил с самоиронией, но эта самоирония была неубедительной - но не потому, что он находил ситуацию слишком важной, чтобы иронизировать над ней. Пытаясь найти более точное определение для его состояния, она поняла, что правильнее всего это было бы назвать «ему скучно». Скучно и неинтересно вспоминать обо всем этом: это был давно пройденный для него этап, отрефлексированный вдоль и поперек, исчерпавший себя и уже не способный травмировать, а потому переставший казаться заслуживающим того, чтобы тратить на его обсуждение время. И лишь необходимость объяснить ей принципы, которыми он руководствовался в принятии своих решений, вынуждала его поднять эту забытую и ушедшую далеко в прошлое тему.  

- Я всей душой свято верил, что не имею права не поделиться с миром сделанными мною сенсационными открытиями о том, как головокружительно по-другому может быть все. Вернувшись из больницы, я самоотверженно денно и нощно трудился над этой своей самопровозглашенной прекраснодушной миссией. Я писал и выкладывал в сеть свои рассуждения о порочности нашего мировоззрения, публиковал свои расследования о той роковой катастрофе, что и привела ко всем нынешним трагическим последствиям, разоблачал лицемерие и преступную своекорыстность тогдашних властьимущих, пламенно пропагандировал радости активного образа жизни и развенчивал заблуждения о невозможности перемен. Я занимался этим лет пять, так что обвинить меня в халатности не получится: сделанное мною уже вполне можно назвать «сделал все, что мог». 

- Почему перестал?

- Сейчас я объясню тебе. У меня есть заготовленная речь, - устало улыбнулся Саша. - Биологи провели эксперимент: к потолку обезьяньей клетки подвешивали гроздь бананов, а по прутьям пускали электричество, и когда кто-то из животных пытался достать еду, всех обитателей клетки било током. Естественно, очень скоро обезьяны оставляли всякие надежды добыть лакомство. Тогда одну из обезьян меняли на новую, ничего о заведенных в клетке порядках не знавшую, и отключали ток. Новенькая конечно же сразу пыталась добраться до банана, ведь ровным счетом ничего не мешало ей в этом. Кроме аборигенок, которые оголтело бросились оттаскивать ее от заветной цели. Одуревшая новоселка отряхивалась и снова предпринимала робкую попытку разжиться угощением, недоумевая, почему нельзя, если совершенно точно можно, но ее снова колотили бдительные соседки, после чего она прекращала все свои поползновения. В этот момент еще одну из старожилок меняли на свежую кровь, и ситуация повторялась один в один, причем усерднее всех отделывала несведущего новичка предыдущая новенькая. Так происходило каждый раз даже тогда, когда в клетке полностью обновлялся весь состав. То есть, в какой-то момент в клетке собирались животные, которых никогда в жизни не било током при попытке достать банан, но которые все равно испытывали перед этим актом священный ужас. Сломить установившийся ход вещей удавалось лишь в случае, если в клетку подсаживали сразу несколько новых обезьян, способных дать отпор патриархам-ортодоксам, либо же если новая обезьяна оказывалась достаточно большой и крепкой, чтобы в одиночку противостоять всему враждебному сообществу. Этот эксперимент прекрасно иллюстрирует живучесть традиции в условиях, когда исчезают абсолютно все причины для сохранения статуса кво, но интересно не это. Гораздо интереснее другое: феномен сдавшейся обезьяны. Ведь она знает, что она права. Она прекрасно знает о бессмысленности безнадежно устаревших табу. Понятно, почему она отступает - но почему она становится фанатичным апологетом идеологии, весь идиотизм которой для нее очевиден?

Саша в упор посмотрел на нее.

- Я ответил на твой вопрос?

- Прости? - она непонимающе нахмурилась.

- Я эта обезьяна, - вот так, называя вещи своими именами, не пытаясь чего-то недоговорить или приукрасить, выдать черное за белое, не стремясь выгородить себя, но и не ища чужой снисходительности, будничным тоном Саша расписался в своем поражении - и даже признаваясь в таком, держался по-настоящему блестяще.

- Попав в клетку, первое время ты думаешь, что все вокруг, - он снова нарисовал пальцем круг в воздухе, - просто не понимают чего-то. Просто не видят каких-то вещей, не дошли до них пока. И если ты сейчас все всем расскажешь, доходчиво по пунктам растолкуешь, растормошишь это сонное царство, все сразу все поймут и захлопают в ладоши, радуясь своему прозрению. Злой морок рассеется и настанет совсем, совсем другая жизнь, ведь в этом лучшем из миров все на самом деле так просто!

- Но ты сам только что сказал, что настойчивой и сильной обезьяне удавалось успешно бороться даже в одиночку.

- Побои, настоящие или условные, действительно можно пережить, это полбеды, - с готовностью согласился Саша. - Сложность в другом. Встретившись с таким мощным противодействием среды, ты сам начинаешь сомневаться в собственной правоте. В собственном здравом уме и твердой памяти. Понимаешь, все, что ты когда-либо слышал, все кликушеские мифы, маркетинговая лапша на уши, микс популистских лозунгов, весь идеологический мусор, который попал в твои хранилища памяти, становятся частью твоего сознания, гранями призмы, сквозь которую преломляется вся воспринимаемая тобой информация. И даже если со временем ты научишься безошибочно с ходу различать, где твои собственные убеждения, а где внушенные, гнилые и пустые, как вылущенные шишки, все равно какой-то объем твоего сознания уже будет занят этим хламом, и ты больше не сможешь использовать весь потенциал своего разума. Именно поэтому так трудно избавляться от стереотипов и сомнений. Капитуляция начинается с постепенно зарождающегося «синдрома самозванца». А вдруг это и вправду ты, а не все эти милые люди вокруг, ошибаешься? А вдруг и вправду все не так, как кажется тебе, а так, как утверждают окружающие? «Кто дал тебе право вякать?» - спросил меня один из моих анонимных комментаторов, - она невольно рассмеялась, потому что это слово, явно не из сашиного лексикона, в его речи прозвучало непропорционально, а потому комично интеллигентно.

Саша несколько секунд помолчал, давая ей отсмеяться.

- Неправильно говорить «кто дал тебе право вякать», - она снова зашлась в приступе не совсем естественного от переутомления смеха, но на этот раз Саша не стал прерываться. - Потому что глагол «вякать» аккурат и значит - говорить, когда запрещено. Получается, что формулировка «кто дал тебе право вякать?» - это тавтология, «масляное масло». «Кто дал тебе право говорить, когда никто не давал тебе права говорить?». Кто дал тебе право думать и иметь собственное, отличное от общественного мнение? Ты начинаешь смотреть на собственные убеждения с позиций других людей их глазами, начинаешь «думать» их мозгом и осознаешь, насколько не в коня корм. Наступает этап, когда ты начинаешь презирать и ненавидеть всех вокруг так, что кажется, можешь уничтожить весь этот уродливый мир одной только силой своего омерзения.

Сашина расслабленная отстраненность и невозмутимость вызывали большие сомнения в его способности испытывать настолько интенсивные, почти экстремистские переживания, и она демонстративно скептично приподняла бровь - он отметил ее реакцию, она видела это, как и видела то, что ему была важна именно такая ее реакция, - но он ничего не сказал и продолжил свой монолог с прежней размеренно-повествовательной интонацией:

- Знаешь, я иногда думаю, что было бы, если бы та человекообразная обезьяна, которая первой додумалась взять в руки палку и использовать ее как орудие труда, не стала бы показывать свое изобретение всем остальным, а только таким же продвинутым товарищам, как она сама? Что было бы, если бы эти обезьяны обособились и существовали бы изолированно? Во все времена подавляющее большинство в любом обществе остервенело противилось прогрессу, любым новшествам, научным открытиям и искусству. Во все времена самых талантливых ученых, мыслителей, художников, писателей и музыкантов преследовали, гнобили, ссылали, физически уничтожали. Во все времена основную массу общества устраивал первобытный уклад жизни. Жалкая кучка умников, которым больше всех надо, «волокла» за собой воз с человечеством, не только не способным к эволюции, но и на протяжении всей истории всеми правдами и неправдами вставлявшим палки в колеса этого воза. Всеобщая эволюция - побочный эффект эволюции избранных, распространившийся на все прачеловечество против его воли.

