Люди на болоте

Кольский полуостров, Исландия

 2017 – 2018

 

Философы и психологи уверяют, будто никакой объективной реальности не существует – существует только комплекс искажений и ошибок восприятия вкупе с иллюзиями и самовнушением. То есть, вся так называемая "объективная реальность" - это не более, чем своего рода художественный вымысел.

 

Я же в свою очередь абсолютно убеждена, что не существует никакого художественного вымысла: все плоды авторской фантазии - это всегда лишь разного рода конструкции из фрагментов объективной реальности.

 

В свете всего изложенного хочу подчеркнуть, что все события, персонажи и локации, упоминаемые в данном тексте, если и не совсем вымышлены, то в качестве составных частей сложены в такой фантастический коллаж, что, даже будучи вдруг узнанными, все же не должны вызывать сомнений в том, что все нижеописанное – чистейшей воды объективно реальный художественный вымысел

 

 

Мне понравилось то, что он не стремился нравиться.

Люди очень, изо всех сил стремятся нравиться. Точнее, очень боятся не понравиться.

Они пытаются псевдо-непринужденно шутить, в том числе и якобы провокационно, но, стремясь сделать свои шутки еще более смешными и чтобы быть наверняка правильно понятым, сами работают закадровым смехом, указывающим, где смеяться, перебарщивают с разъяснениями своих каламбуров и перенагнетают "комичность", делая тем самым свои остроты как раз-таки совсем не смешными. Принимая принижение себя за проявление уважения к личности собеседника, люди посмеиваются сами над собой, не замечая момента, когда их самоирония переходит черту, за которой начинается самоуничижение, что, опять-таки, тоже вызывает не улыбку, а чувство неловкости. В стремлении завоевать симпатии зала и создать образ своего в доску парня, незашоренного, легкого в общении и не отстающего от жизни, люди употребляют сленговые словечки, чаще всего не чувствуя себя при этом естественно, что выглядит довольно неуклюже, а также многословно и многократно повторяясь льстят своему собеседнику и настолько предупредительны и обходительны с ним, что это уже отдает навязчивой угодливостью. Одним словом, люди делают все возможное и невозможное, чтобы показаться приятным, хорошим человеком, и их ничуть не смущают подобные гипертрофированные и очень утомительные проявления дружелюбия, неикренность которого ими яростно отрицается, аккурат наоборот, нормальные, адекватные дозы неподдельной симпатии люди воспринимают как отсутствие оной, а немногословную, а уж тем более молчаливую доброжелательность и вовсе могут запросто принять за агрессию.  

Он не пытался балагурить, чтобы скрыть свое смущение провинциального жителя перед столичным гостем и как-то обыграть свою деревенскую "несветскость", не пытался мимоходом прихвастнуть, как бы к слову упоминая между делом время от времени о неких героических ситуациях из своей жизни, которые могли бы представить его в максимально выигрышном ракурсе, - исподволь утвердив тем самым свое превосходство и на всякий случай превентивно задвинув городскую зазнайку на место, - не говорил завуалированных комплиментов из желания втереться в доверие, - словом, он не делал ничего из того, что обычно делают все, кто хочет произвести неизгладимое впечатление.

Мне это понравилось, но не сразу, поначалу прохладность его отношения меня исправно напугала – я приняла ее за подлинное раздражение и нежелание идти на контакт.

- Это плохая идея, - отрезал он в ответ на нашу просьбу.

Нравилось мне и то, что он не выражал признаков заинтересованности мной, меня никогда не обижало подобного рода мужское невнимание: мне нравится, когда человек управляется более сложными, чем реакция зрительных и обонятельных рецепторов на объект противоположного пола, внутренними механизмами.

Мне нужно было попасть в деревню, расположенную на самом дальнем берегу полуострова в северном море практически - впрочем, без практически - в самом прямом смысле слова на краю мира. Сообщение с поселением осуществлялось только по воде на каком-либо плавсредстве, либо по воздуху - на вертолете. Но из-за уже начавшихся осенних штормов оба эти варианта стали недоступны.

С трудом найденный местный проводник, Николай Петрович, пообещал отвезти меня по бездорожью через глухую чащу на своем военном грузовике, но, опять-таки, из-за шторма, заставшего его на острове в море во время рыбалки, он не смог вовремя вернуться на материк.

- Наталья Петровна посоветовала обратиться к вам… - жалобно-растерянно залепетала я.

- Коля говорил, что ты повезешь туда к ним продукты завтра. Ты же все равно туда поедешь, возьми девушку с собой, что тебе стоит? – решительно вступилась за меня Наталья Петровна, жена подведшего меня проводника: у них с мужем были одинаковые отчества.

- Не понимаю, к чему такая срочность? Они никуда не денутся. Приехали бы летом и спокойно добрались бы всюду, куда нужно. Сейчас погода ни к черту.

- Летом у вас тут то рыбаки, то охотники, и вас тоже не допросишься! К тому же она уже здесь, Ванюш, - мягким и парадоксальным образом одновременно не терпящим возражений тоном настаивала на своем Наталья Петровна, подталкивая меня от порога внутрь дома.

Мой опыт общения с северянами, несмотря на его непродолжительность, все же позволил мне обратить внимание, что у всех без исключения встреченных мною местных была прекрасная интеллигентная речь, даже у немолодой дамы выраженно асоциального вида, у которой я, в отсутствие других прохожих, вынуждена была накануне спросить дорогу к гостинице.

Иван был неправ: приехать летом у меня бы не получилось. О необычной секте на тот момент уже не написал разве только - а хотя нет, о необычной секте написали уже просто все, а потому к следующему лету интерес к этой теме и ее актуальность улетучились бы окончательно и бесповоротно. Я и так ужасно затянула с этой своей поездкой: мне никак не удавалось умалить моего редактора отправить меня в командировку сюда - редактора эта тема ничуть не вдохновляла. В конце концов, обвинив меня в том, что я владею приемами нейролингвистического программирования и бессовестно отрабатываю их на окружающих и на нем, редакторе, в частности - ничего себе нейролингвистическое программирование: я брала его измором в течение полугода! - редактор отпустил меня, лишь бы какое-то время не видеть, как я с видом бедного родственника околачиваюсь под дверями его кабинета. 

С самых первых дней этой моей экспедиции я столкнулась с мощнейшим сопротивлением среды, сохранявшимся вплоть до достижения пункта назначения. Следующим препятствием стало то, что подруга наотрез отказалась забирать к себе моего кота на время моего отсутствия, возмущаясь моими злоупотреблениями ее дружеским участием: кота в этом богатом на поездки году я уже оставляла у нее трижды. Уговорить ее мне удалось с огромным трудом и обошлось в немалую сумму: мне пришлось купить ей три бутылки недешевого вина.

Затем не оказалось билетов на самолет, точнее, выяснилось, что прямых рейсов в эти медвежьи палестины у черта на рогах нет, и я была вынуждена двое суток трястись в поезде в допотопном, раздолбанном, продуваемом и ужасающе скрежещущем при малейшем крене вагоне, с застиранным до абсолютно непотребного состояния постельным бельем и зловонным туалетом с тем самым бездонным унитазом, в отверстии которого мелькало бегущее под составом железнодорожное полотно: я была уверена, что таких поездов больше не существует в природе. От непрекращающегося лязга старых железных сочленений этого реликта я не высыпалась обе ночи, электронная книга села и ее негде было подзарядить, в ресторане не было нормального вина, а в попутчиках у меня оказались две немолодые учительницы и обрюзгший военный, который безостановочно двое суток поглощал водку в объемах, уже не только не совместимых с представлениями о нормах приличия, но уже даже не совсем совместимых с жизнью. Бальзаковские прелестницы с заметным энтузиазмом хлопотали вокруг бравого подполковника, с подчеркнутым вниманием внимали его безуспешным попыткам выговорить едва ворочающимся языком хоть пару связных слов, угощали своими запасенными из дому пайками и заботливо поправляли его одеяло, когда утомленный алкоголем организм проваливался в сон, больше похожий на кому. Обе женщины откровенно и недвусмысленно флиртовали с холостым, оплывшим и отекшим, но еще не пожилым, высоким и некогда, судя по всему, статным брюнетом, а утром приводили себя в порядок с тщательностью, которая никак не могла не иметь скрытых, а, впрочем, ничуть не скрываемых и очевидных мотивов. Меня злила их нечувствительность к чудовищной унизительности такого положения вещей - а подобное мужское поведение никак не могло считаться уважительным - и коробила непритязательность их запросов: видимо, как человек с низкой самооценкой, не умеющий постоять за себя и поставить зарвавшегося хама на место, я болезненно реагирую на любые проявления отсутствия самоуважения у других людей.     

Поезд опоздал и из-за этого я не успела на последний автобус, уезжающий в поселок, где и проживал мой необязательный Николай Петрович. Мне пришлось заночевать в обшарпанной устаревшей гостинице, такой же, как мой поезд, капсуле времени, где ничего не менялось последние лет тридцать как минимум, но в практически пустом заведении - я не знаю, был ли там вообще кто-то еще, кроме меня, - было тихо и была горячая вода: я смогла помыться, постирать кое-какие свои вещи, и наконец-то выспаться. Кроме этого в местном магазине неожиданно отыскалось вполне сносное сухое аргентинское вино, и я прикупила пару бутылок с собой.

В продолжение моих злоключений на следующий день дорогу размыло и автобус забуксовал, не доехав до нужного села около семи километров: всем пассажирам пришлось добираться до конечной цели пешком.

Моросил дождь, и хотя на улице еще держалась нулевая температура, было промозгло и как-то особенно пронизывающе-холодно: сырость пропитывала одежду, создавая эффект ледяного обертывания на все тело. От холода стучали зубы и время от времени я непроизвольно всхлипывала, захлебываясь от колючего ветра. Когда я, наконец, добралась до дома Николая Петровича, я совсем окоченела, одурела от холода и усталости, и без преувеличения просто валилась с ног.

Гостеприимная Наталья Петровна первым делом усадила меня за стол и накормила горячей, фантастически вкусной, "богатой" ухой из форели и судака. Ее дом был полон гостей: к бабушке на каникулы приехали разновозрастные внуки в составе пяти человек, - а потому дым стоял поистине коромыслом. Мне было крайне неудобно обременять мою радушную отзывчивую покровительницу, но ничего другого мне не оставалось.

- Проходи, проходи, - продолжала подталкивать меня в спину Наталья Петровна, по-хозяйски распоряжаясь в доме своего молодого соседа, к которому она меня отвела, когда я доела свою уху.

Я, с неуверенностью поглядывая на хозяина дома, разулась и прошла в комнату.

- Да, проходите, простите. Я-то отвезу, конечно, куда мне теперь деваться. Но имейте ввиду, дорога кошмарная, ехать будем часов десять, сразу предупреждаю.

- Десять? Там же двести километров всего!

- Двести пятьдесят почти. Десять - это в лучшем случае. У вас есть нормальная обувь? - Иван покосился на мои стильные и насквозь мокрые кроссовки у входа.

- Ладно, ребята, я пойду, у меня там моя куча мало…

- Да-да, конечно, спасибо огромное! - спохватилась я, чувствуя себя донельзя неловко: столько беспокойства по-настоящему занятым людям из-за моей, назовем вещи своими именами, блажи.

- Наталья Петровна! - окликнула я ее, уже вышедшую за порог, но еще не успевшую закрыть дверь. - Вы говорили, что подскажете еще, у кого можно переночевать!

- У меня можно, - так же коротко отрезал мой новый проводник.

- У Ванечки переночуешь, а завтра с утра он тебя и отвезет. Все, Ванюш, будь джентельменом, позаботься о барышне! - Наталья Петровна ушла, с видимым облегчением отделавшись от внезапного обременения в виде моей свалившейся ей, как снег на голову, персоны.

Иван лишь шумно, говоряще вздохнул и неодобрительно покачал головой.

- Вы обедали? - спросил он, извлекая из холодильника кастрюлю.

- Да, спасибо, Наталья Петровна буквально только что накормила меня ухой.

Я без приглашения, а потому немного робея, присела на стул у стола: уставшая, я больше не могла стоять, да и, переминаясь с ноги на ногу, я выглядела и чувствовала себя вызванной на ковер двоечницей в кабинете школьного директора.

Поначалу мне показалось, что отчужденность Ивана была вызвана подспудной неприязнью к чужакам, свойственной обитателям небольших удаленных замкнутых поселений, однако присмотревшись внимательнее, я поняла, что ошиблась: в нем не было враждебности, а немного поворчал он скорее от неожиданности - да и не ворчал ведь, так-то.

Было видно, что Иван не испытывал ни малейшего дискомфорта от присутствия незваной незнакомки - странным образом напряжение вдруг разом полностью отпустило и меня, словно бы его кто-то выключил.

- Знаешь, что многие местные рыбу варят с чешуей? - вдруг без всяких прелюдий перешел он "на ты", и у него это получилось так естественно, что ничуть не царапнуло и не вызвало во мне ни малейшего внутреннего протеста.

Я охотно решила разрешить себе быть ведомой, соглашаясь с предлагаемыми мне им условиями игры.

- Как это?

- Вот так. Она растворяется. Как будто. Сам-то я никогда не пробовал.

- Ты сам не отсюда?

- Мой отец отсюда. Родители развелись и мы с мамой уехали на "большую землю", когда мне было семь. Я вернулся сюда после университета.

Иван поставил на стол блюдце со сливочным маслом и корзинку с хлебом. Открыв холодильник, он достал бутылку с прозрачной жидкостью и две рюмки из шкафчика над мойкой.

Я никак не реагировала на происходящее. Иван был из тех удивительных, даже уникальных личностей, с которыми молчание не кажется тягостным и мучительно неловким. А может быть, я просто слишком устала и мозг, экономя свои значительно подыссякшие ресурсы, отключил свои приборы, замеряющие степень недовольства тобою окружающих, которые и заставляют тебя вечно дергаться и чувствовать эту жуткую скованность и настороженность в обществе малознакомых, а даже и хорошо знакомых людей.

Немного освоившись и осмелев, я с любопытством осмотрелась. Просторное помещение не имело внутренних перегородок, кроме двухстороннего камина, условно разделявшего первый этаж на зоны столовой и гостиной, над гостиной не было еще и потолочных перекрытий: так называемый второй свет - а потому комната казалась невероятно светлой и полной воздуха, от объемов которого, казалось, с непривычки просто перехватывало дыхание. Перед камином в гостиной стояло удобное уютное плетеное кресло с пледом на подлокотнике и красивый торшер с тканевым абажуром рядом с ним: единственные предметы интерьера, если не считать таковым установленный прямо посреди комнаты профессиональный турник, закрепленный при помощи протянутых к полу и стене металлических тросов. На стене вперемешку с разнокалиберными ловцами снов висели фотографии маяков в рамках разного размера: я всегда была абсолютно равнодушна к маякам и ловцам, ни то, ни другое ни с чем у меня не ассоциировалось, но маяки и ловцы Ивана мне почему-то вдруг очень понравились.

- Необычное сочетание. Ловцы и маяки - что между ними общего?

- Ловцов плетет и собирает моя племянница - она и дарит их мне. Точнее, отдает лишние из своей слишком время от времени разрастающейся коллекции. А маяки люблю я сам. Часть снимков тоже сделала моя племянница специально для меня, кое-что мне подарили мои рыбаки, но большинство фотографий сделал я сам.  

Осторожно, чтобы не расплескать, Иван поднес и поставил передо мной тарелку, пропустив мимо ушей мое сообщение о том, что я уже пообедала. Налив ухи и себе, он разлил по красивым хрустальным рюмкам на невысоких ножках водку и так же безапелляционно протянул одну из них мне.

- Наталья Петровна уже угостила меня водкой, - предприняла слабую попытку сопротивления я. - Дорогу размыло, и мы семь километров топали пешком.

- Ого! - уважительно кивнул Иван. - Тогда тебе тем более надо! Ну что, за знакомство?

Он чокнулся с моей стоявшей на столе рюмкой и, закинув голову, разом опрокинул в рот содержимое своей.

- Мишка вам не встретился по пути? Кета, - кивнув на мою тарелку, объяснил он, не дожидаясь моего ответа на свой вопрос, и начал шумно втягивать душистую горячую жидкость с ложки, чуть щурясь от поднимающегося над тарелкой пара.

Я, как завороженная, не отрываясь наблюдала за ним: в том, как он одним смачным глотком проглатывал ледяную водку, как с жадностью откусывал большие куски мягкого свежего пористого хлеба с маслом, как со вкусом и заразительным здоровым аппетитом жевал полным ртом - во всем этом было столько по-детски нефальшивой благодарности миру и любви к жизни, что под очарование подобного зрелища просто невозможно было не подпасть.

Я тоже сделала глоток из своей рюмки: охлажденная водка не имела ни вкуса, ни запаха - просто жидкий лед, прочертивший по пищеводу обжигающую дорожку и мгновенно растекшийся по всем, даже самым отдаленным, простуженным клеткам.

Существует два ассоциативных комплекса, связанных с водкой, я их называю "русский" и "ремарковский". Первый - с традиционным чисто русским угаром, без всякой меры, до потери человеческого обличья, до донышка и социального дна, с фундаментальным похмельным синдромом и неизменным стремлением объяснить это эпическое саморазрушение некоей мифической "древнерусской тоской", "больной исстрадавшейся душой" и чернейшей хандрой без видимых причин, от некой мнимой безысходности, как бы оправдывающей и придающей заурядному любителю выпить статус "великомученика" и "страстотерпца".

Персонажи книг Ремарка пили водку как какой-нибудь благородный напиток, выдержанный коньяк или кальвадос, смакуя букет и вкус, тоже от ощущения собственной потерянности или даже, зачастую, обреченности: многие герои Ремарка были неизлечимо больны, - то есть, тоже "с горя", но в их случае на самом деле имеющего место быть и не доходящего до стадии тотальной русской "расхристанности", с европейской аристократичной сдержанностью, элегантностью и душераздирающим смирением со своей участью. И аккурат эта деталь - что герои пили именно водку, а не что-то другое - усиливала, делала еще более пронзительным трагизм их положения, когда уже действительно нечего терять. 

Иван пил водку совершенно особым способом: просто потому, что именно водка лучше всего подходила ко времени и к месту, только и всего.

- Ты сам готовишь? - поинтересовалась я: несколько обеспокоенная полученной информацией о рецептуре блюд местной кухни, я с опаской присматривалась к бульону сквозь клубы пара - чешуи в нем вроде бы не наблюдалось.

- Как тебе? - вопросом на вопрос ответил Иван.  

Ему было около тридцати пяти и, высокий и подтянутый, с темно-русыми прямыми волосами и серыми глазами, он был определенно хорош собой - "не провинциально" и очень, очень хорош - с некоторым неудовольствием вынуждена была признать я: данное обстоятельство придавало моему приключению дополнительные коннотации, к которым я не готовилась, отправляясь в эту поездку, и которые требовали от меня теперь перенастраиваться на ходу.

- Очень вкусно, - врать мне не пришлось.

- Рыба без чешуи, не бойся ты уж так.

- Почему ты вернулся сюда?

- Захотелось.

- Чем ты занимаешься здесь?

- Рыбаки. Летом тут не протолкнуться. Сдаю гостевые домики, показываю рыбные места, даю напрокат катера. У нас здесь Эрик Клэптон любит рыбачить - слышала его музыку?

- Я слышала это имя, но не слушала его песен. Я не очень люблю такую музыку.

- А что тебе нравится?

- Не думаю, что это может быть кому-то интересно и сколь-нибудь важно, - меня саму немного удивило это мое "сколь-нибудь", вырвавшееся, видимо, под влиянием "помещичьи-старосветской" речи окружающих.

- И все-таки?

- Ну "Пикник", например.

Иван удовлетворенно кивнул, словно сделав из услышанного какие-то устроившие его выводы.

- И что, это правда? Ты сам видел его? Эрика Клэптона?

- Сам я не видел. Но мне кажется, что это может быть похоже на правду. Если бы наши сочиняли – называли бы кого-нибудь по…

- …мейнстримнее, - подсказала я.

- Ага. Все-таки Эрик Клептон - не тот исполнитель, кто однозначно известен каждому встречному поперечному. Он прилетает сюда - как-будто - на собственном вертолете. Сюда многие иностранцы прилетают на своих личных вертолетах. Шведы, норвежцы, канадцы, немцев очень много.

- У них нет своей рыбы?

- У них есть рыбнадзор, - приложив руку ребром к уголку губ, заговорщицким шепотом доверил мне секретную информацию Иван.

Он налил себе еще одну рюмку водки. Мне он наливать не стал. С одной стороны, я была рада, что мне не пришлось отказываться - не люблю такие ситуации, они чем-то смущают меня, с другой - меня удивили - и умилили - его патриархальные замашки.

- Просто я понял, что ты больше не будешь, - словно прочитав мои мысли, опроверг он мои инсинуации на его счет.

Я снова удивилась, но не сильно: в конце концов, я говорила, что уже выпила алкоголя раньше, так что сделать подобные предположения было не так уж и сложно.

- Не скучаешь по городу? – спросила я, чтобы что-то сказать.

Иван доел и откинулся на спинку стула, повесив на нее расслабленную руку. С ироничной полуулыбкой он, не отводя взгляда, смотрел на меня, забавляясь моими неудачными попытками скрыть все нарастающее смущение и завязать ни к чему не обязывающий светский "маленький разговор".

- Сама как думаешь? - он продолжал разглядывать меня в упор, никак не пытаясь облегчить мне поиск темы для беседы. - Люди задают очень много лишних вопросов, ответ на которые совершенно очевиден и совершенно им нужен. Много текста. Очень, очень много текста.

- Поэтому ты не хотел брать меня с собой? - стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучали детские обиженно-выговаривающие нотки, спросила я, понимая, что, слегка уязвленная, начинаю менять цвет своих ушных раковин: они у меня почему-то всегда готовы вспыхнуть по поводу и, что жутко меня злит, без. - Ты не любишь общаться? А как ты общаешься со своими рыбаками?

- Мы общаемся только по делу, - улыбнулся Иван.

- Со мной тоже можно общаться только по делу.

- И какое у тебя дело?

- Я хочу написать об этой вашей общине.

- Про них уже кто только не писал.

- Я знаю.

- Зачем про них писать еще? Зачем про них вообще писать?

По большому счету, мне нечего было ответить на этот вопрос. Не могла же я сказать, что меня вдруг просто по какой-то необъяснимой причине неудержимо потянуло сюда вопреки всем доводам рассудка и препятствиям, к которым я привыкла относиться, как к предостережениям свыше, сигнализирующим о том, что мне не стоит делать того, что я намеревалась сделать. Но и проигнорировать эту внезапно возникшую и не ослабевающую силу тяготения я тоже не могла: я вынашивала эту идею больше полугода, изучала информацию, что собрала в сети, и чем больше я во все это погружалась, тем сильнее меня влекло сюда: такие знаки я тоже привыкла принимать во внимание, - не могла же я вывалить всю эту эзотерическую ересь на едва знакомого человека. Не могла, но почему-то сказала:

- Может, и незачем. Скорее всего, незачем. Просто мне захотелось самой все увидеть. Своими глазами. И я воспользовалась своим служебным положением. Придумала себе цель.

- Что тебя в них так заинтересовало?

- Ну… Может, я смогу о них что-то понять, что-то, чего пока никто не понял.

- Для чего?

- А даже если просто для себя?

Иван пожал плечами:

- "Поиск истины - священный промысел", - процитировал он героя одного из фильмов Джима Джармуша.

- Ты считаешь, что я просто бешусь с жира от нечего делать?

- Нет, я так не думаю. Желание понять что-то для себя появляется явно не от нечего делать.

- Можешь рассказать о них немного? Ты часто с ними пересекаешься?

- Часто. Я вожу им продукты каждую неделю. Кстати, мне их еще надо загрузить - пойдешь со мной?

- Ты же не любишь общаться.

- Мы же общаемся по делу, - улыбнулся Иван. - Какой у тебя размер обуви?

- Тридцать девятый.

Иван встал и, подойдя к шкафу у входа, открыл дверцу. На нижней полке были составлены в ряд многочисленные резиновые сапоги: Иван начал перебирать их пару за парой в поисках нужной.

- Они будут тебе великоваты, это мужские сапоги: женщины здесь редкие гостьи. Но это самые маленькие из всего, что есть. Так ты идешь?

Я устала и разомлела от горячей еды и алкоголя, сознание туманилось и расплывалось, но мне не хотелось расставаться с Иваном, не хотелось лишать себя его. Мне хотелось, чтобы он был рядом. В легкой растерянности, пытаясь определиться, чего же я все-таки хочу больше: остаться в тепле или пойти с ним, я бездумно начала составлять грязную посуду на столе.

- Оставь, Маша уберет.

Сообщение о какой-то запросто хозяйничающей в его доме Маше неожиданно ощутимо кольнуло и нешуточно озадачило меня: во-первых, потому что я не могла знать, как его девушка воспримет мое появление в стиле явления Христа народу и как отнесется к предстоящей нам с ее любезным долгой совместной поездке. А во-вторых, изрядно меня саму тем самым удивив, во мне шевельнулось - и это переживание, что я тоже отметила про себя, было интенсивнее предыдущего - отчетливое сожаление о его семейном статусе. Впрочем, хотя все эти мимолетные недоощущения и были достаточно сильными, чтобы выдернуть меня из моей сонливости, но все же недостаточно сильными, чтобы всерьез и надолго выбить из равновесия: в конце концов мы же только-только познакомились.

Одевшись, мы вышли на улицу.

Иван доставал из багажника своего внедорожника ящики и относил их в обтянутый брезентом кузов военного грузовика. Откинувшись на спинку скамейки, я сидела в кузове, засунув руки глубоко в карманы, наблюдая за чужой спорой работой: от моего вежливого предложения помощи Иван категорически отказался - ящики тяжелые и их немного.

- Откуда у тебя такая машина?

- Раньше здесь было много военных частей. Когда их расформировали, дома, как и всю технику и оборудование, просто-напросто бросили. У нас здесь есть дайвинг-клуб: у ребят целый корабль, оставленный военными, на нем они и вывозят своих водолазов в море. Там, на дне фьордов лежат затопленные подводные лодки со времен войны, эти места пользуются популярностью у любителей погружений.

- Расскажи немного об этой вашей секте. Они там вообще-вообще не разговаривают?

- Община разделена на две неровные части: меньшая живет на одном берегу реки, более многочисленная – на другом. Один берег сильно заболочен, другой лесистый, поэтому первых местные называют "болотными", а вторых "лесными". Мне тоже не очень нравятся эти простецкие определения, но в отсутствие других приходится пользоваться тем, что есть.

- Надо же, я столько читала об этом, но не знала, что сект, оказывается, две.

- Журналисты наведываются к болотным сектантам и им кажется, что разницы между двумя общинами нет. Что болотные, что лесные - для вашего брата это лишь информационный повод, сенсация, экскурсия в кунсткамеру.

- А в чем между ними разница?

- Не разговаривают ни те, ни те, но, если "болотные" вообще не издают ни звука, то "лесные" довольно активно выражают свои эмоции: они смеются, плачут, кричат, шипят, рычат. К ним никто не суется, потому что они очень агрессивны и посетителей, мягко говоря, не жалуют.

- А которые живут на болоте - как они общаются между собой? Читают мысли друг друга?

- Нет, просто они... знают мысли друг друга.

- Но это же и есть телепатия, разве нет?

- Не совсем…

Иван удалялся к внедорожнику, брал очередной ящик, закидывал его в кузов, время от времени поднимался сам, оттаскивал ящики от входа и составлял их в ряд, но дыхание у него не сбивалось от нелегкой работы и голос не срывался: он то приближался, то удалялся, соответственно, его голос становился то чуть громче, то неразборчивее, и в зависимости от этого я то подавалась вперед, ему навстречу, то откидывалась обратно назад, чтобы не мешать.

- В их телепатии нет ничего мистического, она вырастает из вполне себе прозаических качеств: наблюдательность, проницательность, феноменальная память и способность к эмпатии, которая в их случае и впрямь сверхъестественная. Вот их эмпатия, разве что, - это единственное, что уже действительно граничит с каким-то волшебством. Сектанты могут определить, что переживает их собеседник, по самым мелким, незначительным и незаметным глазу штрихам. Догадаться, что почувствует и как поведет себя в определенных обстоятельствах человек с определенными особенностями нервной организации, не так уж и сложно, даже, скорее, не сложно совсем. Просто люди и свои-то мысли читать не умеют, куда уж им читать чьи-то.

- То есть, сектанты попросту приписывают окружающим свои собственные эмоции, проецируя на них свой собственный жизненный опыт?  

- Нет, невероятно богатый эмоциональный спектр позволяет сектанту настолько полно воспроизводить в своей собсвенной нервной системе чужие состояния, что его ощущения становятся сравнимыми с теми, которые возникли бы, произойди все это с ним самим на самом деле.

- Как бы ты ни был проницателен, ты можешь неправильно интерпретировать чужие действия и поведение.

- Некоторые люди ведь тоже умеют видеть других насквозь. Разница лишь в том, что сектанты видят еще более насквозь. И они не ошибаются.

Я пожала плечами, выражая свои сомнения и недопонимание.

- Я попробую объяснить, не уверен только, насколько хорошо у меня это получится. Смотри: считается, что на одну и ту же ситуацию может существовать несколько точек зрения: сколько людей, столько мнений. Но на самом деле никакого разнообразия толкований нет и быть не может. Реальность всегда объективна, - Иван на несколько секунд замолчал, оценивая пространство кузова и прикидывая, как правильнее будет расположить очередной ящик. - Разными бывают лишь интеллектуальные способности людей. Кто-то обладает таким объемом памяти, что способен удерживать без преувеличения огромный объем информации, соответственно, может видеть все причинно-следственные связи, всю картину целиком, и делать правильные выводы из наблюдаемого. В то время как у кого-то отдел памяти совсем невместительный, знания о мире у него отрывочны и не систематизированы. Многообразие точек зрения - это лишь многообразие заблуждений, возникающих вследствие некомпетентности той или иной степени.

- Есть два мнения - мое и ошибочное? - зачем-то, видимо, по дурацкой привычке время от времени демонстрировать свою вовлеченность в беседу, довольно банально сыронизировала я, хотя и сама не считала свою шутку остроумной - не счел ее таковой и Иван, и оставил мою ремарку без внимания.

- Болотные сектанты могут позволить себе не озвучивать выводы, которые они делают: они даже не сомневаются, что точно такие же выводы делает - самостоятельно, без посторонней помощи - и их собеседник. Они одинаково смотрят на вещи и видят одно и тоже, понимаешь? Общение нужно, чтобы убедиться в идентичности трактовок, сверить показания приборов. Язык возникал в свое время не столько для общения, сколько для мышления и - для синхронизации мышлений индивидов в коллективе. У сектантов приборы работают на удивление синхронно.

- Наверное, - неуверенно отозвалась я.

- Давай я попробую описать это чуть предметнее. Вот ты сейчас сидишь и чувствуешь себя не в своей тарелке, потому что считаешь себя непрошенным гостем и хочешь быть мне хоть чем-то полезной, чтобы как бы заслужить тем самым право на пребывание здесь. Помочь ты мне ничем не можешь, к тому же ты очень устала и объективно нуждаешься в отдыхе, но боишься, что я расценю твое поведение как симуляцию, эгоизм, лень и наплевательское отношение к ближнему. Ты все это прекрасно понимаешь, но опасаешься, что этого не понимаю я. Объяснять мне все это, оправдываться, доказывать что-то - это очень долго и трудоемко, проще встать и сделать вид, будто оттащив ящик на пару сантиметров, ты здорово облегчишь мне жизнь, а потому тебя так и подмывает взять и именно так и поступить.

Я слушала его, улыбаясь, молча, не перебивая и не возражая. Иван говорил спокойно, медленно, с паузами, если они ему требовались, не частил, как это обычно делают те, кто стремится побыстрее изложить свою мысль, опасаясь, что собеседник может в любой момент, заскучав, перестать слушать или вклиниться сдуру в стройный монолог и вставить свои пять аргументов, настолько ненужных и бессмысленных, что это способно начисто отбить охоту к продолжению общения даже у самых говорливых и толстокожих ораторов.

- Теперь давай бегло пройдемся по мне. Любой другой человек на моем месте чувствовал бы и вел себя аккурат так, как ты себе представляешь: негодующе пыхтел и бубнил бы себе что-то под нос, давая беспардонной интервентке понять, какого плачевно невысокого он о ней мнения. В глубине души он сам отдавал бы себе отчет, что все происходящее его ничуть не раздражает, более того, все с точностью до наоборот: он очень рад неожиданной красивой гостье, в помощи которой абсолютно не нуждается, и которую та не может ему оказать. Все, что она может, это создавать, путаясь под ногами, видимость помощи, что как раз-таки и будет по-настоящему нервировать. Но любой другой на моем месте все равно накручивал бы сам себя и потихоньку зверел, будучи уверенным, что подобное чужое поведение должно вызывать у него только такую реакцию и никакую иную, потому что его отец и многие взрослые, которых он наблюдал в своем детстве, всегда раздражались в схожих обстоятельствах. Его отец в свое время намеренно выражал недовольство как можно более демонстративно: акцентируя внимание на чьем-то возмутительном безделье, на фоне которого он сам начинал выглядеть еще большим молодцом-огурцом, он преследовал цель заслужить похвалу и благодарность своей не расточительной на эти эмоции матери или жены. Ребенок, принимая родительские неврозы за образцы нормы, начинает вести себя во взрослой жизни аналогично, но уже без тех побуждений, что руководили его папой и мамой, по инерции, рефлекторно, потому что "так надо". Я всем своим видом пытаюсь тебе показать, что не испытываю по отношению к тебе ничего и отдаленно похожего, но до конца ты мне все равно не веришь и боишься, что я затаил на тебя обиду. Взрослые люди запросто могут позволить себе выйти из этого минного поля чужих и своих детских предубеждений и предрассудков, могут позволить себе общение без манипуляции, без контроля за партнером и попыток влиять на его восприятие и отношение к ним.

