Люди на болоте

Кольский полуостров, Исландия

 2017 – 2018

 

Психологи уверяют, что никакой объективной реальности не существует, существует только комплекс искажений и ошибок восприятия вкупе с иллюзиями и самовнушением. То есть вся так называемая объективная реальность это не более, чем своего рода художественный вымысел.

 

Я же в свою очередь абсолютно убеждена, что не существует никакого художественного вымысла, все плоды авторской фантазии это всегда лишь разного рода конструкторы из фрагментов объективной реальности.

 

В свете всего изложенного хочу подчеркнуть, что все события, персонажи и локации, упоминаемые в данном тексте, если и не совсем вымышлены, то в качестве составных частей сложены в такой фантастический коллаж, что даже будучи вдруг узнанными, все же не должны вызывать сомнений в том, что все нижеописанное - чистейшей воды объективно реальный художественный вымысел.

 

 

Мне понравилось то, что он не стремился нравиться.

Люди изо всех сил из кожи вон рвутся нравиться. Точнее, панически боятся не понравиться. В эпоху тоталитаризма соцсетей с их сверхдоступной опцией публичного линчевания неугодных, люди до смерти боятся не понравиться.

Чтобы продемонстрировать свою неопасность и безоговорочную лояльность глобальному сообществу, его члены впадают в клинический инфантилизм и, законопослушно подчиняясь самым абсурдным требованиям политкорректности, с патологическим пиететом расшаркиваются перед каждым встречным-поперечным, рассыпаясь в сюсюкающих извинениях за единичные чахлые проявления иронии, а уж тем паче какой-либо критики, и так-то совершенно беззубой. Маниакально одержимые жаждой популярности и всеобщего одобрения, люди безбожно напрашиваются на комплименты, набиваются в друзья, льстят друг другу и, традиционно принимая принижение себя за выражение уважения к окружающим, посмеиваются сами над собой, не замечая момента, когда их самоирония переходит черту, за которой начинается совсем уж разнузданное заискивание и самоуничижение, что вызывает не улыбку, а чувство неловкости. Для создания образа своего в доску парня, безотказно согласного быть, как того требует социум, проще, люди употребляют сленговые словечки, чаще всего не чувствуя себя при этом естественно, а потому выглядят отчаянно ходульно. Пытаясь псевдо-непринужденно шутить, иногда даже якобы провокационно, но чтобы не быть - упаси бог! - неправильно понятым, рассказчики сами выступают в качестве закадрового смеха, перебарщивают с разжевыванием и без того донельзя простеньких каламбуров и слишком перенагнетают комичность, делая тем самым свои какие-никакие остроты как раз-таки безнадежно несмешными. И никого ничуть не смущает эта сектантская экзальтация и крайне утомительное фонтанирование гипертрофированной, нестерпимо лицемерной любвеобильности. Аккурат наоборот, нормальные, адекватные дозы искренней доброжелательности воспринимаются как отсутствие оной, а ненадрывное и немногословное, а уж тем более молчаливое дружелюбие люди и вовсе могут запросто принять за агрессию: именно так поначалу отреагировала на его спокойное ровное отношение и я сама.  

Он не пытался балагурить (чтобы замаскировать свою робость провинциального жителя перед столичным гостем и как-то обыграть таким образом свою негородскую "небонтонность"). Не пытался мимоходом прихвастнуть, как бы между делом упоминая к месту и не к месту время от времени о неких героических ситуациях из своей жизни, которые могли бы представить его в максимально выигрышном ракурсе (исподволь утвердив свое превосходство и на всякий случай превентивно задвинув городскую зазнайку на место). Не говорил завуалированных комплиментов, чтобы заручиться расположением и втереться в доверие: короче говоря, он не делал ничего из того, что обычно делают все, кто хочет произвести "неизгладимое впечатление".

- Это плохая идея, - с ходу оценил он нашу затею.

Нравилось мне и то, что он не проявлял признаков заинтересованности мной - меня никогда не обижало такого рода мужское невнимание, мне нравится, когда человеческое поведение управляется более сложными, чем реакция зрительных и обонятельных рецепторов на потенциального сексуального партнера, внутренними механизмами.

Мне нужно было попасть в деревню, расположенную на дальнем берегу полуострова в северном море практически - впрочем, без практически - в прямом смысле слова на краю земли. Сообщение с поселением осуществлялось только по воде на каком-либо плавсредстве, либо по воздуху - на вертолете. Но из-за уже начавшихся осенних штормов оба эти варианта стали недоступны. С трудом найденный местный проводник, Николай Петрович, пообещал отвезти меня по бездорожью через глухую чащу на своем военном грузовике, но опять-таки, из-за шторма, застигшего его на острове в море во время рыбалки, он не смог вовремя вернуться на материк.

- Наталья Петровна посоветовала обратиться к вам… - жалобно-растерянно залепетала я.

- Коля говорил, что ты повезешь туда к ним продукты завтра. Ты же все равно туда поедешь, возьми девушку с собой, что тебе стоит? - решительно вступилась за меня Наталья Петровна, жена подведшего меня проводника: у них с мужем были одинаковые отчества.

- Не понимаю, к чему такая срочность. Они никуда не денутся. Приехали бы летом и спокойно добрались бы всюду, куда нужно. Сейчас погода ни к черту.

- Летом у вас тут то рыбаки, то охотники, и вас тоже не допросишься! К тому же она уже здесь, Ванюш, - мягким и парадоксальным образом одновременно не терпящим возражений тоном настаивала на своем Наталья Петровна, с характерной деревенской фамильярностью подталкивая меня от порога внутрь дома.

Мой опыт общения с северянами, несмотря на его непродолжительность, все же позволил мне обратить внимание, что у всех без исключения встреченных мною местных была прекрасная литературная речь, даже у немолодой дамы выраженного асоциального вида, у которой я в отсутствие других прохожих вынуждена была накануне спросить дорогу к гостинице.

Иван был неправ: приехать летом у меня бы не получилось. О необычной секте на тот момент не написал разве только - а хотя нет, о необычной секте написали уже просто все, а потому к следующему лету интерес к этой теме и ее актуальность улетучились бы окончательно и бесповоротно. Я и так ужасно затянула с этой своей поездкой, мне никак не удавалось умалить редактора отправить меня в командировку сюда: моего главреда эта тема нисколечко не вдохновляла. В конце концов, обвинив меня в том, что я владею приемами нейролингвистического программирования и бессовестно отрабатываю их на нем (ничего себе нейролингвистическое программирование: я брала его измором в течение полугода!) редактор отпустил меня, лишь бы какое-то время не видеть, как я с видом бедного родственника околачиваюсь под дверями его кабинета. 

С самых первых дней этой моей экспедиции я столкнулась с мощнейшим сопротивлением среды, сохранявшемся вплоть до пункта назначения. Очередным препятствием стало то, что подруга наотрез отказалась забирать к себе моего кота на время моего отсутствия, возмущаясь моими злоупотреблениями ее дружеским участием: кота в этом богатом на поездки году я уже оставляла у нее трижды. Уговорить ее мне удалось не без труда и само собой не без издержек: мне пришлось купить ей три бутылки хорошего недешевого вина.

Затем не оказалось билетов на самолет, точнее, выяснилось, что прямых рейсов в эти медвежьи палестины у черта на рогах нет, и я была вынуждена двое суток трястись в поезде в допотопном, раздолбанном, продуваемом и ужасающе скрежещущем при каждом малейшем крене вагоне, с застиранным до абсолютно непотребного состояния постельным бельем и зловонным туалетом с тем самым знаменитым "бездонным" унитазом, в отверстии которого мелькало бегущее под составом железнодорожное полотно: мне казалось, что таких поездов уже не существует в природе. От непрекращающегося лязга древних железных сочленений этого дышащего на ладан реликта я не высыпалась обе ночи, электронная книга села и ее негде было подзарядить, в ресторане не было нормального вина, а в попутчиках у меня оказались две немолодые учительницы и обрюзгший военный, который безостановочно двое суток поглощал водку в объемах, уже не только не совместимых с представлениями о нормах приличия, но уже даже не совсем совместимых с жизнью. Бальзаковские прелестницы с энтузиазмом хлопотали вокруг разведенного подполковника, с подчеркнутым вниманием внимая его безуспешным попыткам выговорить едва ворочающимся языком хоть пару связных слов, наперебой угощали его своими запасенными из дому пайками и заботливо поправляли ему одеяло, когда утомленный алкоголем организм проваливался в сон, больше похожий на кому. Обе женщины откровенно и недвусмысленно флиртовали с оплывшим и отекшим, но еще не пожилым, высоким и некогда, судя по всему, весьма бравым статным брюнетом, а утром приводили себя в порядок с тщательностью, которая никак не могла не иметь скрытых, а впрочем ничуть не скрываемых мотивов. Меня злила их нечувствительность к чудовищной унизительности такого положения вещей - а подобное мужское отношение никак не могло считаться уважительным - и коробила непритязательность их запросов: видимо, как человек с низкой самооценкой, не умеющий постоять за себя и поставить зарвавшегося хама на место, я болезненно реагирую на любые проявления отсутствия самоуважения у других людей.     

Поезд предсказуемо опоздал и из-за этого я не успела на последний автобус, уезжающий в поселок, в котором проживал мой необязательный Николай Петрович. Мне пришлось заночевать в обшарпанной устаревшей гостинице, такой же, как мой поезд, капсуле времени, где ничего не менялось последние полсотни лет как минимум. Но в пустом заведении гостеприимства - не знаю, был ли вообще в отеле хоть один постоялец, кроме меня - царила благословенная тишина и была горячая вода, так что я смогла помыться, постирать кое-какие свои вещи и наконец-то выспаться. Кроме этого в местном магазине неожиданно отыскалось вполне сносное сухое аргентинское вино, и я прихватила пару бутылок с собой.