- Одна из женщин-докторов в санатории поделилась со мной однажды своими семейными неурядицами, - продолжал Саша. - Ее дочь-выпускница наотрез отказывалась поступать в ВУЗ, объясняя это тем, что ей не нужно высшее образование и что у нее, троечницы, нет никаких шансов поступить. Но мать все равно деспотично заставляла ребенка взяться за ум, засесть за учебники и кровь из носа подготовиться к вступительным экзаменам. Доходило до драк, до царапин, вырванных прядей волос и сломанных ногтей. Мать дважды за год увозили в больницу на Скорой с гипертоническим кризом. Что самое парадоксальное: моя доктор сама признавала, что высшее образование ее дочери ни к чему и не по зубам, и с готовностью соглашалась, что и само современное образование в сути своей абсолютно бессмысленно и бесполезно, его главная, если не единственная задача - хоть чем-то занять молодых людей хотя бы на пять лет. Но моему доктору непременно нужно было, чтобы у ее ребенка был диплом: "Можешь отдать его потом мне и забыть о нем раз и навсегда, но вынь и положь мне его!" - умоляла она дочь. Правительства почти всех стран мира создают искусственные рабочие места, чтобы занять народные массы и обеспечить им прожиточный минимум, огромное количество задействованных в производстве рабочих рук ведет к истощению природных ресурсов и колоссальному перепроизводству товаров, которое, в свою очередь, ведет к ненормальному потребительству. Люди получают ненужное в принципе и конкретно им образование, чтобы устроиться на дурацкую работу, которую будут проклинать всю свою жизнь, чтобы произвести и купить совершенно ненужные им вещи. Лучшие умы человечества на протяжении всей истории ломают голову, как уменьшить неизбежный при таком устройстве общества разрыв между классами, неизбежно порождающий социальное напряжение и протестные настроения. В капиталистических государствах малообеспеченных пытаются подтягивать к некоему среднему уровню при помощи благотворительных фондов и многочисленных государственных пособий, в социалистических прибегают к уравниловке, когда для преуспевающих искусственно создается потолок, а отстающих так же искусственно продвигают по социальной лестнице. Но это все суть одно и то же, с той лишь разницей, что в первом случае перераспределением благ - читай, пожертвований богатыми бедным - занимаются сами жертвователи добровольно, а во втором за них это принудительно делает государство. Люди благополучно могли бы существовать без всех этих надстроек: государства со всеми его институтами, полиции, армии, судов - которые все равно неэффективны ввиду своей страшной забюрократизированности, непрофессионализма и продажности, и не выполняют возложенных на них функций. В то время как люди прекрасно умеют самоорганизовываться и самоуправляться: африканские и австралийские племена, индейцы и северные народы прекрасное тому подтверждение. Образ жизни малых народов и так называемых примитивных племен кажется каким-то не таким только с позиций человека цивилизации - и только потому, что ему внушили, что жить вот так - примитивно и позорно. Отменить цивилизацию сейчас уже нельзя, люди слишком привыкли к понятию престижности, которое очень хорошо легло на человеческую предрасположенность к конкуренции и внутривидовой борьбе. Добровольное самоустранение воспринимается как поражение, а человеческая психика не приспособлена знать свой шесток - особенно психика современного человека, доведенного манипулятивными политтехнологиями до полной утраты критического мышления.

- Ты предлагаешь всем надеть юбки из пальмовых листьев и выращивать капусту на отшибе?

- Если ты сам не сумеешь найти для себя смысл в жизни, тебе предложат его извне. Только не стоит потом удивляться, обнаружив себя на столе для верберации. Единственная форма общественного уклада, помимо первобытного, которую могут предложить сами себе люди, это тоталитаризм, которым заканчивается каждое благое начинание по переустройству мира.

Начался дождь. Они закрыли свои капсулы и покатились рядом друг с другом домой по пустынному городу.

- Одна моя читательница рассказала мне притчу о том, что буддисты всегда носят с собой прут, чтобы сдвигать в сторону муравьев, которые могут попасться им на пути, - зазвучал из динамика сашин голос. - Потому что даже непреднамеренное причинение вреда живому созданию наносит непоправимый урон карме. Я начал чувствовать себя гигантским слоном в посудной лавке, жуком в муравейнике, абсолютно мирным и некровожадным, но от которого сплошные разрушения и зло. Это обусловлено врожденными физиологическими данными: такое устройство мозга и такой объем оперативной памяти, что человек физически не способен вместить требующийся для определенных выводов объем информации. Ему не хватает ресурсов проделать эту непосильную для него работу. Как говорил Микеланджело, есть те, кто видит, те, кто способны увидеть, если им показать, и те, кто не видит. Существует, к слову, гипотеза, что близорукость имеет психосоматическую причину: у особо впечатлительных детей зрение падает не из-за каких-то нарушений, а потому что для их сверхчувствительного восприятия слишком болезненны многие картины окружающей реальности. Вот организм и защищает сам себя немудрящим способом - лишая себя каналов поступления ранящей информации. Нельзя ломать выстроенные психикой самозащиты: отнимая у калеки костыли, ты не спровоцируешь в его организме процесса регенерации, новые ноги у него не отрастут. Внутри тебя нарастает глобальное чувство вины и жалости к этим твоим глубоко ведь на самом деле несчастным оппонентам. Становиться для них «карающей десницей» ты ни в коем разе не планировал, просто тебя так восприняли, потому что любое разногласие и инакомыслие люди расценивают исключительно как проявление нелюбви и неуважения к ним, как издевку и надругательство над тем, что им дорого. А им это по-настоящему дорого, их трепетное отношение к этой - уродливой с твоей точки зрения действительности - это не самообман. «Я во многом согласен с вами, - написал мне один из самых адекватных моих читателей. - Но я родился в этом городе, вырос здесь, и я не хочу, чтобы о нем говорили плохо». Люди не просто мирятся со всем этим, - Саша в очередной раз вяло обвел пальцем вокруг. - Они - а вот это стало для меня настоящим открытием - они это искренне любят.

 Быстро темнело, на улице один за другим загорались фонари и стильная подсветка газонов перед красивыми домишками. По черному мокрому дорожному полотну бежали оранжевые от света фонарей ручейки, словно бы по дороге растекался сам сжиженный свет.

- В свое время меня занимал феномен братской любви и сплоченности, возникавшей между пациентами, лежавшими в одной палате, - поднимая брызги, Саша катился прямо по ручьям, даже не пытаясь их объезжать. - Люди, которые в обычной жизни никогда не смогли бы привлечь внимание друг друга, а уж тем паче подружиться, вдруг становились едва ли не родными. Человеку очень комфортно в маленьком закрытом мирке, где всех мало и все свои. Там, за пределами этого очерченного магического круга - большое необозримое пространство, где все страшно разрознены, потому что все слишком разные. Слишком разные у всех предпочтения, запросы и устремления и, что самое обидное, слишком разный потенциал. В больнице же у всех одинаковые проблемы - нездоровье, и одинаковая, уравнивающая всех степень некомпетентности. Неумение справиться с бедой в одиночку всех делает зависимыми от других и вызывает острую потребность в вере в доброго волшебника, знающего, в отличие от тебя, что делать. Людям очень свойственно устраивать культы личности, они с легкостью готовы канонизировать проповедников самых бредовых учений. Я читал об одном очень показательном эксперименте. Ученые спроектировали клетку для подопытных крыс таким образом, что еда находилась в соседней камере, попасть в которую можно было только по затопленному водой тоннелю. В считанные дни в клетке складывалась следующая иерархия: появлялся вождь, который не нырял за едой, и формировалось два сословия: стражники, принуждающие рабочих крыс плавать за пищей для них и вождя, ну и, собственно, рабочие. Так вот что самое во всем этом интересное, это то, что когда крыс сортировали и сажали отдельно по разным клеткам «пловцов», «вождей» и «стражников», каждая группа мгновенно самооформлялась в точно такое же «кастовое» общество: среди бывших пролетариев появлялись свои вожди, а бывшие правители безропотно и кротко отказывались от своего высокого статуса, соглашаясь с диктатурой нового вождя. Вторым открытием стало то, что уровень гормона стресса в крови «правителей» был на порядок выше, чем у представителей угнетаемого ими «простонародья». Самое трудное бремя для психики живого существа - ответственность за принятие решения. Поэтому любое устройство социума, каким бы оно ни было, не требующее от индивида самостоятельности, всегда гораздо более комфортно и гораздо более предпочтительно для большинства. В обществе со свободой воли людей угнетает не столько собственная неспособность к принятию решений, сколько чужая способность к этому, которая и нивелируется при больничном, школьном, тюремном, армейском - одним словом, при любом тоталитарном режиме.