- Но язык нужен не только для того, чтобы предъявлять претензии друг другу и друг перед другом оправдываться. Бывает, я слышала, люди вызывают друг у друга и положительные эмоции, – снова не особо остроумно съехидничала я, но на этот раз мое замечание стоящим внимания Ивану показалось.

- Эмоции и чувства - это информация, которая никогда не передавалась при помощи слов. Антропологи предполагают, что изначально предки человека общались, издавая звуки, напоминающие птичье пение: именно поэтому люди сегодня так любят музыку и без затруднений безошибочно распознают настроение любой музыкальной композиции. Существует ведь множество языков помимо вербального. Живые существа в природе обмениваютсяразными сведениями при помощи запаха и вкуса выделяемых ими жидкостей, электрических импульсов, телодвижений - всяких там брачных танцев и ритуальных игрищ. О состоянии человека гораздо больше может поведать мимика, интонации, жесты, позы, изменения температуры и цвета кожных покровов, колебания воздуха, вызываемые пульсом, химический состав выдыхаемой из легких газовой смеси, если хочешь. Слова как раз-таки ничего не значат. Если я сейчас скажу тебе, что ты мне ужасно неприятна и несимпатична, ты поверишь мне?

- Поверю. Не думаю, что у меня так уж много веских оснований не верить.

Иван подошел ко мне вплотную и опустился передо мной на корточки.

- Правда поверишь? – улыбаясь, он смотрел мне прямо в глаза и меня обдало потоком жара, как из открытой топки печи: еще никогда раньше близость мужчины не вызывала во мне такого сильного - и такого приятного - волнения.  

- А Маша твоя девушка? - неожиданно для себя самой, но не совсем, точнее совсем не невпопад спросила я.

- Маша лучшая подруга моей бабушки, - легко ответил он, вставая и возвращаясь к прерванной работе. - Она взялась опекать меня после того, как бабушки не стало. Они с дочкой убирают в домиках, готовят для туристов и мечтают женить меня поскорей. Я хорошо плачу им, кроме того, поскольку в деревне делать особо нечего, то возможность заняться хоть чем-нибудь самоценна: это я к тому, чтобы ты не смотрела на меня так, словно я самый махровый сексист и угнетатель угнетенных из всех, что тебе доводилось встречать.

- А сколько у тебя домиков?

- Три.

- Какой из них мой?

- Не-не, ты переночуешь в моем доме. Домики не подготовлены для приема гостей: сезон уже закрыт. И я не собираюсь протапливать ради тебя в гостевом коттедже, да и времени на это уже нет.

Я несказанно обрадовалась, что мне не придется ночевать одной: я боюсь темноты и с трудом переношу ночное одиночество даже в городской квартире, где никогда не бывает абсолютно темно и тихо, мысль же о том, что мне придется провести ночь одной в большом, пустом доме в действительно абсолютно тихой, темной и почти безлюдной деревне с подступающим к стенам непроходимым лесом, и вовсе наполняла меня кромешным ужасом.

- Просто памятуя о твоей социофобии, я не хотела бы обременять тебя своим обществом сверх всякой меры, - на всякий случай объяснилась я.

- Дела с моей социофобией обстоят далеко не так отчаянно, как с твоей никтофобией, - улыбнулся Иван и от изумления я чуть захлебнулась вдохом.

- С чего ты взял, что я боюсь темноты?

- Пошли, - загрузив все коробки, он снял рабочие перчатки и бросил их на пол в угол кузова. - Не бойся, я тебя не съем, обещаю. Твоему обществу помочь спуститься на землю?

- Не надо, - огрызнулась я.

Стоя на лесенке, Иван опустил брезентовый полог и начал фиксировать его, продевая люверсы на специальные крепления вдоль борта.

- Как ты сам общаешься с сектантами? Тоже без слов? Ты их понимаешь? - я спрашивала его, всеми силами пытаясь "оттащить" саму себя от своих навязчивых мыслей о том, что его джинсы очень эффектно сидят на той части тела, на которой они сидят, и что эта часть тела у него есть.

- Прекрасно. И, знаешь, комфортность такого общения стала причиной того, что мне становится все сложнее, скучнее и как-то ленивее общаться при помощи слов с окружающими.

- Почему ты сделал исключение для меня? Почему тебе захотелось сейчас поговорить со мной?

- Может, потому что я понял о тебе что-то? Что-то, чего ты сама о себе еще не поняла? - учитывая проницательность всех его предыдущих догадок, я не могла отнестись к его самоуверенному заявлению с самоуспокоительным скепсисом.

- Нет-нет-нет! - запротестовала я. - Мы знакомы от силы пару часов. Что такого ты мог успеть понять обо мне?

- Ну, например, я думаю, что твоего кота зовут Эдмунд.

Я кивнула, давая понять, что оценила его ход.

- Ладно. Хорошо. Я говорила, что люблю "Пикник", с кличкой ты просто случайно угадал. Но как ты понял, что у меня есть кот? У меня на одежде шерсть? Царапины на руках? Сухой корм из карманов высыпался?

Иван улыбнулся, но ничего не ответил.

Мы вернулись в дом. От физической усталости и информационной передозировки я в буквальном смысле просто отключалась и засыпала на ходу.

На кухне, заканчивая уборку, вытирала со стола пожилая женщина. Невысокая, сухощавая, с идеально прямой осанкой, уложенными в элегантную "ракушку" седыми волосами и очень располагающим интеллигентным лицом.

- У тебя гости, Ванюша? Ты вроде говорил, что туристов больше не будет… А я как раз испекла булочки с корицей! - в доме действительно головокружительно пахло свежей выпечкой.

- Это просто чудесно. Маш, девушка устала. Она из города, а у нас тут, как всегда, дорогу размыло. Семь километров пришлось пилить, - Иван взял мою куртку и повесил ее на спинку стула, поставив тот напротив топки камина, в котором вовсю полыхало пламя.

- Да, у нас такое случается сплошь и рядом, - вытирая руки полотенцем, сочувственно покивала Мария.

- Постели кровать, Маш, будь так добра!

- Я уже постелила, Иванушка.

- Нет, постели девушке отдельно.

- Хорошо, как скажешь, - Мария была заметно разочарована: похоже, ее и в самом деле не на шутку беспокоило неустроенное семейное положение ее подопечного, а потому с характерной деревенской бесхитростностью она была готова принять любой подходящий объект нужного пола за долгожданную потенциальную невесту.

Мария была из тех бесконечно симпатичных и трогательных немолодых женщин, которые в своей жизни всегда были безукоризненно воспитаны, но для которых с возрастом стало возможным поведение, раньше казавшееся им решительно непозволительным. Словно бы преклонные лета снимают многие табу или лишают их возможности держать себя в ежовых рукавицах так жестко, как раньше. Они не становятся бестактными и бескультурными, вовсе нет: в свое время в них было столько предписаний, зажимов, рамок и запретов, что, убери ты даже большую половину из этого комплекса, и эти женщины все равно останутся истинными леди. Они по-прежнему хорошо помнят те времена, когда их смущало огромное множество вещей, но вот такого сильного смущения больше нет, а вместо этого есть небольшой когнитивный диссонанс и конфликт старых представлений, отошедших на задний план, но не исчезнувших насовсем, и нового, не присущего им раньше, но закономерного для их возраста снижения пиетета к чрезмерно регламентированным "светским церемониалам" и "мнению света". Этот диссонанс всегда отражается на их лицах вкупе с выражением легкой растерянности, связанной с возрастным ухудшением памяти: они как будто силятся и не могут припомнить, какие именно старые и новые представления в данный конкретный момент вступили в их подсознании в конфликт.

Мария протянула мне блюдо с булочками аккурат с такой полуулыбкой, в которой сквозило, с одной стороны, легкое чувство неловкости за ее не скрываемые надежды и ожидания, уже больше напоминающие ультиматум, а с другой - немного по-детски капризная готовность до последнего упорствовать в отстаивании своего права на эту свою требовательность.

И хотя от двойной порции ухи мне казалось, что меня заполняло едой от тазового дна до ушных полостей, я беспрекословно взяла одну булочку и откусила, чувствуя себя как будто слегка обязанной искупить свою нечаянную вину за то, что я не оправдала чужих настолько отчаянных чаяний. Свежая сдоба, мягкая, сочная, упруго проседала при надкусывании, и я не заметила, как съела всю булочку целиком, хотя изначально намеревалась вежливо надкусить и как-нибудь избежать дальнейшего поглощения лишних калорий. Более того, не в силах преодолеть искушение, я взяла еще одну: уж очень было вкусно и тем самым я хотя бы частично компенсировала милейшей обаятельной Марии ее расстроенные чувства и разочарование во мне.  

Мария одобрительно наблюдала за мной все время, что я с наслаждением жевала, после чего провела меня в одну из спален на втором этаже. Пока я принимала душ, она приготовила мне постель. Помывшись, я сразу легла и, хотя обычно на новом месте засыпаю с трудом и сплю, как правило, плохо, я почти мгновенно провалилась в сон и спала в ту ночь, как убитая.

 

 

*******

 

 

 

- Если вдуматься, болота не менее живописны, чем переоцененные горные или морские пейзажи, а по мне так и несравнимо интереснее. Мрачнее, таинственнее, мистичнее. Это более сложная для восприятия красота, более интеллектуальная, - Иван с обожанием смотрел на проплывающие за окном машины виды: чахлые деревца с шелушащейся от лишайников корой, зеркала лужиц посреди кочек, заросших мхом, сейчас, по осени, ярко-оранжевым, исполинские валуны и булыжники, покрытые белесой лишайниковой вязью.  

Слушая его вполуха, я постоянно вспоминала картину, которую увидела, выйдя из своей спальни утром: Иван в одних спортивных брюках занимался на турнике, проделывая невероятной красоты и сложности упражнения, благо, пространство комнаты и высота потолка позволяли ему это. Какое-то время я, застыв, наблюдала за его сальто и стойками, впечатленная его физической формой и внешним видом: он был потрясающе сложен. Заметив меня, он спрыгнул на мат под турником и, пригласив меня завтракать, сам отправился в душ.

Грузовик тяжело переваливался через переплетения корней и вывороченные глыбы грунта, то и дело пробуксовывая в глубоких рытвинах. Мотор ревел, время от времени взвывая, увязнув в тяжелых комьях черной земли, что здорово меня напрягало и затрудняло общение, а потому почти всю дорогу мы ехали молча, лишь изредка обмениваясь своими соображениями по поводу наблюдаемого по пути.

"Надейся на лучшее, но готовься к худшему" - знаменитый афоризм никогда не был моим жизненным кредо, я всегда руководствовалась только первой его частью. В моей жизни случались моменты, когда с леденящей душу точностью реализовывались самые мрачные прогнозы, но также не редкостью бывали и случаи, когда все заканчивалось самым наилучшим образом, и даже благополучнее и успешнее, чем представлялось в самых дерзких и самонадеянных мечтах. Но чаще всего задуманное воплощалось в жизнь в смазанном виде, то есть, о нем можно было резюмировать "конечно, могло быть и лучше, но могло быть и намного хуже".

К тому же, отношение к тому или иному событию всегда очень зависит от степени тревожности: от того, был ли ты более склонен к оптимистичному, или же, наоборот, к катастрофическому восприятию происходящего, ты и выносишь в итоге окончательный вердикт, стоила ли овчинка выделки, или все же имело смысл прислушаться к внутреннему голосу, зудевшему, что лучше бы тебе было остаться дома и не лезть, куда не просят. Одним словом, трезво и объективно оценивая свой личный жизненный опыт, я должна была бы признать, что "худшее" происходило все же довольно редко. 

Настолько редко, что когда наш грузовик ухнул в очередную лужу и замер, как вкопанный, вторкнувшись передными колесами в адские толщи мягкого жирного глинистого месива, первой моей мыслью было – нет. Нет-нет-нет, так не бывает, мы же не в кино. Не бывает так, чтобы, рисуя себе в воображении картины, как ты застреваешь в непролазной чащобе за сотню километров от какой-либо маломальской цивилизации, ты бы вдруг брал и оказывался в декорациях этой своей фантазии – один в один – даже не успев "додумать" и "дорисовать" ее до конца. Так не бывает, чтобы ты настолько не ошибся в своих самых дурных предчувствиях, не бывает, чтобы всевозможные "говорили же тебе" вдруг взяли и оправдались бы все до единого.

Ни слова не говоря, Иван вышел из машины, спрыгнув с подножки прямо в глубокую воду.

Внушительные дворники безучастно продолжали как ни в чем ни бывало тяжело сгребать потоки воды, струившиеся по лобовому стеклу неиссякающим водопадом.

На мысль "хорошо, что у нас полный кузов еды", наложилась заглушившая ее другая - нет, не сметь даже думать об этом, сейчас Иван найдет способ выбраться из болота, и уже через полчаса все это покажется просто мелкой неприятностью и легким испугом.

Я посмотрела на экран своего смартфона: связи, естественно, не было.  

Иван вернулся в машину и начал стаскивать боты – они были полны воды. Он поочередно вылил ее за дверь сначала из одного, потом из другого сапога, после чего стащил и отжал мокрые насквозь носки.

- Так не бывает, согласен, - меня уже не удивляла его способность опровергать или соглашаться с моими не озвученными мыслями. - Я пять лет езжу по этому маршруту и такое случается впервые. Сам не могу поверить.

- То есть…

- Да, ты права, хорошо, что у нас есть еда.

Странно, но я не ощутила страха. То ли еще не осознала, не прочувствовала в полном объеме весь масштаб форс-мажора, то ли присутствие Ивана, его невозмутимое спокойствие и совершенно непоколебимое самообладание внушали убежденность в том, что все под контролем: точнее, значительно облегчали процесс самообмана, будто это так.

- Смотри, мы проехали приблизительно половину пути. Сто с небольшим километров. До поселения осталось еще сто с небольшим, но до него расстояние все же чуть меньше, да и дорога там дальше будет легче, по берегу моря: я думаю, что правильнее будет продолжать двигаться вперед, а не возвращаться. Мы сможем добраться до общины дней за пять. Тебя могут хватиться в городе?

- Нет. Я предупреждала, что меня может не быть на связи какое-то время.

"Дней за пять"?! Он сказал "дней за пять"? Пять дней? Один, два, три, четыре, пять – пять дней пешком по дикому лесу?

- Хорошо, значит, никто не будет паниковать из-за твоего исчезновения с радаров. Мишки в это время года уже готовятся к зимней спячке, они отъелись за лето, а потому не так опасны. Но у меня есть ружье на всякий случай. Есть палатка и спальник, один, правда. Есть фонарик, топорик и котелок. Есть термос. Сейчас три, - он посмотрел на свои массивные наручные часы. – Предлагаю пообедать и пройти хотя бы немного – часов до семи. В семь начнет темнеть и я поставлю палатку. Завтра выйдем к морю и дальше сможем ночевать в заброшенных рыбацких избах, тут много таких. Раньше, говорят, их штук пятьсот стояло по всему побережью.

- Ты точно не можешь выехать?

Иван выразительно посмотрел на меня.

- Ты думаешь, мне самому неймется чесать через лес под проливным дождем несколько дней кряду? Сможешь, держась за стенки, по колесам перебраться внутрь кузова? Воды в луже выше колена.

Я кивнула и открыла свою дверь. Встав на подножку и ухватившись за мокрый холодный канат, удерживавший натянутый над кузовом брезент, я переступила на колесо. Распластавшись почти в шпагат, дотянулась до другого колеса и переместилась на него. Перешагнув за угол и оказавшись сзади машины, я увидела, что Иван уже забирается внутрь кузова. Я встала одной ногой на нижнюю перекладину металлической лесенки и поднялась за ним следом.

Иван надел сухие носки и переобулся: в грузовике было несколько запасных пар сапог, - после чего начал деловито упаковывать в рюкзак пачки с гречневой крупой, макароны, банки с тушенкой и чай.

- Давай свой, - потребовал он и я протянула ему рюкзак.

Открыв его и обнаружив в нем бутылки вина, он одобрительно хмыкнул, но бутылки извлек, заменив их на три бутылки морошковой настойки.

Упаковав и мой рюкзак, он вернул его мне, после чего протянул один из предусмотрительно запасенных в грузовике дождевиков.

- Где мы будем брать воду? – спросила я, когда мы выбрались из кузова и, прыгая с поваленного бревна на бревно, начали пробираться вдоль затопленной колеи.

Иван лишь молча обвел рукой вокруг.

- Ты шутишь?

- Ничуть. Тут множество родников повсюду.

Найдя относительно сухую полянку, Иван развел костер, соорудив над ним перекладину из веток для котелка.

Набрав воды в ближайшем мини-озерце, он водрузил котелок над пламенем, а когда вода закипела, засыпал в кипяток вермишель и выложил содержимое банки тушенки. Постоянно помешивая, он какое-то время варил наш незамысловатый обед, после чего снял котелок с огня.

- Ложка только одна. Давай сначала ты, потом я.

Я зачерпнула немного горячих макарон и, проглотив, протянула ложку Ивану.

- Не могу видеть, как ты смотришь на меня голодными глазами. Если тебя это не смущает, конечно.

- Если тебя это не смущает, меня и подавно, - он отправил в рот порцию вермишели и вернул мне ложку.

Так, поочередно передавая ее друг другу, мы доели наш обед: брезгливость, как выражение недоверия человеку, который, в общем-то ничем твоего недоверия не заслужил, и от которого, более того, в самом что ни на есть буквальном смысле теперь зависела твоя жизнь, казалась мне какой-то неуместной и даже кощунственной.

По капюшону скатывались струйки воды и непрерывающимся каскадом капель обрывались вниз, образуя перед глазами небольшую завесу из нитей водяных бус. Жирные капли плюхались в котелок, капало с подбородка и с кончика носа, капало с красных, отливающих фиолетовым пальцев рук, холодные ручейки затекали под рукава дождевика аж до локтей: дождь шел, не переставая, то чуть затихая до состояния висящей в воздухе взвеси, то набираясь мощи и начиная извергаться секущим ливнем.  

- Ты как? – спросил Иван, надраивая опустевший котелок песком и ополаскивая его в озерце.

- Знаешь, по-своему это даже романтично. Думаю, многие в детстве мечтали оказаться на необитаемом острове. Особенно в таких, положа руку на сердце, щадящих условиях, да еще и с таким умным и умелым, ловким и смелым напарником. И блестящим собеседником вдобавок ко всему.   

- Я рад, что тебе нравится наше приключение. Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.

Я почувствовала, как мою диафрагму стиснула ледяная рука.

Все-таки современный человек существует в условиях абсолютно безопасного мира и в своей обычной повседневности практически не сталкивается ни с лишениями, ни с физическим страданием, ни с увечьями, ни уж, тем более, с серьезным риском гибели: в современном мире смерть – это то, что случается только в компьютерных играх и кино, то есть, это не прекращение человеческого существования, а лишь исчерпанный лимит виртуального персонажа, конец сессии, после которой сразу же можно начать новую. Современное общество с его невротично деспотичной установкой на позитивное мышление запрещает задумываться о человеческой смертности, объявляя любые разговоры о ней пораженческими, упадническими и просто-напросто неприличными. Сегодня люди намного дольше живут, намного реже и намного легче болеют и выглядят намного моложе своих почтенных лет, но они по-прежнему все еще смертны - и только оказавшись в лесу за сотни километров от цивилизации, способной без промедлений избавить от всех угроз и неудобств, я во всей полноте осознала эту простейшую, казалось бы, мысль: я – живой организм, а в мире полным полно факторов, которые могут иметь для живого организма самые фатальные и необратимые последствия.

Иван снова набрал воды в котелок и поставил на огонь. Пока вода закипала, глубоко закопал в землю мусор. Залив кипяток в термос и положив тот в свой поистине безразмерный баул, он поднялся с земли и с виновато-сочувствующим видом посмотрел на меня.

- Идем? Тебе не тяжело?

- Пока нет, - мужественно соврала я, надевая свой неподъемный рюкзак. - Ты когда-нибудь стрелял в животных?

- Случалось. Ко мне росомаха как-то повадилась было лазать в ангар для катеров. Волков приходится отстреливать время от времени.

- А медведей?

- Ты пойми одно: мишка боится тебя не меньше, чем ты его, и во встрече с тобой он заинтересован ничуть не больше, чем ты во встрече с ним. Все будет хорошо. Знаешь, что по-настоящему прекрасно? Что нет комаров и гнуса. Летом риск быть сожранным мошкой гораздо, гораздо реальнее, чем вероятность попасть в лапы мишке, поверь мне.

- Ты никогда не называешь медведя медведем – только "мишкой". Это такое охотничье табуирование называния опасного зверя?

- Наверное, - улыбнулся Иван. – Никогда не замечал за собой и не задумывался над этим. Отец и дед всегда говорили только так.

Мы шли по лесу, по густому, мягкому, как поролон, мху, то и дело перешагивая через поваленные деревья с вывороченными корневищами. То тут, то там в густом валежнике мелькали проплешины грязного белого цвета.

- Это что, снег? – удивилась я.

- Еще прошлогодний, - улыбнулся Иван. - Я надеюсь встретить кого-нибудь из сектантов: они регулярно выезжают в лес на квадроциклах, так что нас могут подобрать.

- Послушай, а эта ваша община – это действительно секта? – несказанно ободренная услышанным, я снова сделалась способной думать о чем-то кроме бедственного положения, в котором мы вдруг оказались.

- Их так называют – так понятнее и проще объяснить, что они такое, - громко, чтобы я слышала его сквозь шелестящий при ходьбе капюшон дождевика, охотно подхватил предложенную мною тему Иван, явно обрадованный тем, что ему удалось отвлечь меня от грустных мыслей. - Но на самом деле нет, к религии они не имеют никакого отношения. Они вообще не религиозны.

- Как они появились? Откуда они взялись? – я старалась говорить так, чтобы мой голос не дрожал от переизбытка радостных чувств и не выдал бы моего легкого, но все равно не делающего взрослому человеку чести, перевозбуждения.

- Лет семьдесят назад там работал научно-исследовательский центр, они бурили скважину и изучали строение земной мантии. К слову, поговаривают, будто достигнув глубины в тринадцать километров, рабочие, обслуживавшие бур, начали слышать доносившиеся из самых недр земли душераздирающие стоны, вопли и стенания, и решили, что докопались до самого ада. Я был юристом и занимался банкротством предприятия, на балансе которого сейчас находится скважина, и должен был распродавать с аукциона все имущество, скважину в том числе.

- Дай тебе волю, ты и ад продал бы! – изображая старческое брюзжание, "проворчала" я, Иван вежливо улыбнулся. - И что, покупатели выстроились в очередь?

- Да как-то, ты знаешь, нет. Насколько я знаю, предприятие до сих пор не продано. Но я давно не интересовался этим. Скважина так и стоит брошенная и никому не нужная.

- Дыра в земле глубиной в тринадцать километров просто-напросто брошена?

- Она запечатана, конечно. 

- Мне кажется, абсолютно на всех бурильных установках ходят такого рода байки. Про голоса из ада, я имею ввиду.

- Да? А как ты тогда объяснишь все то, что случилось с жителями этого городка?

- А что с ними все-таки случилось на самом деле? - не поддержала я его паясничания, и Иван вернулся к повествовательному тону:

- Неизвестно. Про них долгое время никто ничего не знал. Всего пару лет назад начался этот бум и сюда повалили журналисты. До этого они тихо-мирно поживали себе в своем мирке и до них никому не было никакого дела. И скоро, когда схлынет вся эта шумиха, не будет опять.

- На что они живут? Как зарабатывают на жизнь?

- Те, которые на болоте, занимаются программированием, зарабатывают, и более чем неплохо, в интернете.

- У них есть интернет?

- Это бывшие ученые. Они там все чертовы гении. У них есть все. Продукты, медикаменты и все необходимое им привожу я. Все продовольственные запасы хранятся у них на складе, который не запирается, и где каждый берет, что ему нужно.

- У них там что, коммунизм?

- Нет, я бы сказал у них там здравый смысл. Они не готовы тратить такой священный для них ресурс, как время, на такую немыслимую для них ерунду, как дележка еды. Подобное настолько ниже их достоинства, что эта величина уже приобретает сильно отрицательное значение.

- А на что они тратят свое священное время?

- Творчество.

- Ясно. А чем занимаются "лесные"?

- Охота, рыбалка, грибы-ягоды, коровы, какое-никакое земледелие.

- Почему произошло такое разделение? Высоколобые интеллектуалы-снобы гнушались общаться с аграриями-плебеями?

- Знаешь, что самое парадоксальное? Это, как ты их назвала, аграрии обособились и прекратили всяческие контакты со своими соседями. Ну, если не считать контактами то, что они регулярно подбрасывают болотным к дверям их домов разложившиеся тушки крыс, гадят у них во дворах на дорожках по ночам и плюют им вслед в моменты нечаянных встреч. Аркадий и Борис Стругацкие в одном из своих романов описывали мир, в котором человечество раскололось на две неравные части, меньшая из которых несоизмеримо обогнала в своем развитии подавляющее большинство. Интеллигентным братьям подобное положение вещей казалось немыслимо несправедливым и неприемлемым: они считали любую элиту явлением антидемократичным, антигуманным. Но гениальные авторы при всем своем сверхчеловеческом интеллекте кое-чего все-таки не учли. А именно во всех смыслах замечательного эффекта Даннинга-Крюгера, который заключается в том, что чем менее компетентен человек, тем менее он в силу своей некомпетентности способен осознавать свою некомпетентность, и тем более некомпетентными кажутся ему компетентные люди. Понимаешь всю прелесть картины? Лесные сектанты не ощущают интеллектуального превосходства болотных – и даже более того: это они ощущают свое превосходство над ними! Они считают болотных умников неприспособленными к жизни простачками не от мира сего, витающими в облаках мечтателями, чудаками со странными потребностями, "иванушками-дурачками", и просто до остервенения их ненавидят.

- За что?

- Во все времена гадкие утята жутко раздражали обитателей птичьего двора, потому что с точки зрения утки самый совершенный лебедь – это уродливая, неправильная утка. Здесь у нас в кои-то веки сложилась ситуация, когда количество гадких утят превысило традиционный один экземпляр на ферму, и они смогли объединиться и обособиться.

- Но как так получилось, что перестали разговаривать и те, и те?

- Ну, про "болотных" я тебе уже объяснил в меру своих скромных возможностей. У них просто пропала необходимость в вербальном общении как в чем-то излишнем.

- А "лесные"?

- Деградация. Они банально постепенно разучились пользоваться языком.

- Так быстро?

- Дурацкое дело нехитрое.

- Почему они не разъехались? Почему никто не уезжает сейчас?

- "Болотные" не уезжают, потому что их все устраивает: они нуждаются в изоляции, она им жизненно необходима. Ну а "лесные" теперь уже просто больше не смогут существовать в других условиях. Они как маугли. Натурально одичавшие.

- Их как-то изучают? Психологи, не знаю, социологи там какие-нибудь… Их пытаются... реинтегрировать в общество?

- Ну не всем же удается раскулачить свое руководство и добиться финансирования своей самодурской экспедиции сюда. Условия, опять же, здесь не самые манящие – заполярье, вечный холод, леса, болота, мишки, комары размером с броненосца – не шибко ты тут нареинтегрируешься. Да и, в конце концов, все имеют право жить так, как их душеньке угодно. Уголовный кодекс ни те, ни другие не нарушают, ничьи права не ущемляют, сами обособились от общества – кому они мешают и кому они нужны?

- А постоянные конфликты с "лесными"? Как "болотные" справляются с этим без помощи полиции?

- Ты знаешь, болотные сектанты активно и с большим энтузиазмом занимаются спортом, в том числе и различными единоборствами. Так что постоять за себя они умеют, они не какие-то там заморыши и книжные черви, как это представляется многим. В то время как их бывшие товарищи из лесного поселения аккурат наоборот за собой совершенно не следят, нередко имеют проблемы с лишним весом и злоупотребляют самогоном собственного приготовления. Поэтому в открытую и напрямую в конфликты лесные с болотными не вступают.

- А на болоте они там все святые, что ли? Йога, просветление, ЗОЖ, "фитнес-наци"?

- А вот и нет, они постоянно заказывают алкоголь, они совсем не дураки выпить – они вообще ни в чем не дураки, странно было бы, если бы они были дураками в этом. И они не вегетарианцы, но едят мало, хотя готовят божественно – ну, как и все, что они делают. Впрочем, многим их еда кажется слишком сложной. Слишком сложной в приготовлении и слишком сложной в плане вкуса – каждое блюдо состоит из очень уж большого количества ингредиентов.

- И как они реагируют на варварские выходки своих соседей?

- Ну, к ним в поселение заходят волки, росомахи, лисы - и тоже оставляют следы своей жизнедеятельности вокруг человеческого жилья.

- "Болотные" не считают "лесных" за людей?

- Они воспринимают их как данность, как один из пунктов в большом перечне условий окружающей среды, в которой они вынуждены существовать.

- А как местные смотрят на все это?

- Местные? Кого именно ты имеешь ввиду? У Натальи Петровны три дочери, все три непутевые, разведены, дети полубепризорные мал мала меньше - все на бабушке. Николаю Петровичу "лесные" измазали борта лодки экскрементами так, что он потом, матерясь на все село, несколько дней отскребал, - он теперь и на сто километров к ним не приблизится, я удивился, что он согласился тебя отвезти, наверное, совсем с деньгами туго: он недавно новый катер купил. Мария переживает только о том, что никак не может подыскать мне и своей дочке – той уже за пятьдесят – спутников жизни.

- А ты? Что ты думаешь об этом?

- Я? Я думаю, что люди на болоте – это и есть тот самый предсказанный Стругацкими новый этап эволюции. И между нами и ними пропасть немногим меньшая, чем между ними и лесными дикарями. И намного большая, чем между лесными дикарями и нами. Ведьмины волосы, - показал Иван на свешивающиеся с веток густые клоки длинных и тонких, как нити, стеблей необычного растения, и вправду похожих на спутанные грязные седые старушечьи лохмы.

Он выложил из этих клоков у себя на груди "бороду" - получилось очень правдоподобно и смешно.

- Тебе идет, - я достала свой телефон и сделала несколько снимков, хотя страшно устала и фотографировать совсем не хотелось – мне в принципе не хотелось уже ничего.

Периодически в сознании сигналом ракетницы вспыхивало воспоминание, что происходит, и внутри все сжималось от отчаяния и чувства безнадежности. Лес, медведи, грядущая ночь, едва знакомый мужчина рядом и еще как минимум несколько дней изматывающей, очень тяжелой дороги – это не текст, не кино, не вялотекущее фантазирование во время долгой и скучной поездки на автомобиле. Это все не понарошку. Все по-настоящему. И возможности сказать "я передумал, я больше не играю" у тебя нет.

Каждый резкий звук, каждый порыв ветра и шум сорванных им с ветвей капель, зловещее гудение крон и инфернальный скрип стволов деревьев - все вызывало во мне все новые и новые приступы тревоги, во всем я видела недобрые знаки и предзнаменования.

Какое-то время мы шли молча, с каждым шагом я все больше уставала и глотала все чаще подступающие слезы раздражения, бессильной безадресной злобы и тоски.

- Ого, да уже полседьмого! – голос Ивана выдернул меня из топи моей меланхолии, в которую я все глубже и глубже погружалась. - Ты просто молодец! Устала?

- Нет, - соврала я, вымученно улыбнувшись, хотя с трудом сдерживалась, чтобы не закричать и не разрыдаться.

И только понимание, что Иван не виноват в том, что я оказалась там, где оказалась – и куда меня никто, прямо скажем, на аркане не тянул – удерживала меня от извержения побулькивающей внутри закипающей истерики.

Спину невыносимо ломило, растянутые под тяжестью рюкзака мышцы шеи горели огнем, ноги налились свинцом, от переутомления и переохлаждения разыгралась острая полосующая мигрень.

- Эй, - Иван подошел ко мне и взял мои руки в свои. – Я знаю. Я все знаю. Можешь срываться на мне, если станет совсем невмоготу, я все пойму.

- Прости, - я почувствовала себя виноватой, словно бы сорвалась на самом деле.

- Все будет хорошо, я обещаю. И - я не сделаю тебе ничего плохого.

- Знаю. Я знаю. Прости, - меньше всего мне хотелось обидеть моего во всех отношениях замечательного спутника такими оскорбительными и абсолютно безосновательными подозрениями на его счет. – Тебе помочь с палаткой?

Иван отрицательно покачал головой, улыбаясь одновременно скептично и с благодарностью. Еще раз подбадривающе сжав мои ладони, он отпустил их.

- Налить тебе морошковой настойки?

Я утвердительно закивала головой с нескрываемым воодушевлением.

Опустившись на землю и привалившись спиной к стволу дерева, я взяла протянутую мне Иваном крышку термоса и сделала жадный глоток янтарной жидкости. У морошки оказался очень специфический, резкий лекарственный запах и привкус, но именно его, не понравившийся мне поначалу, со временем я начала любить все больше и больше.