В продолжение моих злоключений на следующий день дорогу размыло и автобус забуксовал, не доехав до нужного села около семи километров, так что остаток пути незадачливым пассажирам пришлось добираться пешком. Моросил дождь, и хотя на улице еще держалась нулевая температура, было промозгло и как-то особенно пронизывающе-холодно, колючий ветер царапал лицо и бронхи так, что казалось, что ты дышишь толченым льдом. Когда я добралась до дома Николая Петровича, я настолько окоченела и одурела от усталости, что просто валилась с ног. Гостеприимная Наталья Петровна первым делом усадила меня за стол и накормила наваристой горячей - "богатой" - ухой из форели и судака. Ее дом ходил ходуном: к бабушке на каникулы приехали разновозрастные внуки в составе пяти человек - и мне было неудобно злоупотреблять, пусть и помимо моей воли и не по моей вине, радушием моей отзывчивой покровительницы, но ничего другого мне не оставалось.

- Проходи, проходи, - продолжала толкать меня в спину Наталья Петровна, по-хозяйски распоряжаясь в доме своего молодого соседа, к которому она меня отвела, когда я выхлебала всю свою уху, едва поборов соблазн попросить добавки.

С неуверенностью поглядывая на хозяина дома, я разулась и прошла в комнату.

- Да, проходите, простите. Я-то отвезу, конечно, куда мне теперь деваться. Но имейте ввиду, дорога кошмарная, ехать будем часов десять, сразу предупреждаю.

- Десять? Там же двести километров всего!

- Двести пятьдесят почти. Десять - это в лучшем случае. У вас есть нормальная обувь? - Иван покосился на мои стильные и насквозь мокрые кроссовки у входа.

- Ладно, ребятушки, я пойду, у меня там моя куча мало…

- Да-да, конечно, спасибо огромное! - спохватилась я, чувствуя себя донельзя неловко: столько беспокойства по-настоящему занятым людям из-за моей, назовем вещи своими именами, блажи. - Наталья Петровна! - окликнула я ее, уже вышедшую за порог, но еще не успевшую закрыть дверь. - Вы говорили, что подскажете, у кого можно переночевать!

- У меня можно, - так же коротко отозвался мой новый нежданный-негаданный гид.

- У Ванечки переночуешь, а завтра с утра он тебя и отвезет куда надо. Все, Ванюш, будь джентельменом, позаботься о барышне! - Наталья Петровна ушла, с видимым облегчением отделавшись от внезапного обременения в виде моей свалившейся ей, как снег на голову, персоны.

Иван посмотрел на меня, говоряще вздохнул и покачал головой.

- Редакция оплачивает мои расходы, - попыталась было я урегулировать финансовые вопросы, но Иван перебил меня.

- Разберемся. Вы обедали? - спросил он, доставая из холодильника кастрюлю.

- Наталья Петровна буквально только что накормила меня ухой, но если честно, от второй порции я бы не отказалась. Я голодная, как зверь, - я без приглашения присела на стул у стола: уставшая, я больше не могла стоять, да и переминаясь с ноги на ногу, я чувствовала себя и выглядела, как вызванная в кабинет школьного директора двоечница.

Поначалу показавшийся мне несколько отчужденным (что я списала на подспудную неприязнь к чужакам, свойственную обитателям небольших удаленных замкнутых поселений), очень скоро Иван развеял это мое заблуждение. Присмотревшись внимательнее, я поняла, что в нем не было ни капли враждебности, а немного поворчал он, если это можно было так назвать, скорее просто от неожиданности. 

- Знаешь, что многие местные рыбу варят прямо с чешуей? - вдруг без всяких предисловий перешел он "на ты", и у него это получилось так непринужденно и плавно, что ничуть не царапнуло и не вызвало во мне ни малейшего внутреннего протеста.

Было видно, что он не испытывает никакого дискомфорта от присутствия незваной незнакомки - волшебным образом напряжение вдруг разом полностью отпустило и меня. Я охотно решила разрешить себе быть ведомой, соглашаясь с предлагаемым мне неформальным форматом общения.

- Как это?

- Вот так. Она растворяется в кипятке. Как будто. Сам-то я никогда не пробовал.

- Ты сам не отсюда?

- Мой отец отсюда. Родители развелись, когда мне было семь, и мы с мамой уехали на "большую землю". Сюда я вернулся уже после университета.

Иван поставил на стол блюдце со сливочным маслом и корзинку с хлебом. Открыв холодильник, он достал бутылку с прозрачной жидкостью, а из шкафчика над мойкой взял две красивые хрустальные рюмки на ножках. Я никак не отзывалась на происходящее: Иван был из тех удивительных, даже уникальных личностей, с которыми молчание не кажется тягостным и мучительно неловким. А может быть, я просто слишком устала и мозг, экономя свои значительно подыссякшие ресурсы, отключил свои приборы, замеряющие степень недовольства тобою окружающих, которые и заставляют тебя вечно дергаться и чувствовать эту жуткую скованность в обществе малознакомых, а даже и хорошо знакомых людей.

Я до того освоилась и расслабилась, что не без любопытства осмотрелась по сторонам. Просторное помещение первого этажа без внутренних перегородок условно разделял на зоны столовой и гостиной двухсторонний камин, над гостиной не было потолка: так называемый второй свет - и от объемов воздуха с непривычки слегка захватывало дух, а конвекция была такой сильной, что чуть колыхались тяжелые шторы. Перед камином со стороны гостиной стояло уютное плетеное кресло с пледом на подлокотнике и красивый торшер с тканевым абажуром рядом с ним. В центре комнаты при помощи протянутых к полу металлических тросов был закреплен профессиональный турник. На стене вперемешку с разнокалиберными ловцами снов висели фотографии маяков в рамках разного размера. Я всегда была равнодушна и к маякам, и к ловцам, ни с тем, ни с другим у меня не было связано никаких ассоциаций, но маяки и ловцы Ивана мне вдруг почему-то не только понравились - показались какими-то... родными.

- Необычное сочетание. Ловцы и маяки - что между ними общего?

- Ловцов плетет и собирает моя племянница - она и дарит их мне. Вернее, отдает лишние из своей периодически слишком разрастающейся коллекции. А маяки люблю я сам. Часть снимков тоже сделала моя племянница специально для меня, кое-что мне подарили мои рыбаки, но большинство фотографий сделал я сам.  

Осторожно, чтобы не расплескать, Иван поднес и поставил передо мной тарелку. Налив ухи и себе, он разлил по рюмкам водку и протянул одну из них мне.

- Наталья Петровна уже напоила меня водкой. Дорогу размыло, и мы семь километров топали пешком.

- Ого! - сочувственно кивнул Иван. - Тогда тебе тем более надо! Ну что, за знакомство?

Он чокнулся с моей стоявшей на столе рюмкой и, закинув голову, разом опрокинул в рот содержимое своей.

- Мишка вам там не встретился по пути? Кета, - кивнув на мою тарелку, описал он состав поданного блюда, не дожидаясь моего ответа на свой вопрос, и начал шумно втягивать душистый горячий бульон с ложки, чуть щурясь от поднимающегося над тарелкой пара.

Я как завороженная, не отрываясь наблюдала за ним: в том, как он одним смачным глотком проглотил ледяную водку, с каким заразительным здоровым аппетитом откусывал большие куски мягкого свежего пористого хлеба и с каким вкусом жевал - во всем этом было столько по-детски благодарного наслаждения простыми радостями жизни, что под очарование этого зрелища невозможно было не подпасть.

Я тоже сделала глоток из своей рюмки: охлажденная водка не имела ни вкуса, ни запаха - просто жидкий лед, прочертивший по пищеводу обжигающую дорожку.

Существует два ассоциативных комплекса, связанных с водкой, я их называю "русский" и "ремарковский". Первый - с печально знаменитым чисто русским угаром, без всякой меры, до потери человеческого обличья, до донышка и социального дна, с фундаментальным похмельным синдромом и неизменным стремлением объяснить это эпическое саморазрушение некоей мифической "древнерусской тоской", "больной исстрадавшейся душой" и чернейшей хандрой без видимых причин, от некой мнимой безысходности, как бы придающей заурядному любителю выпить статус "великомученика" и "страстотерпца".

Персонажи книг Ремарка пили водку как какой-нибудь благородный напиток, выдержанный коньяк или кальвадос, смакуя букет, тоже от ощущения собственной потерянности или даже зачастую обреченности: многие ремарковские герои были неизлечимо больны. То есть тоже "с горя", но в их случае на самом деле имеющего место быть и не доходящего до стадии тотальной русской "расхристанности" - с европейской аристократической сдержанностью и душераздирающим смирением со своей участью. И аккурат эта деталь: что герои пили именно водку, а не что-то другое - усиливала, делала еще более пронзительным трагизм их положения, когда уже действительно нечего терять и когда "на фоне общей катастрофы этот яд - такая малость".  

Иван пил водку совершенно особым образом: просто потому, что именно холодная водка лучше всего подходила к горячей жирной ухе, только и всего.

- Ты сам готовишь? - поинтересовалась я: несколько обескураженная полученной информацией о рецептурах местной кухни, я с опаской присматривалась к бульону сквозь клубы пара - чешуи в нем вроде бы не наблюдалось.

- Как тебе? - вопросом на вопрос ответил Иван.  

- Очень вкусно, - врать мне не пришлось.

- Рыба без чешуи, не трясись ты уж так.

Ивану было около тридцати пяти и, высокий и подтянутый, с темно-русыми прямыми волосами и серыми глазами, он был определенно - и очень - хорош собой, что с некоторым неудовольствием вынуждена была признать я: данное обстоятельство придавало моему приключению дополнительные коннотации, к которым я не готовилась, отправляясь в эту поездку, и которые требовали от меня теперь перенастраиваться на ходу.

- Почему ты вернулся сюда?

- Захотелось, - пожал он плечами.

- Чем ты тут занимаешься?

- Рыбаки. Летом тут не протолкнуться. Сдаю гостевые домики, показываю рыбные места, отвожу-привожу. У нас здесь Эрик Клэптон любит рыбачить - слышала про такого?

- Я слышала это имя, но не слушала его песен. Я не очень люблю такую музыку.

- А какая музыка тебе нравится?