Они подъехали к дому Саши. Дверь «гаража» заблаговременно «уехала» наверх при их приближении, распахиваясь им навстречу, как космическая станция, принимающая на борт свои исследовательские зонды.

- Гадкий утенок не имеет права требовать от уток, чтобы те стали лебедями по одной лишь причине, что лебедю не подходит утиный образ жизни, - продолжал Саша, пока они заезжали в техпомещение: дверь так же бесшумно опустилась у них за спиной. - Утки имеют полное неотчуждаемое право быть утками, в чем гадкие утята им упорно отказывают. Лебедь на утиной ферме это не лебедь, это - плохая утка. 

 

 

 

6

 

 

…стоял черный-черный гроб.

В нем под черной-черной крышкой…

 

 

У меня было очень счастливое детство! Я не могу вспомнить о нем ничего плохого! 

Наши старые добрые мультики лучшие в мире!

А помните, какое вкусное было тогда мороженое?..

Я не хочу быть своим детям другом. Я родитель, а не друг, а дружат они пусть со своими друзьями.

А я считаю, что это и правильно, что родители мне так много запрещали, а то я не знаю, что из меня бы выросло.

Время было такое…

Отец однажды избил меня пакетом с коньками. Я была неуправляемая…

А меня били шлангом от стиральной машины! Бедные наши родители… им и так было нелегко, а еще мы… Как вспомню, так вздрогну - сама себя придушила бы, кажется!

А меня запирали в туалете на несколько часов. А что было делать? Если по-другому не доходит!..

Я считаю, что детей надо лупить! Они же НЕВМЕНЯЕМЫЕ!

Но родители делали это ради нас! Они хотели нам только добра! Они же пытались уберечь нас от ошибок!

А вы так и не ходите в садик? Ой, смотрите, труднехонько же вам потом будет!

Ты должна ходить в детский садик. Мама ходит на работу, а ты в садик. Это твоя работа такая! Там социализация, дисциплина и режим.

А вы не боитесь, что ваш ребенок будет не социализирован? У моей знакомой дочка не ходила в сад. Когда она пришла в школу, учитель сказала: «Сразу видно, что ребенок «домашний». На одном из первых уроков девочка заявила: «Вы не имеете права кричать на меня. Я не понимаю. Объясните, пожалуйста, мне еще раз все спокойным голосом!». А что с ней дальше будет?

 

 

И все-таки снег. Все-таки это был еще снег.

В оранжевом конусе света уличного фонаря за окном природа разыгрывала мистерию агонии зимы: сверкали подсвеченные росчерки стремительно летящих вниз снежинок, легко тающих даже от нежаркого тепла лампочки, из-под плафона валили клубы испарений, такие плотные и густые, будто это был не фонарь, а извергающаяся дымовая пушка. Словно обрадовавшись ей, фонарь начал уже не для себя - на публику - исполнять свое действо, стремясь показать как можно больше за как можно меньшее количество времени, чтобы успеть блеснуть всеми своими талантами до того, как она, как и все зеваки, стремительно теряющие интерес ко всему на свете, соскучится и уйдет, но вместе с тем стараясь не потерять в спешке в качестве и сделать все, что он умел, на максимально высоком уровне. Видишь? - вот я могу сделать дождь, холодные секущие струи, какими они бывают только в ненастное межсезонье. Могу туман - «банный», «тучный», «мясистый». А могу снег - пусть и в виде таких вот уже водянистых, анемичных, совсем нежизнеспособных тщедушных комков, но пока еще все-таки снег. Чуть покосившийся, словно подавшись вперед от усердия, фонарь сосредоточенно творил свою магию, закручивал завитки испарений, припудривал серебристыми блестками микроскопические кометы снежинок, распылял, как искры бенгальского огня, аэрозоль мельчайших капель. Он уже и забыл о ней, своем единственном зрителе: зачем она ему, зачем ему вообще кто-либо? Фонарь делал то, что должен: освещал улицу и снег в маленьком тихом городке где-то на окраине земли, не вкладывая в свою работу высшего смысла, не страдая от недостатка зрительского внимания и признания, просто делал то, что не мог не делать и если бы на него смотрела вся вселенная, и если бы его не видел никто.   

Саша включил музыку: «Приходи» группы Сплин - песню, под которую они когда-то танцевали в его палате в санатории.

- Повторим? - улыбнулся он.

- Все-то ты помнишь! - она встала с подоконника и помогла подняться на ноги Саше.

Комната, освещенная настольной лампой, была погружена в мягкий теплый полумрак, обволакивающий и согревающий, как пуховый плед, который Саша накинул ей на плечи. Он прижимал ее, спеленутую, к себе, и она напитывалась его нежадным теплом, как листья растения солнечным светом, как сухая растрескавшаяся земля каплями летнего дождя, как воннегутовские «гармониумы» колебаниями звуковых волн.  

Музыка растворяет сгустки «здесь и сейчас», разбирает на нити, вплетает  в общее полотно: в такие минуты всем своим естеством начинаешь ощущать, что все, что было, и все, что будет - в этой комнате, и во всей вселенной вокруг - существует все вместе одновременно. Время не линейно, а пространство не трехмерно, это аморфный неделимый массив вещества, а ты лишь горстка атомов, щепотка микрочастиц в субстанции мира.

Кот подошел к ним и стал тереться об ее лодыжки, забавно жалобно-возмущенно «помяукивая»: жалобно выпрашивая ласки и возмущаясь неудовлетворением этих его настойчивых притязаний. Встав на задние лапы, он обнял ее за ноги - она даже зажмурилась от электрического покалывания в каждой из мгновенно набухших по всей поверхности кожи крупных «мурашек».

- Саша, - она замялась, не зная, что именно она хотела ему сказать, как вдруг услышала свой собственный голос, признающийся в чем-то очень личном и сокровенном, в чем редко отважишься признаться кому либо. - Знаешь, все эти годы каждый день я… разговаривала с тобой. Мысленно…

- Я тоже, - а вот Саша признаваться в вещах, могущих показаться - совершенно точно покажущихся - странными не боялся ничуть.

Почти не сомневаясь, что он сочтет ее признание наигранным и театральным, косвенно обвинив ее тем самым в том, что она рисуется и строит из себя некую тургеневскую барышню, и вдруг не оказавшись в ожидаемой неловкой ситуации, она ощутила, как от облегчения у нее даже чуть подкосились ноги.

Параноиком, хотя ее и упрекали в чрезмерной мнительности, она никогда не была. Но общаясь с огромным количеством людей в своей журналисткой практике, она начала все чаще и чаще ловить себя на том, что постоянно готова к реакции непонимания, неприятия, насмешки, дискредитации, недобросовестной злонамеренной интерпретации, читай - откровенного перевирания и опошления своих слов и действий. Более того, со временем эта ответная реакция стала казаться ей не просто самой вероятной - единственно возможной. Дело было вовсе не в том, что она говорила какие-то вызывающие вещи. Просто объем штампов, благоглупостей и общих мест в ее речи с возрастом сократился практически до нуля, а любой оригинальный взгляд на вещи окружающие всегда агрессивно отбрасывают, не вдумываясь, не вслушиваясь, даже если потом, успокоившись и одумавшись, и придут к выводу, что в общем и целом согласны с услышанным. Самое угнетающее во всем этом было то, что это тотальное непреодолимое отторжение среды возникало по самому ничтожному поводу, как, например, гневная критика непонятой безобидной шутки: она поражалась, какие колоссальные объемы внутренней энергии тратятся окружающими на то, чтобы культивировать в себе настолько радиоактивную, разрушающую клеточные структуры эмоцию - ненависть, и насколько им не жалко сжигать в доменной печи резни все свое время и силы.

Общение с людьми - ковровая бомбардировка твоей самооценки. Комната кривых зеркал, в каждом из которых ты видишь не свое отражение, а уродливое искажение, в каждом разное, но непременно уродливое.