Я сидела, наблюдая, как грамотно Иван управлялся с палаткой, и невольно любуясь им. Никто из моих знакомых не смог бы развести костер в лесу, не поставил бы палатку без инструкций и посторонней помощи, а даже и с ней, и уж тем более не смог бы застрелить медведя. Еще никогда я не видела мужчины, разбирающегося, как все устроено, понимающего принцип действия, умеющего что-то делать своими руками: делать что-то по-настоящему сложное, требующее хорошей физической подготовки, специальных знаний и навыков, - и даже не знала, насколько это завораживающее зрелище - наблюдать за профессионалом.

Я достала телефон и сделала несколько его портретов – Иван на меня никак не реагировал. Не начинал, как многие, кривляться, безуспешно тщась справиться со стеснением, не пытался исподишка позировать, делая вид, будто не замечает наведенного на него видоискателя камеры, но ненавязчиво стараясь сделать "картинное" выражение лица – он на самом деле был целиком и полностью сосредоточен на своем занятии и не обращал на меня внимания.

Стемнело, снова усилился притихший было дождь: снимать стало невозможно и я убрала телефон в карман.

- Залезай в палатку, - велел Иван, закончив с установкой. - Я скоро. Принесу только немного дров для костра.

- Эээ, не уходи! – всполошилась я.

- Не волнуйся, я тут совсем рядом.

Я забралась в палатку, включила фонарик и сняла дождевик. Я немного отдохнула, настойка сняла сверлящую головную боль. По брезентовым стенкам палатки шуршали капли дождя и плясали тени от костра, я расслабилась и мне даже опять - в некоторой мере - нравилось все происходящее.

Вскорости, подкинув в костер дров, ко мне присоединился Иван с дымящимся котелком. Пока я ела свои макароны с тушенкой, он вырезал перочинным ножом ложку из принесенной с собой щепки.

- Дай посмотреть фотографии! – попросил он, забирая у меня протянутый ему котелок с его половиной ужина и наливая себе в крышку термоса настойки.

- Нет. Надо экономить заряд. Хочу еще поснимать тебя по пути.

- Меня никто никогда не снимал.

- И очень зря. Ты очень фактурный.

- Что это значит? – спросил он с полным ртом.

- Это значит, что ты чертовски сексуальный, - я не поверила, что сказала это.

Я собиралась употребить совсем другое определение, но уставший мозг, видимо, не смог справиться с непосильной для него в ту минуту работой по подбору эвфемизмов: к счастью, от усталости у меня не было сил и на чувство смущения.

- Ничего себе! Надо же! – ни в малейшей степени не был обескуражен этим моим внезапным и не самым нейтральным комплиментом и Иван.

- У тебя есть девушка? – задала я отнюдь не праздный вопрос, раз уж мне все равно было нечего терять.

- Нет. У меня давно никого не было. Пока мне не удалось встретить ту...

- ...которую ты бы мог терпеть, - помогла я ему не озадачиваться поиском эвфемизмов.

- С которой я мог бы быть долго и…

- …счастливо…

- …часто. Не встретил я пока свою суженую, короче.  

- А какой она должна быть? Девушка твоей мечты?

- Знаешь, я очень боюсь, что это может прозвучать так, словно я говорю то, что ты хотела бы от меня услышать, чтобы заручиться твоей лояльностью, а мне бы не хотелось, чтобы ты подумала, будто я вот так наивно и откровенно пытаюсь набиться тебе в единомышленники.

- Обещаю так не думать!

- Можно я сначала расскажу тебе одну историю? – Иван замолчал, чтобы медленно, подержав несколько секунд во рту, сделать глоток настойки.

В скупом свете фонарика на фоне всполохов костра у него за спиной, он походил на молодого шамана, великого могущественного языческого жреца, друида, посвященного во все тайны бытия, которому подвластны даже сам ход времени и стихии природы, – и в чем-то так оно и было на самом деле.

Меня охватило чувство галлюцинаторной ирреальности всего происходящего, и ощущение искажения масштабов: темный силуэт Ивана начал восприниматься как поистине исполинский, космических размеров, и такой же гигантской вдруг стала казаться наша палатка - ограниченный, очерченный микрокосм, вдруг разросшийся и заполнивший собой все пределы мироздания. Состояние легкого опьянения и магическая атмосфера, царящая вокруг, настолько располагали к прослушиванию долгих древних притч, тягучих медленных сказаний и настоявшихся преданий, полных сакральных смыслов, что, закрыв глаза я впала в некое подобие транса, слушая Ивана не столько барабанными перепонками, сколько кожей и какими-то подкожными, древними-древними, разомлевшими от удовольствия рецепторами. 

- Однажды я подобрал в лесу одного сектанта. Не знаю, как так вышло, но он, судя по всему, заблудился и много времени провел в лесу один. Когда я его нашел, он был полностью истощен. Я привез его к себе, чтобы он немного восстановился, прежде чем возвращаться домой. Он пролежал у меня три дня, и день от дня ему становилось все хуже. Я никогда не видел, чтобы выражения "угасать" и "таять на глазах" имели бы настолько буквальное значение. На третий день за ним приехали. Поверь, это было незабываемое зрелище: бедолаге словно переливание крови сделали. Он мгновенно ожил в самом прямом смысле этого слова, даже смог встать и доковылять до снегохода, на котором его увезли.

Иван замолчал, прервавшись, чтобы сделать еще один смакующий, гурманский глоток настойки.

- Он страдал не от болезни, не от упадка сил: он натурально чах, не имея в поле своего зрения ярких красивых личностей. Посредственное общество для них смертельно – и это не фигура речи и не сгущение красок красного словца ради. Заурядность окружающих убивает их физически. Понимаешь?

- Какого же ты мнения о своих односельчанах! – лениво отозвалась я, будучи слишком переутомленной и сонной, чтобы возмущаться и спорить.

- Я такого же мнения и о себе. Мы не интересны им, мы для них в буквальном смысле убийственно скучны.

- Как-то это обидно звучит…

Я протянула руку и Иван, поняв меня без слов, подал мне крышку с настойкой.  

- Антропологи говорят, что человек – это не более, чем биологическая марионетка, управляемая генами, и ничего сверх этого. Все наши эмоции, все наши мысли, все наши рефлексии, вся наша якобы свобода воли – лишь фантом, искусственно созданная реальность, имитация реальности, "кино", которое показывает нам наше сознание, контролируемое генами, единственная цель и задача которых – размножение. Даже если это идет вразрез с целями, возможностями и желаниями конкретного индивида, в котором данные гены физически пребывают. Самая яркая иллюстрация этого – так называемое альтруистическое поведение. Почему человек считает себя обязанным жертвовать собственными потребностями и даже жизнью ради группы, прежде всего, семьи? Потому что гены у родственников идентичные, соответственно, если речь заходит о выживании одного носителя этих генов или группы носителей, генам выгоднее пожертвовать одним носителем, нежели группой, которая может намного эффективнее распространять свой генокод. Царапни любую, самую возвышенную и прекраснодушную человеческую мотивацию – и увидишь преследование исключительно одной этой примитивной цели, свойственной всем без исключения живым, даже одноклеточным организмам. Болотные сектанты – они… - Иван ненадолго замолчал, сосредоточенно подыскивая слова. - Они как бы над этими эволюционными механизмами. Не вне их, а над ними. Для людей любовь в своей глубинной сути - это всегда поиск родительской фигуры, способной гарантировать безопасность и выживание. Человек ищет другого человека, чтобы быть любимым, чтобы чувствовать себя защищенным, он жмется к толпе, потому что абсолютно не в состоянии обеспечить самому себе полноценное существование. Для сектантов любовь… от слова "любование", ты уж прости мне некоторую высокопарность этой формулировки. Они отчаянно нуждаются в том, кого они могли бы любить. Кем они могли бы восхищаться, чьей красотой могли бы наслаждаться: красотой физического тела, красотой человеческой личности, красотой чужого творчества как процесса продуцирования красоты. Интеллект очень сексуален, но это совершенно иная сексуальность, в основе которой лежит не инстинкт продолжения рода любой ценой, а стремление достичь предела своего совершенства и получить максимальное эстетическое удовольствие от другого человеческого существа, стремящегося достичь предела своего совершенства. Сектанту необязательно обладать объектом симпатии, необязательно иметь с ним какие-либо отношения, в том числе и сексуальные. Нет, они занимаются сексом и заводят детей, но стремление завести ребенка у них продиктовано, скорее, желанием привести в мир еще что-то прекрасное, для них ребенок - это тоже своего рода продукт творческой деятельности, своеобразный арт-объект. Они не гурманы, не сибариты, не гедонисты, точнее, они гедонисты, они большие гедонисты, но традиционные радости жизни – алкоголь, еда, секс, красивая одежда - это лишь десятая, если не пятидесятая часть того, что для них важно, интересно и что они любят. Сторонний человек, понаблюдав за ними, решит, что они безэмоциональны, даже бесчувственны, но это заблуждение. Это как с физической нагрузкой - неподготовленный любитель с трудом пробегает пятьсот метров и очень гордится этим своим достижением, в то время как матерый марафонец может без устали бежать час за часом десятки километров: расстояние в полкилометра покажется последнему настолько пустяковым, что ну никак не может быть ему интересным - как и сам бегун, способный пробежать такую жалкую дистанцию. Понимаешь? Восприятие сектанта способно вмещать колоссальное количество вещей, а потому удельный вес каждой из них значительно меньше: они не придают значения вещам, которым обычные люди придают огромное значение ввиду того, что этих вещей в их поле зрения крайне, крайне мало.

- То есть, я так поняла, тебе нужна девушка, которая была бы похожа на болотную сектантку. А ты не пытался познакомиться с кем-то в общине? Они пускают к себе жить?

- Они абсолютно открыты – приходи и живи. Если сможешь.

- Они требуют от вновь прибывших молчания?

- Нет. Ты можешь говорить. Они вообще не лезут ни к кому ни с какими требованиями. Можешь себе такое представить? Они вообще ничего никому не навязывают. Никаких правил. Свобода одного кончается там, где начинается свобода другого – вот единственный неукоснительно соблюдаемый закон: соблюдаемый по собственной воле, без принуждения, понукания и внешнего контроля.

- Но что не так?

- Что не так?

- Почему ты не можешь жить с ними?

- Видишь ли… Не знаю, как тебе это сказать, – Иван отобрал у меня крышку настойкой. - Я пишу... художественные тексты.

Я невольно широко улыбнулась, умилившись его искреннему, невероятно трогательному смущению, и отдавая должное мужеству, которое ему понадобилось, чтобы сделать это, по себе знаю, очень и очень непростое признание.

- Ты пишешь книги?

- Только не смейся, пожалуйста!

- Я не смеюсь.  

- Да, подобные признания, даже сделанные самым робким, самоироничным, стыдливым и конфузливым шепотом, все равно неизбежно кажутся раздражающе хвастливыми и вызывающе тщеславными. Признаться в том, что ты писатель, это как заявить, что ты чуть-чуть бог. Здравствуйте, я Иван, и я слегка бог.

- Но почему это мешает тебе жить в общине?

- Понимаешь, они не читают книг. Вообще. Они прекрасно рисуют, пишут великолепную музыку, вяжут, плетут, ткут, ваяют, шьют, танцуют, строят – они умеют просто все, что придумало человечество и даже больше. Но только не сочинительство и не чтение. Вечное писательское проклятие: тот, кто способен тебя понять, не нуждается в информации, которую ты можешь ему сообщить, так как обладает ею в полном объеме и без тебя. А тот, кому твои тексты могли бы быть очень полезны и нужны, не в состоянии их воспринять. Я чувствую себя не нужным и здесь, и там, но там я намного "ненужнее". Здесь у меня есть хотя бы слабая надежда.

Я видела, что Ивану было нелегко вести этот разговор, хотя он и отлично справлялся, не малодушничая, но и не принижая себя и не прибедняясь, иронизируя над собой.

- А почему они не читают книг?

- А вот это действительно хороший вопрос. У меня есть одно предположение. Ты еще не хочешь спать?

- Хочу, но еще больше хочу еще немного послушать тебя.

- Ясно. Хорошо. Я думаю… Смотри, все тексты можно условно разделить на три типа: научная, массовая развлекательная и, назовем ее так, литература... не для всех. Учебники и научные статьи сектанты читают и много, здесь все понятно. Приключенческие и любовные романы, детективы, ужасы и прочие бестселлеры – то есть, книги, о которых сами читатели отзываются "хочу почитать что-то, чтобы забыться и ни о чем не думать", сектантам неинтересны, потому что они категорически не любят не думать, они не выносят этого состояния, физически не способны не думать. Думать для них – это одно из самых любимых и главных занятий в жизни. К тому же бульварное чтиво давно и бесповоротно проиграло конкуренцию гораздо более зрелищным и захватывающим сериалам и компьютерным играм. Если какие-то авторы, работающие в этой сфере, еще и держатся на плаву, то исключительно благодаря ортодоксальным представителям старшего поколения – подрастающее поколение читать не хочет напрочь. Поэтому сегодня стоит этот повсеместный дружный родительско-учительский стон: детей невозможно заставить взять в руки книгу. О размерах этой проблемы говорит тот факт, что даже мои рыбаки, бесконечно далекие от школьных проблем и от всяких там "книжонок", постоянно поднимают эту тему: то есть, на детское нежелание читать жалуются люди, сами не читающие ничего, кроме ценников в магазине, и в глубине души считающие, что всем книгам мира – грош цена. Если вспомнить историю, люди во все времена не дрогнувшей рукой жгли книги целыми библиотеками, не обнаруживая при этом ни проблеска трепета ни перед писательским гением, ни перед накопленными предками знаниями, ни перед, собственно, самой книгой. Сакрализация книг и любовь к чтению – это такой распространенный, прочно укоренившийся в коллективном бессознательном, очень лестный для человеческого самосознания миф, своего рода общественный договор: людям нравится мнить себя эстетами и интеллектуалами, а потому все делают вид, будто не понимают, что активно провозглашаемое сегодня буквоедство - это не более чем позерство и довольно неубедительная попытка создать модный нынче образ книгочея. Снова войдет в моду книги жечь - и люди будут с такой же, только гораздо более неподдельной страстью изображать из себя борцов с книжной ересью. Интеллектуальную литературу, литературу сложную, умную, литературу "чтобы думать", и думать напряженно - такую литературу всегда читало совсем небольшое количество читателей, считанные единицы "выскочек", которым "больше всех надо", отвергаемых обществом, которому не надо ничего, кроме удовлетворения базовых потребностей. Именно когда твоя личная система ценностей входит в жесткий конфликт с системой ценностей большинства, появляется необходимость в соучастнике, в поддержке, в ощущении, что ты не один такой. Это ощущение одиночкам, напуганным собственной ярко выраженной индивидуальностью и спровоцированной ею травлей, и дарили книги, написанные такими же изгоями-одиночками. Болотная секта – это уникальное, ранее не имевшее аналогов сообщество единомышленников, общность людей, не имеющих психологических травм, а потому не нуждающихся в психологической помощи, которую обеспечивает чтение, – и, как следствие, не нуждающихся в чтении.

- Крепко смахивает на утопию. У них нет психологических травм? Ни одной, даже самой завалящей детской травменки?

- Психологическая травма возникает вследствие родительской безграмотности и грубейших ошибок, когда у ребенка формируется убежденность либо в отсутствии собственной ценности вообще, либо в своей значительно меньшей, по сравнению с окружающими, значимости. Сектанты вне соревнований, вне конкуренции, вне каких-либо сравнений. Каждый одинаково ценен, талантлив, неповторим, незаменим и – не хуже и не лучше других.

- А они вот прямо все без исключения талантливы?

- Для них гораздо более актуальна другая проблема: у их детей столько способностей и увлечений, что физически невозможно развить их все – им приходится выбирать, какие из талантов отсечь, чтобы сконцентрироваться на данных, выраженных наиболее сильно.

- А если абсолютно бездарный ребенок все-таки заведется? Что они с ним сделают? Сбросят со скалы, как бракованного? Чтобы не портил породу?

- Если такой ребенок у них появится, они просто дадут ему спокойно жить, наслаждаясь жизнью, и не требуя от него невозможного.

- И ты хочешь сказать, что у такого ребенка не возникнет обиды, зависти и ненависти к своим более состоявшимся сверстникам? И что такой ребенок сможет, не кривя душой, не просто терпеть - всей душой любить своего более одаренного ближнего?

- Человек, безусловно, так не смог бы. Но сектантам – да, невероятно, но факт - неведома зависть. И единственное, чего я до сих пор не понял до конца, так это того, отсутствие ли зависти позволило им достичь их уровня развития, или же только при достижении определенного уровня развития человек становится способен не испытывать этой страшно деструктивной эмоции, блокирующей все каналы восприятия, - но, в любом случае, как бы там ни было, связь между этими двумя факторами не вызывает сомнений. Но давай уже, наверное, спать?

До поры до времени я старалась не думать о предстоящем нам совместном пребывании в одном спальном мешке, но, приблизившись к этому вплотную, я ощутила, как меня охватил мандраж.

Обмирая от страха, я выбралась из палатки, чтобы сходить в туалет перед сном.

Стало совсем темно, но темнота не была кромешной, как не было и тихо: по голым ветвям облетевших деревьев шуршал дождь, в костре потрескивали дрова, время от времени выстреливая в темноту горстями оранжевых искр, – то есть, страшно, конечно, было, но далеко не настолько, как можно было ожидать. Окружающий ночной лес не был "потусторонним" - он был даже слегка разочаровывающе "обыкновенным", "человеческим", совсем-совсем "земным". Да, это была совершенно незнакомая мне форма существования, но если бы мне пришлось – я бы смогла приспособиться, сумела бы научиться существовать так, и это даже не составило бы для меня особого труда. Более того – я вполне смогла бы полюбить такую жизнь: искренне, а не от безысходности.

Я умылась остывшей, чуть теплой водой из котелка, которую Иван прокипятил специально для этого, и почистила зубы.

Пока Иван выходил, чтобы тоже умыться, я сняла верхнюю одежду и устроилась в спальнике. Вернувшись, Иван, замявшись, спросил:

- Будешь еще чуть-чуть настойки?

- Да, - оживленно закивала я, радуясь возможности еще немного оттянуть момент, от мыслей о котором мне становилось не на шутку не по себе.

Мы по очереди сделали еще по глотку прямо из горлышка, допивая остатки. Затем Иван выключил фонарик и забрался ко мне внутрь.

Стало одновременно щекотно, страшно, "взбудораженно", тепло и невероятно уютно.

- Не тесно? Дышать можешь? У тебя все нормально?

- Да, только я нечаянно села в темноте на можжевельник, и сейчас там очень щиплет.

- Могу подуть, если хочешь.

- Не надо, спасибо. Ты сам как?

- Ты знаешь, если честно, тяжко. Все-таки, у меня слишком давно никого не было. Поэтому давай шутить о чем-нибудь более нейтральном.

- Мне отодвинуться? Что мне сделать?

- Ничего. Не шевелись.

Сделанный Иваном под нашей палаткой настил из еловых веток, призванный защитить от холода земли и сделать нашу постель чуть мягче, не справлялся и с той, и с другой задачей: снизу тянуло холодом и было довольно жестко.

На улице гудел ветер. Он налетал не порывами, а дул непрерывно, где-то высоко, над деревьями, не задевая их вершин, рождая этот равномерный незатихающий гнетущий тягостный гул. Перегруженное впечатлениями сознание показывало мне мельтешащую нарезку, надерганную из виденных мною в отрочестве фильмов ужасов и книг Стивена Кинга, но мужское дыхание, которое я чувствовала своим затылком, и покойное движение мужской грудной клетки за моими лопатками наполняли меня блаженным детским ощущением "я в домике": страхи, как мелкие мыльные пузыри, роились и лопались один за другим.

Одновременно я испытывала одно очень странное и занятное чувство – легкое состояние возбуждения школьного прогульщика, прекрасно отдающего себе отчет в том, что его потакание собственным желаниям, точнее, нежеланию делать, что должно, может выйти – и скорее всего неизбежно выйдет - ему боком, но все равно решившему не быть там, где отчаянно не хочется быть, а дать себе вместо этого оказаться там, где быть нельзя, но очень хочется.  

Дыхание Ивана у меня за спиной стало совсем тихим и редким, что свидетельствовало о том, что он погрузился в полноценный глубокий сон. Я же долго не могла уснуть, несмотря на сильнейшую усталость и чрезвычайную потребность в отдыхе. Но когда я уже почти была готова расплакаться от досады, что уснуть, выспаться и хоть немного восстановить силы этой ночью мне не удастся, я, наконец, провались в вожделенную черноту.

О том, что я уснула, я догадалась по тому, что в какой-то момент пронзительный крик ночной птицы выдернул меня из сна. Не до конца проснувшись, я приоткрыла слипающиеся глаза. Костер погас и в палатке стояла беспросветная темнота.

- Не бойся, я с тобой, - сонно прошептал Иван, прижимая меня к себе, и несколько первых мгновений я не могла понять, что за новые ощущения вызвали во мне его слова: они были настолько интенсивными, что мозг не сразу смог приглушить и понизить их до уровня своего порога восприятия.

До этого момента мое сознание было как будто растянутым на дыбе: с порванными мышцами и вывихнутыми суставами, оно расчленялось, растекалось за границы своего вместилища, рассеивалось во все стороны, стремясь как можно больше увеличить собственную площадь, чтобы улавливать как можно больше информации о происходящем вокруг, замечать все чужие реакции и вовремя пресекать любые чужие попытки недобросовестной злонамеренной интерпретации моих поступков и мотивов, чтобы своевременно оправдаться, объясниться, доказать кому-то что-то. Я вся была снаружи, я вся была частями, я так и порывалась оказаться внутри каждого чужого мозга и увидеть себя чужими глазами, и то, что я видела этими чужими недобрыми, всегда недобрыми, так страждущими злорадствовать, так любящими не любить глазами, - то, что я видела ими, было смешно, жалко, нелепо и несуразно. Никогда я не видела в этих глазах готовности извинить нечаянную, совершенно извинительную оплошность, но в них всегда можно было найти яростное желание обвинять в самых ничтожных, а зачастую и вовсе несуществующих грехах. Никогда не встречала я в этих глазах потребности увидеть все самое лучшее, но в них всегда в избытке было осуждения и кривизны, уродующей самые безупречные отражения. Практически никогда не находила я в этих глазах хоть искры живого интереса, зато в них раз за разом обнаруживались целые отвалы утрамбованной, слежавшейся непробиваемой скуки и безразличия, граничащего с кататонией.

И вдруг эти несколько простейших слов, как заклинание невероятной мощности, вправили этот вывих, ушили эту мою старую и, как мне казалось, неизлечимую грыжу, сняли эту застаревшую, намертво "прикоревшую", ставшую моей корой порчу, вернули мое сознание в его нормальные параметры на его законное место: я всей своей сущностью прочувствовала, что необходимости защищаться нет, потому что рядом со мной тот, кто не только не нападет – поможет отразить всякое нападение, если таковое случится, тот, кто никогда не подведет и не предаст по той простой причине, что он просто-напросто не способен на подлость и предательство. Я лежала, как громом пораженная этим непривычным и непередаваемо приятным ощущением присутствия рядом человеческого существа, которое тебе вообще, ни на малую толику не волк.

Всего-то и надо: хотя бы кто-то один, кто хотя бы раз в жизни скажет эти семь волшебных букв – "я с тобой". Не "против тебя", не "вне себя от тебя", не "это все не для тебя", не "лучше без тебя", не "все вокруг лучше тебя", и не эти неисчислимые нескончаемые "лучше бы тебе…" - "я с тобой", в чем отчетливо слышится слово "всегда".

Я двумя руками обхватила обнимающую меня руку и прижала к своему солнечному сплетению, очень скоро снова соскользнув в сон, крепкий и по-детски счастливый, каких не случалось очень-очень давно, по-моему, с самого далекого детства.

 

 

 

*******

 

 

 

Бывает, проснувшись утром, ты машинально тянешься за телефоном на прикроватной тумбочке и, ничего такого не ожидая, включаешь его, как вдруг тот начинает яростно жужжать и вибрировать в твоей руке, не успевая получать уведомления об отправленных тебе за ночь сообщениях, непринятых звонках и полученных в соцсетях отметках и комментариях. С холодком под сердцем ты берешься открывать их, чтобы как можно скорее убедиться, что ничего непоправимого не стряслось, и видишь, что непоправимого, слава богу, действительно ничего не произошло, но случилось несколько мелких неприятностей, которые, в принципе, вполне можно было бы и не принимать близко к сердцу, но которые будут чадить в течение всего дня, а то и нескольких, исправно покрывая копотью твои внутренние линзы и портя настроение.

Первое, что я ощутила утром - подобную настороженность: напряженность человека в ожидании, когда включится его долго бывшее выключенным сознание. Я приготовилась к тому, что вот-вот в мой окончательно проснувшийся мозг рыболовными крючками вопьются многочисленные оповещения от разных систем организма: о том, что забитые мышцы ног сводит судорогой при малейшем движении, что вчерашняя мигрень вернулась с удвоенной силой, что адски першит в простуженном горле, что заглушенное морошковой настойкой накануне сосущее чувство обреченности никуда не делось и что средства, позволившего вчера это чувство немного притупить, было все-таки многовато для того, чтобы его употребление обошлось без досадных утренних последствий…

Но время шло, я внимательно прислушивалась к себе и не ощущала ничего, кроме небольшого мимолетного сожаления: все произошедшее накануне не оказалось, как того хотелось, сном, лес и долгая дорога по-прежнему оставались моей суровой явью, но ничего не болело. Видимо, организм перешел в аварийный режим и мобилизировал все свои резервы на восстановление – похоже, он не на шутку настроился на выживание во всех смыслах этого слова. Я знала, что накопленная за прошедшие и еще предстоящие дни усталость настигнет меня потом, когда все закончится, и когда я, полностью разбитая, буду абсолютно недееспособна в течение нескольких суток.

Ивана рядом не было – не знаю, как ему удалось выбраться из спальника, не разбудив меня при этом.

Дождь прекратился, ветер утих.

Я вылезла из мешка и переоделась, сменив нижнее и термобелье. Куртка и мембранные штаны, не просохшие за ночь, были отсыревшими и находиться в них было неприятно.

Я вышла из палатки: Ивана нигде не было. Подкинув хвороста в едва тлеющий костер, я повесила над огнем приготовленный котелок с водой. На еще сумрачном, темно-сером предрассветном небе прямо над верхушками сосен висела большая, невероятно крупная и яркая полная луна, на глазах спускавшаяся все ниже и очень скоро исчезнувшая за краем леса. Выглянуло солнце, наполнив непрозрачный от утреннего марева воздух удивительно густым, теплым медово-золотистым светом, в лучах которого искрилась алмазная икра росы на траве.

Пока вода закипала, я сделала несколько снимков обильно обсыпанных тяжелыми каплями стеблей и, с трудом оторвавшись от этого необыкновенно живописного зрелища, занялась приготовлением завтрака.

Закинув в кипяток макароны, я открыла банку с тушенкой. По правде говоря, мне всегда нравились макароны с тушенкой, при условии, что тушенка хорошая, качественная, без жира и хрящей, а макароны из твердых сортов пшеницы. Поэтому несмотря на то, что мне предстояло питаться этим немудреным блюдом уже третий раз подряд, особых возражений против этого я не имела: оно мне пока не приелось. К тому же я была так голодна, что распространившийся в безветренном, по-утреннему выстуженном воздухе запах горячей сытной еды просто сводил с ума: это избитый засаленный штамп, но да, действительно, так оно и есть - блюда самой изысканной высокой кухни, съеденные в самом дорогом ресторане, никогда не бывают такими вкусными, как наипростейшее и безыскуснейшее угощение на природе.

С поверхности рукавов моей куртки поднимались тоненькие, квелые, но хорошо заметные струйки испаряющейся от жара костра влаги: я вся курилась, как идол какого-нибудь древнего божества.

Иван появился, когда я позавтракала и уже начала немного волноваться из-за того, что макароны совсем остынут к его возвращению. Мне хотелось как-то поприветствовать его, но на ум почему-то ничего не пришло. Приглашать его позавтракать не имело смысла – он и сам уже устроился на бревне с котелком и своей самодельной ложкой. Отпускать какую-нибудь дежурную ремарку по поводу прекрасной погоды было лень и тоже бессмысленно: Иван блаженно щурился и улыбался, подставляя довольное лицо солнечным лучам. Говорить, что я рада его видеть было как-то глупо, точнее, не глупо, просто эта фраза - "я рада тебя видеть" - имела несколько не тот, что мне требовалось, смысл.

Чувствуя подспудное раздражение, одновременно я ощущала странную эйфорию, гуляющую на совсем уж самых дальних рубежах подсознания, которую я судорожно отгоняла. Я пыталась понять, что на самом деле гложет меня: чувство бездарно теряемого времени? Но у меня не было никаких более важных, срочных и безотлагательных дел – если быть совсем уж честным, у меня вообще не было никаких дел, меня никто нигде не ждал, как и не было человека, на компанию которого я хотела бы поменять общество Ивана. Ощущение изнуренности и небезопасности ситуации? Но я не чувствовала такой уж чрезмерной усталости и опасность, безусловно, имевшую место быть, смертельной все-таки не считала. Нервозность от того, что все пошло не так? Но я не имела четких представлений, чего я хочу, какую цель преследую и чего жду от этой своей поездки, а потому любой поворот сюжета можно было бы назвать "все пошло не так". Дискомфорт непривычных условий? - но я уже начала потихоньку к ним привыкать...

Я чувствовала себя как ребенок, который подозревает, что делает что-то, что нельзя: он не понимает, почему нельзя, ведь он не делает ничего плохого, и с ним не происходит ровным счетом ничего плохого, но который тем не менее чувствует себя плохим и виноватым – неизвестно перед кем и за что, но очень виноватым и не имеющим права делать то, что он делает, а потому убежденным, что в ситуации, в которой он оказался, ему правильнее было бы быть чем-то – прежде всего самим собой - недовольным и натянутым, как тетива, а вот расслабленно жмуриться от удовольствия – это совершенно недопустимо, неуместно, чудаковато, если не сказать жестче - придурковато - и попросту возмутительно.

Но, увидев Ивана, я испытала такой небывалый прилив радости, нежности и умиротворения, что отпустила поводья и распахнулась для этого рвущегося в мое сознание понимания – понимания, что я не хотела бы оказаться сейчас в другом месте: мне хотелось быть именно там, где я находилась, потому что мне нравилось быть там – и эти мои переживания не назывались "я рада тебя видеть". Скорее, это назвалось "ты мне нравишься, мне хорошо с тобой, мне хорошо здесь и сейчас", - и я смотрела на красивого молодого человека напротив и думала о том, почему я не могу – почему я считаю, что нельзя, неправильно, что я не должна, что не стоит - сказать ему все это.

А еще я думала о том, что два дня интенсивных многокилометровых прогулок незамедлительно отразились на внешнем виде моих бедер и прилегающих частей тела самым наилучшим образом и что… да, и что очень хотелось бы, чтобы такую красоту кто-то мог по достоинству оценить...

- Тебя можно поздравить? С твоей первой ночевкой в палатке в лесу? Понравилось? – Иван улыбался, глядя на меня с таким видом, словно знал, о чем я только что подумала, уж очень... осведомленным был его взгляд, но меня это не смущало - напротив, меня как раз устроило бы, если бы так оно и было на самом деле, уж очень пришлось мне по душе это состояние - отсутствие страха осуждения и вызванной им невротической убежденности в обязанности нравиться, наступая себе на горло и всячески подстраиваясь под запросы партнера.

- Почему ты решил, что это моя первая ночевка в палатке? – я смотрела на него, больше не запрещая себе осознавать, что он очень нравится мне, и не боясь, что мой взгляд может выдать меня.

- Ты хотела спросить, как я догадался, что это твой первый раз? Смотри, войдешь во вкус, потом за уши не оттянешь! Глянь, что я принес, – одной рукой удерживая котелок, второй он протянул мне крышку от термоса, служившую нам то чайной чашкой, то бокалом, на этот раз до краев полную сочной, до черноты бордовой брусники.

Я попробовала несколько ягод: они были не кислыми, но уже немного суховатыми.

- Невкусно? Можно добавить в чай.

Сложив палатку и произведя все нужные манипуляции - вымыв котелок и закопав мусор - мы так и сделали: выпили чая с брусникой и отправились дальше.

Очень скоро мы вышли к узкой деревянной мощеной тропинке, обнаружившейся в лесной чаще. Кое-где старые доски разломились, обнажив внушительные деревянные скрепы-колышки, которыми они соединялись, местами дорожка была затоплена, но большей частью находилась в отличном состоянии и идти по ней было, почти как по тротуару.

- Кто и зачем смастерил здесь эту тропу?

- На Севере подобное не редкость. Здесь из дерева мостили дороги в поселках, сооружали гати на болотах, строили переливные плотины, здесь были даже деревянные взлетные полосы на аэродромах. Дерево постоянно смачивается водой и не гниет, становясь практически вечным: деревянные плотины, к примеру, служат, ни разу не ремонтированные, по три своих эксплуатационных срока. Эта дорожка ведет от одной из охотничьих избушек к водопаду, но, честно говоря, я не знаю, кто, когда и зачем соорудил ее тут.

- Ты никогда не интересовался этим?

- Да как-то нет.

- Почему? Тебе не интересно?

- Наверное, не настолько. А почему тебе это кажется интересным? Зачем тебе эта информация? Что она тебе даст, как ты сможешь ее использовать?