- Не думаю, что это может быть кому-то интересно и сколь-нибудь важно, - меня саму немного удивило это мое "сколь-нибудь", вырвавшееся, видимо, под влиянием "старосветской" речи северян.

- И все-таки?

- Ну "Пикник", например.

Иван удовлетворенно кивнул, словно сделав из услышанного какие-то пришедшиеся ему по душе выводы.

- И что, это правда? Ты сам видел его? Эрика Клэптона?

- Сам я не видел. Но мне кажется, что это может быть похоже на правду. Если бы наши сочиняли - называли бы кого-нибудь по…

- …мейнстримнее, - подсказала я.

- Ага. Все-таки Эрик Клептон - не тот исполнитель, кто однозначно известен всем и каждому. Он прилетает сюда - как-будто - на собственном вертолете, - Иван налил себе еще одну рюмку водки.

Мне он наливать не стал. С одной стороны, я была рада, что мне не пришлось отказываться: не люблю такие ситуации, они чем-то смущают меня. С другой, меня умилил его патриархальный сексизм: лично я скучаю по изведенной сегодня на корню "токсичной маскулинности".

- Просто я понял, что ты больше не будешь, - словно прочитав мои мысли, опроверг он мои инсинуации на его счет.

- Не скучаешь по городу? - спросила я, чтобы что-то сказать.

Иван доел свой обед и откинулся на спинку стула, повесив на нее руку. С ироничной полуулыбкой он, не отводя взгляда, смотрел на меня, забавляясь моими неуклюжими попытками завязать ни к чему не обязывающий светский "маленький разговор".

- Сама как думаешь? - он продолжал разглядывать меня, никак не пытаясь облегчить мне поиск темы для беседы. - Люди задают очень много лишних вопросов, ответ на которые самоочевиден и совершенно им не нужен. Много текста. Очень, очень много текста.

- Поэтому ты и не хотел брать меня с собой? - стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучали детские обиженно-выговаривающие нотки, спросила я, чувствуя, как начинает меняться цвет моих ушных раковин, всегда легко вспыхивающих по поводу и - что здорово меня злит - без. - Ты не любишь общаться? А как ты общаешься со своими рыбаками?

- Мы общаемся только по делу, - улыбнулся Иван.

- Поняла. Впредь я тоже буду общаться только по делу.

- И какое у тебя дело?

- Я хочу написать об этой вашей общине.

- Про них уже кто только не писал.

- Я знаю.

- Зачем про них писать еще? Зачем про них вообще писать?

По большому счету, мне нечего было ответить на этот вопрос. Не могла же я сказать, что меня просто ни с того ни с сего вдруг неудержимо потянуло сюда вопреки всем доводам рассудка и препятствиям, к которым я привыкла относиться, как к предостережениям свыше, сигнализирующим о том, что мне не стоит делать того, что я намеревалась сделать. Но и эта внезапно возникшая и не ослабевающая сила тяготения тоже вполне себе тянула на знак свыше: я вынашивала этот свой замысел больше полугода, изучала информацию, что удалось собрать в сети, и чем больше я во все это погружалась, тем сильнее меня влекло сюда. Не могла же я вывалить все эти выкладки моего мифологического сознания на едва знакомого человека - не могла, но почему-то честно призналась:

- Может, и незачем. Скорее всего, незачем. Просто мне захотелось самой все увидеть. Своими глазами. И я воспользовалась своим служебным положением. Придумала себе цель.

- Что тебя в них так заинтересовало?

- Ну… Может, я смогу о них что-то понять, что-то, чего пока не понял никто.

- Зачем тебе это надо?

- А даже если просто так... для себя?

- "Поиск истины - священный промысел", - процитировал Иван героя одного из фильмов Джима Джармуша.

- Ты считаешь, что я бешусь с жира? И что все это просто городская придурь и чудачества?

- Нет, я так не считаю. Желание понять что-то для себя, как и вообще желание понять что-либо, в список городских чудачеств точно не входит.

- Можешь рассказать о них немного? Ты часто с ними пересекаешься?

- Часто. Я вожу им продукты каждую неделю. Кстати, мне их еще надо загрузить - пойдешь со мной?

- Ты же не любишь общаться.

- Мы же общаемся по делу, - улыбнулся Иван. - Какой у тебя размер обуви?

Я назвала, и он встал и подошел к шкафу у входа. На нижней полке были составлены в ряд многочисленные резиновые сапоги: Иван начал перебирать их пару за парой в поисках подходящей.

- Они будут тебе великоваты, это мужские сапоги: женщины здесь редкие гостьи. Но это самые маленькие из всего, что есть. Так ты идешь?

Я устала и разомлела от горячей еды и алкоголя, сознание туманилось и расплывалось, но мне не хотелось расставаться с Иваном, не хотелось... лишать себя его. Мне хотелось, чтобы он был рядом. Пытаясь определиться, чего же я все-таки хочу больше: остаться в тепле или пойти с ним, я начала бездумно составлять грязную посуду на столе.

- Оставь, Маша уберет.

Сообщение о какой-то запросто хозяйничающей в его доме Маше озадачило меня: во-первых, потому что я не могла знать, как его девушка воспримет мое появление и предстоящую нам с ее любезным долгую совместную поездку. А во-вторых, порядком меня саму смутив, во мне шевельнулось (и это переживание, что я тоже отметила про себя, было интенсивнее предыдущего) отчетливое сожаление о его семейном положении. Впрочем, хотя все эти мимолетные недоощущения и были достаточно сильными, чтобы выдернуть меня из моей сонливости, но все же недостаточно сильными, чтобы всерьез и надолго выбить из колеи: в конце концов мы же с ним только-только познакомились.

Иван предложил мне свою куртку взамен моей, отсыревшей, и мы вышли на улицу.

Иван доставал из прицепа своего внедорожника ящики и относил их в брезентовый кузов военного грузовика. Откинувшись на спинку скамейки, я сидела в кузове, засунув руки глубоко в карманы, наблюдая за чужой спорой работой: от моего вежливого предложения помощи Иван категорически отказался - ящики тяжелые и их немного.

- Откуда у тебя такая козырная машина?

- Раньше здесь было много военных частей. Когда их расформировали, дома, всю технику и оборудование просто бросили. Наш местный дайвинг-клуб урвал себе где-то целый корабль, на котором они и вывозят сейчас своих водолазов в море. Тут на дне фьордов до сих пор лежат затопленные подводные лодки со времен войны, эти места пользуются популярностью у любителей погружений.

- Расскажи немного об этой вашей секте. Они там вообще-вообще не разговаривают?

- Община разделена на две неровные части: меньшая живет на одном берегу реки, более многочисленная - на другом. Один берег сильно заболочен, другой лесистый, поэтому первых местные называют "болотными", а вторых "лесными". Мне тоже не очень нравятся эти дурацкие определения, но так уж исторически сложилось.

- Надо же, я столько читала об этом, но нигде никогда не упоминалось, что сект, оказывается, ажно две.

- Ваш брат наведывается к болотным сектантам и всем кажется, что разницы между двумя общинами нет. Что болотные, что лесные - для журналистов это лишь сенсационный информационный повод, экскурсия в кунсткамеру. Пощекотал нервишки и забыл.

- А в чем разница?

Иван хмыкнул:

- Ну как тебе сказать... разница как до луны и обратно. Давай начнем с начала. Не разговаривают ни те, ни те, но если "болотные" вообще не издают ни звука, то "лесные" довольно активно выражают свои эмоции: смеются, плачут, кричат, шипят, рычат. К ним никто не суется, потому что они агрессивны - не то слово, и посетителей, мягко говоря, не жалуют.

- А те, которые живут на болоте - как они общаются между собой? Читают мысли друг друга?

- Нет, они просто... знают мысли друг друга.

- Эээ, но это же и есть телепатия, разве нет?

- Не совсем…

Иван удалялся к внедорожнику, брал очередной ящик, закидывал его в кузов, время от времени поднимался сам, оттаскивал ящики от входа и составлял их в аккуратные ряды, но дыхание у него не сбивалось от нелегкой работы и голос не срывался. Он то приближался, то удалялся, соответственно, его голос становился то чуть громче, то неразборчивее, и в зависимости от этого я то подавалась вперед, ему навстречу, то откидывалась обратно назад, чтобы не мешать.

- В их телепатии нет ничего экстрасенсорного. Никакой магии, сплошная проза жизни: наблюдательность, проницательность, феноменальная память и такая же феноменальная способность к эмпатии. Вот их эмпатия, разве что, это единственное, что уже действительно граничит со сверхчеловеческими возможностями. Сектанты могут определить, что творится в голове и на душе у их собеседника, по самым незначительным внешним проявлениям. Догадаться, что почувствует и как поведет себя в определенных обстоятельствах человек с определенными особенностями нервной организации, не так уж и сложно, даже, скорее, не сложно совсем. Просто люди и свои-то мысли читать не умеют, куда уж им чьи-то.

- То есть, сектанты банально приписывают окружающим свои собственные эмоции и проецируют на них свой собственный жизненный опыт?  

- Нет, невероятно развитый эмоциональный интеллект позволяет сектанту настолько полно воспроизводить в своей нервной системе чужие переживания, что его ощущения становятся неотличимыми от тех, которые возникли бы, произойди все это с ним самим.

- Как бы ты ни был проницателен, ты можешь ошибиться и неправильно интерпретировать чужие действия.

- Некоторые люди ведь тоже умеют видеть других насквозь. Разница лишь в том, что сектанты видят еще более насквозь. Совсем-совсем насквозь. Они не ошибаются.

Я пожала плечами, выражая свои сомнения и недопонимание.

- Смотри: считается, что на одну и ту же ситуацию может существовать несколько точек зрения - сколько людей, столько мнений. Но реальность всегда объективна, - Иван на несколько секунд замолчал, прикидывая, как покомпактнее уложить очередной ящик. - Разными бывают лишь интеллектуальные способности людей. Кто-то обладает таким объемом памяти, что способен удерживать огромный объем информации, соответственно, может видеть все причинно-следственные связи не только между явлениями, но и комплексами явлений, всю картину целиком. В то время как у кого-то отдел памяти совсем невместительный, знания о мире у него отрывочны и не систематизированы. Многообразие толкований - это лишь многообразие заблуждений, возникающих вследствие некомпетентности большей или меньшей степени.