Поначалу она искренне принимала на свой счет каждое оценочное суждение, ее это задевало - да чего уж там: это ввергало ее в черную, чернейшую бездну отчаянного самоедства. Но вскоре пришла чудовищная усталость от вечной необходимости кому-то что-то доказывать, отстаивать свое мнение, объясняться, оправдываться и опровергать чужие злоумышленные трактовки еще до того, как они будут озвучены, всеми силами пытаясь накинуть платок на каждый оскаленный галитозный роток. Желание общаться с кем бы то ни было сошло на нет, словно бы с ее рудиментарным органом, ответственным за тяготение к обществу себе подобных, произошла необратимая самоампутация.

Адекватное общение и чужая незашоренность стали казаться ей такой редкостью, что, смешно сказать, всякий раз на глаза в самом буквальном смысле наворачивались слезы изумления и признательности. Ситуация же настолько чистого, беспримесного взаимопонимания, как та, в которой она оказалась сейчас: когда собеседник понимал ее не с полуслова - без слов - вызывала в ней, агностике, желание поблагодарить высшие силы за это ошеломительное единодушие, фантастическое, как истинное божье чудо.  

Саша взял ее лицо в свои ладони и какое-то время пристально рассматривал, «дегустируя» увиденное, после чего прижался губами к ее губам. Она положила свои руки на его ладони, принуждая его еще сильнее сжать ее скулы и лишая его возможности отпустить ее.

- Ты нужна мне. Я хочу быть с тобой.

Ничего не ответив, она помогла Саше вернуться в кресло.

- Это неправильно, это абсурдно - мы не должны быть не вместе. Мне удобнее жить здесь, сама понимаешь. Здесь есть все необходимое для человека в моем положении. А ты можешь писать свои тексты и тут. Мы будем ездить в город так часто, как захочешь. Я могу обеспечивать нас, - одно за другим опровергал Саша ее потенциальные возражения, не давая ей возможности вставить хотя бы слово, хотя она и не собиралась ничего вставлять: она не знала, что сказать. - Мне недавно предложили очень хорошо оплачиваемую работу в одном Исследовательском центре.

- Что за работа? - спросила она, чтобы дать себе немного времени перевести дух и собраться с мыслями.

- Я не вдавался пока в подробности. Участие в различных социальных и психологических экспериментах то ли в качестве экспериментатора, то ли подопытного кролика: тебе и вправду интересно говорить сейчас об этом?

- Давай выпьем еще вина, - попросила она.

Саша кивнул и поехал на кухню.

Порывистый ветер угрожающе гудел за окном со все нарастающей свирепостью, усиливая угнездившуюся внутри смутную тревогу.

Почему ветер вызывает такое душераздирающее чувство безысходности? Почему в фильмах ужасов свист вихря моментально создает атмосферу похоронной безотрадности и обреченности? В чем истинная глубинная первопричина этой «ветрофобии»? Потому что осатанелые стенания за окном предсказывают непогоду, сулящую испытания, а возможно и гибель? Потому что шум ветра может маскировать звуки настоящей, приближающейся под этим покровом опасности? Потому что слишком громкий гул говорит о том, что ты не в укрытии, стены которого приглушали бы этот надрывистый сиплый вой, следовательно, ты доступен для нападения? 

Почему-то хотелось расплакаться.

- Почему мы не можем жить у меня? - спросила она Сашу, забирая у него протянутый им бокал. - Прости, но я не верю, что только из-за удобства городской инфраструктуры.

Саша улыбнулся.

- Повторный бунт после публичного покаяния и обещания больше так не делать - это уже отдает фарсом.

- С каких пор тебя останавливает общественное мнение?

Вспомнив о купленном по дороге лакричном вафельном батончике, она достала его из бокового отделения кресла и, разломав пополам, протянула одну половинку Саше, которую он положил на подлокотник своего кресла. Батончик и впрямь оказался вкусным и она пожалела, что не взяла больше.

- Однажды я приезжал к тебе, - без предысторий сменил тему Саша, проигнорировал богатую гамму эмоций, отразившихся на ее лице. - Пару лет спустя после выписки. Я подъехал к твоему дому и остановился на светофоре.

Он на секунду замолчал, вглядываясь перед собой, словно пытаясь получше рассмотреть тот промежуток своего прошлого сквозь непрозрачные, непроницаемые для человеческого взгляда толщи времени.

- Я стоял на перекрестке и смотрел на окна твоей квартиры. Был ноябрь, шел мокрый снег, порывами налетал ураганный ветер, деревья почти полностью облетели. И глядя на эти голые ветки, я вспомнил, как проводил в детстве осенние каникулы у бабушки в деревне. Все было также, как в тот момент на перекрестке. Так же плыли по небу туши туч, и небо было таким же разбухшим и низким, и на его фоне была такая же депрессивная решетка черных ветвей. Но в детстве этот тоскливый безрадостный пейзаж вселял парадоксальное чувство ликования. Ты знал, что скоро вернешься в дом, сбежишь, укроешься внутри от непогоды снаружи, сядешь у печи, приложишь к ее нагретым стенкам свои лиловые гусиные лапки, а бабушка приготовит тебе вкусный горячий ужин. И вдруг этот светофор вызвал во мне пароксизм отторжения: он был бы абсолютно неуместным, инородным, потусторонним там, где мне было так хорошо - в бабушкиной деревне моего детства. И таким же анахронизмом, несоответствующим времени и месту, перенесенным из параллельной реальности, стало казаться мне то дерево - не плоть от плоти окружающего пейзажа из стекла, бетона и металла. У меня перехватило дыхание от чувства какого-то вселенского одиночества, я вдруг прочувствовал всеми клетками своего тела, что в этом чужом городе такой возможности - оказаться внутри - у меня нет. Здесь я буду вынужден постоянно быть снаружи. В чужой среде чужой для всех. Я срочно, не теряя больше ни секунды захотел перестать быть там, где я был. Я хотел домой. Я хотел к «своим», - Саша посмотрел ей в глаза. -  Я развернулся и уехал. Понимаешь?

Да, она прекрасно понимала, о чем он говорил, ей было прекрасно знакомо это состояние. Именно из-за него она сама в свое время впервые осталась у Саши в палате на ночь, подвергая их обоих нешуточному риску быть застигнутыми какой-нибудь некстати заглянувшей медсестрой и сделаться участниками скандала, чреватого досрочной выпиской. Но, прекрасно осознавая всю опасность своего безрассудного поведения, она не нашла бы в себе сил уйти от него тогда даже если бы знала, что наутро ее за это с позором прогонят по городским улицам голой.

В ту ночь ей не спалось, и она встала и вышла из своей палаты. Бесплотной неприкаянной тенью она медленно брела по пустынному, как покинутая космическая станция, инфернальному коридору, голые стены которого, в несколько слоев покрашенные краской мертвенно-зеленого цвета, сужаясь в конце, упирались в стену с квадратом окна, за мутным стеклом которого россыпью бисера мерцали в темноте огни далекого города. Пустота и холод подступили со всех сторон, сковали тело шипованными створками «железной девы», легкие сдавило от чувства «брошенности», всеми «забытости», «отторгнутости», собственной никому ненужности и ни к кому «не-принадлежности», своей везде и всюду «посторонности».

Она шла, думая, что идет в туалет, и только оказавшись у двери палаты Саши, поняла, куда стремилась на самом деле: не оглядываясь, она метнулась в его комнату и нырнула к нему под одеяло. Саша не только не стал протестовать и запугивать ее возможными последствиями этого вопиющего нарушения больничного режима - ничуть не удивившись ее внезапному появлению, он обрадованно обнял и крепко прижал ее к себе и почти сразу же уснул снова. А она еще долго дрожала, согреваясь и успокаиваясь, прижимаясь спиной к его груди, как можно плотнее вжимаясь в углубление, образованное его телом, глядя в темноту перед собой, совсем не пугающую теперь, когда она была «в домике».