- Любая информация может пригодиться в самый неожиданный момент. Да и просто любопытно. К тому же, надо же о чем-то разговаривать…

- Ты никогда не задумывалась, почему людям так дискомфортно, почти непереносимо молчание? Зачем обязательно надо о чем-то говорить?

- Ну… прежде всего, чтобы произвести хорошее впечатление.

- Зачем?

- Чтобы убедить окружающих в своей безобидности и дружелюбии. Иначе есть риск, что тебя примут за человека, который тайно что-то злоумышляет, и предпримут в отношении тебя превентивные меры.

- А если два человека уже выяснили, что никто ничего такого не замышляет?

- Ну, во-первых, человек – существо крайне переменчивое, и его намерения меняются постоянно и самым непредсказуемым, даже для него самого, образом. Во-вторых, хорошо знакомые люди, более-менее уверенные в доброжелательном отношении партнера, и не ощущают настолько сильного дискомфорта в моменты так называемых повисших пауз.

- Не такой сильный дискомфорт, но все равно испытывают. Более того, они не прекращают своих внутренних диалогов, даже когда остаются наедине с собой. То есть, люди в буквальном смысле не замолкают ни на минуту.

- Я где-то читала, что люди разговаривают сами с собой, чтобы не утратить этого бесконечно важного для нашего вида навыка: они постоянно упражняются в этом искусстве, оттачивают, так сказать, мастерство.

- Но почему этот навык так важен?

- Можно, я тоже расскажу тебе одну историю? – не дожидаясь его разрешения, точнее, понимая, что оно само собой разумеется, я сразу же продолжила. - Несколько раз в жизни со мной случалось что-то очень-очень странное. Я словно бы забывала, как говорить. Это не было потерей голоса, и это не было нехваткой слов - я как будто не могла... синхронизировать речевой центр мозга и речевой аппарат, у мозга не получалось обнаружить съемное устройство. Я хотела говорить, и я знала, что сказать: пару раз меня так заклинивало на экзаменах в университете, когда я садилась отвечать на вопросы билета перед преподавателем – сам понимаешь, насколько это неподходящий момент для подобного аутизма. Но, прекрасно помня выученный материал, я смотрела на экзаменатора беспомощными растерянными глазенками и молчала, сама пребывая в ужасе от этого паралича отдела, ответственного за речевую деятельность. В последнее время такие приступы немоты все чаще находят на меня во время ссор с по-настоящему дорогими для меня людьми. Я бываю очень зла или расстроена, но для меня становится совершенно невыполнимой эта несложная, казалось бы, задача – взять и сказать человеку обо всем, что меня не устраивает или ранит. Прекрасно осознавая, что мое поведение, мое молчание – это неправильно, так нельзя - я все равно продолжаю молчать, потому что я не могу – я делаюсь физически не способной открыть рот и произнести несколько фраз.

Иван шел впереди меня, но я ни на минуту не сомневалась, что он слышит и самым внимательным образом слушает меня.

- После университета отец пытался устроить меня на работу на кафедру в какой-нибудь ВУЗ: он считал, что журналистикой я не смогу себя прокормить, - и обратился с этой просьбой к своему другу-чиновнику, а тот, в свою очередь - к своей давней приятельнице, декану одного из факультетов одного из технических институтов. Я со своим журналистским образованием на этом факультете была нужна приблизительно так же, как корове седло. Но солидная почтенная патронесса-декан обещала придумать и ввести специально "под" меня какой-нибудь спецкурс. Ты это чувствуешь, да? Этот высосанный из фантомного пальца спецкурс был сто лет не нужен декану, он тысячу лет не был нужен студентам, а наша университетская программа состояла из таких вот "спецкурсов" процентов на восемьдесят. Вся моя сущность вставала на дыбы, протестуя против бессмысленности такого размаха. Я была вынуждена находиться внутри этого всего, была вынуждена соглашаться с правилами, точнее, делать вид, что я принимаю эти правила и не считаю все происходящее дикостью и абсурдом, но иногда я проваливалась в бездну такого безнадежного отчаяния, что мой мозг отказывался находиться в этой действительности. Язык был проводником этой реальности в мой разум: язык и создавал эту реальность - и антивирусы моего мозга блокировали эту вредоносную программу. Я согласна, да, процентов девяносто производимого людьми текста – устного и письменного – это шлак, коровья жвачка, совершенно бездумное, не рассуждающее сомнамбулическое повторение набора общепринятых максим, не несущих в себе ни крупицы смыслового наполнения, никак не доказуемых и не имеющих ни единого варианта практического применения. Но я все равно не могу представить, как можно обходиться вообще без слов.

Общаясь с Иваном, я, изумляя саму себя, раз за разом говорила то - и так - что раньше мне никогда и в голову не пришло бы озвучить. С Иваном же все получалось само собой. Люди не говорят о многих вещах даже не потому, что не задумываются над ними, и не потому, что им не всегда хватает интеллектуальных возможностей поддержать какие-то темы, а по той лишь причине, что в обществе действует негласное, но строго соблюдаемое табу на "умничание". "Будь проще" требует социум от своих членов, обязывая их соответствовать невысокому, легко достижимому для каждого из участников речевой ситуации уровню, закрепляя тем самым за данной "простотой" статус общественной нормы, пока со временем любая "непростота" закономерно не начинает казаться эксцентричной, эпатажной, кичливой и действующей на нервы.

Иван не шарахался от "странных" тем, как и не пугался сложных слов и предложений: он позволял мне быть собой и иметь мое мировосприятие, не соперничая со мной, не ревнуя к моим удачным, точным формулировкам, наблюдениям и выводам, не оспаривая из одного лишь духа противоречия моих утверждений, не навязывая своих взглядов, не боясь разногласия и несовпадения в оценках и вкусах, которое люди всегда воспринимают исключительно как отрицание ценности  того, что для них дорого, и опровержение правильности их убеждений, что для многих почти равноценно запрету на их существование. Иван не пытался каким-нибудь образом: с незлой дружеской или псевдо-дружеской, завуалированной или откровенно агрессивной насмешкой извратить, переврать, опошлить мои высказывания и демонизировать меня саму, и этой демонстрацией своей несклонности к любому противостоянию в сочетании с умением принимать посылаемое ему сообщение, он создавал настолько располагающую к дискуссии, вдохновляющую атмосферу, что, не собираясь поддерживать даже светской беседы ни о чем, я вдруг обнаруживала себя углубившейся в такие философские дебри, в которые не отваживалась забираться даже в самых своих потаенных мыслях наедине с собой.    

- О чем вы разговариваете с друзьями? Если ты на самом деле потеряешь дар речи – о каких разговорах ты будешь жалеть, обсуждения каких тем тебе будет не хватать? – спросил Иван, не оборачиваясь, но я не успела ответить: пробираясь сквозь кусты, я не заметила развесистой паутины на ветвях и встряла в нее с ног до головы.

Я до анафилактического шока, до обморока, до нервного срыва боюсь пауков. Маленьких и огромных. Черных, зеленых и серых, цвета кожи утопленника. С голыми гладкими длинными лапами-антеннами и с короткими мохнатыми лапками. Живых и мертвых. Застывших в центре своей сети и свисающих на нитях откуда-то сверху. Неподвижных и бегущих – и больше всего бегущих по мне. Я не могу вообразить себе ничего страшнее, чем запутавшееся в волосах насекомое. Я боюсь паука, когда он один, и до смерти боюсь, когда их много. Я боюсь самцов и неповоротливых разбухших самок с яйцами. В моем представлении ад – это не кипящая смола в котлах, а котлы, кишащие пауками. А потому ощущение, как паутина обволакивает мое лицо, капюшон и куртку, налипает на меня, тонкая, но поразительно жесткая, упругая, не рвущаяся, вызвало во мне самую что ни на есть полноценную паническую атаку.

Иван подошел ко мне, лихорадочно отряхивающейся, и широким жестом отер ладонью мое лицо и шею под подбородком.  

- Ну конечно, еще и пауков она боится! Все? - он на всякий случай еще раз провел большими пальцами у меня по скулам от переносицы к вискам, словно бы вытирая не паутину, а слезы.

Несколько секунд он не отрываясь пристально смотрел на меня, продолжая держать мое лицо в своих теплых сухих ладонях, и я подумала, что сейчас он наклонится и поцелует меня, но он не сделал этого. Отпустив меня, он развернулся и двинулся по деревянной тропинке дальше.

- Я читал одну очень интересную статью о том, что у коллективных животных – в частности, у приматов – существуют самые разнообразные способы передачи одного очень специфического вида информации, - продолжил он, как ни в чем ни бывало, развивать свою мысль, давая понять, что моя арахнофобия не является достаточным поводом прерывать увлекательный разговор.

Я не без усилия преодолела разочарование от своих неоправдавшихся надежд: мне нестерпимо, до зуда в лопатках, хотелось, чтобы он сделал то, чего не сделал.

- Информации о нарушителях заведенных в группе порядков. Исследователи предположили, что распространение такого рода сведений было настолько важно для выживания группы, что все наработки в этом направлении закреплялись эволюционно, а у людей это и вовсе привело, ни много ни мало, к возникновению речи. То есть, человеческие языки появились для того, чтобы… ябедничать и кляузничать. Передавать шпионские донесения и писать доносы на врагов народа – то есть, с целью оперативного реагирования и незамедлительного пресечения любых угрожающих общественному спокойствию отклонений от правил. Сегодня человеческое общение, в общем и целом, продолжает выполнять это свое изначальное предназначение: подавляющее большинство задушевных дружеских бесед – это обсуждение, точнее - осуждение общих знакомых и незнакомых людей. Мужья жалуются на жен, жены – на мужей, дети на родителей, родители на детей, друзья друг на друга, начальники на подчиненных, подчиненные на работников. И если у тебя нет необходимости жаловаться и потрясать в праведном гневе воздетыми к небу тщедушными кулачками, говорить становится не о чем. Ты об этих "прачечных" для чужих костей будешь жалеть? Или вы с друзьями и коллегами дискутируете о чем-то еще?

- Конечно, мы дискутируем о чем-то еще! – я еще больше разозлилась на него.

- О чем?

- Мы обсуждаем фильмы, книги и выставки, например! – я почему-то чувствовала себя глупее некуда.

- Зачем это обсуждать? Рецензии пишут, чтобы разжевать произведение тому, кто его не понял – но где гарантия, что твои разъяснения будут понятны? И уж тем более я не вижу смысла в разгромной критике – если произведение настолько плохо, зачем тратить свои душевные силы и время на подробное последовательное доказательство того, что оно плохо? - я почувствовала сильнейший внутренний протест: Иван говорил вещи, с которыми я никак не могла согласиться, но я совершенно не представляла, что я могла бы ему возразить, потому что по большому счету признавала его правоту.

Я долго училась распознавать и подавлять в себе это гаденькое чувство: желание отмахнуться от новой нестандартной трактовки или суждения по той только лишь причине, что оно не мое, а потому кажущееся нелепым для самовлюбленного человеческого сознания, уверенного в своем единоличном и безраздельном владении монополией на истину.

- Ты знаешь, что сейчас, в эту минуту со всех сторон за тобой наблюдают десятки глаз? – со свойственной ему непринужденностью сменил тему Иван, явно для того, чтобы дать немного остыть слишком накалившейся старой. - Ты их не видишь, но они тебя видят. Мороз по коже, да? У меня всегда вызывало недоумение, почему люди так не любят называть вещи своими именами и смертельно обижаются, если кто-то предаст огласке реальное положение вещей. Самый яркий пример – сказать другому человеку, что он не очень хорошо выглядит. Любой человек, глядя в зеркало, прекрасно отдает себе отчет, что выглядит не ахти. Другой человек, глядя на него, точно также видит, что его собеседник далеко не в идеальной форме. Общаясь друг с другом, эти двое понимают, что каждый из них осознает этот факт. Но нет более простого способа сделать человека своим заклятым врагом, чем сказать, что с ним что-то не так. С одним моим рыбаком однажды приключилась очень показательная в этом плане история. Он отморозил себе палец. Он сразу понял, что дело худо: палец почернел и с него слезла кожа. Но он несколько дней лежал дома с высоченной температурой и наотрез отказывался пойти к врачу, чтобы не услышать того, о чем уже и сам догадывался. То есть, пока слово "гангрена" не было произнесено, ему казалось, что все еще может обойтись, пройти само собой. Как будто ситуация возникает только в рамках текста и того, что не названо – пока оно не названо - нет.

- Подожди, табуирование отдельных слов и целых комплексов определений, связанных с сакральными и интимными сферами жизни человека, существовало всегда - столько, сколько существует сам язык. Древние язычники свято верили, что реальность такова, каковы слова, которыми она описана. Есть такая хрестоматийная "филфаковская" иллюстрация, наглядно демонстрирующая, как язык влияет на восприятие своих носителей. В английском языке имеется всего один термин, обозначающий синий цвет, и результаты тестов показали, что англоговорящие люди не распознают оттенков синего – только "темно-синий" и "светло-синий". Правда, до конца пока не ясно, отсутствие ли номинаций для разных оттенков синего привело к тому, что люди перестали отличать совершенно разные, по сути, цвета, или же это своеобразный дальтонизм представителей определенного этноса стал причиной того, что названий для этих оттенков в их языке не появилось: до конца неизвестно, где причина, где следствие, - но взаимосвязь этих явлений кажется лингвистам бесспорной.

- То есть, если в языке не будет понятия "мешки под глазами", то, глядя на своего собеседника, ты не будешь видеть отечности на его лице? Более того, по причине отсутствия определения для них, быть может, и сами мешки перестанут существовать?

- Послушай, я что, сегодня плохо выгляжу? Откуда эти примеры? Почему тебе пришло на ум именно они? - встрепенулась я, еще не отойдя от недавнего инцидента с несостоявшимся по какой-то неизвестной для меня причине поцелуем.

Иван засмеялся.

- Нет, ты отлично выглядишь. Не знаю, почему мне пришло это на ум именно это, но, уверяю тебя, с тобой это однозначно никак не связано.

- Слава богу, спасибо и на этом… Мешки, скорей всего, существовать не перестанут. Просто ситуация, когда ты видишь перед собой человека с мешками под глазами, и ситуация, когда ты видишь перед собой интересного умного собеседника – это две кардинально разные ситуации, согласись. Хотя и ты, и твой собеседник остаетесь все теми же людьми с теми же мешками или без них. Меняя слова, описывающую ситуацию, мы получаем в корне иную ситуацию, не изменив в самой ситуации ровным счетом ничего. А иногда даже и слова менять не надо, достаточно всего-навсего переставить их местами. Прислушайся к формулировкам: "полная, но красивая" и "красивая, но полная". Чувствуешь? А есть еще один замечательный фокус. К любой, даже самой лестной характеристике, можно добавить одно коротенькое словечко - "слишком", и, вуаля, как по щелчку, ты меняешь "плюс" на "минус", белое на черное. "Слишком умный", "слишком добрый", "слишком веселый" - тебе даже не нужно утруждаться с обоснованием своих "а мне не нравится", ты просто берешь и последовательно, одно за другим, выключаешь каждое привлекательное качество, заменяя на его противоположность.

- То есть, ты просто предлагаешь закрывать глаза на недостатки?

- Нет, я предлагаю открывать глаза на достоинства, а закрывать почаще имело бы смысл рот, - я не успела подумать, не прозвучала ли моя реплика слишком грубо и морализаторски, как услышала донесшийся до нас рокот падающий воды, а вскорости увидела и сам источник этого звука.

Водопад был во всех отношениях и смыслах грандиозный: тонны низвергающейся воды образовывали "полотно" около тридцати метров в высоту и порядка полусотни метров в ширину, окутанное клубами концентрированной водяной пыли, увязнув в которых, солнечный свет распадался на множество ярких, жирных радуг.

Ошеломленная, онемевшая от потрясения, я рассматривала величественную природную феерию, в то время как Иван с самодовольством поглядывал на меня, по-кошачьи ублаготворенный произведенным на меня впечатлением.

- Да у вас тут прямо Исландия! А горячих термальных источников у вас здесь часом нет?

- Источников, к сожалению, нет, но есть кое-что другое, вечером увидишь! Здесь нам нужно спуститься вниз.

Стараясь держаться подальше от сокрушительного адского потока, там, где камни были не такими мокрыми и скользкими, мы начали спускаться со скалы. Это было несложно – сопка была довольно пологой, с многочисленными удобными выступами и выемками. Покрытая, как шерстью, поролоном "мясистого" сочного мха насыщенного зеленого цвета, она казалась громадным спящим животным, и ощущение одушевленности было настолько реалистичным и неотступным, что порой даже начинало казаться, что я улавливаю легкие движения, как от плавно поднимающейся и опускающейся исполинской грудной клетки, слышу едва ощутимое дыхание, легкие хрипы и присвист от циркуляции воздуха в гигантских легких где-то глубоко внутри под этой непробиваемой моховой шкурой.

Спустившись в каньон, мы направились в сторону моря, двигаясь по берегу шумной полноводной порожистой реки.

Чем дальше мы удалялись от громыхающего котла за нашими спинами, тем сильнее чувство экстатического восторга от увиденного сменялось запоздалым приступом страха: взбудораженное сознание зачем-то начало перебирать всевозможные варианты несчастных случаев, которыми могла быть чревата наша экстремальная прогулка. Воображение пошагово рисовало этапы развития кошмарного сюжета: то подсовывало крупный план скользящих по мокрой глади скалы резиновых сапог в небольшом потоке вызванного этим скольжением камнепада, то "монтировало" "клип" о человеческом теле, стремительно несущемся, подскакивая на булыжниках, к смертоносному обрыву, то принималось показывать снятые замедленной съемкой кадры опрокидывающейся в камнедробительный водоворот крошечной фигурки в желтом дождевике - микроскопического пятнышка на фоне неистовствующей стихии неимоверной мощи. Со мной творилось то, что я для себя определяла как "сератониновое похмелье": я где-то читала, что продукты распада выброшенного в кровоток большого объема "гормона радости" вызывает состояние, на упомянутый синдром аккурат похожее.

Оскаленные зловонные звериные клыки, с чавканьем засасывающая болотная трясина, разжавшейся пружиной взвивающиеся из-под ног змеи, незаметные под сухоломом бездонные провалы в скальной породе: как и накануне ночью, в голове беспорядочно метались помрачающие разум образы, но сейчас это были не детские фобии и боязнь "монстров под кроватью", - это было осознание вполне реальных угроз. Словно бы центры, ответственные за инстинкт самосохранения, долгое время работавшие в режиме сильнейших перегрузок, вдруг перестали справляться с фильтрацией множественных сигналов тревоги, поступавших извне - и до некоторых пор успешно отсекаемых как несущественные - и эти сигналы сотней острых иголок вонзились в мой бедный спинной мозг, превратив его в ощетинившегося дикобраза.

 Желудок не отпускала стиснувшая его ледяная рука, ноги дрожали и подкашивались, и когда я начала думать, что больше не смогу сделать ни шага, мы вышли на берег моря: за очередным поворотом извилистого горного коридора вдруг открылась бескрайняя водная пустошь, безмятежно спокойная и неподвижная, без малейшей ряби и оттого кажущаяся матовой. Ущелье словно выплюнуло нас в небольшую камерную бухту, весь берег которой был устлан крупными, гладкими, отполированными ветром и водой камнями цвета скорлупы, тем более похожими на яйца доисторических птиц еще потому, что все камни, словно искусственно отшлифованные, были практически одинаковыми по форме и размеру.

- Скоро начнется отлив. Нужно подождать, пока вода уйдет, и тогда мы сможем обогнуть скалу и дойти до тони.

Я с сомнением посмотрела на выступающий в море голый, совершенно лысый хребет, на котором не только не росло ни кустов, ни деревьев, - на котором не было даже лишайников и мха. Волны облизывали его у основания и совершенно не верилось, что вода может отступить настолько, чтобы обнажилось дно. Я на секунду представила, что будет, если мы не успеем пройти вдоль скалы до начала прилива: на такую высокую отвесную стену не вскарабкаться, а вода поднимается метра на два, судя по линии, до которой облепливали поверхность хребта водоросли, - то есть, во время прилива мы окажемся в самой настоящей ловушке.

- Да, такие случаи бывали. В разное время здесь погибли два туриста. И один местный рыбак – он увяз в глине, не смог вытянуть ногу. Так и стоял, глядя на прибывающую воду… Но ты не переживай. Мы успеем. Там совсем недалеко, - заверил меня Иван.

Я опустилась на камни, неожиданно теплые, нагретые уже нежданным-негаданным в такую пору солнцем, и, откинувшись на спину, распласталась на земле. Я чувствовала себя настолько бессильной, ни на что не способной, ничего не знающей и не умеющей, что мне оставалось только одно – положиться на волю случая. Меня охватило чувство поистине буддийского смирения и фатализма, и мне вдруг стало блаженно все равно.

Иван молча поставил рядом с моей рукой крышку от термоса: до меня донесся безошибочно узнаваемый и уже начавший становиться любимым запах морошки.  

Собрав плавника: выброшенных на берег волнами веток и обломков бревен - Иван начал разводить костер, время от времени поглядывая на меня с беспомощным состраданием и участием.

- Я устала, - пожаловалась я темному на фоне ясного синего неба мужскому силуэту надо мной.

- Я знаю.

- Я устала от холода. Я устала от сырости. Я устала от страха.

- Я вижу.

- Я устала от усталости.

- Знаю.

- Прости, я не хотела ныть и скулить, но я больше не могу.

- Можешь.

- А что случилось с тем твоим рыбаком? – вдруг вспомнился мне неоконченный рассказ Ивана.

- С которым?

- Который отморозил себе палец.

- А... Ему его ампутировали. Хорошо еще, что не всю ступню. 

Я застонала и закрыла глаза.

- Вставай, все готово, - Иван протянул мне котелок: на этот раз на обед у нас была гречка с тушенкой. - Давай, давай, поднимайся!

Он протянул мне руку и помог принять сидячее положение.

- Мой дед любил повторять, что в старые времена на Север бежали самые отчаянные - он называл их "лихие" - люди: преступники, мятежники и прочие вольные духом нонконформисты всех мастей. Здесь никогда не было крепостного права, здесь спасались от преследования раскольники-старообрядцы, не пожелавшие признавать реформу церкви, произошедшую в семнадцатом веке: русский Север, как Америка, – тут всегда жили люди сильные, патологически независимые и свободолюбивые, не признающие никакой иерархии и диктатуры, категорически не способные к подчинению. Мой дед свято верил, что Север сам выбирает себе людей, и если ты ему глянешься, он тебя не отпустит. Может, именно поэтому тебя потянуло сюда? Может, это Север позвал тебя к себе, почуяв в тебе подходящей крепости твердыню духа?

- А на нас и сейчас смотрят десятки глаз?

Иван мечтательно улыбнулся. 

- Сильное ощущение, да? Невидимые глаза прекрасно видят тебя, в то время как в городе тысячи наблюдаемых тобою глаз не замечают тебя в упор. Тебе знакомо это чувство? Что тебя упорно не видят в упор?

Несмотря на осоловелость, безотказно вызываемую волшебной настойкой, особенно действенной в состоянии сильной усталости, я почувствовала, как вдоль позвоночника пробежала волна колючего озноба.

- Знакомо. Оно мне прекрасно знакомо. Можно, я расскажу тебе еще одну историю, пока я не совсем трезва: в таких вещах не так-то просто признаваться, особенно мужчине.

Иван взял у меня крышку и сделал глоток настойки, всем своим видом выражая заинтересованность и ожидание рассказа.

- В студенчестве мы с девчонками какое-то время общались с компанией парней из другого ВУЗа и как-то, уже спустя несколько развеселых посиделок, всей толпой вышли на улицу прогуляться. Мы с одним молодым человеком случайно чуть отстали от остальной компании и шли вдвоем позади всех, болтая о всякой ерунде, и он просто безумно влюбился в меня. Потом мы с ним встречались всего пару раз: он был совсем не в моем вкусе. Так вот, он сказал, что до той достопамятной прогулки он меня просто не видел. Он вообще никак не выделял меня из общей массы. Когда я сказала, что присутствовала на всех вечеринках до единой, он мне попросту не поверил. Он не мог поверить, что мог не замечать меня столько времени. Сегодня мои тексты на сайте набирают ничтожное количество просмотров. Я маниакально педантично и скрупулезно работаю над ними, я оперирую большими, по-настоящему огромными объемами информации, чтобы привести наиболее убедительные аргументы, тщательно продумываю каждую фразу, чтобы сделать ее максимально лаконичной и верной: то, что я делаю, - это, поверь мне, очень сложная и очень хорошая, действительно большая и качественная работа. Но меня не замечают. Словно бы злая ведьма наложила на меня проклятие невидимости. К этому невозможно привыкнуть и с этим невозможно научиться жить. Как бы ты не убеждал сам себя, что для тебя возможность делать то, что ты считаешь нужным, гораздо важнее, чем дешевая популярность, что ты счастлив, только когда пишешь, а чужое внимание лишь нервирует и отвлекает от работы, что отсутствие ценителей никак не отменяет ценности твоих достижений – ты все равно постоянно испытываешь это радиоактивное излучение пренебрежения. Сейчас даже опасность встретить дикое животное вызывает у меня парадоксальное оживление: я чувствую себя живой, я чувствую себя существующей, я не фантом, возникающий лишь в свете прожектора чужого взгляда, я материальна, я обладаю плотностью и массой, я объективно нахожусь в этом месте в это время безотносительно наличия либо неимения воспринимающей меня стороны.

- У среднестатистического человека всего несколько – очень немного - каналов восприятия реальности. Если что-то пахнет, как роза, и выглядит, как роза, это может значить только одно - что это роза. Когда же что-то пахнет, как роза и выглядит, как роза, но розой не является, или же когда что-то определенно роза, но розой не пахнет и на розу не похоже – для получения такой информации каналов нет. Ее нечем воспринять и по чему доставить в мозг. Ты сама наложила на себя проклятие невидимости: ты не идешь навстречу и никак не пытаешься облегчить задачу категоризации тебя. К слову, сектанты регулярно выкладывают в сеть свою музыку, картины и видеоролики. Знаешь, сколько у них просмотров?

- Сколько? – без особого интереса осведомилась я: я из тех несчастных, кто в принципе не способен утешаться получением сведений о падеже соседского скота.

- Едва-едва по сотне-другой.

- И как они с этим справляются?

- Как они справляются с этим? – хмыкнул Иван. – Они с этим не справляются. Целью художника является создание произведения искусства. Безусловно, хочется, чтобы твоим колоссальным усилиям и качеству проделанной тобой каторжной работы отдали должное и воздали тебе по заслугам, но это желание не есть главная движущая сила – это не то, ради чего всего задумывалось.

- Главное не победа, а участие?

- Нет, главное – результат, продукт, а не зрительская реакция на него. Сектанты сосредоточены исключительно на самом творческом процессе и на достижении поставленных перед собой задач, а не на отслеживании судьбы своих произведений. Во-вторых, сектанты умеют предельно четко определять свою целевую аудиторию. Игнорирование и издевательские комментарии зрителя, не способного понять передаваемый посыл, не может быть оскорбительным, замечания неразбирающегося необразованного критика не могут быть обидными, понимаешь? Тем более, это никак не может быть сигналом к прекращению творческой деятельности – и уж тем более, никак не может быть сигналом к прекращению существования самого художника: а ведь именно глумление темной толпы во все времена сводило в могилу раньше срока талантливых художников, музыкантов и писателей. Непонимание понимающих, конечно, гораздо более болезненно, но, опять-таки, не для сектанта: он чтит чужие границы. Восприятие другого человека обусловлено сугубо углами наклона граней призмы ассоциаций воспринимающего, но отнюдь не характеристиками воспринимаемого объекта.

- Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что они думают и чувствуют, если ты никогда не разговаривал с ними?

- Просто когда ты находишься рядом с ними, все вдруг становится... подсвеченным. Это как озарение, прозрение, откровение – не знаю, как это поточнее назвать. Ты вдруг просто начинаешь все понимать, начинаешь видеть то, чего раньше не замечал. Это знание, эта картина просто берет и реализуется в твоем мозге во всех деталях и подробностях.

Я дотянулась до торчащей из рюкзака бутылки и налила себе еще немного настойки.

- Нам уже пора, - с сожалением врача, вынужденного сообщать пациенту невеселые известия, произнес Иван.

Я не заметила, как на берегу у самого подножия скалы появилась полоса камней, обросших водорослями. В один глоток выпив настойку, которую я планировала растягивать и смаковать, я ухватилась за протянутую мне Иваном руку и поднялась на ноги. 

Морское дно было глиняным, плотным, упруго пружинящим под подошвами сапог: мое капризное настроение в очередной раз сменилось благостным, но я знала, что это ненадолго. Скоро силы снова истощатся, действие настойки закончится, и я опять начну жалеть себя и отчаянно хотеть немедленно прекратить все то, что со мной происходит.

Ослепительная солнечная дорожка, точнее, это уже больше было похоже на солнечную взлетную полосу, бликовала на поверхности застывшей свинцовой акватории.

- Даже не верится, что еще вчера тут стояли пятиметровые волны, - отозвался Иван.

Порывами налетал ветер, нам в лицо то пыхали теплые, плотные, тучные от влаги воздушные сгустки, то вдруг по скулам начинали скользить холодные, свежие струи, вкусные и гораздо более пустотелые и легкие, чем теплые "увальни". Воздух был одновременно теплым и холодным, невесомым и увесистым - точнее, время от времени в прохладные воздушные массы вдруг вливались теплые, растворяясь в них, перемешиваясь с ними и согревая их, после чего в эту нагретую смесь врывалась очередная волна свежести, снова охлаждая ее – но не сразу, несколько мгновений клубясь в конвекционных завихрениях.       

Иван не обманул: напугавшая меня отвесная сопка довольно скоро закончилась, и вдоль воды потянулась невысокая каменистая гряда ярко-фиолетового цвета. Ее гладкие стенки пестрели темными витиеватыми прожилками, похожими на диковинную роспись.

- В средневековье монахи местного монастыря добывали здесь аметисты, - рассказывая, Иван наклонился и какое-то время присматривался, выискивая что-то среди нагромождения камней.

Подобрав, наконец, один обломок, он протянул его мне: поднеся его ближе к глазам, им я не поверила – одна сторона булыжника была полностью покрыта сплошным слоем полупрозрачных светло-сиреневых кристаллов.

- Аметистовая щетка, - объяснил Иван.

- Да у вас тут настоящий остров сокровищ! – восхищенно выдохнула я, ничуть не покривив душой. - То есть, в моей жизни здесь одновременно развернулись два архетипических сюжета: приключения на необитаемом острове и приключения на острове сокровищ.

- Ну, не остров, а полуостров. И не совсем необитаемый. И сокровища полудрагоценные…

- Приключения на полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ – такого сюжета в мировой классике, кажется, еще не было.

- Полуприключения тогда уж, - улыбнулся Иван.  

Фиолетовая поверхность удивительной гряды блестела и сверкала в лучах солнца, как театральная декорация к сказке.

- А еще поговаривают, кстати, будто во время войны где-то здесь неподалеку располагался штаб Аненербе.

- Аненербе?

- "Наследие предков", в переводе с немецкого. Тайное подразделение СС, которое занималось поиском утраченных знаний древний сверхцивилизаций. Нацисты были одержимы идеей найти способы, которые позволили бы им увеличить потенциал их действующей армии. В частности, их внимание привлекли легенды об экстрасенсорных способностях саамских шаманов, которые как будто умеют зазомбировать человека таким образом, что тот приобретает нечеловеческую силу и возможности: может, не зная устали, бежать огромные расстояния, поднимать запредельные для человеческого организма тяжести, с легкостью побеждает в поединке нескольких противников, и при всем при этом, само собой, беспрекословно подчиняется всем приказаниям шамана.

- Тебе кажется, что мне недостаточно стресса, тебе хочется, чтобы я теперь еще и всякой чертовщины побоялась?

- Я читал, что среди "специалистов" Аненербе попадались и откровенные шарлатаны, и попросту сумасшедшие, но большинство ученых были людьми трезвомыслящими и адекватными, которые сами прекрасно знали истинную цену всем этим эзотерическим побасенкам. Просто во время войны на фронт не отправляли людей с техническим образованием: они были нужны, чтобы проектировать новое оружие, изобретать медикаменты и прочее. А вот гуманитарии с этой точки зрения были бесполезным балластом: вот всяким историкам, философам и филологам и приходилось вешать лапшу о колдунах и древнем психотронном супероружии. Учитывая поголовное увлечение представителей нацистской политической элиты оккультными практиками и тот факт, что количество обладателей дипломов о высшем образовании среди них стремительно стремилось к нулю, убедить сильных мира того в необходимости снарядить отряд на поиск мифических старинных архивов манускриптов и артефактов особого труда не составляло. Несмотря на постоянно растущие материальные нужды армии, эти экспедиции очень хорошо финансировались.

Слушая Ивана, я периодически останавливалась, чтобы сделать несколько снимков заката: солнце прямо на глазах погружалось в воду. Вот оно мокнуло в нее самый кончик своего диска, вот уже опустилось "по пояс", а вот уже его не стало, только алая полоса по краю неба залила водную гладь малиновыми чернилами, словно бы солнце, растворившись в воде, окрасило ее в свой пурпурный цвет.  

- Вон уже наша тоня, - кивнул Иван в сторону показавшихся вдалеке приземистых кособоких строений.