- Есть два мнения - мое и неправильное? - зачем-то, видимо, по вымуштрованной журналистской привычке показывать время от времени свою вовлеченность в беседу, сыронизировала я, хотя и сама не считала свою шутку остроумной - не счел ее таковой и Иван и оставил ее без внимания.

- Болотные сектанты могут позволить себе не озвучивать выводы, которые они делают: они даже не сомневаются, что точно такие же выводы делает - самостоятельно, без посторонней помощи - и их собеседник. Они одинаково смотрят на вещи и видят одно и тоже, понимаешь? Общение нужно, чтобы убедиться в идентичности трактовок, сверить показания приборов, синхронизировать мышление индивидов в коллективе. У сектантов мыслительные процессы протекают с идеальной синхронностью.

Я снова лишь неуверенно пожала плечами.

- Давай я попробую говорить предметнее. Вот ты сейчас сидишь и чувствуешь себя не в своей тарелке, потому что считаешь себя непрошенным гостем и хочешь быть мне хоть чем-то полезной, чтобы как бы оправдать свое пребывание здесь. Помочь ты мне - объективно - ничем не можешь, это не в твоих силах, к тому же ты очень устала и - объективно - нуждаешься в отдыхе. Но ты боишься, что я расценю твое уклонение от общественно полезного труда как симуляцию, эгоизм, лень и наплевательское отношение к ближнему. Объясняться, доказывать кому-то что-то - это очень долго и трудоемко, проще встать и сделать вид, будто оттащив ящик на пару сантиметров, ты облегчишь мне жизнь, потому тебя так и подмывает встать и именно так и поступить.

Я молча слушала Ивана, улыбаясь: мне редко доводилось получать такое удовольствие от общения. Иван говорил с дикторской выразительностью и паузами, если они ему требовались, не частил, как это обычно делают те, кто стремится побыстрее изложить свою мысль до того, как их слушатель заскучает и начнет клевать носом, или по-хамски перебьет и вставит свои пять клише, и еще ладно бы по делу, но на деле вообще не в тему, настолько ненужных и бессмысленных, так далеко уводящих разговор не в ту степь, что это способно начисто отбить охоту к продолжению диалога даже у самых терпимых к резонерству толстокожих ораторов.

- Теперь давай вернемся ко мне. Любой другой на моем месте вел бы себя аккурат так, как ты себе представляешь: негодующе бубнил бы себе что-то под нос, всячески давая понять, какого плачевно невысокого он мнения о нахальной бездельнице. В глубине души он и сам отдавал бы себе отчет, что нахальная бездельница его ни в малейшей мере не раздражает, более того, все с точностью до наоборот: он очень рад неожиданной красивой гостье, в помощи которой абсолютно не нуждается, и которую та не может ему оказать. Все, что она может, это создавать видимость бурной деятельности и путаться под ногами, что как раз-таки и будет по-настоящему нервировать. Но любой другой на моем месте все равно накручивал бы сам себя, потихоньку полноценно зверея, будучи уверенным, что вид чужого безделья может вызывать только такую реакцию и никакую иную, потому что его отец и другие взрослые, которых он наблюдал в своем детстве, всегда раздражались в похожих обстоятельствах. Его отец в свое время специально выражал свое недовольство как можно более демонстративно: акцентируя внимание на чьем-то вопиющем ничегонеделании, он сам начинал выглядеть на этом фоне еще большим молодцом-огурцом. Прибегая к такой хитрой многоходовочке, он всего лишь жаждал добиться одобрения своей не расточительной на похвалу супруги. Но ребенок принимает родительское общение посредством манипулятивных намеков и подтекстов за образцы нормы, и начинает вести себя во взрослой жизни аналогично, только уже без тех побуждений, что руководили его родителем, а чисто рефлекторно, потому что "так надо". Взрослые психически зрелые люди могут почистить кэш и избавиться от тормозящих операционную систему фрагментов этих старых детских программ.

- Но язык нужен не только для того, чтобы предъявлять претензии друг другу и друг перед другом оправдываться. Бывает, я слышала, люди вызывают друг у друга и положительные эмоции, - снова не бог весть как оригинально съехидничала я, но на этот раз мое замечание стоящим внимания Ивану показалось.

- Эмоции и чувства это информация, которая как раз и не передается при помощи слов. Антропологи предполагают, что изначально предки человека общались посредством звуков, напоминающих птичье пение: именно поэтому люди сегодня так любят музыку и без затруднений распознают настроение любой мелодии. В природе существует множество языков помимо вербального. Живые существа обмениваются информацией при помощи запахов, электрических импульсов, телодвижений - всяких там брачных танцев и ритуальных игрищ. Слоны передают друг другу различные сообщения высокохудожественным топотом: их стопы настолько чувствительны, что воспринимают широчайший диапазон вибраций почвы. О состоянии человека говорит мимика, жесты, позы, изменения температуры и цвета кожных покровов, колебания воздуха, вызываемые пульсом, химический состав выдыхаемой газовой смеси, если хочешь. Слова как раз-таки ничего не значат вообще. Если я сейчас скажу тебе, что ты мне ужасно несимпатична, ты поверишь мне?

- Не думаю, что у меня прям так уж много неопровержимых доказательств обратного.

Иван подошел ко мне вплотную и опустился передо мной на корточки.

- Ой ли? - улыбаясь, он посмотрел мне прямо в глаза и меня обдало потоком жара, как из открытой топки печи: еще никогда раньше близость мужчины не вызывала во мне такого сильного - и такого приятного - волнения.  

- А Маша твоя девушка? - неожиданно для себя самой, но не совсем, точнее совсем не невпопад спросила я.

- Маша лучшая подруга моей бабушки, - ничуть не возмущенный моим вторжением в его личную жизнь, ответил Иван, вставая и возвращаясь к прерванной работе: загрузив все ящики, он принялся закреплять их джутовыми веревками. - Она взялась опекать меня после того, как бабушки не стало. Они вдвоем с дочкой убирают в домиках и готовят для туристов. Они хорошо зарабатывают в сезон, кроме того, поскольку в деревне рынок вакансий и выбор хобби, прямо скажем, невелики, то возможность занять себя хоть чем-то ценна сама по себе. Без работы Маша как в состоянии ломки: взгляд расфокусирован, она начинает капризничать, придирается ко всем, придумывает себе всякие совершенно абсурдные дела. И еще куда ни шло сама бы маялась дурью, так ведь она начинает настырно привлекать к производственному процессу попавшиеся ей под горячую руку общественные массы и очень обижается, когда эти массы не разделяют ее трудового энтузиазма. Я все это к тому, чтобы ты не смотрела на меня так, словно я самый махровый сексист и угнетатель угнетенных из всех, что тебе доводилось встречать в жизни.

- А сколько у тебя домиков?

- Три.

- Какой из них мой?

- Не-не, ты переночуешь в моем доме. Домики не подготовлены для приема гостей: сезон уже закрыт. 

Я испытала неописуемое облегчение: я боюсь темноты и с трудом переношу ночное одиночество даже в городской квартире, хотя в городе никогда не бывает темно и тихо. Мысль же о том, что мне придется остаться одной в большом пустом доме в абсолютно тихой, темной и почти безлюдной деревне с подступающим к самым заборам непроходимым лесом, и вовсе наполняла меня кромешным ужасом.

- Просто памятуя о твоей социофобии, я не хотела бы обременять тебя своим обществом сверх всякой меры, - извинилась я.

- Моя социофобия далеко не такой запущенный случай, как твоя никтофобия, - улыбнулся Иван и от изумления я чуть поперхнулась.

- С чего ты взял, что я боюсь темноты?

- Твое общество не могло бы спуститься на землю? Я закончил, - он снял рабочие перчатки и бросил их на пол в угол кузова. - Я тебя не съем, обещаю. 

Я спустилась вниз, Иван задержался на лесенке, чтобы зафиксировать брезентовый полог.

- Как ты сам общаешься с сектантами? Тоже без слов? Ты их понимаешь? - я спрашивала его, пытаясь "оттащить" саму себя от своих мыслей о том, что его джинсы очень эффектно сидят на той части тела, на которой они сидят, маячившей передо мной как раз на уровне моих глаз.

- Прекрасно. И знаешь, из-за комфортности такого общения мне становится все скучнее и как-то ленивее общаться словами с не-сектантами, - продев все люверсы на крючки, Иван спрыгнул на землю.

- Почему ты сделал исключение для меня? Почему ты соблаговолил поговорить со мной сейчас?

- Может, потому что я понял о тебе что-то? Что-то, чего ты сама о себе еще не поняла? - учитывая поразительную точность его предыдущей догадки, я не могла отнестись к его самоуверенному заявлению с самоуспокоительным скепсисом.

- Мы знакомы от силы несколько часов. Что такого ты мог успеть понять обо мне?

- Ну например, я думаю, что твоего кота зовут Эдмунд.

Я кивнула, давая понять, что оценила его ход.

- Хорошо. Я говорила, что люблю "Пикник", с кличкой ты просто случайно угадал. Но как ты понял, что у меня есть кот? У меня на одежде шерсть? Царапины на руках? Сухой корм из карманов высыпается?

Иван улыбнулся, но ничего не ответил. Мы вернулись в дом. От физической усталости и информационной передозировки я в буквальном смысле просто отключалась на ходу. 

На кухне, заканчивая уборку, вытирала со стола пожилая женщина, невысокая, сухощавая, с уложенными в элегантную "ракушку" седыми волосами и очень располагающим интеллигентным лицом.

- У тебя гости, Иванушка? Ты вроде говорил, что туристов больше не будет… А я как раз испекла булочки с корицей! - в доме действительно умопомрачительно пахло свежей выпечкой.

- Это просто чудесно! Маш, девушка устала. Она из города, а у нас тут, как всегда, дорогу размыло. Семь километров пришлось пилить пешком, - Иван взял мою куртку и повесил ее на спинку стула, поставив тот спинкой к камину, в котором вовсю полыхало пламя.