- Ты как-то писала статью об одной дикой истории. О том как одна молодая мать, не сильно, назовем это так, озабоченная своими родительскими обязанностями, в течение восьми лет уходила из дома, иногда на несколько суток, запирая детей в квартире и оставляя им блюдце с едой на полу, потому что дети, девочки шести и восьми лет, не умели ходить. Когда работники соцслужб изъяли их, у них был целый букет диагнозов: рахит, множественные неправильно сросшиеся переломы рук и ног, педикулез, гельминтоз, лишаи, дистрофия, отставание в развитии. Восемь лет! Это возвращаясь к твоему вопросу о том, почему на положение наших детей никто никак не отреагировал в свое время и не реагирует сейчас. Восемь лет ваши ответственные органы в упор не видели этой семьи. Девочек отправили в Детский дом, отмыли, постригли, одели-обули, накормили. Впервые в жизни они держали в руках игрушки. Через пару дней они сбежали. Они не знали, где их дом, они просто ползли на четвереньках по обочине оживленной скоростной федеральной трассы. Домой. К маме. Их вернули назад. А еще ты как-то писала о мальчишке, который сбежал из интерната для трудных подростков, чтобы собрать на фермерском поле за городом оставшийся после уборки урожая картофель и отнести его своей матери, лишенной родительских прав из-за алкоголизма. На дворе стояла поздняя осень, а на нем была только футболка, спортивные штаны и комнатные тапки, но он несколько часов выковыривал гнилые клубни из-под уже выпавшего снега. Для любого ребенка родители священны. Это непогрешимые высшие божества, которые никогда и ни в чем не могут быть неидеальными и неправыми. Обвинять родителей в чем-либо для человеческой психики кощунственно. Против подобного богохульства восстанет вся твоя внутренняя сущность. Ты когда-нибудь замечала, что дети из малообеспеченных семей любят повторять, будто игрушки, которых у них нет, но которые есть у детей более состоятельных родителей, сделаны из токсичных материалов, а потому им не очень-то их и хотелось. Примитивная уловка сознания, позволяющая справиться с чувством подавленности от дефицита желаемого, ничего нового и необычного. Интересно другое: вырастая, такой ребенок, даже достигший финансового успеха, не покупает своим детям игрушек, продолжая сомнамбулически твердить, что они опасны для здоровья, и что самодельные коники из прутиков гораздо лучше развивают воображение. Казалось бы, человек, который сам перенес лишения и знает, насколько это унизительно и обидно, должен бы был всеми силами стараться уберечь от подобных переживаний своих детей, но все с точностью до наоборот. Он, в отличие от своих благополучных детских друзей, продолжает цепляться за свою нездоровую, невротичную убежденность в том, что у него было не просто счастливое - более счастливое и правильное, чем у кого бы то ни было детство. Сакрализация родителей и идеализация детства - фундаментальные столпы, которые и обеспечивают устойчивость любого общества и любых традиций, даже самых оруэлловских и кафкианских. Каждый ребенок смертельно боится обидеть родителей своей на них непохожестью, а уж тем более своей «лучшестью». В одном из романов братья Стругацкие высказали мысль, что сознание человека сопротивляется саморазвитию, чтобы не достичь в своем самосовершенствовании того уровня, когда ты уже больше не сможешь не видеть пропасть между собой и своими самыми дорогими и близкими людьми. Я называю это синдромом предателя. 

- Извини, что перебиваю, но ты не будешь? - спросила она, указывая глазами на его нетронутую половинку батончика.

Саша с легким недоумением посмотрел на подлокотник своего кресла, не сразу сообразив, о чем она его спрашивает.

- А да, конечно, бери, - он подал ей батончик и смахнул с подлокотника крошки.

- Темнокожая девушка, о которой я тебе рассказывал, показывала мне как-то фотографии своей африканской деревни, - Саша подъехал к столу и включил ноутбук.

Отыскав нужные ему файлы, он повернул монитор, на котором она увидела снимки нищенских лачуг с покосившимися заборами, горами мусора и роющимися в этих кучах отощавшими облезлыми собаками.

- А потом я нашел на ее странице в соцсети вот это, - Саша открыл следующую папку.

  На этот раз на экране появился пряничный средневековый европейский городок с увитыми плющом двориками и вымощенными булыжником улочками.

- Сопровождала эту упоительную пастораль подпись «Как в моей любимой волшебной деревушке…». Вот ее деревушка, - Саша открыл предыдущее фото. - Сила самовнушения человека безгранична. Человек может убедить себя абсолютно в чем угодно. Психологи давно обнаружили закономерность, что чем беспросветнее реальность, тем богаче будут человеческие фантазии: сознание компенсирует себе отсутствие положительных эмоций и ярких впечатлений, генерируя искусственные. Чем больше удручает мир вокруг, тем гуще будет ретушь, которую наложит на него твой внутренний «фотограф». В этом смысле коники из прутиков - это действительно прекрасный тренажер для развития воображения. Воспоминания о собственном детстве кажутся такими сказочными именно потому, что этим они и являются на самом деле - сказкой, рассказанной тебе твоим мозгом. К тому же даже в самом кромешном аду всегда найдется что-то хорошее, что ты по-настоящему любишь. Не заставляешь себя любить, не врешь напропалую сам себе, не кривишь душой - на самом деле любишь. Но ты не можешь разграничить, разделить на фрагменты этот проклятый сплав и забрать с собой из своего прошлого только то, что для тебя ценно, бесценно. Нет, так не получится: все или ничего. Ты либо берешь все целиком, либо лишаешься права любить то, что любишь, и любишь больше всего на этом свете.

Взметнувшись на второй этаж по специально обтянутому для них канатом столбу, коты устроили возню и носились у них над головами с таким топотом и шумом, что казалось воздух во всем доме вибрировал, колыхался, ходил ходуном, насквозь пронизанный электрическими разрядами биотоков живой материи.

Саша допил свое вино в несколько больших глотков.

- И ты возвращаешься. Как побитая виноватая собака жмешься к своим. Чужой среди своих, лезешь из кожи вон, чтобы стать всем и каждому даже более «своим», чем «свой». Как пьяный муж, который, пытаясь скрыть от сварливой жены свое опьянение, ведет себя преувеличенно «трезво», что выдает его истинное состояние гораздо больше, чем те поличные оплошности, которых он так стремится избежать. Знаешь анекдот про Неуловимого Джо?

- Нет, - ответила она, заранее улыбаясь в предвкушении.

- Один ковбой спрашивает у другого, почему их общего знакомого зовут «Неуловимым Джо». «Потому что его никто не может поймать?», - предположил он. «Нет, - возразил его приятель, - его зовут Неуловимым Джо, потому что он нафиг никому не нужен и его никто не ловит».

Не обманувшись в своих ожиданиях, она рассмеялась.     

- «Неуловимый Джо» всегда готов оправдаться перед каждым встречным-поперечным, даже если его никто ни в чем не обвиняет. Он сам хватает за рукав всех подряд и без удержу кается в грехах. Он не может думать ни о чем другом, кроме как безостановочно ужасаться «что же я наделал» и заискивать перед всеми с немой собачьей мольбой в глазах «только не прогоняйте меня». Слезливый и паталогически сентиментальный, он осыпает всех лестью и его просто разносит на части от экзальтированного восторга от возвращения на путь истинный и благодарности ко всем этим добрым людям, принявшим его обратно. Именно на этой стадии наша бедная намыкавшаяся измочаленная обезьяна и становится нерассуждающим фанатиком системы догматов группы, к которой она принадлежит. Нет более истового и преданного приверженца идеологии, чем человек, благодарный за прощение.

Она недоверчиво посмотрела на Сашу, представить которого в образе залитого слезами коленопреклоненного блудного сына она смогла бы разве что с большим трудом, да и то вряд ли. Саша улыбнулся, словно признавая небезосновательность ее скепсиса:

- В моем случае процесс «разгероизации» был скоропостижным и слабовыраженным, но я научился безошибочно вычислять «неуловимых джо» в толпе. «Неуловимый Джо» отчаянно боится быть рассекреченным и выведенным на чистую воду, а потому всеми силами мимикрирует под местный пейзаж. Я же играл эту роль вполнакала, спустя рукава. Окружающим ведь тоже лень сканировать тебя на предмет достоверности сутками напролет. Ношение за пазухой камней и метание их в ближнего - вид спорта крайне трудоемкий. В конечном счете, процедура остракизма всегда обходится намного дороже тому, кто его осуществляет, нежели тому, кто ему подвергается. Я не помню всех тех наигнуснейших выпадов в мой адрес, но я прекрасно помню все сказанное мной другим в приступе ярости. Стыд, неуважение к себе, чувство вины гораздо мучительнее чувства обиды. Так что окружающим вполне хватит твоих формально вывернутых карманов. Главное не ставить их в ситуацию, требующую применения санкций против тебя, а для этого достаточно всего лишь не делать того, что не принято, совсем уж в открытую.