Тоня представляла собой тесненькую избушечку с настолько низкими потолками, что нам с Иваном приходилось пригибать голову, иначе мы упирались макушкой в потолок. Помещение делилось на две части: в прихожей-кухне стоял разделочный стол и небольшая кирпичная печка-плита с двумя дисками, сложенными из чугунных колец, на стене висела полка с посудой, преимущественно жестяной и алюминиевой, под которой был закреплен рукомойник с ведром под ним. Во второй, спальной комнате вдоль стен стояли три двухъярусные самодельные деревянные кровати со скрученными в рулоны матрасами, стол с двумя стульями у окна и печка-буржуйка в углу.  

- Тони ничейные, но летом, как правило, они не пустуют: в них останавливаются рыбаки и всякие краеведы-любители. Некоторые энтузиасты проезжают по нашему с тобой маршруту на великах, - пока Иван растапливал обе печи, на кухне и в спальне, я сварила кофе, сладкие поскребыши которого обнаружились в пакете в небольшой кладовке.

По-быстрому выпив свой кофе: уже начинало темнеть, - Иван отправился топить баню. Несмотря на усталось, я увязалась за ним - мне совершенно нечего было делать в тоне одной.

На улице под дождевыми стоками обеих построек стояли огромные алюминиевые чаны, до краев полные дождевой воды – ею и предполагалось мыться: другой пресной воды на мысу не было, благо дожди льют здесь часто. Иван наносил воды в бак в бане, после чего при помощи механического насоса накачал морской воды во вместительную алюминиевую емкость на берегу, назначение которой оставалось мне не ясным, Иван же лишь загадочно отмалчивался:

- Сама скоро все увидишь.

Затем по его требованию мы насобирали по литорали длинных широких листьев ламинарии, которые отнесли и закинули в тот же загадочный уличный резервуар. Закончив эту непонятную для меня деятельность, мы захватили с собой свечей из тони и отправились в протопившуюся к тому моменту баню: я бодро вышагивала за Иваном, не подозревая, что меня ждет, и будучи уверенной, что мыться мы будем, а как иначе, по очереди.

Оказавшись в предбаннике, Иван, словно это было чем-то само собой разумеющимся, не испытывая ни малейших неудобств и колебаний, разделся и, мелькнув в дверном проеме: на секунду перед моими глазами, хотя я и старалась не смотреть в его сторону, оказался его красивый, рельефный, спортивный, незагорелый белый вид сзади, как-то неожиданно эффектно подсвеченный светом свечей, - исчез за скрипучей просевшей дверью. Я уселась на скамью, чтобы терпеливо подождать, когда он выйдет, уступив место мне, однако Иван не спешил, а я совсем окоченела.

- Ты там скоро? - этот вопрос мы прокричали друг другу одновременно.

- Иди сюда, что ты там возишься, холодно же! - добавил Иван, пока я соображала, что это такое я только что услышала.

- Ты что, хочешь сказать...

-  Иди сюда, баня старая, дырявая, остывает быстро!

Я увидела в зеркале на стене озадаченное - прихлопнутое - выражение своего лица и, на автопилоте сняв с себя несвежую одежду, присоединилась к нему.

В скупом свете керосиновой лампы в пару едва-едва угадывались очертания полок, но, казалось, я каким-то новым неведомым органом "видела", как Иван улыбается, вытянувшись на верхней полке – расслабленный и удовлетворенный. Я взяла замоченный в тазу березовый веник и, положив его на нижнюю полку, как это делала бабушка в моем детстве, села на него. В баке гулко кипела вода, со звонким звуком стучали капли о металлическое дно подставленного под протекающий кран ведра, в воздухе пахло мокрой глиной, настоями трав, которыми поливали накаленные камни, нагретой древесиной, старой пылью, чистой водой: запах был густой, плотный, сытный, напитывающий, - целебный, исцеляющий.

Исцелять – "лечить". Ис-цел-ять – "делать целым". Лечить – "делать целым". Как и "целовать".

- Ну что, ты готова узнать предназначение сверхсекретной прихотронной саамской бадьи на берегу?- отозвался Иван из темноты.

- Просто умираю от любопытства!

- Идем!

- Что, так?

- А так думала?

- Без всего? Босиком? Ты с ума сошел! Там же собачий холод!

- Доверься мне.

Мы вышли из бани и голышом побежали к берегу.

Я обнимала себя за плечи, чтобы хоть немного защититься от ветра и прикрыться, но Иван на мою наготу никак не реагировал. В который уже раз удивив - и даже шокировав - саму себя ни разу не покраснела и я: с Иваном мне с поразительной легкостью удавалось не видеть ничего такого в том, в чем обычно не видеть ничего такого не получалось никак. Сама себя не узнавая, я делала то, что, как мне казалось раньше, никогда не смогла бы сделать – но вот я оказывалась в обстоятельствах, когда я была вынуждена делать это и я делала, и даже более того: я делала это без насилия над собой и… не без удовольствия.

Мутная вода, нагретая специальной маленькой печуркой, пристроенной за задней стенкой чана, испускала неописуемое зловоние и своим запахом, а пуще прежнего своим грязно-зеленым цветом напоминала выгребную яму.

- Не исландские горячие источники, конечно, но тоже вполне себе своеобычно, - пояснил Иван, поднимаясь по лесенке: я снова получила возможность лицезреть стальные мышцы одного из самых интимных мест человеческого тела, в данном конкретном случае более чем заслуживающего внимания.

Перешагнув через борт, Иван безбоязненно без заминок окунулся в сомнительное месиво. Окончательно задубевшая, на дрожащих от холода ногах я поднялась за ним следом по скользким холодным металлическим перекладинам и с опаской опустила в воду одну стопу: та погрузилась в обвившие ее змеиные клубки ламинарий. От неожиданности и отвращения я непроизвольно вздрогнула, и только стеснение: Иван беззастенчиво и совершенно не таясь рассматривал меня с провокационной полуулыбкой - и лютый холод не позволили мне отказаться от этой неоднозначной затеи. Задержав дыхание, я поспешила спрятаться от пронизывающего ветра и наглого мужского взгляда в дурнопахнущей суспензии.

Горячая среда радушно приняла меня в себя, смыкаясь под подбородком и мгновенно согревая. Выловив одну, широкую, как шарф, ленту ламинарии, я обмотала ее вокруг груди наподобие лифа.

- А водоросли здесь зачем?

- Ну ты даешь! Это же очень полезная вещь! В городе такое спа стоит баснословных денег!

- Суровое поморское "спа".

- А между тем ты зря смеешься. Эта штука отлично восстанавливает: завтра ты проснешься, как заново рожденная!

Сероводородный запах водорослей вскоре перестал шибать в нос, а еще через какое-то время и вовсе сделался почти неощутимым. Мы сидели в клубах испарений, а перед нами в сгущающейся, на глазах наливающейся чернотой серости шумело северное море. Едва различимые в зыбком мглистом полумраке волны с шумом выплескивались на берег, обдавая лицо мелкой промозглой моросью и создавая на волосах невесомую тончайшую вуаль из микро-капель, студеные дуновения с моря приятно контрастировали с чувством согретости в горячей воде, многократно усиливая чувство наслаждения теплом: казалось, что медитировать таким образом можно просто вечно.

Как ни странно, но ничего романтического в нашем совместном купании обнаженными не было, все было как-то "чисто по-дружески": мы были просто два бесконечно замученных путника, два верных боевых товарища, прошедших сквозь огонь и воду, два случайных попутчика, два потерявшихся на просторах вселенной межгаллактических странника, две родные, уставшие от своих одиноких скитаний души, очень нуждающиеся друг в друге.

В небе над морем колыхались малиново-розовые всполохи, которые я приняла за остаточные проблески заката.

- Нет, это не закат. Это северное сияние.

- Красиво, - послушно восхитилась я.

- Красиво? И только? Это все, что ты можешь сказать? Ты хоть знаешь, что северное сияние такого цвета – это очень редкий природный феномен?

- Не знаю, откуда мне знать? Я и северное сияние-то вижу впервые!

Иван покачал головой, сокрушаясь над моим непобедимым невежеством.

Не знаю, сколько времени мы провели в купели на морском берегу - выбрались из нее мы только тогда, когда кожа на ладонях совсем скукожилась, огонь в печурке погас и вода начала заметно остывать. Помывшись - без мыла, но после ванны с морской солью крайней нужды в мыле и не было, - и, в отсутствие полотенец кое-как отряхнув с себя воду, мы с совершенно неземным блаженством переоделись в чистую одежду и вернулись в нашу теплую тоню.

Поужинали мы сухарями с чаем: что-то готовить сил и времени уже просто не было. В трубе печи завывал поднявшийся к вечеру ветер, черное-черное стекло окна было сплошь покрыто тяжелыми каплями конденсата, то и дело срывавшимися вниз, оставляя за собой голую чистую дорожку, очень скоро опять запотевавшую, покрывавшуюся мелкими бисеринками воды, на глазах разбухающими и грузнеющими от накопленной влаги, готовыми превратиться в следующий верткий шустрый ручеек.

Я видела наши отражения на темном стекле, видела отражение свечей на столе между нами, слышала, как шумят морские волны за окном.

- Окна тони обязательно должны были выходить на море: рыбакам было необходимо иметь возможность постоянно видеть сети. У окна непременно кто-то дежурил, обычно это был кто-то из малолетних детей или старик-отец – кто-то не годный для более тяжелой и серьезной работы. В море мужчины выходили и днем, и ночью, поэтому если рыбак жил в тоне с семьей, женщины и дети спали в отдельной комнате: никакой дискриминации и сегрегации, это нужно было для того, чтобы мужчины не мешали домочадцам ночью, и чтобы жены не будили отдыхающих мужей днем. Дед говорил, что в мужской половине обитали те, кто жили "по луне", а в женской – те, кто жили "по солнцу".

Я слушала его, не отрываясь рассматривая его лицо: мне нравились его уже длинные и довольно глубокие, ироничные добродушные росчерки, разбегавшиеся от внешних уголков век к вискам, когда он улыбался, нравились мелкие скобки у уголков его губ, нравилось, когда он то чуть поджимал их, то слегка прикусывал, то облизывал кончиком языка. Человеческая мимика, в частности, мимические морщинки – основной источник информации о человеке: определенные эмоции вызывают строго определенные выражения лица и, как следствие – наносят на него строго определенный рисунок, проявляя кристаллическую решетку сущности обладателя этого лица. Пучок лучей, расходившийся из уголка глаз к вискам на лице молодого мужчины напротив меня испускал сильнейшее информационное излучение, от которого стрелки моих измерительных приборов прибивало к самой дальней границе красного сектора, указывающего на максимальное значение признака: и в этом случае это был такой уникальный редчайший признак, как немелочность, присущая зрелому, прекрасно развитому и умопомрачительно красивому разуму.

Современные стандарты красоты предписывают отсутствие любой мимики и даже самых незначительных морщин, тем самым стирая с человеческих лиц процентов девяносто информационных сигналов: глядя на такое лицо, ты чувствуешь, как лазерные лучи твоих сканеров скользят по пустому пространству, зонды твоих марсоходов, пытаясь зачерпнуть образцы грунта, снова и снова набирают в пробирки лишь разреженный воздух, посылая в центр управления скудные данные - воды на планете нет, атмосферы практически нет, зарождение жизни в таких природных условиях вряд ли возможно…  

- Послушай, я должен тебе кое-что сказать, - Иван сидел, откинувшись на спинку стула, положив одну вытянутую руку на столешницу, вторую себе на бедро, и говорил таким же ровным, обыденным тоном, каким только что рассказывал об обычаях поморских рыболовов. - Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу.

Прямолинейность его признания была настолько обескураживающей, что я странным образом даже не смутилась: по всей видимости, поначалу мне просто показалось, что я ослышалась или что-то не так поняла.

- Прости?

- Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу, - повторил Иван тем же будничным констатирующим тоном.

- Что ты хочешь этим сказать? Мне лечь отдельно?

- Спальник только один. К тому же, боюсь, это не очень поможет.

- И... что ты предлагаешь?

- Я просто озвучиваю, как обстоят дела, - он сидел, не шевелясь, ни на миллиметр не изменив положения своего тела, в то время как я по мере осмысления услышанного начала все больше ерзать на стуле.

- То есть, ты вынуждаешь меня придумать решение этой проблемы.

- Только ты и можешь.

- Я правильно тебя поняла: ты предлагаешь мне… заняться сексом? Потому что тебе очень надо, а с меня... не убудет?

- Несколько утрированно, но, если хочешь, можно и так сказать.

Я непроизвольно нервически хохотнула.

- Ты серьезно?

- А что не так?

- Эээ, я даже не знаю, что тебе на это ответить...

- Я просто подумал, что мы оба слишком устали для длительной неуклюжей и не особо нужной прелюдии.

Я смотрела на него, не веря своим ушам и не переставая улыбаться, в то время как Иван оставался абсолютно невозмутим:

- И если честно, я правда не понимаю, почему так нельзя.

- Ну... Если честно, я тоже не знаю... Почему-то нельзя. Так не принято. Нужно же как бы узнать друг друга получше, что ли… - я тянула время, чтобы хоть немного собраться с мыслями, чтобы заставить себя начать уже, наконец, оторопевать от происходящего, но так и не сумев вызвать в себе своего любимого неизменного чувства "не своей тарелки": тщательно обшарив все свои внутренние закоулки, возмущения нарушением нерушимых устоев я так нигде и не обнаружила.

- Красоту видно сразу. Ум видно сразу. Всегда сразу видно, с кем ты имеешь дело. Если ты недостаточно сообразителен, чтобы оценить это сходу, ты не оценишь этого и потом. Буквально на днях, к слову,  я прочел одну статью в оставленном кем-то из моих рыбаков журнале - о том, что жены самых известных маньяков, как та же супруга Чикатило, на протяжении десятков лет даже не подозревали, что их мужья серийные убийцы. Можешь себе такое представить? Благоверный искромсал десятки людей, а у жены не возникло даже тени сомнений, что что-то не так. Есть какие-то внешние приметы, которые невозможно скрыть, а есть такие, которые ты не разглядишь, даже прожив с человеком целую вечность.

- Этот твой пример звучит немного устрашающе, если честно.

- Да, согласен, крайне неудачный выбор для иллюстрации моей мысли, просто меня, правда, поразила эта статья. Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - Иван замолчал, словно бы у него совсем закончились доводы и силы их приводить.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза: я – с плохо подавляемым волнением и замешательством, Иван – с таким видом, словно просил у меня всего лишь еще одну чашку кофе.

- Хорошо, и как ты себе все это представляешь? - я встала из-за стола и, подойдя к кровати, легла на расстеленный на ней поверх матраса спальник. - Так?

По правде говоря, я просто дурачилась, но Иван шутки не понял, или сделал вид, что не понял. Ничуть не задетый моим скоморошеством, он с встал со стула, спокойно, без суеты снял футболку, затем, звякнув пряжкой ремня, джинсы, и я, все еще не веря, что все это происходит – что все это происходит так – словно загипнотизированная, тоже разделась. Сердце колотилось в пересохшем горле: еще никогда я не испытывала такого… захватывающего страха.

Иван подошел к кровати и опустился на меня. Не отрываясь, мы смотрели друг на друга все время, и отважиться на это зрительное соединение было намного страшнее и сложнее, чем на физическую близость, потому что оно требовало намного большего доверия и - осознанности: оно требовало полной включенности, участия в процессе всех, в том числе самых высоких уровней сознания.    

Иван обнял меня, прижав мои руки к моим собственным бокам так, что это уже больше походило на захват: я не могла двигаться и не смогла бы вырваться, если бы мне это вдруг понадобилось – и, судя по всему, подсознательно он и преследовал именно эту цель - любой ценой удержать меня, не дать мне перестать быть с ним. Интенсивность его желания и удовольствие, которое доставляло ему мое присутствие, самозабвенное восхищение, которое он не боялся не скрывать, вливались в меня мощными потоками энергии, заряжали жизненной силой, оживляли, делали живой и вызывали всезаполняющее чувство благодарности – благодарности за эту такую искреннюю безусловную любовь - ту самую, которая от слова "любование", ту самую, которой мне еще не доводилось чувствовать - к себе и самой.

Какое-то время, отдыхая, Иван лежал на мне, не шевелясь, после чего устало перекатился на спальник: без него сразу стало легко, но очень холодно и пусто.

Он лежал рядом, и периферическим зрением я видела его по-юношески безволосую грудь, красивые натренированные плечи, шею с бьющимся под кожей сосудиком, чувствовала его тепло, гладкость и запах его кожи, и думала о том, что мне это кажется каким-то совершенно "такнебывающим": настоящий, живой, теплый, очень близкий, очень родной красивый молодой мужчина рядом, бок о бок. Казалось бы, что может быть естественнее и проще – тоже мне невидаль - а, вместе с тем, увидеть красивого обнаженного мужчину в том ракурсе, в котором его можно наблюдать только лежа с ним рядом, зачастую и для очень многих становится несбыточной мечтой.  

- Спасибо, - поблагодарил Иван вдруг, и в его голосе не прозвучало и намека на иронию.

- Это так странно!

- Что?

- За такое не благодарят.

- За какое такое?

- А за что ты благодаришь?

- За тебя.

- Ааа... – я, устала, замерзла, очень хотела спать и попыталась нашарить рукой вокруг себя и надеть свое термобелье, которое использовала вместо пижамы.

- Подожди, - остановил меня Иван, возвращаясь на свое только что покинутое место и согревая меня способом, которым согревал несколькими минутами раньше.

- Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - он во второй раз тяжело опустился рядом.

- Знаешь, тогда тебе тоже спасибо.

- За что?

- За твою… не жадность. Сегодня люди до апноэ боятся обнаружить свое неравнодушие к кому-либо. Как будто признание в симпатии ставит в унизительное положение безличной песчинки в море фанатов кого-то более звездного.

- Знаешь, в детстве я профессионально занимался спортивной гимнастикой. И я до сих пор прекрасно помню свои ощущения, когда я видел, что кто-то делает какие-то элементы лучше, чем я: зависть, обида, страшная ненависть к себе и острое желание узнать о том, кому я завидую, что-нибудь порочащее, какой-нибудь компромат, который дискредитировал бы все его достижения на корню. И это при том, что я был одним из лучших учеников своего тренера. Красивых, умных и талантливых людей невозможно не любить – и именно поэтому их невозможно любить. Осознавать свою "хужесть" действительно очень больно и страшно. Страшно быть выбракованным, сошедшим с дистанции, не прошедшим эволюционный кастинг. Зависть – это шпоры эволюции, это нормально.

- Но на самом деле все получается с точностью до наоборот: на протяжении всей истории люди из зависти уничтожали самых лучших своих представителей, способствуя тем самым, скорее, отрицательному отбору.

- Именно поэтому ген зависти доминантный. Но в процессе эволюции у человека постоянно формировались все новые и новые отделы мозга, которые брали на себя управление все более и более сложными процессами. У человека просто не может не появиться новый центр, который позволит управлять рефлексами и инстинктами, держать в психологически обоснованной узде гормональную систему, прекращая или стимулируя выработку тех или иных гормонов и нейромедиаторов. Как диабетики сами рассчитывают необходимое им количество инсулина, точно так же - только не при помощи инъекций, а усилием воли - человек научится дозировать и другие гормоны, которые сейчас впрыскиваются в кровь автоматически: человек действует, не думая, зачастую – вопреки собственной воле, логике и воплям рассудка. Тысячи лет такой механизм действительно был оправдан: в жизни пещерного человека существовало слишком много опасностей, в то время как процесс мышления был слишком медленным. Адреналин и кортизол, которые выбрасывались в кровь при малейшем колебании тени, позволяли питекантропу унести ноги еще до того, как питекантроп успевал скумекать, что тень, от которой он предусмотрительно на всякий случай шарахнулся, - от саблезубого тигра. Сегодня адреналин и кортизол выбрасываются в кровь так же автоматически и в тех же объемах, что и тысячи лет назад, и это при том, что самая большая опасность, которая грозит современному потомку питекантропа – его кем-то занятое место на парковке. Непродуктивные эмоции - самая насущная проблема современного общества. Депрессии у совершенно благополучных, во всех отношениях состоявшихся людей, безрезультатные попытки управления гневом, сильнейший стресс, который человек испытывает из-за мелочей – все это последствия колоссального профицита гормонов. Эмоциональность сегодня – страшный порок, назвать кого-то эмоциональным - это не просто оскорбление - почти приговор. Человек достаточно хорошо изучил себя, чтобы самому решать, сколько в той или иной ситуации ему требуется кортизола, адреналина, серотонина или окситоцина.

- Ты хочешь сказать, что у сектантов уже есть такой отдел в мозге?

- Очень похоже на то. Естественный отбор больше не нужен. Сегодня можно позволить себе не участвовать в гонках по трупам на вершину пищевой цепи. Сектанты не боятся быть униженными, гораздо больше они боятся унизить кого-либо нечаянной демонстрацией своего превосходства. Унизить другого человека для них во много раз унизительнее, чем быть униженным самому. Человек с чувством собственного достоинства никогда не позволит себе пренебрежительного отношения к ближнему даже не потому, что он бережно относится к чужим чувствам, а потому, что это ниже его достоинства. И именно поэтому сектанты не боятся выражать свою симпатию: состояние влюбленности они считают единственным достойным и приемлемым вариантом смысла жизни, не говоря уже о том, что они считают это состояние главным ее условием. Есть такие понятия, как "ароматерапия", "арт-терапия", "цветотерапия": люди тоже готовы согласиться с допущением, что приятные, красивые вещи обладают целебным действием. Но лечат не цвета, не запахи, не произведения искусства и не звуки – лечит аккурат это состояние влюбленности в нечто прекрасное, процесс вдумчивого пролюбливания, вбирания красоты. Поэтому, отказываясь замечать и любить что-то по-настоящему замечательное, люди делают хуже только самим себе. Но мне кажется, что ты нехватки внимания, особенно мужского, испытывать не должна.

- Спасибо тебе, конечно, за комплимент, но, знаешь, все как раз наоборот. У меня с этим большие проблемы - и я не верю, что признаюсь тебе в таком.

- Потому что на самом деле для тебя это не имеет значения.

- Почему ты так думаешь? Как любую женщину, меня это задевает. Я чем-то отпугиваю мужчин.

- У тебя есть молодой человек?

Я на секунду замялась.

- Я даже не знаю, как тебе ответить на этот вопрос. Мы с ним… мы с ним не готовы хоть чем-то пожертвовать друг ради друга, понимаешь? Мне не нравятся такие отношения даже не потому, что он не готов брать ответственность за меня, мне не нравится собственное ощущение безответственности. Мне хотелось бы переживать за человека, который рядом со мной, хотелось бы, чтобы мне было не все равно, чтобы мне было до него дело. А про нас нельзя сказать, что нам есть дело друг до друга. Формально, конечно, есть, но только формально. Нам с ним неплохо вместе, но и друг без друга нам не плохо. Поэтому я не могу назвать такие отношения "у меня есть мужчина". Мне холодно. Давай заберемся в мешок.

- Подожди...

За ту ночь он пресекал мое желание забраться в мешок восемь раз. У меня даже не было возможности побояться то и дело чудившегося мне на фоне темного квадрата незанавешенного окна еще более черного контура, напоминавшего медвежью башку.

Наутро я думала, что не смогу ходить.

 

 

 

*******

 

 

 

В детстве, просыпаясь утром у бабушки в деревне, я часто какое-то время лежала, не вставая и не открывая глаз, прислушиваясь к звукам существующей вокруг действительности: надрывное кудахтанье чем-то встревоженного петуха, захлебывающийся лай далекой недалекой собаки, шелест листьев в саду, суматошное птичье щебетание, постукивание топора, потрескивание дров в растопленной с утра пораньше бабушкой печи, - не задумываясь над этим, не вдумываясь, я получала исчерпывающую информацию о населенности, обитаемости пространства, основательной освоенности его человеком, информацию, наполняющую тебя глубинным спокойствием и умиротворяющей уверенностью в доброжелательности и благоустроенности окружающей среды.

В городе подобных пробуждений не бывает. Городская какофония создает фон, в котором не вычленяются отдельные слагаемые, кроме, разве что, воя сирен, сообщающих о происходящей где-то беде и погружающих в больничное тоскливо-тревожное состояние латентного сопереживания чужому одинокому обреченному противостоянию силе, как-то повлиять на которую - выше человеческих возможностей, которую некоторые называют судьбой, некоторые - посылаемыми человеку богом испытаниями, кто-то - чередой несчастных случайностей, кто-то - "законом жизни", суровым и несправедливым, что, наверное, все суть одно и то же. Не получая жизненно необходимых подтверждений неагресивности и неопасности окружающего мира, архаичные участки мозга вопринимают это как ситуацию угрозы для жизни: живя в городе ты подсознательно ощущаешь себя уязвимым со всех сторон, незащищенным и - глубоко и всеобъемлюще, хотя на первый взгляд и, казалось бы, совершенно беспричинно несчастным.  

Проснувшись утром в тоне, я поняла, что в полудреме по давно забытой привычке прислушиваюсь к таким знакомым, родным, таким счастливым звукам: шипение смолы на дровах в печи, похлопывание колеблемой ветром, неплотно прикрытой двери бани во дворе, кононада капель дождя по крыше, "угромчающейся" при порывах ветра, бульканье закипающего чайника и новый, но идеально вписавшийся в этот дивный набор шум волн.

Дождь шел всю ночь, не прекращаясь ни на минуту, я слышала, как он барабанил по подоконникам – порой убаюкивающе, порой, наоборот – выдергивая из сна, словно бы разозлившись на уснувшего и переставшего слушать его виртуозные импровизации невнимательного невоспитанного слушателя.

Приоткрыв глаза, я увидела Ивана, сидящего за столом: он чинил какое-то, по всей видимости, рыбацкое приспособление. Я вдруг поймала себя на том, что немного побаиваюсь первой встречи с ним сейчас, после того, как в наших отношениях произошли такие большие изменения: это была та самая, уже, наверное, намертво въевшаяся в структуры женской природы утренняя боязнь "послеперворазия" - страх встретиться с отношением "матроса", страх увидеть пустой равнодушный взгляд человека, получившего желаемое и утратившего к нему интерес: даже никогда не сталкивавшаяся с подобным обращением самая избалованная мужским обожанием фем фаталь даже с самым галантным и деликатным партнером, наверное, все равно не застрахована от подобных опасений - хотя бы в их зачаточной форме.

- Ты даже не представляешь себе, как ты мне нравишься, - услышала я голос Ивана: он сказал это, не отрываясь от своей работы, и я непроизвольно зажмурилась от облегчения и удовольствия. 

Он не сидел на полу у моей постели в ожидании моего пробуждения, не любовался мной, трогательной, хрупкой "спящей красавицей", не щекотал нежно невесомым перышком мое лицо и не подал мне подноса с чашкой какао и розочкой в тоненькой вазочке-колбе: он не воспользовался ни одним из штампов, укорененных в женской подкорке как единственные доказательства "настоящей любви", он даже не подошел и не поцеловал меня. Но ему каким-то непостижимым образом удавалось одним своим присутствием создавать такую атмосферу концентрированной надежности, что все мои девичье-детские страхи растворялись в ней, как металлы в царской водке. Он просто взял и предложил – прямо и внятно - все, что он мог мне дать: свои знания, свои умения, свою заботу, время и силы - не мелочась, не юля, не скаредничая, не торгуясь, не подсчитывая, что он получит взамен, не боясь продешевить, не спекулируя и не пытаясь исподтишка сбыть неликвид, не теребя украдкой гроши в кошеле, доверяя мне самой решать, что и сколько дать в ответ.

Мой, назовем его так, молодой человек впервые пригласил меня к себе домой только после двух лет нашего знакомства. Он жил с матерью и самым ревностным, нездоровым уже даже образом оберегал свое личное пространство от малейших, чаще всего мерещившихся ему посягательств. Он боялся ревности матери и ее неодобрения его выбора, боялся нашей с ней возможной - неизбежной - конфронтации, боялся усиления женского влияния и контроля в своей жизни и панически боялся каких-либо обязательств, на которые, положа руку на сердце, его тщедушных силенок действительно объективно не хватало. Все это могло бы быть обидно, унизительно и противно, если бы не одно "но": он и сам все это признавал, не выдумывал себе оправданий и не норовил переложить вину на меня, и меня подкупала его самокритичность и честность, позволявшая мне четко понимать, с чем я имею дело и не питать иллюзий.    

- Я отплыву в море ненадолго, попробую поймать что-нибудь на обед. Я скоро, - Иван встал и, аккуратно неся в руках незнакомый мне предмет, над которым кропотливо трудился все утро, вышел из комнаты.

Я встала, умылась, выпила заваренный Иваном для меня кофе. Добрых полчаса мне понадобилось, чтобы расчесать спутавшиеся после купания в морской воде накануне волосы. Перемыв на всякий случай посуду, я почистила и сварила остатки найденной в кладовке картошки, уже увядшей, сморщенной и мягкой, но еще вполне съедобной, и подмела полы. Пока я хозяйничала в своем игрушечном царстве, вернулся Иван с несколькими тушками пойманной и уже почищенной им на берегу трески: в окно я видела, как у кромки воды над выброшенной им требухой со скандалом делят добычу чайки, привыкшие, что у человеческого жилища частенько можно чем-то поживиться, а потому моментально слетевшиеся на рыбный запах.    

Иван пожарил рыбу и, хотя тушки пристали к исцарапанному дну старой дрянной сковородки и не фотогенично развалились при переворачивании, у нас все равно получилось настоящее королевское застолье.

В комнате вкусно пахло горячей домашней едой, смолой, дымом, морской водой, воском свечей и, почему-то, - цветными карандашами.

Я смотрела на Ивана и вдруг как никогда раньше прожекторно ясно осознала – прочувствовала всеми ядрами всех своих клеток - совершенно тривиальную и казалось бы самоочевидную истину: что передо мной - живой человек. Люди непоколебимо убеждены, что они прекрасно знакомы с этим ощущением, и что они всегда, глядя на другого человека, очень хорошо осознают этот кажущийся им непреложным факт – что перед ними живой человек – но с действительностью это не имеет ничего общего. Чаще всего другой человек – это лишь заданное стечение обстоятельств, комплекс условий, сумма выгод и угроз, сплав страхов и постоянная боеготовность к внезапному выпаду, психологическому дискомфорту, поломке, пробуксовке, короткому замыканию в механизме взаимодействия: чужое общество – это лишь совокупность твоих собственных, положительных или негативных, ассоциаций и невротических блоков. Глядя на Ивана в тот момент я вдруг прочувствовала не свои ощущения, а его: в том, что испытанные мною эмоции были не моими, а именно Ивана, сомневаться не приходилось, потому что это были мужские переживания, до того момента моей женской сущности совсем незнакомые. Я почувствовала его влюбленность, сильную, с изрядной примесью мужской гордости добытым трофеем - женским расположением и доверием, вкупе с не менее изрядной долей тревоги это доверие не оправдать, и с мелкими, но царапающими вкраплениями необъяснимой грусти от парадоксального сочетания: сожаления о неминуемых последствиях сделанного, которые он уже предвидел, но о которых еще не подозревала я, - при отсутствии сожалений о сделанном.

Мы с ним просто сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего – ничего по моим прошлым, еще таким недавним меркам, ничего из того, о чем я могла бы рассказать своим друзьям, чтобы вызвать у них животрепещущий интерес, почтительное удивление и легкую, а то и не легкую зависть, которую вызывают разговоры о дорогих путешествиях в экзотические места, посещениях модных заведений и участии или хотя бы осведомленности о нашумевших событиях: разговоры, которые во мне самой всегда вызывали чувство мучительной, удушливой неловкости. Обсуждения подобных тем казались мне не просто неинтересными и скучными, хотя я законопослушно и изображала ожидаемую, и даже вымогаемую у меня жадную заинтересованность, – меня коробило от шаблонности, примитивности, невыносимой искусственности и манерности таких диалогов. Всякий раз после веселой многолюдной вечеринки я просыпалась с чувством стыда, от которого начинало ломить скулы: мне было стыдно за себя и за всех и каждого в отдельности - люди несут откровенную чушь, принимаемую их такими же поверхностными собеседниками за содержательные, и даже глубокомысленные высказывания, создают некие образы, страшно фальшивя и переигрывая, но не вызывая у нечувствительной к подобной безобразной игре публики ни малейшей неловкости за это смешное детское позерство и кривляние. И точно так же корчила из себя что-то и изрекала социально одобряемые клише я сама, потому что почему-то по-другому никак, потому что пытаясь быть собой и вести себя естественно, ты выбиваешься из общей массы, выглядишь странно, непонятно, неуместно и пугающе, как городской сумасшедший, забредший в оживленное кафе.

Мы вдвоем просто сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего – ничего из того, что так опустошает, лишает меня всех жизненных сил в обществе людей: никто не пытался самоутверждаться за мой счет и доказывать мне свое превосходство надо мной, обесценивая мои достижения, оспаривая и опровергая каждое мое слово, никто не применял эмоционального шантажа с целью всецело завладеть моим вниманием и получить контрольный пакет моих акций, никто не выливал на меня потоки лести, чтобы своим лицемерным вниманием обязать меня к такой же лицемерной обратной связи, никто не учил меня жизни и не рвался из кожи вон объяснить - на голубом глазу считая себя моим персональным миссией, "для моего же блага" - что я все делаю не так, что я кругом неправа и кругом во всем перед всеми виновата, никто не пер напролом, без оглядки, в мое личное пространство, круша на своем потрупном пути все подпорки моей искалеченной, ломанной-переломанной самооценки.