- Да, у нас такое случается сплошь и рядом, - вытирая руки полотенцем, сочувственно покивала Мария.

- Постели кровать, Маш, будь так добра!

- Я уже постелила, Иванушка.

- Нет, постели девушке отдельно. Ладно, дальше вы тут как-нибудь сами, у меня еще есть кое-какие дела, - Иван вышел на улицу.

- Как скажешь, - с заметной неохотой согласилась Мария, хотя за ним уже закрылась дверь: как это водится, ее не на шутку беспокоило неустроенное семейное положение ее подопечного, а потому с деревенским простодушием она была готова принимать любой подходящий объект нужного пола за долгожданную потенциальную невесту.

Мария была из тех бесконечно симпатичных и обаятельных немолодых женщин, которые в своей жизни всегда были безукоризненно воспитаны, но для которых с возрастом стало возможным поведение, раньше казавшееся им решительно непозволительным. Словно бы преклонные лета снимают многие табу или лишают их возможности держать себя в ежовых рукавицах так же жестко, как раньше. Они не становятся бестактными и бескультурными, вовсе нет: в свое время у них было столько предписаний, зажимов и рамок, что убери ты даже большую половину из этого комплекта, и эти женщины все равно останутся истинными леди. Они хорошо помнят те времена, когда под запретом для них было множество вещей, но вот прежних ограничений больше нет, а вместо этого есть небольшой когнитивный диссонанс и конфликт старых представлений, отошедших на задний план, но не исчезнувших насовсем, и нового, не присущего им раньше, но закономерного для их возраста снижения благоговения к чрезмерно регламентированным "светским церемониалам" и "мнению света". Этот диссонанс всегда отражается на их лицах вкупе с выражением легкой растерянности, связанной с возрастным ухудшением памяти: они как будто силятся и не могут припомнить, какие именно старые и новые представления в данный конкретный момент вступили в их подсознании в конфликт.

Мария протянула мне блюдо с булочками аккурат с такой полуулыбкой, в которой читалось и легкое чувство неловкости за эти ее ничуть не утаиваемые и уже почти ультимативные надежды и ожидания, и готовность до последнего упорствовать в отстаивании своего права на эту свою требовательность - и требования - к окружающим. И хотя от двойной порции ухи меня заполняло едой от тазового дна до миндалин, я беспрекословно взяла одну булочку и откусила, чувствуя себя как будто обязанной искупить свою нечаянную вину за то, что я не оправдала чужих настолько отчаянных чаяний. Свежая сдоба, мягкая, сочная, упруго проседала при надкусывании, и я не заметила, как съела всю булочку целиком, хотя изначально планировала остановиться на вежливом надкушивании и как-нибудь избежать дальнейшего употребления лишних калорий. Более того, не в силах преодолеть искушение, я взяла еще одну: уж очень было вкусно и тем самым я хотя бы частично компенсировала милейшей Марии ее расстроенные чувства и разочарование во мне.  

Мария с одобрением наблюдала за мной все время, что я жевала, после чего провела меня в одну из спален на втором, мансардном этаже. Пока я принимала душ, она приготовила мне постель. Помывшись, я сразу легла и, хотя на новом месте засыпаю с трудом и сплю, как правило, плохо, в тот вечер я мгновенно провалилась в сон и спала всю ночь, как убитая.

 

 

*******

 

 

 

- Если вдуматься, болота не менее живописны, чем переоцененные шаблонные горные или морские пейзажи, а по мне так и несравнимо интереснее. Атмосфернее, таинственнее, мистичнее. Это более сложная для восприятия красота, более... интеллектуальная, - Иван с обожанием смотрел на проплывающие за окном машины хтонические виды: чахлые деревца с шелушащейся от лишайников корой, зеркала лужиц посреди кочек, заросших мхом, по осени ярко-оранжевым, валуны и сейды, покрытые белесой лишайниковой вязью.  

Я слушала его, вспоминая акробатическое шоу, которое увидела, выйдя из своей спальни утром: Иван в одних спортивных брюках занимался на турнике, благо, пространство комнаты и высота потолка позволяли. Какое-то время я с изумлением и восхищением наблюдала за его сальто и стойками, впечатленная его физической формой, пока Иван не спрыгнул, заметив меня, на мат под турником, после чего пригласил меня завтракать и отправился в душ.

Грузовик тяжело переваливался через переплетения корней и вывороченные глыбы грунта, то и дело пробуксовывая в глубоченных рытвинах. Мотор ревел, время от времени надрывно взвывая, увязнув в тяжелых комьях черной земли, что затрудняло общение и от чего у меня, еще больше снижая уровень моей коммуникабельности, сосало под ложечкой, а потому почти всю дорогу мы ехали молча, лишь изредка обмениваясь - перекрикиваясь - своими соображениями по поводу наблюдаемого по пути.

"Надейся на лучшее, но готовься к худшему" - знаменитый афоризм никогда не был моим жизненным кредо, я всегда руководствовалась только первой его частью. В моей жизни случались моменты, когда с леденящей душу точностью реализовывались самые мрачные прогнозы, но также бывали и случаи, когда все заканчивалось наилучшим образом, и даже благополучнее и успешнее, чем представлялось в самых дерзких и самонадеянных мечтах. Чаще всего же задуманное воплощалось в жизнь в смазанном виде, когда о нем можно было резюмировать "конечно, могло быть и лучше, но могло быть и намного хуже".

Опять же, отношение к тому или иному событию очень зависит от степени тревожности: от того, был ли ты более склонен к оптимистическому или же наоборот катастрофическому восприятию происходящего, ты и выносишь в итоге окончательный вердикт, стоила ли овчинка выделки, или все же имело смысл прислушаться к внутреннему голосу, зудевшему, что лучше бы тебе было остаться дома и не лезть, куда не просят. Одним словом, относительно непредвзято оценивая свой личный опыт, я должна была бы признать, что "худшее" случалось все же довольно редко. 

Настолько редко, что когда наш грузовик ухнул в очередную лужу и замер, как вкопанный, вторкнувшись передними колесами в адские толщи мягкого жирного глинистого месива, первой моей мыслью было - нет. Нет-нет-нет, так не бывает, мы же не в кино. Не бывает так, чтобы, рисуя себе в воображении эсхатологические картины, как ты застреваешь в непролазной чащобе за сотню километров от маломальской цивилизации, ты бы вдруг брал и оказывался в декорациях этой своей фантазии - один в один - даже не успев "додумать" и "дорисовать" ее до конца. Так не бывает, чтобы ты настолько не ошибся в своих самых пораженческих предчувствиях, не бывает, чтобы всевозможные "говорили же тебе" вдруг взяли и оправдались бы все до единого.

Иван вышел из машины, спрыгнув с подножки прямо в глубокую воду. Я посмотрела на экран своего смартфона: связи, естественно, не было. Внушительные дворники с монотонно повторяющимся звуком трущейся о стекло резины продолжали безучастно смахивать потоки воды, струившиеся по лобовому окну неиссякающим водопадом. Попытавшуюся было мелькнуть мысль "хорошо, что у нас полный кузов еды" я пресекла в зародыше - нет, не сметь даже думать об этом, сейчас Иван найдет способ выбраться из болота, и уже через полчаса все это покажется просто мелкой неприятностью и легким испугом. 

Иван вернулся в машину и поочередно вылил воду сначала из одного, потом из другого сапога, после чего стащил и отжал мокрые насквозь носки.

- Так не бывает, согласен, - меня уже не удивляла его способность опровергать или соглашаться с моими не озвученными мыслями. - Я пять лет езжу по этому маршруту и такое случается впервые. Сам не могу поверить.

- Ты же не хочешь сказать…

- Да, ты права, хорошо, что у нас есть еда.

Странно, но я не ощутила страха. То ли еще не осознала, не прочувствовала в полном объеме весь масштаб произошедшего форс-мажора, то ли невозмутимость Ивана внушала убежденность в том, что все под контролем: точнее, значительно облегчала процесс самовнушения, будто это так.

- Мы проехали приблизительно половину пути. Сто с небольшим километров. До поселения осталось еще сто с небольшим, но до него расстояние все же меньше, да и дорога там дальше будет значительно легче, по берегу моря. Я думаю, что правильнее будет продолжать двигаться вперед, а не возвращаться. Мы сможем добраться до общины дней за пять. Тебя могут хватиться в городе?

- Нет. Я предупреждала, что связи здесь может не быть.

"Дней за пять"?! Он сказал "дней за пять"? Пять дней? Один, два, три, четыре, пять - пять дней? Пешком? Одни в диком лесу?

- Хорошо, значит, никто не будет бить тревогу из-за твоего исчезновения с радаров. Мишки уже готовятся к зимней спячке, они отъелись за лето, а потому не так опасны. Но у меня есть петарды на всякий случай. Есть палатка и спальник, один, правда, но большой. Есть фонарик, котелок и термос. Сейчас три, - он посмотрел на свои массивные наручные часы. - Предлагаю пообедать и пройти хотя бы немного - часов до семи. В семь начнет темнеть и я поставлю палатку. Завтра выйдем к морю и дальше сможем ночевать в заброшенных рыбацких избах, тут много таких. Раньше, говорят, их штук пятьсот стояло по всему побережью.

- Ты точно не можешь выехать?

Иван выразительно посмотрел на меня.

- Ты думаешь, мне самому неймется чесать через лес под проливным дождем несколько дней кряду? Сможешь, держась за стенки, по колесам перебраться внутрь кузова? Воды в луже выше колена.

Я кивнула и открыла свою дверь. Встав на подножку и ухватившись за мокрый холодный канат, удерживавший натянутый над кузовом брезент, я переступила на колесо. Растянувшись в полушпагат, я переместилась на другое колесо. Перешагнув за угол и оказавшись сзади машины, я увидела, что Иван уже забирается внутрь кузова. Я встала одной ногой на перекладину металлической лесенки и поднялась за ним следом. Иван надел сухие носки и переобулся: в грузовике было несколько запасных пар сапог - после чего начал педантично, со знанием дела упаковывать в рюкзак пачки с гречневой крупой, макароны, банки с тушенкой и чай.