- А ты не думал о том, что ты должен был довести начатое до конца если не для себя, то хотя бы для тех новых «обезьян», которые были бы после тебя, и которым ты своей капитуляцией невольно внушил мысль, что сопротивление обречено? Вдруг это была твоя жизненная сверхзадача и… предназначение, если хочешь?

- Были обезьяны после меня. Моя сестренка. И я на своей шкуре - довольно многострадальной, к слову, и говорю я это не чтобы надавить на жалость - так вот, на своей собственной шкуре я очень хорошо усвоил кое-что еще. Один из самых мощных, базовых страхов человека - паническая боязнь социальной изоляции. Но страх, что изгнанию будет подвергнут твой ребенок сильнее в десять раз. Социум мгновенно ощетинится на «гадкого утенка» и ультимативно потребует ассимиляции. Когда ты чувствуешь угрозу для своего ребенка, разум выключается, отдавая бразды правления самым реликтовым инстинктам. Ты бессилен против этого, тебе никуда от этого не деться. Биологическая марионетка, ты неотвратимо начнешь, как зомби, твердить древние, как мир, заклинания: «В глаза доминанту не смотри!», «Зубы не скаль!», «Почаще принимай позу демонстрации подчинения!», «Сядь на место!», «Место, я сказал!». Сволочной «эффект соленого огурца»: в банке с солеными огурцами свежий огурец рано или поздно станет соленым. Если в ящике яблок окажется хоть одно подгнившее, вскорости сгниют все яблоки, но никогда здоровое яблоко не обратит вспять процесс гниения, - улыбнулся Саша чуть смущенно, словно бы извиняясь за некоторую высокопарность своих аналогий.

- Я ответил на все твои вопросы?

Она неуверенно кивнула.

- Пора спать?

От этих его слов внутри у нее екнуло: как она поведет себя, если Саша предложит сейчас спать вместе? Хочет она этого или пока еще не готова, даже если хочет? И что она почувствует, если он не предложит этого или не станет настаивать в случае ее отказа - не расценит ли она это как проявление слабости - и донельзя нелестной - его чувств к ней?

- Я сейчас, - Саша отъехал в туалет. 

Она встала и, чисто машинально подойдя к столу, бездумно мельком пробежала взглядом по открытому блокноту с записями. 

 «Нейролингвистическое программирование:

1. Катастрофическое мышление («Там будет бо-бо!»);

2. Выученная беспомощность («Все смеются над тобой»);

3. Зависимость от общественного мнения и внешнего руководства («Старших надо слушаться»);

4. Отсутствие права на ошибку («Убить тебя мало»);

5. «Синдром самозванца» («Ты никто и звать никак»);

6. «Синдром предателя» («Ты меня в могилу сведешь»);

7. «Презумпция виновности и синдром «Неуловимого Джо» («Я так и знал, вечно у тебя все не как у людей»)

Ничего не поняв, она прочитала следующую запись: ««Абазия» («без-БАЗа-ие» - неспособность к хождению) -> «апатия» («без-у-ЧАСТь-ность» - утрата воли к действию) -> «атараксия»».

В этот момент она почувствовала, что с ней происходит что-то странное. Ноги начали дрожать и подкашиваться, онемели руки, в ушах появился гул. Она опустилась в свое кресло.

- Саша, со мной творится что-то не то, - со стремительно нарастающим волнением пожаловалась она вернувшемуся молодому человеку.

Онемение продолжало неостановимо распространяться по всему телу.

- Ты нужна мне.

- Саша? - с ужасом выдохнула она, обоженная догадкой, что он задумал.

- Я знаю, ты тоже хочешь быть со мной.

- Саша, нет! - неслушающимся языком снова повторила она свое безответное бесполезное воззвание.

Вот почему он не стал настаивать на обсуждении этой темы и с такой легкостью соглашался всякий раз уходить от нее: ему это было ни к чему. Он с самого начала знал, что будет.

Сам решил, сам все сделал.

- Я добавил тебе в вино препарат, который самые жалостливые родители дают своим детям перед верберацией. Ты ничего не почувствуешь. Поверь мне, так будет лучше для нас обоих. Разложить кресло!

Кресло разъехалось под ней. Саша аккуратно перевернул ее бесчувственное тело на живот, бережно положив ее голову на бок. Угасающим сознанием она успела заметить, как он достал из небольшого отделения в боковой панели своего кресла уже знакомый ей инструмент, но того, как он занес над ее спиной руку с молотком, она уже не увидела, погрузившись в беспроглядную черноту. 

 

 

 

7

 

…лежалмаленькийбелыйпушистыйчертенок!

 

Тебе нужна новая работа!

Тебе нужно на море!

Тебе давно пора в деревню подышать свежим воздухом.

Тебе бы в горы!

Тебе надо почаще гулять!

Тебе следовало бы проверить щитовидку!

Сдай анализы на гормоны!

Тебе необходимо выйти из зоны комфорта!

Тебе надо сменить обстановку!

Путешествия лучшее лекарство!

Тебе нужно понять, что пытается сказать тебе вселенная!

Ты должен проработать этот триггер!

Почему для тебя это так важно? Почему ты придаешь этому столько значения?

Э, ты чет как будто на взводе?!

Ну что ты кипятишься?

Выдыхай, йо!

Ты сам притягиваешь все это в свою жизнь! Ничего этого нет, все только в твоей голове!

Ты все преувеличиваешь!

Наведи порядок в шкафах! Выбрось все ненужное. Избавься от всего лишнего.

Запишись к психологу!

Сходи погуляй, проветри голову!

Посмотри кино.

Тебе нужно почаще бывать на свежем воздухе!

Ты просто обязан попробовать горные лыжи!

Займись йогой и медитацией и ты поймешь, что мир несет тебе только добро!

Прими то, что посылает тебе жизнь!

Успокойся ты уже наконец!

Заведи любовницу!           

Заведи кота!

Заведи детей!

Напейся!

Займись спортом!

Сходи в качалку!

Попей какие-нибудь витамины!

Ты просто с жиру бесишься. Займись уже делом.

Покатайся на велике!

Лучше б книжку почитал!

Перестань прятаться от жизни!

А кому легко? Всем тяжело.

Я же не жалуюсь!

Будь выше этого!

Будь проще! 

Хватит уже быть таким!

Умей принимать критику!

Вечно ты обижаешься!

Надо быть серьезней.

Когда ты уже повзрослеешь?

Ну что ты за человек?

Жизнь - боль...

Ты заебал уже.

Не ныть! Работать!

 

 

При пробуждении мозг, словно отвыкший от состояния бодрствования и даже как будто слегка забывший, как это делается, в первые мгновения «нащупывает», как его обладатель очки на прикроватной тумбочке, воспоминание о собственном «я». Это занимает доли секунды, практически в один момент внутренний «центр управления» получает из своих хранилищ информации все запрашиваемые данные.

Человек, молодая женщина. Тепло, удобно, ярко выраженного дискомфорта нет: окружающая среда, скорее всего, относительно безопасна и благожелательна, - поступил следующий «пакет» сообщений от внутренних сканеров.

Всю ночь на крыше таял лед, сквозь нездоровый липкий сон она слышала, как над головой то и дело что-то гремело, двигалось и обрывалось вниз.

В многоквартирном городском доме с крыш сходили гораздо более массивные оползни обледеневшего снега и с гораздо более устрашающим грохотом, но это не только не пугало - почти не привлекало к себе внимания. В многоэтажке мегаполиса ты со всех сторон окружен ячейками с источниками жизни внутри, а потому в городе никогда не бывает страшно, словно бы твой глубинный примитивный центр, отвечающий за инстинкт самосохранения, бездействует, успокоенный пониманием, что прежде чем опасность доберется до тебя, по пути она встретит множество преград и... пищи: следовательно, у тебя будет время и шанс спастись, а быть может, необходимости спасаться не возникнет и вовсе. В частном же доме ты всем своим спинным мозгом ощущаешь, что в случае чего окажешься с угрозой один на один лицом к лицу - и от этой мысли становится здорово не по себе.

Ей то ли снилось, то ли рисовалось в больном сознании некое не антропоморфное существо без тела, точнее, с телом - огромным сгустком воздуха со множеством рук с кусками льда вместо кистей, которыми оно и барабанило по крыше, расчищая ту от наледи, соскребая ледяную чешую, словно распаковывая праздничную коробку, стремясь поскорее снять слой за слоем оберточную бумагу и добраться до подарка внутри.    