Мы вдвоем сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ничего - ничего, кроме чего-то, грозящего полностью перевернуть – уже переворачивавшего – уже перевернувшего – все мои представления о себе, своем значении и предназначении в жизни.

Я словно впервые взглянула в микроскоп и, как громом пораженная, открыла для себя микромир, о существовании которого даже не догадывалась, увидела все мельчайшие составляющие, все волокна и нити ткани мира.

- О чем ты задумалась? - выдернул меня из моего самопогружения голос Ивана.

- Я поняла, почему институт брака переживает сегодня кризис. Потому что люди больше не живут в частных домах. Частный дом требует наличия двух пар рук. В одиночку банально не управиться. В городской квартире человек человеку не нужен.

- В этом смысле человек человеку сегодня в принципе не нужен.

- А в каком смысле нужен?

- Знаешь, пчелы одного роя действуют настолько согласованно, что это уже больше напоминает клетки единого организма. Пчелы непревзойденные гении кооперации, в этом им просто нет равных, но сама пчела не обладает даже зачатками интеллекта. Если вход в улей сдвинуть всего на полсантиметра, рой не сможет попасть внутрь. Пчелы будут долбиться в стенку в то место, где раньше был леток, до тех пор, пока кто-нибудь просто случайно не ввалиться внутрь. Также в природе существует такое восхительное животное, как барсук. Барсуки строят норы, которые поражают даже профессиональных инженеров: многоуровневые, с прекрасной вентиляцией, с несколькими аварийными выходами, так хитроумно спроектированные, что риск затопления или обвала тоннелей практически исключен. Барсук различает сотни видов растений и даже более более - знает оптимальные условия хранения для каждого из них: какие-то свои запасы он складирует в более сухих помещениях, какие-то - в более влажных, какие-то на свету, какие-то подальше от солнечных лучей, и так далее. Барсук, без преувеличения, гениален и - беспрецедентно нелюдим. Барсуки законченные одиночки и практически вообще не контактируют с себе подобными. Даже мамаши выставляют свое потомство за дверь, едва то становится способным хоть немного держаться на своих хлипких детских лапках. Чем более социален вид, тем ниже уровень интеллекта у каждого отдельно взятого члена этого социума - и чем ниже этот уровень, тем более склонен вид к коллективному существованию. Как известно, на заре эволюции на земле существовали только одноклеточные организмы, которые в какой-то период начали объединяться в колонии. Один вид организмов поглощал и перерабатывал продукты распада, производимые другим видом, третий вид питался метаболитами, выделяемыми первым видом - и так далее. Это был такой слоеный пирог, нахождение внутри которого было взаимовыгодно всем. Постепенно из таких пирогов начали формироваться многоклеточные организмы. То есть, зародышем, прообразом первого многоклеточного организма было, по сути, стадо не связанных между собой автономных одноклеточных. И если изолированные клетки смогли объединиться в целостную многоклеточную структуру, так и разрозненные многоклеточные организмы вполне, наверное, могли бы срастись в "многоорганизменный" организм. Современные социальные сети - это, в общем и целом, и есть конгломерат спаянных воедино идентичных, как клетки, компонентов-клонов. Вхождение в состав организма не подразумевает наличия у каждой отдельно взятой клетки индивидуальности, свободы воли, собственных амбиций, предпочтений и симпатий. Нельзя сказать, что клетка клетке нужна. Но и нельзя сказать, что клетки не нужны друг другу.

- Послушай, но ведь клетки должны жить душа в душу и в едином порыве работать на общее благо во имя светлого будущего. Мы же имеем кровавую баню в комментариях в соцсетях, что никак не может быть свидетельством слаженной коллективной работы.

- Ну, тысячелетиями управлявшие человеческим поведением внутривидовая и межвидовая борьба никуда так быстро не исчезнут. Многоклеточные организмы существуют уже миллионы лет, а клетки до сих пор помнят славные былые деньки, когда они поживали на вольной волюшке. Онкология - это, как говорят ученые, ничто иное, как саботаж таких вот сорвавшихся с цепи иммунитета клеток, решивших жить, как деды в старину - сами по себе, - философствуя, Иван между делом собирался, складывая вещи в рюкзак с педентизмом, говорившем о любви к этому процессу.

Я тем временем вымыла посуду.

- Я смотрел исторический сериал о раннем средневековье, - о викингах, кельтах, монголах. На протяжении всего своего существования люди на всех континентах занимались тем, что либо вели кровопролитные завоевательные войны, либо развязывали междуусобные распри с сородичами. То есть, они занимались физическим истреблением себе подобных практически безостановочно, с незначительными перерывами, чтобы восстановить ресурсы для следующей резни. И такой образ жизни был нормальным и естественным еще совсем недавно, еще каких-то лет сто назад убить человека было для человека так же легко и просто, и ничуть не предосудительно, как сегодня написать комментарий на сайте. Сегодня язык, по сути, - это единственное оставшееся в распоряжении людей оружие против ближнего. И сегодня это единственная функция языка. Раньше тебе положили бы доску на грудь и проехали бы по ней на коне, выкололи бы глаза, содрали бы кожу, закопали живым или живьем сожгли бы, - сегодня же о тебе просто напишут или скажут гадость: не так уж и плохо, если подумать.

- И все равно я не представляю, как можно выстраивать отношения, обходясь полностью без языка.

- У меня есть племянник, сорвиголова десяти лет. Феноменально быстроумный, смышленый и разносторонний ребенок с потрясающим чувством юмора. Когда я приезжаю к нему в гости в город, мы с ним ходим в спортзал – он увлекается акробатикой на батуте, катаемся на картах в картинг-клубе и на самокатах по набережной, смотрим кино, играем в компьютерные игры, ездим в путешествия с ночевками в палатке, скалолазничаем. Мы практически не разговариваем друг с другом. Мы просто вместе радуемся жизни и получаем несказанное удовольствие от наличия друг друга друг у друга. Нам не нужно выяснять отношения, потому что они у нас идеальные. А как люди называют идеальные отношения? Они называют их "мы понимаем друг друга без слов".

- Да, а если отношения не идеальные?

- Если человек сам не понимает, насколько уродливо он себя ведет, никто, никогда и никак не сможет втолковать ему этого. Либо человек все прекрасно понимает сам, либо действительно не понимает - потому что не способен, ему не достает умственных возможностей понять, либо не хочет понимать, потому что по каким-то причинам ему психологически выгоднее не понимать. Ничто в мире не может мотивировать человека быть человеком, только абсурдная добрая воля, как и ничто не может мотивировать человека быть человеком думающим, кроме этого же – странной внутренней потребности думать, знать и понимать, что к чему.

- А если человек обидел тебя нечаянно, если возникло недоразумение?

- За свою жизнь я понял одну вещь из тех, в которых меня теперь уже никто не переубедит. Никаких нечаянно не бывает. Просто не бывает и все. Если человек поступил так, а не иначе, это значит только то, что он хотел поступить так и не иначе. Сектанты смотрят на это приблизительно так: если человек бессовестная дешевка, с ним бесполезно разговаривать, - зачем тогда такие отношения? Если у человека есть врожденная тактичность, он не станет нащупывать и уж тем более бить в больные места – зачем в таком случае пустопорожняя болтовня? Дети не выстраивают отношения, потому что отношения - это то, что не нужно уметь выстраивать, это то, что не нужно никак выстраивать вообще, потому что отношения – это то, что выстраивается само собой. Не по правилам, не по сценариям, без усилий и натуги, так же естественно, как дыхание. Под выражением "нужно уметь выстраивать отношения" люди чаще всего подразумевают "нужно уметь имитировать отношения", и, требуя этого умения от окружающих, они всего-навсего ждут от них демонстрации готовности к уступке – читай: согласия поддаться на их манипуляцию. Конфликт возникает там, где одна сторона отказывается быть ведомой и подавляемой - читай: отказывается "слушаться" и подчиняться манипулятору.

Иван проверил обе печки, разбросав кочергой остывшие угли по топке, чтобы убедиться, что огонь полностью погас.

Одевшись и навъючив на себя свои рюкзаки, мы вышли на улицу. Подперав входную дверь рогатиной, Иван поровнял чан под одним из дождевых стоков, окинул взглядом хозпостройки, после чего, удостоверившись, что все в порядке, мы отправились дальше.

Большинство людей убеждены, что сексуальный контакт отменяет психологические границы, и сексуальные партнеры получают право, а даже становятся как будто обязанными отныне занимать все личное пространство друг друга. Мне очень нравилось, что наши с Иваном границы остались на своих местах, и даже наоборот сделались еще лучше обозначенными и более прочными, и эта дистанция, не нарушенная самодостаточность парадоксальным образом усиливала ощущение не внешней, но внутренней связи, возникшей между нами. Надежнее всех цепей, клятв и чувства долга нас удерживали рядом друг с другом невидимые, и от того могущие показаться несуществующими, но неотменимые центробежные и центростремительные силы, не позволяющие космическим объектам поглощать и взаимоуничтожать друг друга, но и не дающие им друг от друга отдалиться, - и я ощущала это магнитное поле как нечто абсолютно материальное и осязаемое, - и очень волнующее.

- Ты хочешь сказать, что любые отношения по определению в той или иной степени невротичны?

- Я читал об одном очень любопытном исследовании. Ученые протестировали около тысячи пар, среди которых оказалась только одна, не обнаружившая в своих отношения признаков созависимости. Одна-единственная пара, обосновавшаяся на хуторе в глухом лесу на берегу Байкала. Один из моих рыбаков, кинолог, как-то рассказывал мне о принципах дрессировки собак. Собака – стайное животное, и семью своего хозяина она воспринимает как свою стаю. В стае всегда, в обязательном порядке должна быть иерархия с вожаком во главе. Если хозяин не сможет утвердить первенство, доминировать начнет пес. Бывают собаки – прирожденные лидеры, для которых доминирование естественно. Но вот если доминировать вынуждают собаку, не имеющую лидерских наклонностей, та покорно займет место предводителя стаи, но будет страдать, находясь не на своем месте. Люди – стайные животные, и им свойственны ровно те же инстинкты, что и всем без исключения стайным существам, а инстинкты – это то, что никогда не исчезает насовсем. Видоизменяется, затухает, переходит одно в другое – но не исчезает. Человеческая психика так сработана, что люди просто физически не способны выстраивать равноправные партнерские отношения. Им необходимо чувствовать "твердую руку", не ощущая которой они автоматически начинают пытаться взять "безруких" под свое начало. Некоторые делают это с наслаждением и упоением властью, другие – крайне неохотно, через силу, с рефлексиями и самоедством. Отношения людей в подавляющем большинстве невротичны: не будучи уверенными в собственной значимости для партнера и будучи зависимым от него, люди всевозможными способами стремятся снизить уверенность партнера в его собственной значимости, чтобы сформировать в нем зависимость от себя. Так и возникает этот порочный неразрывный проклятый круг: чем больше ты унижаешь близкого человека, тем меньше уважаешь его, пока в какой-то момент вдруг не обнаруживаешь, что больше всего в жизни зависишь от человека, которого больше всех презираешь, и который полностью, до полной потери дееспособности зависим от тебя – и которого до такого непотребного состояния довел ты сам собственноручно своими сознательными и неосознанными нападками, придирками, претензиями, упреками, пассивной и открытой агрессией и непрекращающейся деструктивной критикой. Сектанты не нуждаются в бесперебойных доказательствах принадлежности им близких людей: в поглаживаниях, объятиях, поцелуях, ворковании. В обществе друг друга они заняты каждый своим делом, то есть, наслаждаются всеми прелестями одиночества, будучи при этом не наедине с собой. Выражение эмоций у них почти отсутствует, при том что сами эмоции очень, я бы сказал, экстраординарно сильные, в то время как люди сверх всякой меры экспрессивны в выражении очень, очень слабеньких, жиденьких и мелкотравчатых чувств, как назвал бы их русский классик - "жалких чувствишек".

Обходя глубоченные лужи, мы шли по лесной дороге, задевая мокрые ветки густых зарослей кустов вдоль обочин и стрясая с них каскады холодных капель. В лесу стоял туман, настолько плотный, что я едва различала мужскую фигуру всего в двух шагах впереди меня. Зефирные клубы грузно стелились, словно разложенная гигантской ложкой кислородная пена, в прорехах между деревьями, вкусные и "питкие", как струи физраствора, распыленного небулайзером.  

- У Марии есть кот, - продожал, время от времени оборачиваясь ко мне, Иван. - Он стерилизован, но, как ты наверняка сама знаешь, порой даже животные, никогда не вкушавшие радостей любовных утех, вдруг начинают воспринимать в качестве объекта своей пламенной страсти совершенно не подходящие для этого предметы, как-то подушки, плюшевые игрушки, тапки ну и так далее. Машин кот принимает за любовь всей своей жизни машину ногу. Он забирается к хозяйке на кровать и начинает топтаться у той на бедре, при этом вид у бедного зверька совершенно ошалевший и дезориентированный: он не понимает, что за неукротимая сила им движет, что за смутное, но неодолимое желание томит его неискушенную душу. Мария не прогоняет его, говорит, что своими лапами он массирует мышцы, и что это очень приятно. Другой ее кот в это время охотится за второй ее ногой, принимая шевеление под одеялом за добычу. А потом оба кота устраиваются рядом с хозяйкой и начинают выпускать и втягивать когти так, как это делают котята, которые таким образом стимулируют у кошки молочные железы и выработку молока. И, знаешь, как-то однажды наблюдая все это, я подумал, что эта слегка напоминающая наркотический бред картина - это квинтэссенция мироощущения любого среднестатистического живого организма. Любое живое существо хочет всего две вещи в жизни: добыть еду и оставить потомство. Проблема же в том, что очень, очень часто эти понятные и такие естественные потребности смешиваются в жуткую мешанину, реализуются "со сбитым прицелом", не по адресу, без достижения требующегося результата, без всякого понимания причин и мотивов своих действий. А удовольствие, которое доставляют при этом живые существа друг другу, - это то, что выходит не специально, нечаянно. Не зная, чего хотел, ненароком сделал что-то, что оказалось совершенно неожиданным образом приятным другому. И вот такие отношения люди принимают за осмысленные, сознательно выстраиваемые, подконтрольные и контролируемые, желанные и очень нужные им так называемые любовь и дружбу. Эту сумятицу как раз и вносит язык, потому что только благодаря ему становится возможным выдавать черное за белое и называть вещи не своими именами. Сектанты не боятся смотреть правде в глаза, им не нужны фиговые листки, они не станут закрывать пятно на обоях дешевым безвкусным постером, тем самым как раз и привлекая к незаметному дефекту внимание, которого так хотелось избежать при помощи этой наивной прозрачной уловки. 

- То есть, все человеческое им чуждо? Но хоть какие-то слабости у них есть? Ревность? Сектанты ревнуют друг друга?

- Знаешь, и снова нет. Ревность – это в сущности эмоция ребенка, который боится остаться без родительской опеки и пищи. Сектанты не моногамны. С точки зрения людей они ведут беспорядочный половой образ жизни. То есть, они вступают в интимные отношения с любым понравившимся партнером.

- Час от часу не легче.

- Ты сама все поймешь, когда увидишь их. Они просто очень, вот правда, очень, очень красивые. Глаза разбегаются. Я не представляю, как можно выбрать кого-то одного раз и навсегда.

- То есть, они без всяких сожалений и угрызений совести меняют одного партнера на другого?

- Не совсем так: они не меняют партнеров. Они имеют отношения одновременно все со всеми.

- Шведская семья размером с целую деревню?

- Не совсем… Смотри: у каждого современного человека есть свой круг общения. С кем-то ты общаешься раз в год, с кем-то встречаешься через день, но все твои друзья и знакомые присутствуют в твоей жизни, а ваши отношения – в разных форматах – сохраняются. В определенный момент в определенных обстоятельствах ты хочешь встретиться именно с этим человеком и никаким другим: на фестивальный фильм лучше пойти с другом, разбирающемся в кинематографе, а на шумную вечеринку лучше не звать интроверта-социофоба, это понятно. Точно так же общаются друг с другом и сектанты с той лишь разницей, что без присущего людям ханжества они вступают в интимные отношения, если обоим – или большему количеству партнеров - этого захочется.

- Они вообще способны чувствовать хоть что-то? Хоть что-то может их расстроить, вывести из себя?

- Ты не понимаешь, они не "не чувствуют" эмоций, они просто быстрее их проживают. В традиционной последовательности "отрицание – гнев – торг – депрессия – смирение" они как бы проскакивают фазы, для них эта череда настроений стартует сразу со смирения. Объективно проблемой человека можно назвать только потребность, удовлетворение которой жизненно необходимо – потребность в воздухе, пище, воде и сне. Все остальные потребности являются второстепенными – более того, зачастую они не являются потребностями вовсе. Например, ты хочешь суши. Во-первых, вполне возможно, даже скорее всего, на самом деле суши ты абсолютно не хочешь: ты вообще терпеть не можешь морепродукты. Просто ты увидела аппетитные фото чьего-то ужина в соцсети и решила, будто жаждешь суши всей душой. Но даже если это и так, даже если ты действительно этого хочешь – неудовлетворение этой потребности не навредит тебе ровным счетом никак. Главная беда современного человека в том, что люди не просто считают свои не-потребности потребностями – они считают их потребностями жизненно необходимыми. Исходя из этой установки, мозг реагирует на дефицит желаемого как на смертельную опасность. Отсюда возникает подавленность, угнетенное состояние, тревожность, апатия и хандра, но, вместо того, чтобы объяснять своим пациентам, что они не нуждаются в том, без чего им жизнь так не мила, психологи предлагают решать эту проблему позитивным мышлением и самовнушением, будто ты счастлив, несмотря на то, что ты, согласно современным критериям, - распоследний неудачник. У сектантов этой проблемы нет в принципе. Они рассуждают примерно так: "мне это нужно?" - "нет" - "нет проблем". "Мне это нужно?" - "да" - "я могу это получить?" - "да" - "нет проблем". "Мне это нужно?" - "да" - "я могу это получить?" - "нет" - "значит, эта проблема не имеет решения" - зачем в таком случае тратить на это душевные ресурсы?

- Все так просто?

- Все так просто, но совсем не так, - улыбнулся Иван.

- Не уверена, что я точно до конца поняла, о чем ты говоришь...

- Скоро ты все поймешь. Мы вот-вот выйдем к реке и нам нужно будет перейти ее по подвесному мосту - сможешь? Ты не боишься высоты?

- Нет, - легкомысленно соврала я.

Река, к которой мы тем временем приблизились, протекала по дну расщелины метров тридцать глубиной, через которую на металлических тросах был натянут упомянутый мост с веревочными перилами и узенькими дощечками-"шпалами", на которых едва умещались рядом оба сапога. Я почувствовала, как мои ноги потеряли чувствительность, словно бы мне вкололи эпидуральную анестезию. Иван, ободренный моим бесстрашием, так неосмотрительно высказанным мною, шагнул на мост, раскачивающийся под ним с амплитудой, от которой волоски у меня на руках встали дыбом почти под прямым углом к коже, а поджатые пальцы ног сложились в складку. Вцепившись обеими руками за веревки, я последовала за Иваном, борясь с совершенно нечеловеческим душераздирающим ужасом. Мост раскачивался и меня швыряло из стороны в сторону, внизу, куда я всеми силами старалась не смотреть, текла река, мутная настолько, что ее воды были молочно-белыми, как раствор мела.

Глубокий, но, к счастью, не широкий провал в земле, наконец, закончился, и, сойдя на твердую почву, я, наверное, упала бы, если бы Иван не подхватил меня.

- Какие еще аттракционы меня ждут? К каким еще испытаниям на прочность мне быть готовой? - спросила я, будучи уверенной, что Иван скажет, что мои хождения по мукам на этом закончились, потому что ну сколько уже можно, в самом деле.

- Боюсь, что тебе придется еще немного потерпеть, - не оправдал моих надежд Иван.

- Ты серьезно? - я храбрилась и улыбалась, хотя чувствовала, что у меня начинают дрожать от едва сдерживаемых слез уголки губ.

Я знала, что потом, когда-нибудь, буду вспоминать обо всем этом, как о красивом кино, персонажем которого я по счастливой случайности оказалась, и что со временем это "кино" и вовсе станет одним из моих самых любимых, но это будет потом, когда все происходящее перейдет в разряд воспоминаний, в которых я буду продолжать существовать в виде своей бесплотной, а потому неспособной испытывать страха, холода и голода ипостаси. 

Иван взял мои руки в свои и крепко сжал.

- Я читал, что у людей с серьезными заболеваниями значительно уменьшаются болевые ощущения, когда их держит за руку близкий человек. Просто волшебство какое-то, да?

- Быть волшебником так просто.

- Как говорил Энштейн, все должно быть настолько просто, насколько это возможно, но не проще.

Несколько секунд мы стояли, глядя друг на друга, и я снова подумала, что он поцелует меня: только в тот момент я поняла, что мы еще ни разу не целовались, хотя восемь раз подряд за ночь занимались любовью, - но он почему-то опять не сделал этого.

Отпустив мои руки, Иван натянул мне на голову капюшон дождевика:

- Ты не обращала внимание, что, стоит надеть капюшон, как сразу начинаешь чувствовать себя неуловимым ассасином?

Я вымученно улыбнулась. Мы продолжили наш путь: после прогулки по мосту меня еще довольно долго пошатывало и казалось, что земля раскачивается у меня под ногами.

По скользкой козьей тропке мы спустились с холма и углубились в лес, преимущественно сосновый, а потому светлый, без чащобной мрачности и склепной сырости. Туман потихоньку рассеивался, порывами налетал все усиливающийся ветер. Через бор вела наезженная грунтовая дорога из мельчайшего белоснежного песка, напоминающего "муку" балтийских пляжей, с легким янтарным оттенком тысячелетиями капавшей на него смолы. Вдоль дороги во мху то и дело призывно мелькали шляпки грибов, которые я поначалу игнорировала, но которые все больше и больше бросались мне в глаза.

- Он съедобный? - спросила я Ивана, не удержавшись и сорвав-таки один из них.

- Да, это подосиновик.

Гриб был молодой и какой-то такой весь ладненький и крепенький, что у меня, хотя я вообще не грибник, рука не поднялась выбросить его. Все больше увлекаясь, я начала срывать гриб за грибом, не в силах остановиться, и, поскольку мне некуда было их класть, то просто прижимала свой собранный урожай одной рукой к груди. Иван с интересом наблюдал за мной, ожидая, чем все это закончится. Заметив очередную заманчивую шляпку, я чуть удалилась от дороги в кусты.

- Я смотрю, мишек ты уже не боишься? - едва Иван произнес свой вопрос, как где-то в чаще громко хрустнула ветка. 

Понимание, что я выгляжу глупо, как и понимание, что ветка хрустнула не где-то в чаще, а под моим собственным сапогом, пришли уже после того, как я, сорвавшись с места, пулей пронеслась с добрых полсотни метров.

- Да подожди ты! - смеяясь у меня за спиной, пытался угнаться за мной Иван.

В сапогах и с рюкзаком на плечах я очень быстро выбилась из сил и совершенно запыхалась. Остановившись, я обнаружила, что бежала со всех ног не помня себя от страха, но грибы не растеряла и не выбросила - так и продолжала бережно прижимать их руками к груди.

- Ты хотела, чтобы мишка сожрал тебя сразу с гарниром? - веселился Иван.

- Иди к черту, - огрызнулась я, пытаясь отдышаться и восстановить дыхание. - Я первый раз в жизни собирала грибы!

- Да уж, инстинкт собирательства - самый древний и воистину один из самых непотопляемых человеческих инстинктов. От "золотой лихорадки" противоядия нет. Так и понесешь их?

- А куда мне их девать? Жалко же!

- В рюкзаке они раструщатся, - Иван огляделся по сторонам.

Сорвав огромный лист лопуха на обочине, он свернул его кульком и я сложила в него свои подосиновики.

- Кстати, а чувство юмора у твоих сектантов есть? - чтобы заговорить Ивану зубы и отвлечь его от моего только что случившегося позорного спринта, спросила я.

- Чувство юмора? - Иван был явно озадачен. - Хороший вопрос. Чувство юмора у них, безусловно, есть. Просто, как бы это сформулировать... Смотри: любая шутка смешна только поначалу. Уже спустя какое-то время она перестает казаться смешной – когда ты привыкаешь к ней. Сектанты не смеются, потому что быстрее переносятся на этот этап – когда шутка уже становится не смешной. Они постоянно разыгрывают и поддразнивают друг друга, и я всегда наблюдаю за их выходками с видом разомлевшего от умиления сельского дурачка, но сами они никогда не смеются. Просто у них внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, зарождается очень сильное щекочущее ощущение, очень сильное и очень приятное, но я не знаю, с чем его сравнить.

- Эээ... с кульминацией сексуального акта, как бы банально это не звучало?

- Знаешь, в чем-то это даже сильнее и приятнее этой самой кульминации, ты уж тоже прости мне беспомощность таких сравнений. Правда, это ощущение ни на что не похоже.

- А там точно никого нет? - спросила я, косясь на кусты: меня не покидало ощущение звериного присутствия где-то неподалеку и взгляда в затылок - я постоянно чувствовала незащищенность своей спины, всей ее поверхностью ощущала насколько она... легко расцарапываема, прокусываема, раздираема и ломаема.

- Знаешь, когда я жил в городе, у меня была собака и я каждый день выгуливал ее в парке. Парк был запущенный и заросший, почти безлюдный, но мы все равно уходили как можно дальше вглубь, где я мог спустить собаку с поводка и дать ей побегать. Иногда мы забирались в такие дебри, что даже у меня начинал пробегать холодок по позвоночнику. Но все страхи и мысли о медведях, энцефалитных клещах, змеях, маньяках - мгновенно улетучивались, стоило мне услышать звук, от которого кровь стыла в жилах. Глухой стук о землю палок для скандинавской ходьбы. Этот звук приближался, становился все ближе и ближе, затем раздавался щелчок расчехляемой иерихонской трубы, после чего мне в затылок втемяшивалась ударная звуковая волна истеричного женского крика, смысл которого сводился к тому, какие репрессии стоило бы применить к собакам, гуляющим без поводка, и к их никчемным нерадивым владельцам. Никакой мишка, никакая змея - никто и ничто не может быть страшнее, чем этот вездесущий киборг: Человек-палки для скандинавской ходьбы.  

Я рассмеялась, хотя с трудом переводила дыхание: дорога резко забирала в гору, и когда мы поднялись, я едва переставляла задеревеневшие ноги.

Наверху лес внезапно заканчивался и, вырвавшись из зарослей, дорога как с трамплина ныряла с возвышенности прямо в песчаное море: внизу у подножия холма перед нашими глазами во все стороны от горизонта до горизонта простиралась пустыня с живописными барханами, оплетенными рюшами из оползней песка, чуть розоватого от примесей местной, малинового цвета, глины. Я с немым недоумением посмотрела на Ивана.

- В средневековье монахи крайне неудачно вырубили здесь лес для нужд своих многочисленных монастырских солеварен. Сочетание мелкого, как пыль, песка и постоянного ветродуя привело к катастрофе. Пустыня начала стремительно разрастаться и продолжает увеличиваться до сих пор, тесня лес и засыпая песком местные деревни. С этим экологическим бедствием пытаются бороться, устанавливая заграждения и высаживая кусты, однако пока, как видишь, безрезультатно. К слову, на Куршской косе, о которой ты недавно вспоминала, странствующие дюны полностью засыпали заложенный там крестоносцами рыцарский замок, - так что у наших избушек тем более не было шансов, - кивнул Иван в сторону видневшихся среди насыпей скрюченных домишек, к которым мы и направились.

Кое-где на склонах песчаных гряд из песка торчали деревянные кресты, покосившиеся, а то и вовсе рухнувшие на землю и уже частично заметенные, то там, то тут из холмов выпирали уголки каких-то полуистлевших деревянных ящиков, местами прямо на земле валялись кости, чему я не придала значения.

- Это старинное деревенское кладбище. Ветер постоянно раздувает здесь могилы. Жители близлежайших поселков собирают и перезахоранивают останки, но ветер вскрывает захоронения быстрее, чем люди успевают закапывать их, - до меня на сразу дошел смысл сообщения Ивана.

Только спустя несколько секунд я соотнесла, что выглядывающие из песка расщепленные остовы - это древние гробы, а кости - человеческие, а еще через минуту мы увидели с десяток зияющих свежевырытых могил, подготовленных для перезахоронений.

Время от времени между инфернальных песчаных сугробов, добавляя окружающим видам сюрреализма, пробегали раскормленные пушистые зайцы, которые совсем нас не боялись, лишь безучастно провожали взглядом своих блестящих угольков.

Мы миновали кладбище и вошли в оставленную людьми деревню. Деревянный тротуар на центральной улице вел вдоль дворов с горбами песка за заборами к заброшенному храму, остроконечную шатровую крышу которого мы увидели еще издалека. Храм стоял на вершине холма, а потому дюны не добрались до него, в отличие от изб внизу, некоторые из которых были засыпаны по самые трубы.

- Пойдем, покажу тебе кое-что, - Иван вошел внутрь здания храма и начал подниматься по лестнице на колокольню.

Колокольня была высотой с пятиэтажный дом, а ступени ветхой деревянной винтовой лестницы производили впечатление далеко не самых благонадежных, но Иван поднимался по ним уверенно, не осторожничая и явно не опасаясь их разрушения. Наверху обнаружился чудом сохранившийся колокол с веревкой, привязанной к его внушительному языку.

- Хочешь позвонить?

- Он... работает?      

- Ага, - улыбнулся Иван, протягивая мне веревку.

Я машинально взяла ее и потянула. Махина колокола грузно подалась, начала раскачиваться, поначалу медленно, но с каждым разом все легче и быстрее. Я снова и снова то тянула на себя, то отпускала веревку, пока в какой-то момент не раздался оглушительный, сотрясающий стены и пол под ногами звон. Я видела, как мелко вибрируют воздушные толщи вокруг нас, долго-долго не замирая, как треплющаяся вокруг огонька свечи аура, и это студенистое дрожание распространялось, расходилось во все стороны над невообразимым, фантасмагорическим пространством-перевертышем, где миры поменялись местами: некогда полная жизни деревня оказалась погребена под песком, в то время как на поверхность из-под земли оказались исторгнутыми давно превратившиеся в прах мертвецы, разбросанные по экваториальной пустыне, почему-то вдруг расползшейся в приграничье Северного полюса...

В этот момент из переулка на центральную улицу вымершего поселка внезапно вышла лошадь, по всей видимости, привлеченная колокольным звоном. Приземистая и коренастая, чуть крупнее пони, следом за которой вышли еще четыре. Лошадки выглядели неухоженными, их гривы были спутанными, а на шкуре местами зияли проплешины и приставшая грязь, но ощущения изможденных и оголодавших животные не производили.

- У меня галлюцинации, да? От переутомления, от твоих баек, от хронического стресса...

- Один местный предприниматель много лет назад завез сюда якутских коников, чтобы туристов развлекать, - улыбнулся Иван. - Но, по всей видимости, что-то пошло не так... Он уехал, а лошадей бросил. Однако лошадки сумели приспособиться: летом их тут неплохо подкармливают туристы и рыбаки, зимой они питаются ягелем, как олени.  

- Видишь, язык нужен не только для того, чтобы выяснять отношения. Язык нужен еще и для передачи различных сообщений, например. Человеческое общение – это еще один источник получения информации, ничуть не хуже других.

- Хуже. Это раньше человек был основным, если не единственным источником информации. Сейчас человек человеку практически не способен сообщить что-то неизвестное. Всю необходимые сведения человек черпает из информационного поля напрямую, без посредников. Это заблуждение – думать, будто ты обладаешь какими-то эксклюзивными знаниями: знания, ставшие доступными тебе, точно так же легкодоступны и для всех остальных. И если кто-то не получил каких-то определенных данных, это значит лишь то, что в данных данных он не нуждается.    

- А как, в таком случае, преподавать детям те же школьные предметы? Как сектанты учат своих детей?

- Научные знания - это формулы. Если ты понимаешь формулы, ты понимаешь закодированное в них сообщение. Если нет, то и при помощи языка будет очень трудно объяснить тебе что-либо, и ты все равно вряд ли что-то поймешь. Ученые мыслят не словами, скорее, цифрами, абстрактными понятиями. Язык мог бы помочь уменьшить пропасть между теми, кто понимает, и теми, кто нет. Но если последние сами отказываются сокращать эту дистанцию, решив для себя, что не имеют в этом надобности, необходимость в языке пропадает.

- Люди не смогут обходиться без языка. Большинство людей теряются и не понимают, как им воспринимать ту же элементарную фотографию в соцсети, если она не сопровождается пояснением. То есть, если ты не подпишешь "Как красиво: закат на море", посетители твоей страницы не поймут, что ты имел в виду, выкладывая фото заката на море.

- Да, но ведь и текстовое сообщение не воспринимается без картинки. Причем если картинка без текста еще худо-бедно может быть понята, то вот текст без картинки – однозначно нет. К тому же пояснение необязательно должно быть словесным: это могут быть - а чаще всего это они и есть – смайлы и всевозможные стикеры, то есть, по сути, - наскальные рисунки.

- То есть, ты думаешь, что разделение, подобное тому, что произошло с вашими сектантами, ожидает всех людей?