- Давай свой, - потребовал он и я протянула ему рюкзак.

Открыв его и обнаружив в нем бутылки вина, он одобрительно хмыкнул, но извлек, заменив вино на морошковую настойку. Упаковав оба рюкзака, он вернул мне мой, после чего протянул один из предусмотрительно запасенных в грузовике дождевиков.

- Где мы будем брать воду? - спросила я, когда мы выбрались из кузова и, прыгая с бревна на бревно, наваленных вдоль затопленной колеи, начали стихийную пешую часть нашего маршрута.

Иван лишь молча обвел рукой вокруг.

- Ты шутишь?

- Дак нет. Тут множество родников повсюду.

Выбравшись на относительно сухую полянку, Иван с завораживающей ловкостью, без единого неверного движения, развел костер, соорудив над ним перекладину из веток для котелка. Набрав воды в ближайшем мини-озерце, он водрузил котелок над пламенем, засыпал в кипяток вермишель и выложил тушенку. Какое-то время он варил, помешивая, наш обедпосле чего снял котелок с огня.

- Ложка только одна. Давай сначала ты, потом я.

Я зачерпнула немного горячих макарон и, проглотив, протянула ложку Ивану.

- Не могу видеть, как ты смотришь на меня голодными глазами. Если тебя это не смущает, конечно.

- Если это не смущает тебя, меня это не смущает, - он взял в рот порцию вермишели и вернул мне ложку.

Передавая ее друг другу, мы доели наш обед: брезгливость, как выражение недоверия человеку, который, в общем-то, ничем твоего недоверия не заслужил и от которого ко всему прочему в самом что ни на есть буквальном смысле теперь зависела твоя жизнь, казалась какой-то неуместной и даже кощунственной.

С капюшона дождевика скатывались струйки воды и каскадом капель обрывались вниз, образуя перед глазами небольшую завесу из нитей водных бус. Жирные капли плюхались в котелок, капало с подбородка и кончика носа, капало с красных, отливающих фиолетовым пальцев рук, холодные ручейки затекали под рукава аж до локтей: дождь шел, не переставая, то чуть затихая до состояния висящей в воздухе взвеси, то набираясь мощи и начиная извергаться секущим ливнем.  

- Ты как? - спросил Иван, надраивая котелок песком и ополаскивая его в озерце.

- Знаешь, по-своему это даже романтично. Все мы в детстве мечтали побывать на необитаемом острове. Особенно в таких, положа руку на сердце, щадящих условиях, да еще и с таким умелым напарником. Блестящим собеседником и красавчиком вдобавок.   

- Я рад, что тебе нравится наше приключение, - Ивана не смутили мои комплименты. - Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.

Я почувствовала, как мое солнечное сплетение стиснула ледяная рука.

Современный человек существует в условиях безопасного мира и в своей обыденной повседневности практически не сталкивается ни с физическим страданием, ни с увечьями, ни уж, тем более, с серьезным риском гибели: в современном мире смерть это то, что случается только в компьютерных играх и кино. Это не прекращение человеческого существования, а лишь исчерпанный лимит виртуального персонажа, конец сессии, после которой сразу же можно начать новую. Современное общество с его деспотичной установкой на позитивное мышление запрещает задумываться о человеческой смертности, объявляя любые разговоры о ней упадническими и возмутительно неприличными. Сегодня люди намного дольше живут, намного реже и намного легче болеют и выглядят намного моложе своих почтенных лет, но они по-прежнему все еще смертны - и только оказавшись в лесу за сотни километров от цивилизации, способной без промедлений избавить от всех угроз и неудобств, я во всей полноте осознала эту простейшую и очевиднейшую, казалось бы, мысль: я - живой организм, а в природе полным-полно факторов, которые могут иметь для живого организма самые фатальные последствия.

Иван снова набрал воды в котелок и поставил на огонь. Пока вода закипала, глубоко закопал в землю мусор. Залив кипяток в термос и положив тот в свой безразмерный баул, он поднялся с земли и с сочувствующе-виноватым выражением лица протянул мне руку.

- Идем? Тебе не тяжело?

- Пока нет, - мужественно соврала я, вставая и надевая свой неподъемный рюкзак. - Ты когда-нибудь стрелял в животных?

- Было дело. Ко мне росомаха как-то повадилась лазать в ангар для катеров. Волков приходится отстреливать время от времени.

- А медведей?

- Ты пойми одно: мишка боится тебя не меньше, чем ты его, и во встрече с тобой он заинтересован не больше, чем ты во встрече с ним. Все будет хорошо. Знаешь, что по-настоящему прекрасно? Что нет комаров и гнуса. Летом вероятность быть сожранным мошкой гораздо, гораздо выше, чем вероятность попасться в лапы мишке, поверь мне.

- Ты никогда не называешь медведя медведем - только "мишкой". Это такое охотничье табуирование?

- Наверное, - улыбнулся Иван. - Никогда не замечал за собой и не задумывался над этим. Отец и дед говорили только так.

Мы шли по лесу, по густому и мягкому, как поролон, мху, перебираясь через поваленные деревья с целиком выдранной из земли корневой системой диаметром добрых три, а то и больше, метров. То тут, то там в завалах бурелома мелькали кучи грязного белого цвета.

- Это что, снег? 

- Еще прошлогодний, если не прошло-прошлогодний, - улыбнулся Иван. - Я надеюсь встретить кого-нибудь из сектантов: они регулярно выезжают в лес на квадроциклах, так что нас могут подобрать.

- А эта ваша община - это действительно секта? - снова сделавшись способной думать о чем-то, кроме нашего бедственного положения, спросила я, следя, чтобы не говорить плаксивым голосом: я едва сдерживала слезы от захлестнувшего меня чувства облегчения.

- Их так называют - так понятнее и проще объяснить, что они такое, - громко, чтобы я слышала его сквозь шелестящий при ходьбе капюшон дождевика, подхватил предложенную мною тему Иван, явно обрадованный тем, что ему удалось отвлечь меня от грустных мыслей. - Но на самом деле нет, к религии они не имеют никакого отношения. Они вообще не религиозны.

- Как они появились? Откуда они взялись? - мне по-прежнему приходилось работать с голосом, чтобы тот не дрожал от переизбытка владевших мною чувств и не выдал бы моего не делающего взрослому человеку чести перевозбуждения.

- Лет семьдесят-восемьдесят назад там работал огромный центр, наполовину военный, наполовину научно-исследовательский. Военные бурили скважину, планируя использовать ее каким-то макаром для разведки, ученые забирали себе - не пропадать же добру - извлеченные с глубин образцы минералов и изучали по ним строение земной мантии. Поговаривают, кстати, что когда глубина скважины достигла тринадцати километров, из нее начали доноситься душераздирающие стоны и вопли. Рабочие разбежались, испугавшись, что докопались до самого ада. Я был юристом предприятия, на балансе которого в последние годы числилась скважина, и занимался его банкротством, распродавал за долги с аукциона его имущество.

- Дай тебе волю, ты и ад продал бы! - изобразила старческое брюзжание я. - И что, покупатели выстроились в очередь?

- Да как-то нет, - улыбнулся Иван. - Насколько я знаю, предприятие до сих пор не продано. Но я давно не интересовался этой темой.

- И что сейчас с центром и скважиной?

- Финансирование проекта прекратилось очень скоро после запуска, уже лет через пятнадцать. С тех пор центр так и стоит заброшенный и разворованный.   

- То есть дыра в земле глубиной в тринадцать километров просто-напросто брошена?

- Она запечатана, конечно, но в общем, да. 

- Мне кажется, на всех бурильных установках ходят байки про голоса из ада. В таком антураже этот сюжет сам так и просится. 

- Да? А как ты тогда объяснишь то, что случилось со специалистами и обслуживающим персоналом этого академгородка?

- А что с ними все-таки случилось на самом деле?

- В том-то и дело, что это тайна, покрытая загадкой. Про них долгое время никто ничего не знал. Жили они там себе и жили, пока кто-то из вездесущих туристов не наткнулся случайно на поселение и не растрезвонил про них в своем блоге. После чего и начался этот бум и сюда повалили все, кому не лень. Скоро шумиха схлынет, и до них снова никому не будет никакого дела - как и им до всего остального мира.

- На что они живут? Как зарабатывают на жизнь?

- Те, которые на болоте, занимаются программированием, зарабатывают, и более чем неплохо, в интернете.

- У них есть интернет?

- Это дети ученых. Они там все чертовы гении. Продукты, медикаменты и все необходимое им привожу я. Все запасы хранятся у них на складе, который не запирается, и где каждый берет, что ему нужно.

- У них там что, коммунизм?

- Нет, я бы сказал, у них там здравый смысл. Они не готовы тратить такой священный для них ресурс, как время, на такую немыслимую для них ерунду, как дележка еды. Подобное настолько ниже их достоинства, что эта величина уже приобретает сильно отрицательное значение.

- А на что они тратят свое священное время?

- Творчество.

- Ясно. А чем занимаются лесные?

- Охота, рыбалка, грибы-ягоды, коровы, какое-никакое земледелие.

- Почему произошел такой раскол? Высоколобые интеллектуалы-снобы гнушались общаться с аграриями-плебеями и загнали их в гетто?

- Знаешь, что самое парадоксальное? Это, как ты их назвала, аграрии-плебеи отгородились от высоколобых интеллектуалов и прекратили всяческие контакты с ними. Ну если не считать контактами то, что они регулярно подбрасывают своим соседям к дверям домов дохлых крыс, гадят у них во дворах на дорожках по ночам и плюют им вслед в моменты нечаянных встреч. Твои горячо любимые Аркадий и Борис Стругацкие в одном из своих романов описывали мир, в котором человечество разделилось на две неравные части, меньшая из которых несоизмеримо обогнала в своем развитии подавляющее большинство. Гуманистичным братьям подобное разделение казалось вопиющей несправедливостью: они считали элитаризм явлением позорным. Но гениальные авторы при всем их сверхчеловеческом интеллекте кое-чего не учли. А именно эффекта Даннинга-Крюгера. Если коротенько, этот эффект заключается в том, что чем менее компетентен человек, тем менее он по причине своей некомпетентности способен осознавать свою некомпетентность, и тем более некомпетентными кажутся ему компетентные люди, компетентность которых ему не хватает компетенции оценить. Улавливаешь всю прелесть картины? Лесные сектанты не ощущают интеллектуального превосходства болотных, более того: это они ощущают свое превосходство над ними! Они считают болотных неприспособленными к жизни простачками не от мира сего, витающими в облаках мечтателями, чудаками со странными потребностями, и люто их ненавидят.