Оторвавшимся протуберанцем по обнаженной руке, плечу, шее и щеке «проструилась» волна тяжелого от влаги весеннего воздуха, втолкнутого в комнату порывом ветра сквозь приоткрытую форточку: она услышала, как опали, чуть перестукнув деревянными креплениями карниза, высоко взметнувшиеся от воздушного потока шторы. За окном как-то по-особенному каркало воронье: не по-кладбищенски душераздирающе, а звонко, бодро, возбужденно-жизнерадостно, как вороны каркают только ранней весной во время строительства гнезд - видимо, хоть ты и не способен понимать «воронью речь», но интуитивно прекрасно ощущаешь эти характерные интонации голоса живого существа, готовящегося создавать новую жизнь.

Прислушавшись к заоконному шуму внимательнее, можно было различить, что это распарывающее воздух карканье раздается на фоне тихого, ни на минуту не прекращающегося чириканья и щебетания разнообразной птичьей «мелочевки»: мир был полон звуков, на которые привыкшее к ним ухо никак не реагировало, словно бы их и не было, но они были, и именно они составляли основной «объем» уличной «не-тишины». В такие минуты осознаешь, как многого ты, оказывается, не замечаешь, не видишь, не слышишь - не отфильтровываешь из информационного поля вокруг, и как узки каналы, по которым в твой мозг тоненькими струйками просачивается океан сообщений об окружающем мире.

По подоконнику жизнеутверждающе стучали капли тающих сосулек: казалось, она сквозь стены «видела», как набухает на каждом «стеклянном» сверкающем острие шарик воды и, на долю секунды зависнув на все более удлиняющемся и истончающемся стебельке, обрывается вниз, освобождая место для следующей нарастающей маленькой сферы. Почти физически ощущалось как там, во дворе оттаивала земля, оттаивали соки в закоченевших стволах деревьев, оттаивал задубевший, вымороженный за зиму воздух - и так же разжижалась и все активнее циркулировала энергия внутри напряженного, сжавшегося, уставшего от холода тела.

Просыпаешься, выходишь из сна всегда «обнуленным», «разупакованным» до состояния «просто человеческое существо», и первые мгновения бодрствования просто наслаждаешься своим «просто существованием» - пребыванием сущим, живым существом. Однако уже в течение нескольких следующих секунд на стол твоего внутреннего «центра управления» начинают поступать и укладываться друг на друга пухлые папки с надписями «родитель», «ребенок», «друг», «работник», «ученик», «спортсмен», «начальник», «подчиненный» с подробными и скорее всего далеко не самыми лестными характеристиками всех этих твоих жизненных ипостасей. После чего тебя - счастливый ноль, горстку атомов, растворенную, встроенную, вплетенную в ткань мироздания - втянет, всосет в себя инертная куча глины, являющаяся твоей физической оболочкой: спустя несколько минут после пробуждения ты непременно почувствуешь себя исполинским неповоротливым големом, непонятно кем и зачем вызванным к жизни.

Последний раз довольная собой она просыпалась лет в пять-семь. У бабушки в летней деревне. Потом, начиная с этого возраста, видимо, все внутренние резервуары ребенка начинают постепенно заполняться чужим, обоснованным ли, или, много чаще, абсолютно беспричинным недовольством его скромной малолетней персоной: недовольством родителей, воспитателей, учителей, соседей и просто посторонних людей и случайных прохожих, которое со временем станет восприниматься как свое собственное хроническое недовольство собой, пока в какой-то момент все емкости не переполнятся, и зловонное отравляющее половодье не хлынет через край, размывая дамбы, подтапливая и заболачивая все прилегающие к ним зоны, делая их неплодородными и непригодными для земледелия.

Возможно, бывают люди, которые просыпаются, абсолютно удовлетворенные собой и всем, что происходит в их жизни - и им в этом можно только искренне от всей души позавидовать: у них либо совсем плохо с памятью, либо их мозг блаженно-безнадежно неспособен работать с поступающей в него информацией. Потому что в противном случае ты просто обречен понимать, как многое в жизни ты обязательно сделаешь не так, и что как бы старательно ты не сдвигал прутиком попавшихся на твоем пути муравьев, все равно для кого-то ты, вольно или невольно, станешь источником более или менее значительных неприятностей: так уж повелось, что о пострадавших по ее вине муравьях она всегда переживала больше, чем о тех - гораздо более многочисленных - ситуациях, когда в роли подобного муравья оказывалась она сама.  

Рядом с ней на кровати двумя точеными статуэтками возвышались кошачьи фигурки, настолько изящные, что залюбовавшись ими, она не сразу задалась вопросом, что это за коты, и где она, собственно, находится.

Воспоминание о том, что она не дома, что она в гостях, пришло не сразу, до него пришлось «добираться»: бывают вещи, о которых ты думаешь, что они невозможны, а потому, когда они происходят, ты не сразу привыкаешь к мысли о том, что они произошли - сознание по привычке держит их в списке вещей, которые не могут быть.

Новое сведение со скоростью молнии впрыснуло в кровь лошадиную дозу разъедающей внутренние русла кислоты, от жара которой, казалось, даже кожа отскочила от мышечных волокон: господи, точно, она же не дома!

Она… вчера вечером… 

Мгновенно полностью проснувшись, она судорожно откинула одеяло. В утреннем свете, проникавшем сквозь задернутые шторы, ее красивые длинные ноги с тонкими, гладкими, упругими натренированными бедрами были матово-белыми, даже слегка голубоватыми, как у фарфоровой куклы. Она ударила по ним обеими руками, сжатыми в кулаки и, не испытывая боли, паникуя, ударила снова, подумав, несмотря на состояние шока, о том, что иногда в жизни бывает, как в кино: ты ведешь себя точь-в-точь как герои фильма, поведение которых в сцене, аналогичной твоей ситуации, когда-то показалось тебе театрально-мелодраматичным переигрыванием.

Саша, нет!

Этого не может быть.

Осознание, что все потеряно, все кончено, назад дороги нет, - это как падающий к твоим ногам дорогой бокал: секунды, доли секунды, доли долей отделяют тебя от того мгновения, когда он, красивый и целый, был в твоей руке, а вот ты уже смотришь на крошево осколков на полу, понимая, что случившиеся изменения необратимы, в прошлое, несмотря на его такую непосредственную близость, не впрыгнуть, цепь событий порвалась, и ее конец, который ты еще так хорошо видишь, неумолимо удаляется, погружается в глубокие черные воды невозвратимости.

Саша, нет...

В голове, как разлетевшиеся от удара кием шары на бильярдном столе, со звонким стуком сталкиваясь друг с другом и отскакивая от бортов, носились обрывки мыслей, и жужжал растревоженный рой внутренних голосов.

По периметру квадрата плотной ночной шторы выбивался веер лучей света. От задувающего в комнату ветра тяжелая ткань не трепыхалась волнами, а грузно поднималась и опускалась «щитом», как жесткий лист фанеры. В поисках своего телефона она пошарила рукой по тумбочке и нечаянно нажала на какую-то кнопку на встроенном пульте: штора с мягким шорохом сдвинулась в сторону.

С неба сыпалась малокровная чахлая снежная крупа, растворяющаяся, как сахарная пудра в чае, в свете весеннего солнца, который не мог приглушить даже сплошной серый экран уже изрядно выдохшихся, почти досуха выжатых, растянутых, как ошметки сдувшихся шариков, туч. Стайки снежинок залетали в приоткрытую форточку и опускались на белые цветы в вазе на подоконнике, подаренные ей вчера Сашей. В комнате одурманивающе пахло гиацинтами. Нужно будет обрезать цветам стебли и поменять воду - промелькнула у нее в голове совершенно неуместная мысль: какие бы беды, трагедии и катастрофы не происходили в твоей жизни, они всегда будут развиваться на фоне рутинного будничного быта. Жизнь не замрет, не прекратит своего течения, небеса не рухнут на землю, земля не разверзнется, мир не исчезнет и даже не вздрогнет - в нем не изменится ровным счетом ничего, все останется на своих местах.

Дверь тихонько отворилась и в спальню заглянул Саша:

- Проснулась? Можно войти? Как ты себя чувствуешь?