- Мне кажется, это уже происходит, - рассказывая, Иван взглядом пригласил меня следовать за ним, и начал спускаться по лестнице вниз. - Лингвисты проанализировали речи американских политиков и обнаружили, что обращения к народу кандидатов в президенты шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых годов состояли из слов, входящих в словарный минимум ученика восьмого-девятого класса. То есть, политики, стремясь быть понятными как можно большему количеству избирателей, ориентировались на интеллектуальный уровень выпускника средней школы, потому что приблизительно таким уровнем обладал среднестатистический представитель их электората. Проанализировав речи современных политических деятелей, филологи обратили внимание, что их лексикон упростился до словарного запаса пятиклассника. После серии тестов было установлено, что айкью современных студентов снизился на несколько пунктов по сравнению с предыдущими двумя поколениями, а ученые, занимающиеся морфологией головного мозга, говорят о том, что его масса у современного человека уменьшилась и продолжает уменьшаться. Впрочем, это видно невооруженным взглядом. Чудовищная безграмотность совсем крохотных текстов в соцсетях во всей полноте демонстрируют, что сегодня люди не могут сформулировать даже самого простейшего предложения, в прямом смысле не могут связать двух слов. Я не грамарнаци, просто письменный текст – это рентгенограмма мышления. Люди не знают значения слов, их собственный язык для них как иностранный, их речь – устная и письменная – как горстка деталей лего, собрать из которых конструктор они не в состоянии, и они просто обмениваются друг с другом пригоршнями деталей – собирай, как хочешь, сам. Безграмотно пишут даже филологи, даже кандидаты наук, я лично знаю нескольких таких товарищей, письменные сообщения которых - бессвязный поток сознания без знаков препинания и заглавных букв. И это не говоря уже о том, что любой логопед подтвердит, что сегодня приобретает масштаб пандемии рост расстройств, связанных с произношением и восприятием устной речи и написанием и чтением текста: всевозможные дислексии, дисграфии, дислалии и прочее.

- Безграмотность в сообщениях зачастую объясняется всего лишь бешеным темпом и загруженностью современной жизни: порой людям просто некогда проверять и исправлять свои ошибки.

- Язык - это очень медленный и несподручный способ передачи информации, это действительно так, а для передачи простых сообщений он еще и слишком громоздкий. Это как вместо звонка в дверь использовать рояль. Представляешь: ты приходишь в гости к подруге и вместо того, чтобы позвонить, открываешь крышку, и, откинув фалды фрака, садишься за клавиши... Для обслуживания повседневного общения обычных людей вполне достаточно какой-нибудь простой знаковой системы наподобие пиктографического письма, а в устном общении люди вполне могут обходиться междометиями. Сектантов же язык не устраивает по той причине, что он катастрофически не успевает за космической скоростью их восприятия. Сектант улавливает содержание сообщения намного быстрее, чем слова последовательно, один за другим продуцируются речевым аппаратом. Американский писатель Тед Чан в одном из своих произведений описывал вымышленную языковую систему инопланетян, которая состояла из специальных знаков, по сути похожих на иероглифы, но обозначающих не какое-то одно понятие, а целый блок информации, для передачи которой словами понадобилось бы написать абзац, а то и целую страницу текста. То есть, это были очень компактные и при этом очень "смысловместительные", "смыслоемкие" символы, позволяющие передать сообщение размером с "Войну и мир" сотней-другой закорючек.

- Мне кажется, такой язык невозможно изобрести.

- Понимаешь, современные языки ведь стремятся к этому. Немецкий язык известен своим тяготением объединять несколько слов в одно, образуя даже не двухкоренные - трех, четырех и пятикоренные слова. Сомнительный способ упростить и ускорить процесс передачи информации, конечно, но тенденция, как говорится, налицо. Русский язык славится своим "мозголомным" синтаксисом: любое сложносочиненное или сложноподчиненное предложение можно сделать сколь угодно сложным, бесконечно усложняя его всевозможнейшими вставными и приставными, вводными и добавочными конструкциями. Это тоже говорит о стремлении языка научиться передавать большие объемы содержания меньшим количеством "единиц техники".   

- Такое чувство, что ты уже рассказал мне о сектантах вообще все, и теперь я даже не знаю, зачем мне вообще к ним ехать.

Мы приблизились к одной из избушек на окраине деревни, в которую Иван по-хозяйски вошел.

В покинутом доме, как в капсуле времени, сохранялась вся внутренняя обстановка: на кухне стояли стол, стулья, полки с кухонной утварью и пара старых крохотных холодильников с прогнившими дверцами. В жилой комнате оставались оставленные хозяевами диван, продавленные кресла, кровать, заправленная тканым покрывалом, старенький телевизор на ножках, бережно покрытый классической вязаной кружевной салфеткой с лохмотьями свалявшейся пыли на зубцах фестона. На стене висела репродукция картины "Сватовство майора" в массивной гипсовой овальной раме, запыленной и оплетенной паутиной, подоконники были сплошь усеяны засохшими трупиками насекомых, под ногами хрустел песок. Старомодный массивный шкаф для одежды был пуст, как и буфет, на полках лежали лишь старые пожелтевшие газеты. В помещении пахло мышами, запустением, плесенью, многолетней спресованной пылью и "обезжизненностью".

Иван растопил печь на кухне, и я приготовила на обед рис с тушенкой. Рассиживаться мы не стали, наскоро перекусив, сразу отправились дальше.

Лошади, стоило нам появиться в их поле зрения, моментально оккупировали нас - назойливые, прилипчивые, они выпрашивали еду, кусаясь, гневно фыркая и издавая требовательное ржание. Иван щедро покормил их сухарями, но попрошайки еще долго брели за нами, надеясь на добавку.

Ветер тем временем разошелся не на шутку, его свирепый рев заглушал наши голоса и затруднял дыхание, так что говорить стало практически невозможно, к тому же мне казалось, что неослабевающие шквалы выдули у меня из головы все мысли, превратив внутричерепное пространство в выстуженную ледяную пещеру. Уже начинало темнеть, когда мы пересекли мыс, через который двигались весь день, и вновь достигли моря.

- Осталось совсем чуть-чуть, - время от времени подбадривал меня Иван. - Смотри! - показал он рукой в сторону небольшого водопада, мимо которого мы шли.

Вода, подхваченная ураганными порывами, не падала вниз, а "короной" взлетала вверх над поверхностью невысокой скалы, поэтому до меня не сразу дошло, что то, что я наблюдаю, это, собственно, водопад, - и какое-то время я силилась сообразить, что именно пытается показать мне мой спутник.

- Тебя ущипнуть? - улыбнулся Иван.

- Да нет, я уже привыкла... - до смерти уставшая, не способная не только удивляться - вообще хоть как-то реагировать на происходящее, я шлепала, не разбирая дороги, прямо по глиняному киселю, шоколадными волнами гипнотически расходившемуся во все стороны от моих шагов.

- Нам туда, - свернул Иван в сторону маяка, возвышавшегося на небольшом утесе. 

Я вспомнила, что уже видела этот невысокий, метров тридцать, конусовидный деревянный маяк в норвежском стиле - на фотографиях на стене в доме Ивана. Давно недействующий, оставшийся без человеческого присмотра и ухода, маяк, тем не менее, превосходно сохранился и выглядел, как новенький.

Нашим очередным прибежищем оказался домик бывшего смотрителя маяка, построенный рядом с маячной башней.

Едва мы вошли внутрь, как я, не раздеваясь, рухнула в кресло-качалку, стоявшее в центре комнаты. От усталости у меня не было сил даже на то, чтобы лежать: у моего организма еле-еле хватало сил на то, чтобы осуществлять дыхательную функцию. 

Иван же бодро и обстоятельно принялся хлопотать по дому: зажег керосиновую лампу и перво-наперво растопил камин, затем принес два ведра воды с улицы, почистил мои грибы и взялся стряпать из них суп.

- Последний смотритель маяка собирал предметы быта поморских рыбаков, много лет таскался по окрестным тоням, выискивая завалявшиеся там раритеты. Все лампы, подсвечники, чайники, кружки, миски, рукомойники, - все, что ты здесь видишь - настоящее. Некоторым из этих вещиц не одна сотня лет, им нет цены. Сам владелец говорил, что у него здесь самый настоящий полноценный музей, в котором экспонаты не только можно трогать руками - ими можно пользоваться.

Я бездумно обвела взглядом небольшое помещение: надо отдать должное, там действительно было на что посмотреть. На полках на стене выстроилась коллекция антикварных керосиновых ламп, на широкой каминной полке были любовно расставлены старинные утюги и самовары, в углу ютилась деревянная прялка.

- Как это все не разворовали?

- Ну, наверное, сюда просто не добираются те, кому такое могло бы придти в голову.

Комнату постепенно заполняли божественные ароматы грибного супа и компота из сушеных ягод, найденных "шефом" в шкафчике на кухне.

- Смотри, что тут еще есть! - с горящими глазами Иван поставил на стол снятый им с верхней полки небольшой чемоданчик.

Я обратила внимание - но не нашла этому объяснения - что ни в тоне, ни в домике смотрителя не было пыли, несмотря на отсутствие влажной, да и вообще какой-либо уборки: вот и от водруженного на стол агрегата, вопреки ожиданиям - я уже приготовилась зажмуриться и расчихаться - выброса пыли не последовало: в воздух не поднялось ни пылинки.  

- Обожаю эту штуковину! - чемоданчик оказался граммофоном: открыв его, Иван достал оттуда специальную металлическую ручку, вставил ее в боковое отверстие снаружи корпуса и несколько раз прокрутил, заводя пружину, после чего опустил массивную трубу иглодержателя на старую пластинку, извлеченную из кармана-хранилища на внутренней стороне крышки.

Раздались характерные потрескивание, шуршание и хрипы, сквозь которые не без труда можно было различить звуки танго.

- Потанцуем? - с добродушной издевкой предложил Иван, я посмотрела на него испепеляющим взглядом.

- Ужин готов, - кивком головы он пригласил меня к столу.

Я села за стол, все так же не снимая верхней одежды: меня знобило, я никак не могла согреться.

Еще никогда в жизни я не была такой голодной, а еда настолько вкусной. Горячий суп - это было лучшее, что только можно было придумать в подобном состоянии: он мгновенно согревал и возвращал к жизни. Иван налил нам в красивые хрустальные рюмки морошковой настойки, которую я выпила в один глоток. Поужинав, я немного "отошла", оттаяла, и смогла, наконец, снять куртку.

- А ты можешь раздеться полностью? - вдруг попросил меня Иван, отпивая настойку маленькими глотками. 

Мне казалось, что я уже привыкла к его прямолинейности, от которой, как от падения с высоты, перехватывало дыхание, но, как выяснилось, это было не так - его просьба исправно вышибла из меня дух.

- Раздеться?

Иван лишь молча утвердительно кивнул. На его лице не было ни тени дурашливости, призванной замаскировать смущение, как и не было ни тени смущения, и в который уже раз за время нашего общения его просьба вдруг волшебным образом перестала казаться странной и мне. Глядя на себя со стороны широко распахнутыми глазами, которыми я смотрела на себя все последнее время, я невозмутимо встала со стула и сняла с себя все, что на мне было. Некоторое время я стояла перед ним, не только без затруднений выдерживая его рассматривающий взгляд - наслаждаясь его наслаждающимся, вдумчивым, "впитывающим" разглядыванием.

Постоянно работая с текстом, со временем я начала все чаще ловить себя на том, что порой мне нестрепимо, до состояния ломки, хочется отредактировать реальность, окружающую меня - отредактировать ситуацию, отредактировать людей, их поведение, их внешний вид и диалоги, интонации, мимику и положения их тел, мне хочется все переписать, дописать, вычеркнуть какие-то глупые неуместные абзацы, убрать провисшие детали, добавивать недостающие, укрепить слабые места, заткнуть дыры, подпереть завалившиеся сюжеты, "дожать" недожатые куски, переформулировать кривые корявые реплики. С Иваном у меня такого желания не возникло ни разу - создаваемые им ситуации были почти идеальным текстом, лучшим из всех, что мне когда-либо доводилось читать, лучшим, чем я могла бы написать сама.

- Ты фантастически красивая. На тебя так хочется смотреть. Тебя так хочется удерживать в зоне своего личного пространства, - с какой-то непонятной грустью отозвался Иван спустя несколько минут своего созерцания. 

Не одеваясь, я села за стол на кипу своей одежды на стуле и взяла свою рюмку, снова предупредительно наполненную Иваном. В этот момент я поняла, точнее, извлекла из глубин подсознания и осветила внутренними софитами мысль, что если не прямо сейчас, то чуть позже, но так или иначе нам с ним предстоит определиться, как быть дальше.

Обычно, прежде чем принять какое-либо решение, люди, насколько это в их невеликих силенках, пытаются охватить весь спектр возможных последствий их поступков, взвешивают все "за" и "против", стремясь учесть все потенциальные риски, оценить целесообразность усилий, соизмеримость затрат и предполагаемых приобретений, и запастись сценариями собственного своевременного реагирования на коррективы, если те неожиданно будут внесены неучтенными жизненными обстоятельствами. Здесь, на этом полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ с экваториальной пустыней в запольярье и текущими вверх водопадами со мной произошло нечто, чего я не могла бы представить себе раньше – и точно так же сейчас я не могла представить себе вариантов развития этого сюжета.

Я на секунду представила, как буду рассказывать обо всем произошедшем со мной в эти дни друзьям, рефлекторно, по дурацкой привычке оправдываясь и непроизвольно "кадрируя" и приукрашивая картинку, подгоняя ее под вкусы и представления моих собеседников, многозначительно мечтательно закатывая глаза на вопросы подружек о том, а каков он "ну... в этом", и как бы между делом вворачивая сообщения о том, что "а у них там любит рыбачить сам Эрик Клептон", словно бы пытаясь повысить в чужих глазах привлекательность того, что для меня бесценно, но что в этих чужих глаза какой-либо ценности и привлекательности лишено начисто. И этими своими жалкими, куцыми, шаткими и валкими попытками защищать, привирать и набивать цену, я тем самым как бы признаю правоту этих чужих глаз, меня всосет эта черная дыра, это тысячеглавое чудище с черными дырами пустых глазниц, сквозь которые я начну смотреть на себя. Я буду чувствовать себя мерзко, погано, я буду чувствовать себя вероотступницей, перебежчицей, так запросто предающей то, что мне дороже всего на свете, предающей ни за что, не за гроши даже - просто так, за лицемерное поддакивание совершенно посторонних для меня людей. Но мне никуда от этого не деться, я неизбежно совершу это предательство, потому что оказавшись в своем привычном окружении, неизбежно почувствую нелепейшее, глупейшее ощущение, будто я всех подвела, завалила экзамен, нарушила правила, нарушать которые нельзя. Как будто существуют какие-то правила, и как если бы их нарушение могло иметь хоть какие-то последствия, кроме осуждения и непонимания людей, мнение которых имеет для меня приблизительно такое же значение, как горсть засохших комариных трупов на грязном подоконнике в давно пустующем мертвом доме.

Несколько последних дней я находилась вне общества: целиком и полностью предоставленная сама себе, я принимала решения и осуществляла какие-то действия, не задумываясь, не пытаясь семьдесят семь раз отмерить, прежде чем отважиться просто взглянуть на ножницы, - и избавленная от вечных одергиваний, шиканья и леса чужих указательных пальцев перед моим носом, закостеневших в грозящем жесте,  - и я была счастлива, впервые, быть может, в жизни, абсолютно спокойна и счастлива ничем не омраченным, не запятнанным, не залапанным грязными руками счастьем. Но стоило мне представить других людей - даже не оказаться среди них, просто подумать, вспомнить о них - как я сразу же делегировала, отшвырнула от себя, как горячий уголек, это свое неотчуждаемое право - право самостоятельно принимать решения - коллективному бессознательному, принимающему все без исключения решения в твоей жизни. В результате чего ты в какой-то момент неминуемо обнаружишь, что считаешь бессмысленной работу, которой занимался всю свою жизнь или большую ее часть, что не имеешь никаких общих интересов и точек соприкосновения с не особо симпатичными тебе людьми, тем не менее почему-то составляющими твой ближайший круг, что ненавидишь весь тот хлам, которым завалил свой дом и терпеть не можешь стиль одежды, которую всегда носил, - и все ради того, чтобы произвести впечатление на тех, кто сам способен впечатлить разве что тем, что не может вообще ничем впечатлить, и кого тщиться впечатлить сродни попыткам впечатлить гранитный памятник.

- О чем ты думаешь? - спросил Иван.   

- Знаешь, когда я ехала сюда, я загадала три желания, - издалека начала я, будучи уверенной что в этом танце "веду" я.

- Знаю, - отозвался Иван.

- Знаешь? - оторопело переспросила я.

- Ты хотела увидеть северное сияние и шторм на северном море.

До этого момента я, развалясь, сидела перед ним, словно бы не была полностью голой - погрузившись в свои мысли, я и вправду на забыла, что на мне нет одежды - но после этой его очередной догадки кожу начало пощипывать, как от ожогов крапивой. Не выдержав, я побралась и, подтянув ноги к себе, обняла себя за колени.

- Хорошо. А каким было мое третье желание? 

- Третьим желанием было кое-что понять.

- Что?

- Чего ты хочешь в жизни и что тебе на самом деле нужно.

- Ты думаешь, я не понимала этого раньше?

- Нет. Поэтому ты и здесь.

- А сейчас понимаю?

- Сама как думаешь?

- Похоже, ты знаешь это лучше, чем я.

- И все-таки скажи.

- Потому, почему здесь и ты?

Иван отрицательно покачал головой, чуть поморщившись и улыбнувшись очень странной улыбкой - какой-то... горькой, как если бы он очень хотел, чтобы все было так, как это видится мне, но все было - он знал это наверняка - не так, а иначе.

Не понимая, что с ним творится, я начала судорожно подыскивать слова, чтобы объясниться и как-то спасти ситуацию, которую не знала, как спасать, потому что не имела понятия, почему ее нужно спасать, но будучи уверенной, что спасать ее точно надо. Я решила, что его состояние вызвано опасениями, что я, типичная современная холеная гламурная светская офис-леди, паталогически неспособная интересоваться чем-то кроме карьеры и салонов красоты, пресытившись экзотикой нашего приключения, сочту наши отношения не стоящими продолжения, и, вернувшись домой, легко и скоро все забуду, - и в отношении девяноста девяти из ста моих знакомых девушек подобные предположения были бы совершенно обоснованными.

- Иван... я не знаю, как сказать тебе то, что я хочу сказать... Я хотела бы законсервировать этот момент и остаться в нем. Понимаешь? Все, что здесь случилось - оно родилось здесь, проросло на этой почве из этих корневищ. Я не знаю, как этот росток приживется на любой другой почве, как перенесет пересадку, и не знаю, как он смог бы расти здесь, даже будь у нас возможность оставить все, как есть. Я знаю лишь одно – сейчас мне так хорошо, что я хотела бы, чтобы так было как можно дольше. Я не хотела бы никуда отсюда уходить.

- Ответы, которые ты ищешь, не нужно искать, они уже найдены.

- Что ты имеешь ввиду? - я была напрочь сбита с толку его туманными иносказаниями и кажущимися мне донельзя чудными афоризмами. 

- Тебе нечего бояться. Все будет хорошо. Просто поверь.

Я налила себе еще настойки. Нервничая и не зная, чем занять руки и что сказать, я дотянулась до патефона и завела старую пластинку.

- Знаешь, а давай потанцуем. 

- Да, давай потанцуем, - Иван встал со стула и подошел ко мне.

Крепко, так, что мне было трудно дышать, прижав меня, голую, к себе, он медленно, словно в трансе, начал кружить меня, как тряпичную куклу, где-то на забытом богом и людьми краю земли, в самом центре нашего личного частного мироздания.

- Я не хочу уходить отсюда, - повторила я, и Иван еще сильнее прижал меня к себе.

От него сильно и вкусно пахло дымом.

Музыка закончилась, но он не отпускал меня, лишь чуть ослабил хватку. Я начала раздевать его, он не сопротивлялся, но и не помогал мне. Оставшись в одних джинсах, он, словно очнувшись, вдруг поднял меня, забирая у меня инициативу. Я обхватила его ногами за бедра - легко удерживая меня, он отнес меня к растеленному на кровати спальнику и опустил на него, упав на меня сверху.

А утром я проснулась и поняла, что слова исчезли.

 

 

 

*******

 

 

 

Я не испугалась и ощущения, что я лишилась чего-то жизненно важного, без чего трудно будет обойтись, тоже не возникло. Возникло чувство облегчения, словно кто-то распорядился моей жизнью и принял за меня решение, на которое у меня самой не хватило бы духа. Гораздо лучше все выглядело бы, конечно, если бы это решение, все-таки, приняла я сама, осознанно и сознательно: лично я очень люблю людей, способных управлять своей жизнью, не отклоняясь от выбранного курса несмотря ни на какие сбивающие с толку помехи и неполадки, и не уважаю тех, кто на это не способен. Единственное, что может послужить мне некоторым оправданием: вряд ли это вообще в человеческих силах - принять такое решение. Для человеческого сознания это слишком противоестественно, как шагнуть в зеркало: даже маленькие дети прекрасно знают, что шагнуть в зеркало невозможно, так не бывает, а если бы вдруг оказалось, что бывает, то оказаться по сторону - это как умереть. Может, ничего плохого там и нет, вполне быть может, там и вовсе хорошо, но как бы там ни было, там в любом случае все будет не так, и вряд ли кто-то в трезвом уме и твердой памяти захотел бы оказаться первопроходцем и выяснить, что именно с этим не так не так.

Мое новое самоощущение было похоже на то, как если бы мне удалили гигантскую опухоль, валунообразный горб между лопатками, которой лишал подвижности все отделы позвоночника, перекрывал дыхательные пути, гнул к земле, от тяжести которого крошились коленные суставы. Все мое напряжение, все тревоги и внутреннюю неустроенность, "раздерганность", настороженность и недоверие к миру, всю обиду, горечь, разочарование, сожаления, раскаяния, чувство безысходности, стыда и вины, – весь радиоактивный мусор, весь вулканический шлак, всю копоть, спрессованные в сверхплотную черную дыру, словно бы кто-то взял и убрал, вынул из меня, мне стало легко дышать, легко владеть послушным телом, легко думать и чувствовать, и только в тот момент я поняла, насколько же это надежный вид тюремного заключения – страх: это уже даже не камера, из которой в принципе невозможно сбежать, - это шипованная изнутри "железная дева", облегающая тело, как перчатка, в которую тебя с инквизиторской безжалостностью беспощадно заталкивает токсичное агрессивное окружение, - и вот меня вынули из нее.

- Да, я сразу понял, с кем имею дело, как только увидел тебя, - Иван сидел за столом напротив меня, я сидела на кровати, привалившись к стене, согнув ноги в коленях перед собой и положив на них вытянутые руки. - Этот ваш взгляд, эти ваши глазища – это невозможно ни с чем спутать. А еще сектанты почему-то страшно боятся темноты и пауков и фанатично обожают котов. Я уже отвез в общину несколько человек. Но раньше это были преимущественно мужчины. Большинство из них уже сразу приезжали сюда "такими". Некоторые, как ты, становились "вами" в общине. Нет, я сам не из вас, не знаю, к сожалению или к счастью... Видимо, цветом глаз не вышел. Но я умею, как вы... подключаться, внедряться в чужие сознания - не знаю, как это правильнее назвать. Я умею чувствовать чувства других людей, чувствовать их рецепторами, думать их мозгом. Давай назовем это "умею читать мысли". Но так хорошо и полно прочувствовать кого-либо, как тебя, мне еще никогда никого не удавалось. Я знаю, что ты и так все это знаешь, но я никак не могу отучиться говорить, - Иван смотрел не на меня, а то ли в окно, то ли на свое отражение на стекле.

Он сидел, положив руки себе на бедра, и, упираясь в пол носками ступней, изредка раскачивался, тихонечко постукивая спинкой стула о стену за ним. Свет из окна красивыми полосами падал на него, создавая на лице очень фотогеничные, "драматичные" тени и полутени - я пожалела, что я не умею рисовать и даже не могу сделать фотографию, потому что телефон разрядился: Иван был самим воплощением сектанской "сапиосексуальности", о которой он так увлеченно и восторженно рассказывал мне, пленяя меня своей очаровывающей очарованностью.

- Я специально въехал в грязь. Знаю, что ты знаешь. Ты знала с самого начала, просто какое-то время не знала, что ты это знаешь, - он снова улыбнулся, но не виновато: он не чувствовал себя виноватым, и именно это мне нравилось в нем больше всего - отсутствие в нем больного, гипертрофированного, уродливого, как огромный лицевой нарост, хронического чувства вины за каждое свое телодвижение. - Я не мог упустить такой шанс. Во-первых, потому, что хотел подольше побыть в тебе... тобой. Мне очень понравилось быть тобой. Очень понравилось чувствовать все твои чувства, понравилось вызывать эти чувства в тебе. Знаешь, как это приятно, когда человек испытывает чувства, которые ты хочешь у него вызвать? Мы живем в на редкость препаскуднейшее время царевен-Несмеян. Которым, хоть ты в кровавую лепешку расшибись, все равно все будет не то и не эдак. Но, что самое паршивое, эти неадекватные реакции, совершенно, казалось бы, невозможные, диаметрально противоположные тем, которых ты ждешь и на которые рассчитываешь, возникают даже не из-за детского упрямства, не из-за подростковых протестных настроений, не из-за девичьих капризов, и даже не из-за неврозов или каких-то там психологических травм и внутреннего неблагополучия, которые могли бы ну хоть как-то хоть что-то объяснить, и которые поддаются коррекции в случае чего. Так ведь нет, этот непродолимый встречный поток остервенелого нерассуждающего огульного отторжения возникает просто потому, что это такое состояние ума, такое мироощущение, такая новая жизненная позиция. Новая функция слуховых, зрительных, тактильных рецепторов: не принимать, как это всегда было раньше, а отражать, отбрасывать - с ходу, без разбора - все без исключения поступающие из внешнего мира сигналы. Эти три дня... Это было незабываемо. До сих пор не могу поверить, что это было на самом деле. Ты шутишь, а другому человеку смешно и он смеется, а не устраивает тебе ханжеский отлуп о неуместности подобных шуток. Ты поддерживаешь его, а он испытывает благодарность и искренне от души благодарит тебя, а не обвиняет в том, что ты навязываешься со своей непрошенной благотворительностью и лезешь, куда не надо. Увидев, что ты чем-то расстроен, человек извиняется и на самом деле страшно сожалеет, что неосторожно задел тебя, и впредь старается быть осмотрительнее, а не упрекает тебя в чрезмерной мнительности, "отсутствии кожи", и в том, что у тебя слишком много претензий к окружающим. Ты не просишь о помощи, но тебе ее предлагают, а не заявляют в лицо, что тебе никто ничего не должен. Ты что-то говоришь, а другой человек знает значение всех употребленных тобой слов и понимает смысл сообщения. Ты стараешься быть интересным, и вдруг - о, боже! - видишь, что ты нравишься, ты действительно нравишься другому человеку, сильно, искренне, до мурашек по коже, - а вот это уже и вообще какое-то настоящее божье чудо.

Иван некоторое время помолчал, продолжая медитативно постукивать спинкой стула в стену.

- Во-вторых, я давно хочу написать книгу о вас, и мне нужна была вся эта информация. Мне нужны были все твои мысли, твоя рефлексия, твоя эволюция. В общине знают, что я пишу книгу о вас. Они знают, что произошло, и до сих пор не приехали за тобой только потому, что решили дать нам это время. Они хотят, чтобы я написал эту книгу, она зачем-то нужна им. Да, можно было дойти до ближайшей тони, засесть там и дожидаться, пока за тобой приедут, но мне хотелось показать тебе все, всю эту красоту. Да и... я немного побаивался, что если мы не будем двигаться вперед, я могу не совладать с собой и поддамся искушению начать двигаться в обратном направлении. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я даже мечтать не мог, что… все будет так, как я даже мечтать не мог. Да, и... в грузовике было несколько спальных мешков, - он снова улыбнулся хулиганской улыбкой человека, сознательно игнорирующего чужие предубеждения, которые он считает не стоящими выеденного яйца.

- Нет, я не могу жить с вами, я все же еще слишком человек. Ты даже не представляешь, как я злился и ненавидел вас раньше. Наверное, я и сейчас вас ненавижу. Если быть совсем уж честным. В самой глубине души. Знаешь, я всегда думал, что во все времена люди устраивали травлю гениям, потому что не знали, что те - гении. В какой-то момент среди них вдруг ни с того, ни с сего заводился какой-то выскочка, который делал что-то несуразное, гадкий утенок, не похожий ни на кого, - конечно, такое не могло не бесить до кровавых чертей в глазах. А потом кто-то авторитетный зычно гаркал "лапы прочь, это наше все!" - и зачислял этого выскочку в классики, а посрамленных злопыхателей настигало возмездие за их ставшие достоянием широкой разгневанной общественности хулу, гонения и притеснения, и справедливость "восторжествовывала". Сейчас я понимаю, что ничего наивнее и смешнее этого нельзя и придумать. Люди всегда прекрасно отдают себе отчет, с чем имеют дело. Они устраивают травлю отнюдь не потому, что недооценивают гения, а аккурат потому, что отлично знают ему цену: они намеренно, последовательно и целенаправленно изводят талантливых людей за то, что те талантливы. Потому что люди ненавидят гениев. Людям не нужно ничего из того, что может предложить гениальный ум, не нужны произведения искусства, которые он может создать, не нужен его новый свежий взгляд на вещи, не нужны его открытия и изобретения. Для уток лебедь всегда будет уродливой неправильной уткой, и никто во веки веков не сможет переубедить утку в этом. У меня был выбор – продолжать злиться и ненавидеть вас за то, что я не могу получить все, или взять хотя бы то, что вы можете дать - что в моих возможностях взять. С тобой бывало такое в детстве? - когда ты отказывалась от предложенного родителями мороженного просто потому, что те не разрешали купаться в море, а велели посидеть, отдохнуть и погреться на берегу. Раз вы, изверги, не даете мне плавать, то и мороженого вашего мне не надо! К счастью, я сумел понять, что отказываться от мороженого будет очень неумно с моей стороны, да и это было выше моих сил, - Иван перевел свой взгляд на меня.

- Я хочу написать книгу от твоего имени. Как если бы ты написала ее. Ведь я все равно буду описывать твои ощущения. Так проще тебя и сделать рассказчиком. Я дам тебе почитать текст, когда он будет готов, и ты сможешь внести правки, если у тебя возникнет такое желание. Я знаю, что ты ничего не будешь исправлять, но мне нужно сказать все это, мне нужно проговаривать какие-то вещи, чтобы разграничивать, чтобы понимать, где ты, а где уже начинаюсь я сам.

В тот момент мою грудную клетку вдруг сковало железным обручем от одного очень, невыносимо мучительного чувства. Оно было похоже на состояние, которое возникает, когда, повзрослевший, ты приезжаешь в гости к бабушке и случайно находишь свою давно забытую детскую игрушку, которую когда-то не выпускал из рук. Но вот ты смотришь на свою находку совершенно другими глазами – глазами человека пожившего, насмотревшегося, опытного, и, вдобавок ко всему, стороннего, то есть, скорее всего - объективного, и понимаешь, что найденная тобою старая, донельзя истрепанная игрушка… Эта мысль кажется тебе святотатственной, ты не можешь позволить себе этого понимания, ты отмахиваешься от него, зажмурившись, зажав руками уши, но ты знаешь, ты отлично помнишь, какая мысль только что пронеслась у тебя в голове. Мысль о том, что игрушка в твоих руках... совершенно заурядная и ничем не выдающаяся. Особенной ее делали твоя любовь, твоя привязанность, твое богатое детское воображение: ты любил ее не столько потому, что ее было за что любить, а, скорее, потому, что тебе было жалко обидеть ее своим знанием о ней того, что ее особо не за что любить, было страшно ранить ее своей нелюбовью.

Ты ненавидишь себя за это свое новое зрение и способность видеть все в истинном свете, ты ни за что в жизни не хотел бы оказаться на своем месте - в положении человека, вынужденного признаваться самому себе в том, что он больше не любит то, что еще совсем недавно было для него одной из главных драгоценностей на свете. Потому что тем самым ты предаешь сразу целый ассоциативный комплекс сросшихся между собой факторов, изымаешь огромный кусок своей жизни: разлюбив свою детскую игрушку, ты не только игрушку разлюбил, ты словно бросил черную траурную тень на все разом - на весь ящик с игрушками целиком, на комнату, где ты играл, на весь бабушкин дом, на ее кур, телят и лохматого полубеспризорного кота с шерстью в колтунах, на саму бабушку и на все свое счастливое вечно-летнее деревенское детство. Но самое страшное, когда подобные ощущения: понимание, что ты больше не любишь, - вызывают не вещи и предметы, а живое существо, человек. Он абсолютно ни в чем не виноват перед тобой, он во всех отношениях прекрасный человек, заслуживающий всего самого лучшего, - и ты ведь тоже, на самом деле, ни в чем не виноват, и ты тоже не плохой, просто… Просто когда-то дорогое тебе создание больше не часть тебя, а обширный участок твоего - вашего с ним совместного - прошлого, отныне обнесен колючей проволокой, на которой по всему периметру висят желтые треугольные знаки с молнией и надписью "Стой! Опасно! Высокое напряжение!".

- Не бойся, - Иван смотрел на меня понимающим взглядом. - Проживи это ощущение до конца. Не останавливайся на полпути, это чувство болючее только до середины. Дальше будет полегче.