- За что?

- Ну... во все времена гадкие утята до кровавых чертей в глазах раздражали обитателей птичьего двора, потому что с точки зрения утки самый распрекрасный лебедь - это уродливая неправильная утка. У эволюции не было задачи превратить уток в лебедей. Мозг потребляет колоссальное количество энергии, более четверти всех энергетических ресурсов организма, а особых эволюционных преимуществ не дает. Средний интеллектуальный уровень имеет оптимальное соотношение бонусов и энергопотерь. По одной из версий, на протяжении всей ранней истории предки людей выдавливали из своих общин умников, которым больше всех надо. Объединяясь, изгнанники создавали свои общины с более высоким среднестатистическим интеллектуальным уровнем, но с такой же нетерпимостью к обладателям айкью выше среднего. Таким образом человечество все больше и больше умнело, но это был не естественный, а искусственный, и в плане эволюции неоправданный отбор. В плане эволюции человечеству как виду вполне достаточно первобытного уровня развития. Этот процесс остановился, когда общество стало слишком многочисленным. Умники, которым некуда было деться, растворились в общей массе, мимикрируя под окружающий пейзаж, чтобы никого не раздражать почем зря. С тех пор размер мозга, а с ним и уровень интеллекта людей постоянно уменьшается. Здесь у нас в кои-то веки сложилась ситуация, когда количество гадких утят превысило традиционный единичный экземпляр на ферму, и они смогли обособиться.

- Но как так получилось, что перестали разговаривать и те, и те? 

- Ну, про болотных я тебе уже объяснил в меру своих скромных возможностей. У них просто пропала необходимость в вербальном общении как в чем-то излишнем.

- А лесные?

- Деградация. Они элементарно постепенно разучились пользоваться языком.

- Так быстро?

- Дурацкое дело нехитрое.

- Почему они не разъехались? Почему никто не уезжает сейчас?

- Болотные не уезжают, потому что их все устраивает: они нуждаются в изоляции, она нужна им, как воздух. Ну а лесные теперь уже просто больше не смогут существовать в других условиях. Они как маугли. Натурально одичавшие.

- Их как-то изучают? Психологи, не знаю, социологи там какие-нибудь… Их пытаются... реинтегрировать в общество?

- Я же говорю, про них узнали всего пару лет назад. К тому же не всем же удается раскулачить свое руководство и добиться спонсирования своей самодурской командировки сюда. Условия, опять же, здесь не самые манящие: заполярье, вечный холод, леса, болота, мишки, комары размером с броненосца - не шибко ты тут нареинтегрируешься. Да и, в конце концов, все имеют право жить, как их душеньке угодно. Сектанты сами не рвутся назад в общество - кому они мешают и кому они надо?

- А постоянные конфликты с лесными? Как болотные справляются с этим без помощи полиции?

- А вот здесь ты ошибаешься, болотные сектанты активно занимаются спортом, в том числе и различными единоборствами. Так что постоять за себя они умеют, это не какие-то там заморыши и книжные черви, как это представляют себе многие. В то время как их бывшие товарищи из лесного поселения как раз-таки за собой не следят, имеют проблемы с лишним весом и злоупотребляют самогоном собственного производства. Поэтому в открытую и напрямую в конфликты лесные с болотными не вступают.

- А на болоте они там все святые, что ли? Йога, просветление, ЗОЖ, "фитнес-наци"?

- Да нет, они постоянно заказывают алкоголь, они совсем не дураки выпить - они вообще ни в чем не дураки, странно было бы, если бы они были дураками в этом. И они не вегетарианцы, но едят мало, хотя готовят божественно - как и все, что они делают. Их залог здоровья прост: утром - кофе, днем - вода, вечером - вино. 

- А как местные смотрят на все это?

- Местные? Кого именно ты имеешь ввиду? У Натальи Петровны три дочери, все три разведены, дети полубеспризорные мал мала меньше - все на бабушке. Николаю Петровичу лесные измазали борта лодки экскрементами так, что он потом, матерясь на все село, несколько дней отскребал. Он клялся и божился, что и на сто километров больше к ним не приблизится, я удивился, что он согласился тебя отвезти, судя по всему, совсем с деньгами туго: он недавно новый катер купил. Мария переживает только о том, что никак не может подыскать мне и своей дочке - той уже за пятьдесят - вторую половину.

- А ты? Что ты думаешь об этом?

- Я? Я думаю, что люди на болоте - это и есть тот самый предсказанный Стругацкими новый этап эволюции. И между нами и ними пропасть немногим меньшая, чем между ними и лесными дикарями. Ведьмины волосы, - показал Иван на свешивающиеся с веток густые клоки длинных и тонких, как нити, стеблей необычного растения, и вправду похожих на спутанные седые старушечьи лохмы.

Он выложил из этих клоков у себя на груди "бороду" - получилось очень правдоподобно и смешно.

- Тебе идет, - я достала свой телефон и сделала несколько его снимков, хотя страшно устала и фотографировать совсем не хотелось - мне вообще не хотелось уже ничего.

Какое-то время мы шли молча. Периодически в сознании сигналом ракетницы вспыхивало воспоминание, что происходит, и внутри все сжималось от чувства безнадежности. Лес, медведи, грядущая ночь, едва знакомый мужчина рядом и еще как минимум несколько дней изматывающей дороги - это не приключенческий роман, не роуд-муви, не вялотекущее фантазирование во время долгой и скучной поездки. Это все не понарошку. Все по-настоящему. И возможности сказать "я передумал, я больше не играю" у тебя нет.

Каждый резкий звук, каждый порыв ветра и шум сорванных им с ветвей капель, зловещее тягучее гудение крон и инфернальный скрип стволов деревьев - все вызывало во мне все новые и новые выбросы кортизола в кровь, от которого пульсировало в висках и темнело в глазах, во всем мне виделись дурные знаки и предзнаменования. С каждым шагом я уставала все сильнее и глотала все чаще подступающие слезы: слезы от усталости, ею же вызванного раздражения, бессильной безадресной злобы и тоски. Спину невыносимо ломило, растянутые под тяжестью рюкзака мышцы шеи горели огнем, ноги налились свинцом, от переутомления и переохлаждения разыгралась острая полосующая мигрень.

- Ого, да уже полвосьмого! - голос Ивана выдернул меня из топи моей меланхолии. - Ты просто герой! Правда. Устала?

- Нет, - соврала я, вымученно улыбнувшись, хотя едва сдерживалась, чтобы не закричать и не разрыдаться.

И только понимание, что Иван был не виноват в том, что я оказалась там, где оказалась, и куда меня никто, прямо скажем, на аркане не тянул, кое-как приостанавливало извержение закипающей внутри истерики.

- Эй, - Иван подошел ко мне и взял мои руки в свои. - Я знаю. Я все знаю. Можешь срываться на мне, если станет совсем невмоготу, я все пойму.

- Прости, - я почувствовала себя виноватой, словно действительно сорвалась на нем.

- Все будет хорошо, я обещаю. И - я не сделаю тебе ничего плохого.

- Знаю. Я знаю. Прости, - меньше всего мне хотелось обидеть моего во всех отношениях замечательного спутника подобного рода оскорбительными и безосновательными подозрениями на его счет. - Я могу как-то помочь тебе с палаткой?

Иван отрицательно покачал головой, улыбаясь одновременно со скепсисом, нежностью и благодарностью. Еще раз подбадривающе сжав мои ладони, он отпустил их.

- Налить тебе морошковой настойки?

Я без ложной скромности с воодушевлением утвердительно затрясла головой. Опустившись на землю и привалившись спиной к стволу дерева, я взяла протянутую мне Иваном крышку термоса и сделала глоток янтарной жидкости. У морошки оказался очень специфический лекарственный запах и привкус, но именно его, не понравившийся мне поначалу, со временем я начала любить все больше и больше.

Я сидела, наблюдая, как мастерски управляется Иван с палаткой, и думая о том, что никто из моих многочисленных знакомых не смог бы развести костер в лесу, не поставил бы палатку без пошаговых инструкций и посторонней помощи, а даже и с ними, и уж тем паче не смог бы застрелить медведя. Еще никогда я не видела мужчины... опытного, разбирающегося, как все устроено, понимающего принцип действия, умеющего создпвать что-то своими руками. Инфантильный дилетант, плоть от плоти инфантильного общества эпохи тотального воинствующего дилетантизма, я даже понятия не имела, насколько это гипнотическое, почти колдовское зрелище - уверенные отработанные действия профессионала.

Я достала телефон и сделала еще несколько его портретов. Иван на меня никак не реагировал. Не начинал дурачиться и гримасничать (как это делают многие, безуспешно тщась справиться со стеснением), не пытался исподтишка позировать (делая вид, будто не замечает наведенного на него видоискателя камеры, но как бы ненароком приосаниваясь и любуясь собой со стороны), не пытался войти в какой-то даже ему самому не до конца известный образ - он на самом деле был целиком и полностью поглощен своим занятием и не обращал на меня внимания.

Совсем стемнело, снова усилился притихший было дождь, снимать стало невозможно и я убрала телефон в карман.

- Залезай в палатку, - велел Иван, закончив с установкой. - Я скоро. Насобираю только веток для костра.

- Не-не, я с тобой!