- Отлично! - автоматически, рефлекторно, по привычке она сделала вид, что ничего не случилось.

Все в порядке. Я подумаю об этом, когда буду в состоянии думать об этом.

Раньше она считала, что это было приобретенное профессиональное журналистское умение дистанцироваться от непонятной и порой ужасающей реальности, не взаимодействуя, а только наблюдая и ни в коем случае не осуждая: выражение неодобрения могло быть элементарно небезопасно - ей приходилось общаться и с бывшими заключенными, и с трудными подростками, и просто с агрессивными хамами.

Сейчас она осознала, что на самом деле это было врожденное, инстинктивное стремление «покормить дракона», стратегий спасения от которого, как известно, в природе существует всего - с натяжкой - четыре.

«Беги!», «Замри!», «Дерись!» и - исключительно для самок - «Попробуй понравиться!».

Саша подъехал ближе и приказал своему креслу разложиться: идеально подогнанные друг к другу, их коляски образовали просторную двуспальную кровать. Он нерешительно обнял ее.

Саша, нет.

Гнев, обида, страх, отвращение, презрение, ненависть, ледяная, как межзвездная пустота, глухая, черная ненависть… где-то глубоко-глубоко. Так глубоко, что уже вполне можно сказать, что ничего этого нет. Все ее сознание, как свежий весенний воздух из окна, заполняет стерильно-прозрачное понимание, что Саша - единственный во всем мире человек, который не отвернется, не оставит, не бросит ее сейчас. Ни одна живая душа в мире не примет ее такой. Ей не к кому идти и не от кого ждать помощи. Друг познается в беде, и именно сейчас она без всяких иллюзий, как никогда раньше предельно хорошо отдает себе отчет, что друзей у нее нет: друзей нет ни у кого, никаких друзей не бывает в принципе. Дружба - самая большая в мире ложь, сказка, рассказанная тебе твоим мозгом, лицемерие и лесть, к которым прибегают люди с единственной целью: пережить сеанс псевдоединения с обществом себе подобных и получить взамен дозу такого же лицемерия и лести, суррогат чужого внимания, эрзац чужого небезразличия.

В реальности никому ни до кого нет никакого дела. Сама во всем виновата, скажут даже самые близкие, и если подумать, это действительно так и есть. Она сама во всем виновата. 

Саше - она физически ощущает это - не все равно. Огромное количество неминуемых в подобном союзе обязанностей, трудностей и ограничений не пугает его, как и не пугает ответственность за нее, целиком и полностью зависящую от него. Он не обманет ее доверия, она знает это, и ее благодарность распухает, разрастается, становится размером с комнату, размером с мир.

- Ты злишься на меня? - Саша обнимает ее одной рукой, а второй гладит по обнаженному плечу.

Вдруг ее охватывает состояние, которое она для себя называла «адреналиновым отравлением» - изнеможение в каждом нервном волокне и всеобъемлющая апатия от полной опустошенности и обессиленности.

Она закидывает голову и заглядывает ему в глаза. Саша смотрит на нее с бесконечным состраданием и страхом, что она никогда не сможет простить его. Она видит свое отражение в его зрачках, видит тень от его длинных ресниц на его блестящих радужках, и внутри у нее снова и снова все сжимается от вспышек узнавания того или иного его жеста, прищура, смешка, «сломанной» в таком «его» изгибе брови: она заново влюбляется в каждую такую любимую особенность его мимики, взглядов, фраз и жестов, и один за другим открывает свои входы для него.

Саша, такой умный, такой проницательный, такой умеющий видеть других насквозь и все всегда предугадывающий наперед - ты ли это? Неужели ты не видишь, как я люблю тебя - всем сердцем, всей душой, каждым ядром каждой своей клетки?

Он наклоняется над ней и целует, отрывается от ее губ, смотрит на нее, снова наклоняется и целует, одними губами, прижимаясь плотно-плотно, так крепко сдавливая ее в объятиях, что ей становится трудно дышать и немного больно, и так повторяется несколько раз.  

- Знаешь, иногда, или даже правильнее будет сказать зачастую человек не решается на перемены вовсе не потому, что у него нет желания или возможностей что-то менять, и не потому что его удерживают страхи или лень, нет. Порой причин вообще нет никаких, - Саша нависает над ней, смущенно полуулыбаясь, и пытается что-то «дообъяснить», даже не подозревая, какая нежная, безусловно любящая, почти родительская у него улыбка, и что это единственное, о чем она способна сейчас думать. - Это детское, ничем не объяснимое упрямство, банальный каприз, протест ради протеста. Просто не хочу и все. Это как застрявшая в русле реки преграда, не дающая потоку свободно течь. Когда люди говорят о необходимости некоего толчка, который побудил бы их к какому-то действию, они имеют ввиду именно это: что им нужен кто-то, кто бы вышиб эту застрявшую пробку из горлышка. Меньше всего в жизни я хотел бы причинить тебе боль - мне кажется, ты и сама это прекрасно знаешь. Но я не думаю, что было бы правильно с моей стороны потакать тебе в этом детском упрямстве. Ты совершенно точно пришла бы к пониманию, что так будет удобнее для нас обоих, что это самый оптимальный для нас выход. Ты пришла бы к этому пониманию, но не скоро. А я не хочу ждать. У нас нет времени на твою постепенную эволюцию, мы и так потеряли его слишком, до ужаса много.

Она слушает его, улыбаясь, давясь слезами, не произнося ни слова, лишь кивая головой, соглашаясь со всем, что он говорит.

Коты устраиваются у него на бедрах и Саша перекладывает их - одного к ней на живот, воторого ей на ноги : он «ставит» ей котов, как ставят банки при простуде.

- Знаешь, биологи долгое время не могли понять, зачем, почему коты урчат. И только недавно выяснилось, что низкочастотные колебания воздуха, вызываемые урчанием, ускоряют процессы регенерации. То есть способствуют более быстрому заживлению ран и восстановлению после болезни и больших физических нагрузок. Урчанием коты себя в прямом смысле лечат. Таким образом мифы о легендарной кошачей живучести и их способности исцелять больных нашли свое научное подтверждение. Только у котов не девять жизней, как это было принято считать раньше, просто они неплохо насобачились - накотячились? - продлевать свою одну. А терапевтический эффект достигается не прогреванием кошачьей тушкой больного места, а звуками, издаваемыми ей.

Она снова тянется к нему: Саша стал слишком далеко, ее страшит такая дистанция, она хочет максимально сократить ее, хочет, чтобы он опустился на нее, хочет максимально возможной между двумя человеческими телами близости.

Беги! Замри! Дерись!

Вцепись и не упусти!

Словно догадавшись о истинных мотивах ее страстности, Саша осторожно берет ее в отчаянии хватающуюся за него руку и прижимает к своим губам.

Саша. Это же ее Саша. Единственный мужчина, в почти родительской доброжелательности которого сомневаться не приходилось, которого она меньше, чем кого-либо хотела бы бояться и который бы меньше, чем кто-либо, давал ей повод для настороженности и опасений.

- Не сейчас. Ты слишком слаба. Позже, когда ты поправишься. Мы все успеем.

Слезы ручьями низвергаются на подушку, и волосы на затылке становится совсем мокрыми - ощущение неприятное, но нет сил вытереть шею.

- Мы закажем булочки с помадкой? - вдруг слышит она свой плаксивый голос, с отвращением понимая, что говорит, как больной ребенок, который прекрасно знает, что ему, горемыке и страдальцу, разрешат все, но он просит так душещипательно мало.

- Конечно, - Саша снова подносит к губам ее вцепившиеся в рукав его свитера костистые птичьи пальцы. - А сейчас поспи!

- Только не уходи!

- Ты забыла - я не могу ходить. Я не могу и уйти.

Это несмешная шутка, к тому же, ей сейчас не до смеха, а уж тем более, не до черного юмора.

- Не уходи!

- Я никуда не уйду, - поняв неуместность своего сарказма, Саша снова становится абсолютно серьезным и бесконечно нежным. - Я всегда буду рядом.

Он заботливо укрывает ее одеялом и она, не в силах сопротивляться засасывающему ее в свои неисповедимые глубины сну, соскальзывает в них, продолжая повторять сквозь полузабытье свое заклинание:

- Не уходи. Только не уходи от меня.

 

 

 

Другие материалы в этой категории: « Дверь Идеальный текст »

Дополнительная информация