Не сводя с него глаз, я послушалась его и позволила своему сознанию продолжить исследовать новое состояние, обнаруженное им, и с непередаваемым, эйфорическим облегчением поняла, что так напугавшее меня впечатление действительно рассеялось. Нет, Иван не перестал был частью меня, этот кусок моей сущности никуда не исчез, он по-прежнему был внутри, я нашла его, я чувствовала его, я снова и снова проверяла его наличие и, в очередной раз удостоверившись, что он на своем месте, обмирала и млела от радости. Просто я сама стала больше, настолько больше, что эта часть меня, которая раньше заполняла собой половину моих внутренних вместилищ, стала занимать намного меньше места: да, теперь это была лишь одна из моих клеток - к сожалению, одна из очень, очень многих, но, к счастью, одна из самых больших и важных клеток.

- Все проходят через это. Это первое ощущение, которое накрывает всех, когда вы становитесь собой. Синдром предателя.

В этот момент на улице послышалось отдаленное, все приближающееся тарахтение двигателей.

- Я тоже не хочу уходить отсюда, - на лице Ивана не дрогнул ни один мускул.

Я увидела в окно, как из-за деревьев показались три квадроцикла, двигавшиеся к домику смотрителя, и безучастно наблюдала за ними, пока они не подъехали и не остановились у нас под окном. Двигатели заглохли. Снимая на ходу шлемы, водители - трое молодых мужчин в спортивных комбинезонах - направились к входной двери.

- Но я очень рад, что мы сюда пришли, - закончил свою мысль Иван.

Вошедший в комнату первым молодой мужчина был высоким, на голову выше меня, а мой рост без малого метр восемьдесят. У него было идеальное телосложение, красивые длинные стройные ноги, широкие плечи, прямые темные волосы волосы и карие глаза, настолько темные, что зрачки практически не отличались от радужек цвета жидкого горького шоколада: вот что имел ввиду Иван, когда говорил об "этих наших глазищах", которые невозможно ни с чем спутать. Это были самые красивые глаза, самое красивое лицо, самые красивые волосы и самое красивое мужское тело, что мне доводилось видеть в жизни или в кино, но все это не говорило о вошедшем ровным счетом ничего.

Самым привлекательным в нем было нечто совершенно иное. Он был не просто неописуемо, невообразимо, немыслимо красив, он был ошеломляюще… хороший. Да, вот такое беспомощное, "детское" определение, самое слабое и "непрофессиональное" из всех возможных, смысл которого вдобавок ко всему от частоты использования выдохся, испарился, как духи из флакона, оставив на дне лишь тонкий слой осадка, от старости распадающегося на элементарные частицы. Но в свое время, еще до своей "лингвоамнезии", я перебрала в уме все существующие и несуществующие, придуманные мною лично авторские синонимы, и не нашла в этой куче мало ни единой достойной, хоть немного удовлетворившей бы меня замены.

Впрочем, если заглянуть в словарь и прочитать, что значит это слово, то окажется, что аккурат именно оно, в конечном счете, максимально полно и описывает весь тот "букет" характеристик, которые мне хотелось передать. "Хороший" – особенно если учесть, что это слово вбирает в себя и такое понятие, как "добрый" - имеет множество значений: "нравящийся", "имеющий высокое качество, уровень", "обладающий самыми привлекательными чертами", "профессионал экстра-класса", "высоко положительно оцениваемый", "исполненный дружелюбия к людям", "отзывчивый, способный к эмпатии и альтруизму", "совестливый", "неспособный к причинению умышленного зла", "достойный", "отличающийся образцовостью поведения и манер", "честный, порядочный, благородный, великодушный, снисходительный, терпимый", "близкий, дорогой, любимый человек", "преданный, настоящий друг".

То есть, раз уж я разрешила себе использовать самые недопустимые для любого уважающего себя автора "профанические" определения, точнее всего, пожалуй, было бы описать вошедшего молодого человека так: самым головокружительным в нем была излучаемая им, физически ощущаемая способность любить. Та самая суперспособность, в отчаянной погоне за мечтой о которой люди во все времена придумывали себе богов, в себе самих и среди себе подобных этого умения не находя.

Следующее, что бросалось в глаза, было еще одно уникальнейшее свойство: эту свою лишающую дара речи, сногсшибательную, головокружительную "хорошесть" он сам прекрасно осознавал - он работал над ней. Но, зная себе адекватно очень, недостижимо высокую цену, этим он не кичился, не бравировал, не начинал смотреть на окружающих свысока, как на пустое место, однако же и не стеснялся, не пытался маскировать и прикрывать согласно требованиям общества "быть скромнее". Он "просто знал" - учитывал, имел ввиду, принимал к сведению - этот факт, точно так же, как знал бесчисленное множество других фактов, и просто позволял - всем тем, кто нуждался в этом, - получать от него это ни с чем не сравнимое, на что больше в жизни не похожее, совершенно неземное удовольствие: удовольствие от состояния влюбленности в того, в ком обожание вызывает каждый жест, взгляд и вдох.  

Молодой человек держал в руках небольшую стопку вещей: комбинезон, ботинки и шлем. Он улыбался – нет, он не улыбался, точнее, он улыбался, но не губами и даже не глазами: его нечеловеческая доброжелательность распространялись вокруг него, как дрожание воздуха от звона колокола, и воспринимались другими датчиками и структурами мозга, не теми, что отвечают за распознавание человеческой мимики, улыбки в том числе. В протоплазме его биополя не ощущалось ни единого уплотнения, ни одного сгустка, ни одного злокачественного образования.

Большинство людей окружено настолько захламленным всевозможным космическим мусором астероидным поясом, что тот переплавляется в монолит без единой лазейки, по которой можно продраться до самой планеты. Высосанные из пальца установки, взятые в самом прямом смысле ниоткуда, с потолка, которые человек вдруг ни с того ни с его решает "назначить" своими выстраданными убеждениями, надуманные правила, ограничения и запреты, которые непонятно с какого перепугу люди накладывают на разные абсолютно невинные безобидные вещи и, что еще хуже, которые начинают остервенело навязывать окружающим, выдавая эти искусственные конструкты за единственно правильные правила жизни, всякий бред, который сложно опровергнуть, как сложно опровергнуть существование монстров под кроватью, - все это, как неоперабельные метастазы, прорастает в человеческих биополях, насквозь поражая здоровые ткани, перекрывая все каналы, по которым информация из внешнего мира могла бы попасть в их сознание. И вот впервые в жизни зонды моих марсоходов исследовали чистое пустое околопланетное пространство, и мой растерянный мозг, привыкший к постоянным метеоритным дождям и сильнейшим магнитным бурям, уверенный в неисправности своих сканеров и недостоверности информации, поставляемых ими, снова и снова запрашивал все новые и новые данные, тужась отыскать, в чем подвох и где ошибка в отчетах. 

Следом в комнату вошли два других молодых человека, такие же высокие, подтянутые и бесподобно красивые: они казались пришельцами из космоса или гостями из будущего, потому что их вид был слишком футуристическим даже для двадцать первого века - в окружающей же нас обстановке века восемнадцатого этот эффект и вовсе усиливался в разы.

Незнакомец со стопкой в руках подошел ко мне и поцеловал меня. Я почувствовала этот поцелуй каждым рецептором поверхности не только губ, но всего тела: мне стало хорошо везде – стало хорошо моему лицу, стало хорошо моему затылку, стало очень хорошо пространству между лопатками, и очень, почти нестерпимо хорошо стало всей поверхности головного мозга. Молодой человек словно включил меня, и в данном случае я употребляю это слово и в смысле "сделал готовой к функционированию", и в значении "подсоединил к общей сети": именно так я ощущала себя в тот момент.

Затем ко мне по очереди приблизились два других молодых человека и тоже поцеловали – как-будто приветствуя меня или с чем-то поздравляя.

Я повернулась к Ивану.

Он подошел ко мне и взял мои руки в свои. Я смотрела на него взглядом, умоляющем о невозможном: вернуть нас чуть-чуть назад и не допустить, не дать случиться тому, что происходило, и что изменить и отменить уже было нельзя.

- Я знаю. Знаю, знаю. Я тоже хотел бы законсервировать тот момент и остаться в нем навсегда. Но, поверь, так будет лучше. Только так и может, только так и должно быть. С ними будет хорошо. Ты даже не представляешь себе, как с вами хорошо. Я буду приезжать. Я буду часто приезжать. Я напишу от тебя письма твоим родителям и всем твоим друзьям и объясню, что ты задерживаешься, чтобы они не волновались. Я уже написал не один десяток таких писем. А потом ты сама решишь, как тебе выстраивать все свои отношения дальше. Да, конечно, я съезжу за твоим котом.

Иван обнял меня и мы несколько минут стояли, не отпуская друг друга, в не в силах лишиться друг друга, - нас никто не торопил и не подгонял.

Затем Иван - впервые - поцеловал меня, и так получилось, что нашим первым поцелуем стал прощальный.

Взяв протянутую мне нашим гостем стопку вещей, что тот принес с собой, я надела комбинезон и ботинки.

Впятером мы вышли на улицу.

Ночью был легкий заморозок, и на траве в лучах солнца сверкали замерзшие капли росы, словно кто-то засыпал все вокруг хрустальными бусинами. В воздухе, не опадая, висела, искрясь, снежная пыльца, как мельчайшие серебристые блестки в рождественском шаре, воздух был абсолютно прозрачен и солнечный свет, ничем не затушеванный, не приглушенный, не размыленный - ни тенями облаков, ни мутной дымкой испарений, ни завесой пыли - казался резким и ослепительным, как свет ламп в хирургической операционной. Пахло бензином: видимо за несколько дней, проведенных на чистом воздухе, я здорово поотвыкла от городской загазованности и сейчас с особой остротой воспринимала "химические" запахи - неожиданно и странно, но этот запах почему-то показался мне невероятно сексуально возбуждающим.

Я надела свой шлем и села на квадроцикл позади своего нового знакомого, обхватив его бедрами и обняв за талию руками. Наши спутники тоже сели на один квадроцикл вдвоем: третий квадроцикл мы оставили Ивану.

Я не чувствовала ни вины, ни благодарности, ни раскаяния, как не чувствует вины и благодарности большая река, бегущая к морю, согласно законам гравитации и рельефу местности. Перекрытая множеством дамб и плотин, заболоченная, во многих местах почти полностью пересохшая, забитая гнилью, я, наконец, обрела свободу и текла, бежала, огибая преграды, набирая скорость и глубину, несла свои воды в мировой океан.

Тонкий и легкий, комбинезон оказался поразительно теплым, и мне не было холодно, несмотря на обдувавшие нас ледяные потоки воздуха. До поселения общины мы добрались приблизительно за час.

Въехав в городок, мои новые знакомые какое-то время покатали меня по улицам, словно знакомя с новой средой обитания. Стильные компактные дома-кубики из стекла, пристроенные к скалам, хрупкие и казавшиеся такими ненадежными среди камня, снегов и многовековых елей, ничуть не страшась заполярных штормов, смотрели, открытые всем ветрам и стихиям, на северное море. Обычному обывателю городок ни в коем случае не показался бы уютным и очаровательным, потому что ни уютным, ни очаровательным он не был и быть не стремился. Дом для жителя этого города был не крепостью, а лишь очерченным, по праву принадлежащим тебе личным пространством, не противопоставленным и не противостоящим миру за его стенами, не отгораживающимся ими от него - органично в него встроенным, с прозрачными, хотя и непроницаемыми и неприкосновенными границами. Единственной уступкой "мещанским" представлениям об уюте городской среды были разве что клумбы с композициями из разных видов декоративной капусты: растения, ничуть нигде не подмороженные, не подгнившие, не пожухлые, были яркими и сочными, словно мы были не на Севере, а на улице стоял не сентябрь.

Закончив эту импровизированную мини-экускурсию, мы припарковались у одного из домов и вошли в него. В комнатах почти не было мебели, а потому дом казался - был - очень просторным и необыкновенно светлым. Мои спутники начали помогать мне раздеться: без толкотни и бестолковой суеты, не мешая друг другу и не толпясь, без лишних слов и прочих ненужных движений и звуков - кто-то снял с меня ботинки, кто-то расстегнул молнию моего комбинезона и спустил его с моих плеч, подоспевшие тем временем еще чьи-то руки стянули комбинезон с моих ног. Ни на секунду не оставляя меня, параллельно они раздевались сами.

Поначалу мне показалось, что они все трое были приблизительно одного возраста, но присмотревшись внимательнее, я поняла, что это не так: одному из них на вид было около пятидесяти, другому – чуть за двадцать, третий был немногим старше меня – я не дала бы ему больше тридцати.  

В абсолютной тишине спальни раздавались лишь едва уловимый шелест ткани чистого свежего постельного белья, легкий скрип кровати и тихое, спокойное дыхание трех грудных клеток и еще одной, четвертой, чуть более взволнованной и не справляющейся с волнением, - моей. Несмотря на царившее безмолвие, я чувствовала себя оглушенной: в ушах стоял гул, как после концерта тяжелой музыки. Все происходящее было похоже на какой-то древний ритуал в ультрасовременных декорациях: меня уложили на постель и двое молодых людей опустились по обе стороны от меня, придерживая, время от времени поднося и прижимая к своим губам мои пальцы, как анестезиолог иногда держит за руку "распятого" на операционном столе пациента, оперируемого под эпидуральной анестезией, обездвиженного и ничего не чувствующего, одуревшего и ничего не соображающего, но находящегося в сознании. Самый старший из присутствующих мужчин опустился на меня, они по очереди сменяли друг друга, все их внимание было сосредоточено на мне одной: меня переворачивали, поднимали, укладывали, передавали из рук в руки – я была пластилин, я ничего не весила, со мной можно было делать все, что угодно, мне можно было придать любую форму, и три десятка пальцев "лепили" меня, формировали, оформляли, лавиной прикосновений скользили по мне, словно снимая все лишнее, отсекая все ненужное, доводя его до идеала, три пары нечеловечески красивых черных глаз восхищались мной, излучали восхищение, атмосфера в комнате была пропитана этим восхищением, как бывает пропитан ультрафиолетом разреженный воздух в горах в ясный морозный день, и кожу саднило, как от настоящих солнечных ожогов.    

И я впитывала, впитывала и впитывала это исходившее от прекрасных мужских глаз излучение, безостановочно поглощала испускаемые их биополями протуберанцы энергии, которые вспыхивали в моем биополе всполохами самого фантастического северного сияния. Я заполняла этим светом свои бездонные черные пустоты внутри, выжигала мрак, как выжигают огнеметами зараженные смертоносным вирусом лагеря в голливудских фильмах-"катастрофах".

Уставшие, совершенно обессиленные, мы уснули, все вчетвером в одной кровати рядом друг с другом, самый старший из партнеров – прямо на мне, но мне не было ни тяжело, ни неудобно.

Я хотела скрыть эти воспоминания от Ивана, но я не могу ничего скрыть от него, а он сам - когда мы встретились несколько дней спустя - с ходу направился прямиком в эти мои ощущения, даже не пытаясь сделать вид, что оказался там случайно, и даже не скрывая, насколько он поглощен, прожил все от первой до последней секунды, - и я была бы последней, кто осудил бы его за это: произошедшее со мной в мой первый день в общине было самым приятным и самым красивым событием из всех, что случались со мной за всю мою жизнь. 

Проснувшись на следующее утро, я чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся, но разбитой, точнее, не разбитой, а разбитой и собранной заново. Ночью я спала беспокойно, часто просыпаясь, чаще всего – от боли: мне болели ноги, спина, шея, болели так сильно, что малейшее шевеление будило меня, от боли я в буквальном смысле не могла перевернуться с одного бока на другой.

Но утром все болевые ощущения исчезли полностью, как рукой сняло.

Слов больше нет в моем мозге. Всех тех страшных, обидных, пугающих, несправедливых, полных яда, разъедающих клетки, смертельно ранящих слов, тысячами копий пробивших, навылет пропоровших твои резервуары с энергией, лишив тебя всех твоих запасов жизненных сил, всех тех ужасных, чудовищных слов, которые ты в сердцах, не помня себя, обезумевший от отчаяния, сам метал в кого-либо когда-либо, всех тех слов, которыми были сформулированы неисчислимые неверные выводы и заблуждения, весь тот несусветный бред и абсурднейшая чушь, что ты впитал за все время своего существования, всех тех слов, которыми были закодированы сведения, которые ты никогда не хотел знать, но которые проникли в твое сознание как инфекция, всех тех слов, что всю твою жизнь опутывали тебя по рукам и ногам ржавыми цепями, склизкими от гноя и разложившихся под ними тканей. Слов больше нет, как будто я никогда не знала их, есть только визуальные образы, звуки, тактильные ощущения, запахи, вкусы, - яркие, сильные, поначалу болезненно интенсивные, у которых больше не было названий, а потому ничто больше не искажало их истинной сути и не оплетало паутиной тошнотворных ассоциаций: еще никогда мое зрение и слух не были такими обостренными, а окружающая меня действительность – настолько стерильно-чистой, хрустально-прозрачной и сказочно красивой.

Это было похоже на то, как если бы ты стоял на берегу моря и к тебе с ужасающей скоростью приближалась огромная десятиметровая волна, грозящая обрушиться на тебя, расплющить позвоночник, поглотить тебя, как песчинку, но вдруг ты начинал увеличиваться, начинал становиться все больше и выше - выше деревьев, выше скал, и в итоге достигшее берега убийственное цунами лишь, пенясь, с легким толчком ополоскавало твои щиколотки. Все то, что казалось таким важным, все, что занимало весь объем памяти, все, что заполняло все хранилища сознания и подсознания, все то, что не вмещалось в разум и высыпалось, непрерывно извергалось из него в виде нескончаемого полотна текста: письменных сообщений, споров, ссор, упреков, объяснений, мысленных диалогов, колонок на сайтах и абзацев книг – все это стало пустячным, как детские считалочки.

Слова исчезли, осталась только красота.

Красоту я ощущаю по-новому, совершенно иначе, не так, как раньше - как материальную субстанцию, невидимую, невесомую, но однозначно реальную и вещественную. И я могу распоряжаться ею, дозировать, распределять, отдавать окружающим или вкладывать в то, что я делаю. Каждая вещь, сделанная человеческими руками, несет в себе порцию этой протоплазмы, и в зависимости от того, насколько щедрой будет эта доза, каждая вещь обладает разным потенциалом "симпатичности": что-то перестает нравиться – прекращает "радовать глаз" и "греть душу" - очень быстро, в то время как какая-нибудь безделушка исправно "радует" и "греет" при каждом мимолетном взгляде на нее, не надоедая и не наскучивая в течение долгих месяцев и лет. Именно большие объемы этой субстанции в произведениях того или иного автора люди и называют "гением", именно в этой субстанции болотные сектанты нуждаются, как в плазме собственной крови, - и именно за это их так ненавидят: слишком уж странные у них потребности и система ценностей.

Мы живем вчетвером. С моими партнерами мне не просто "хорошо", не просто "интересно", с ними я не просто счастлива: их присутствие необходимо, как аппарат обеспечения жизнедеятельности, как кислородная подушка и кардиостимулятор для человека, чудом выжившего в авиакатастрофе. Мне нужно быть с ними каждую секунду, нужно иметь возможность видеть их, никогда в жизни я не испытывала ничего более приятного этой своей ненасытной одержимости их красотой: я смотрю на их лица и не могу насмотреться – налюбоваться, "налюбиться" - никак не могу хоть немного утолить этот свой неутолимый звериный голод.

В представлении людей сексуальный контакт – это некий предел, нечто, знаменующее собой достижение определенного уровня, вершина отношений. К своим партнерам я испытываю такую благодарность, уважение, восторг, восхищение и привязанность, что наши сексуальные взаимоотношения кажутся на этом фоне чем-то далеко не самым значимым: это лишь одна из великого множества силовых - и намного более сильных - линий наших магнитных полей.

Очень скоро я познакомилась со всеми членами общины. Опять-таки, обычному человеку сектанты показались бы - да, некрасивыми, невзрачными и невыразительными. Они принципиально не используют никаких украшений, ни ювелирных, ни бижутерии, не носят шарфов, платков, бандан и прочих аксессуаров. Цепь - это приспособление, при помощи которого удерживают в неволе животных, браслеты были придуманы, чтобы связывать руки или ноги, при помощи колец окольцовывают птиц, обозначая тем самым наличие у окольцованной особи хозяина: только люди могли сделать инструменты лишения свободы своим главным украшением, атрибутом роскоши и предметом гордости. Сектанты не делают татуировок и пирсинга, не красят ногти лаком и не производят никаких манипуляций с волосами, и практически не пользуются кометикой – то есть, они не делают с собой ничего из того, при помощи чего чаще всего "самовыражаются" люди, и благодаря чему создают свой стиль и манифестируют свое мировоззрение, - и что является в сути своей ничем иным, как ценником с указанием артикула товара и его стоимости, которую человек вешает сам на себя. Сектанты не любят ярких цветов, контрастов, геометрических узоров и ассиметрии в одежде, отдавая предпочтение вещам из натуральной однотонной ткани, матовым оттенкам и монохромным сочетаниям. И мужчины, и женщины носят классические джинсы – правда, изумительно сидящие на их подтянутых спортивных фигурах, и толстовки на молнии, как правило, с "ассасинским" капюшоном, и единственной их слабостью можно назвать разве что дорогие наручные часы и хорошую туалетную воду. Их необыкновенная, совершенно непреодолимая – в средневековье ее явно назвали бы "дьявольской" - притягательность и сексуальность исходит от них самих: их "дьявольская" притягательность - это магнетизм их внутренней сущности, магнетизм комбинации самых привлекательных человеческих свойств - интеллекта, силы и внутренней свободы.

Смешно и немного неловко в таком признаваться, но когда мне было лет четырнадцать, одной из моих первых девичьих влюбленностей стало пылкое влечение к... трансформеру из мультфильмов, которыми засматривался мой младший братишка, несколько серий которого я случайно посмотрела одним глазом. Машина из железа, которую ну никак нельзя бы было отождествить с принцем на белом коне, на какое-то время стала персонажем моих вполне себе полноценных полуэротических подростковых фантазий: влюбляешься не во внешность. Влюбляешься в концепт, ярко выраженную индивидуальность, набор характеристик, сочетание талантов, достоинств, чувства юмора, отношения к жизни: влюбляешься в особую атмосферу, микроклимат, который создает вокруг себя человеческое - ну или, как показала практика, в некоторых, крайне редких случаях, отдаленно-человекообразное - существо.    

Сектанты создают вокруг себя неповторимый микрокосм, соединяя в себе абсолютно несоединимые качества: чисто мужская сдержанность и самурайская невозмутимость сочетаются в них с женственной чувственностью и почти материнской нежностью, их рациональность и мудрость производят впечатление уже даже не "стариковских" - это тяжеловесная, фундаментальная мудрость оракула, постигшего не только постижимые, но и непостижимые, лежащие за гранью человеческого восприятия сути вещей, - и одновременно они по-детски восприимчивы, легки на подъем и жадны к жизни.

У болотных поселян глаза темно-карего цвета, но не "цыганские": эти глаза лишены национальности, лишены возраста, пола, социального статуса, как лишен всех этих определений интеллект. Не выпуклые, но и не глубоко посаженные, не смещенные ни к переносице, ни к вискам, обрамленные густыми, но не пушистыми и не загнутыми кверху, что придает их обладателю несколько простоватый вид, - прямыми и жесткими ресницами, огромные и выразительные, однако без налета мировой скорби, чего подсознательно ждешь от такого взгляда, - поначалу эти глаза казались мне абсолютно одинаковыми, и мне понадобилось некоторое время, чтобы научиться различать оттенки. Текучий, переливающийся цвет расплавленного шоколада с коньячными проблесками, глянцево-матовый оттенок переспелой вишни с винным отливом, маслянистый оттенок нефти, сухой угольно-черный без примесей, и даже, как у моего самого старшего партнера, оттенок исландского вулканического пепла с нежнейшим розовым пудровым напылением.

От них очень приятно пахнет. Люди слишком много суетятся, слишком боятся чего-то недополучить, "недоурвать" у жизни зубами, и эта хроническая клиническая нервозность и истерическая маниакальная меркантильность приводит к выработке в их организме гормонов, продукты распада которых выводятся наружу легкими и придают дыханию, а также насквозь пропитавшимся этой газовой смесью коже и волосам, неприятный, тухлый, гнилостный запах. От сектантов пахнет цветными карандашами.

В детстве я искренне никак не могла взять в толк, зачем в коробке с карандашами нужен карандаш черного цвета - я не понимала, что им можно нарисовать. Черный цвет не то, чтобы не нравился или пугал меня, просто так получалось, что к тому моменту, когда все остальные карандаши стачивались до размера огрызка, черный карандаш неизменно оставался неизменным, таким же, как в первый день, когда я впервые открыла коробку. Был так называемый "простой карандаш", серый, нейтральный, которым можно было рисовать контуры, и который, заштрихованный, потом становился незаметным под слоем основного цвета. В случае, если "простой карандаш" терялся, приходилось использовать черный, но это была не лучшая альтернатива - контур, как бы ты не старался не давить на грифель, все равно выходил слишком жирным и бросающимся в глаза.

Ребенком, лежа в кровати перед сном: наверное, каждый ребенок ощущает себя в детстве так - я перебирала в уме, бросаясь от одного к другому, не в силах выбрать, на чем остановиться, свои счастливые детские воспоминания и сладкие карамельные мечты в нетерпеливом предвкушении обещанных родителями событий и предстоящих праздников. Негативные эпизоды в детской жизни тоже, конечно, случались, но они были скорее похожи на неаккуратные, сорвавшиеся с кисточки на рождественскую открытку капли воды, размывающие краски и обесцвечивающие небольшие пятачки рисунка, но на общую картину влияющие не критично.

А затем что-то ломается. А потом что-то еще. И еще. И еще. Одна поломка влечет за собой другую, которая вызывает две новых поломки, и так, по нарастающей, аритмично и со все более частыми перебоями работающие механизмы начинают один за другим выходить из строя. С каждым годом в твоих хранилищах памяти накапливается все больше и больше каких-то очень странных, очень странных, совсем неволшебных картин, поначалу кажущихся недоразумением, которое больше не повторится, но которое почему-то повторяется снова и снова, со временем все больше и больше начиная напоминать никогда, даже нечаянно, даже случайно не нарушаемое правило.

И вот в какой-то момент, лежа в кровати и по старой привычке, как в детстве пытаясь найти, о чем бы приятном подумать перед сном, о чем бы таком хорошем повспоминать, ты начинаешь перебирать свои архивы и понимаешь, что откладываешь в сторону, каждый раз содрогаясь, одну папку за другой, потому что вспоминать вот об этом тебе совсем не хочется... и об этом не хочется... и уж тем более не хочется вспоминать об этом... Нет, ничего страшного, ничего такого в твоем прошлом не было, просто все было ужасающе, вопиюще, до корчей, до дурноты... простенько. Провинциально, по-дилетантски, неостроумно, безвкусно, бездарно, пошло, вульгарно, убого, предсказуемо, вторично, скучно, заурядно, посредственно, банально, - и все, буквально все вызывает одно-единственное ощущение - более или менее, но скорее более, чем менее, пронзительное сожаление о том, что это произошло. Реальная жизнь - текст слишком бестолковый, слишком низкопробный, слишком графоманский, пытаться редактировать его - занятие бесперспективное, его не получится дописать, его не получится переписать, он может быть только таким - "брошюрой, написанной идиотом". Вся жизнь - театр, и театр даже не столько из рук вон плохонький, сколько он театр, а театр - это сплошная условность, сплошные негласные договоренности играть определенные роли строго определенным образом и соответствовать уровню, легко достижимому подавляющим большинством. Специально отведенное место, где зрители строят из себя эстетов и интеллектуалов и дружно послушно делают вид, будто понимают, что происходит на сцене, и что им нравится спектакль, назвать который, а уж тем более, вслух, откровенной бредятиной, чем тот и является и чем его считают все присутствующие, не отважится ни одна живая душа, остерегаясь - не без оснований - клики театралов-обскурантов, готовых всем миром зашикать до смерти любого, кто недостаточно бурно восторгается нарядом голого короля.

Снова и снова, снова и снова, жадно, сначала как докучливо любвеобильный щенок, готовый ластиться ко всем подряд, потом - как оголодавший побитый затравленный старый пес, я тыкалась носом во всех и вся и не находила в людях того, что искала - зрелой взрослой личности, чьей красотой: красотой физического тела, красотой интеллекта, красотой творчества, как процесса созидания, продуцирования красоты, - я могла бы наслаждаться, и которая находится над - не вне, а над - своей биологией и примитивными безусловными рефлексами. Вместо этого я, снова и снова, и снова и снова, и снова и снова, опять и опять - слышала в свой адрес обвинения в том, что я верблюд, и ополоумевшая от несправедливости бросалась оправдываться, объясняться и доказывать, что это не так, слыша в ответ лишь аутичное "нет, верблюд". Даже не хамское, даже не издевательское: издевка - это когда человек испытывает удовольствие от унижения ближнего, а в данном случае речи об удовольствии не идет, все гораздо безнадежнее - равнодушное, равнодушное настолько, что уже начинающее походить на психопатический синдром.

Нейрофизиологи установили, что депрессия - это нарушение электрической проходимости в мозге, когда в цепи нейронов и синапсов возникает брешь, цепь разрывается, и посланный предыдущим звеном сигнал не передается следующему звену, не принимается им, повисает в воздухе, уходит в никуда. Каждый опыт коммуникации с себе подобными, как меткий прицельный выстрел по нейронной сети рвал эти нити, пока мой мозг не превратился в сад разомкнутых нейронных дорожек. Раз за разом не улавливая ожидаемого импульса, нетренированные, ненаученные принимать сигналы дистрофичные нейроны в какой-то момент окончательно утрачивают способность распознавать и воспринимать адекватное, нормальное, здоровое обращение, и когда тебе выражают заслуженную благодарность или говорят комплименты, ты уже не веришь тому, что слышишь, а все равно ждешь ушата радиоактивных помоев на свою голову, с параноидальной мнительностью пытаясь определить на глаз, сколько камней за пазухой твоего собеседника припасены им для ковровой ядерной бомбардировки твоей самооценки. В поисках несуществующих соринок под твоими ресницами окружающие так исцарапали своими крабьими клешнями, достигнув тем самым своей сволочной крабьей цели, твои роговицы, что полностью лишили тебя всякой возможности смотреть и оценивать себя своими собственными глазами: да, эта стратегия работает, эффективно превращая часы твоей ночной бессоницы в кромешную кровавую вакханалию самобичевания и самоедства. Но самое ужасное во всем этом то, что даже выбравшись из этого ведра с крабами, даже сбежав с птичьего двора, отдышавшись и чуть опомнившись, осмотревшись по сторонам, ты - неизбежно, неотвратимо - с ужасом обнаружишь, что снова угодил на птичий двор. Другой двор с другими птицами с иным, чуть более роскошным оперением и другим типом щебета - но все тот же проклятый чертов птичий двор с птицами, со свойственным всем птицам птичьим мозгом, потому как мозг - слишком тяжелое приспособление, и чтобы иметь возможность летать, в ходе эволюции птицы избавились от лишнего груза: а даже и пожертвовавшие способностью летать представители птичьих отрастили себе почему-то отнюдь не мозг - павлиньи хвосты, пингвиньи жировые складки или страусиные шеи, благодаря которым так удобно пристраивать крошечную головку в песок.

Люди научили меня не любить себя, люди научили меня не любить людей, и, что еще страшнее - люди отучили меня любить жизнь - и это единственное, чему они могут друг друга научить.

Защищая себя от патогенного чужого влияния, я стала уходить. Выходить из отношений, с каждой новой переквалификацией когда-то небезразличного тебе человека в разряд "бывших друзей" лишаясь, что самое удручающее, не только общества этого человека - всех воспоминаний, связанных с ним и ставших слишком болезненными ввиду этой - в любом случае в той или иной степени - травматичной смены его статуса в твоей жизни. Так, постепенно обнося колючей проволокой все новые и новые гектары своей памяти, в какой-то момент ты с ужасом осознаешь, что она вся превратилась в один сплошной желтый треугольник с молнией, маркирующей зону экстремально высокого напряжения, куда не отважится проникнуть даже самый безумный и начисто лишенный инстинкта самосохранения сталкер.

Лишившись возможности сбегать в свое прошлое, какое-то время я пыталась находить убежище в своих вымышленных мирах, чтобы хотя бы понарошку получить хотя бы толику того, чего мне так катастрофически не хватало в реальной жизни: но не встречая нужных мне примеров в реальности, я разучилась даже мечтать о них - своими требованиями быть скромнее люди способны отучить бояться хотеть чуточку большего даже в фантазиях.

И вот какой-то момент, лежа в кровати и пытаясь найти, о чем бы таком приятном повспоминать, чтобы скорее покрепче и послаще уснуть, о чем бы таком помечтать на сон грядущий, ты вдруг понимаешь, что вместо сновидческой красоты феерий, что разыгрывало для тебя в детстве твое сознание в детстве, отныне твой мозг пережевывает лишь омерзительную, как рвота, жвачку из тревог, страхов, тоски, сожалений, самых мрачных предчувствий и обреченного ожидания новых неминуемых разочарований.

И вот мое сознание вернулось в свое прежнее, детское, доруинизированное состояние. Все мои нейронные цепи восстановились и заработали, мое сознание стало таким, каким оно было в те далекие дни, когда черный карандаш в моей коробке всегда оставался невостребованным.

Я вернулась. Пришла к себе. Пришла в себя. 

А Иван обещал приезжать как можно чаще.       

 

Другие материалы в этой категории: « Ангел-хранитель Что тебе еще надо? »

Дополнительная информация