Мы быстро набрали охапки хвороста, которого вокруг было навалом. Пока Иван кухарничал, я сняла дождевик и забралась в палатку, вытянувшись на спальнике. По стенкам палатки, усиливая ощущение уюта укрытия от непогоды, шуршали капли дождя и плясали тени от костра. Настойка, как по волшебству, извлекла сверла, бурившие скважины в височных и затылочных долях моего мозга, я немного расслабилась и мне даже снова - в некоторой мере - начало нравиться происходящее. Вскорости ко мне присоединился Иван с дымящимся котелком. Он включил фонарик и, пока я ела свои макароны с тушенкой, вырезал перочинным ножом ложку из принесенной с собой щепки.

- Дай посмотреть фотографии! - попросил он, забирая у меня протянутый ему котелок с его половиной ужина и наливая себе в крышку термоса настойки.

- Не, не дам. Надо экономить заряд. Хочу еще поснимать тебя по пути.

- Меня никто никогда не снимал.

- И очень зря. Ты очень фактурный.

- Что это значит? - спросил он, жуя.

- Это значит, что ты чертовски сексуальный, - я не поверила, что сказала это.

Я собиралась употребить совсем другое определение, но уставший мозг не сдюжил одолеть непосильную для него на тот момент задачу по подбору эвфемизмов: к счастью, от усталости у меня не было сил и на то, чтобы смущаться.

- Ничего себе. Надо же, - не смутился и Иван.

- У тебя есть девушка? - задала я отнюдь не праздный вопрос, раз уж мне все равно уже нечего было терять.

- Нет. Пока мне не посчастливилось встретить ту...

- ...которую ты мог бы выносить, - помогла я ему не озадачиваться поисками эвфемизмов.

- С которой я мог бы быть долго и... часто. Не встретил я еще девушки своей мечты.  

- А какой она должна быть? Девушка твоей мечты?

- Я боюсь, что это может прозвучать так, словно я говорю то, что ты хотела бы от меня услышать, а мне бы не хотелось, чтобы ты думала, будто я вот так бесхитростно пытаюсь понравиться и набиться в друзья.

- Обещаю так не думать!

- Можно я для начала расскажу тебе одну историю? - Иван замолчал и медленно, прежде подержав несколько секунд во рту, сделал глоток настойки.

В скупом свете фонарика на фоне стенки палатки с пляшущими на ней, как на экране в театре теней, всполохами костра, он был похож на молодого языческого жреца, посвященного во все тайны бытия, которому подвластны даже сам ход времени и стихии природы, - и в чем-то так оно и было на самом деле.

Меня охватило ощущение галлюцинаторной ирреальности происходящего и сюрреалистического искажения пропорций: темный силуэт Ивана начал восприниматься как поистине исполинский, космических размеров, и такой же гигантской вдруг стала казаться мне наша палатка - ограниченный очерченный микрокосм, вдруг разросшийся и заполнивший собой все пределы мироздания. Легкая стадия опьянения и магическая атмосфера вокруг как нельзя лучше подходили к прослушиванию долгих древних притч и настоявшихся преданий, полных сакральных смыслов, и, откинувшись на спальник и прикрыв обветренные воспаленные веки, я впала в некое подобие транса, воспринимая звуковые волны от голоса Ивана не столько барабанными перепонками, сколько кожей, фолликулами волосков на теле и какими-то подкожными реликтовыми рецепторами, разомлевшими от неземного удовольствия. 

- Однажды у одного сектанта сломался снегоход в лесу, не знаю, как так получилось - они никогда не выезжают поодиночке. С горем пополам он добрался до нашей деревни и несколько дней провел у меня: была метель и снега навалило выше крыши. Парень был сильно истощен и день ото дня ему становилось все хуже. Я никогда не видел, чтобы выражения "угасать" и "таять на глазах" имели бы настолько буквальное воплощение. Когда метель утихла и за ним приехали, это выглядело так, словно бедолаге переливание крови сделали. Он мгновенно ожил и даже смог самостоятельно доковылять до снегохода, на котором его увезли, - Иван замолчал, чтобы сделать еще один смакующий гурманский глоток настойки. - Он страдал не от болезни, не от упадка сил, понимаешь? Он натурально чах, не имея в поле своего зрения ярких неординарных личностей. Общество посредственностей для них смертельно - и это не фигура речи и не сгущение красок красного словца ради. Заурядность окружающих убивает их физически в самом прямом смысле слова.

- Какого же ты мнения о своих односельчанах! - лениво отозвалась я, будучи слишком блаженно-разморенной, чтобы возмущаться и спорить.

- Я такого же мнения и о себе. Мы не интересны им, мы для них убийственно скучны.

- Как-то это обидно звучит…

Я протянула руку и Иван, поняв меня без слов, подал мне крышку с настойкой.  

- Генетики говорят, что человек это биологическая марионетка. В основе самой возвышенной и прекраснодушной человеческой мотивации лежит преследование одной-единственной примитивной цели, свойственной всем без исключения живым, даже одноклеточным организмам: размножение. Болотные сектанты - они… - Иван ненадолго замолчал, подыскивая слова. - Они как бы над этими эволюционными механизмами, вне их. Для людей любовь в своей глубинной сути это всегда поиск защищающей и опекающей родительской фигуры. Человек ищет себе партнера, чтобы быть любимым, чтобы быть объектом поклонения и пассивным потребителем заботы. Для сектантов любовь… от слова "любование", ты уж прости мне некоторую высокопарность этой формулировки. Они отчаянно нуждаются в том, кого они могли бы любить, чьей красотой могли бы восхищаться. Красотой физического тела, красотой человеческой личности, красотой чужого творчества как процесса продуцирования красоты. Интеллект очень сексуален, но это принципиально иная привлекательность, в основе которой лежит не инстинкт продолжения рода любой ценой, а стремление достичь предела своего совершенства и получить максимальное эстетическое удовольствие от другого человеческого существа, стремящегося достичь предела своего совершенства. Сектанту необязательно обладать объектом симпатии, необязательно иметь с ним какие-либо отношения, в том числе и сексуальные. Нет, они, конечно, занимаются сексом и заводят детей, но потребность в рождении ребенка у них продиктована желанием привести в мир еще что-то прекрасное. Для них ребенок - это тоже своего рода продукт творческой деятельности, своеобразный арт-объект. 

- Я так понимаю, тебе нужна девушка, которая была бы похожа на болотную сектантку. А ты не пытался познакомиться с кем-то в общине? Они пускают к себе жить?

- Они абсолютно открыты - приходи и живи. Если сможешь.

- Они требуют от вновь прибывших обета молчания?

- Нет. Ты можешь говорить. Они вообще не лезут ни к кому ни с какими директивами и циркулярами. Можешь себе такое представить? Они вообще ничего никому не навязывают. Никаких правил. Свобода одного кончается там, где начинается свобода другого - вот единственный неукоснительно соблюдаемый закон: соблюдаемый по собственной воле, без принуждения, понукания и внешнего контроля.

- Но что не так?

- Что не так?

- Почему ты не можешь жить с ними?

- Видишь ли… Не знаю, как тебе это сказать, - Иван отобрал у меня крышку с настойкой. - Я пишу... художественные тексты.

Я приподнялась на локтях, чтобы посмотреть на него, умиляясь его искренней и невероятно трогательной сконфуженности и отдавая должное мужеству, которое ему понадобилось, чтобы сделать это, по себе знаю, очень и очень непростое признание.

- Ты пишешь книги?

- Только не смейся, пожалуйста!

- Я не смеюсь.  

- Да, подобные откровения, даже сделанные самым задыхающимся шепотом, все равно неизбежно кажутся вызывающе хвастливыми и тщеславными. Признаться в том, что ты писатель, это как заявить, что ты чуть-чуть бог. Здравствуйте, я Иван, и я слегка бог.

- Но почему это мешает тебе жить в общине?

- Понимаешь, они не читают книг. Они пишут великолепную музыку, рисуют, вяжут, плетут, ткут, ваяют, шьют, танцуют, строят - они умеют просто все, что придумало человечество, и даже больше. Но только не сочинительство и не чтение. Это вечное писательское проклятие: тот, кто способен тебя понять, не нуждается в информации, которую ты можешь ему сообщить, так как обладает ею и без тебя. А тот, кому твои тексты могли бы быть очень полезны, не в состоянии их воспринять. Я чувствую себя не нужным и здесь, и там, но там я намного "ненужнее". Здесь у меня есть хотя бы слабая надежда.

Я видела, что Ивану нелегко давался этот разговор, хотя он и отлично справлялся, иронизируя - не малодушничая, но и не прибедняясь - над собой.

- А почему они не читают книг?

- А вот это действительно хороший вопрос. У меня есть одно предположение. Ты еще не хочешь спать?

- Хочу, но еще больше хочу послушать тебя еще немного, - я снова откинулась на спальник и закрыла слезящиеся глаза.

- Хорошо. Я думаю… Смотри, все тексты можно условно разделить на три типа: научные книги, массовый развлекательный ширпотреб и, назовем ее так, литература "не для всех". Учебники и научные статьи сектанты читают и много, здесь все понятно. Женские любовные романы, детективы, хорроры, триллеры и прочие бестселлеры, о которых сами читатели отзываются "хочу почитать что-то, чтобы забыться и ни о чем не думать", - такого плана контент сектантам не интересен. Думать для них это одно из самых любимых и главных занятий в жизни. К тому же бульварное чтиво давно и бесповоротно проиграло гораздо более зрелищным и захватывающим сериалам и компьютерным играм. По "запаху и шелесту бумажных страниц" ностальгируют сегодня разве что только престарелые ортодоксы, детей и подростков невозможно заставить взять в руки книгу. О размерах этой проблемы говорит тот факт, что даже мои рыбаки, бесконечно далекие от каких-то там школьных книжонок, с завидным постоянством поднимают эту тему. То есть, на детское нежелание читать жалуются взрослые, сами не читающие ничего, кроме ценников в супермаркетах, и в глубине души считающие, что всем этим книжонкам грош цена. Во все времена люди не дрогнувшей рукой сжигали на кострах целые библиотеки, не обнаруживая при этом ни проблеска трепета ни перед писательским гением, ни перед накопленными предками "жемчужинами знаний", ни перед, собственно, самой книгой. Позиционирование себя как запойного книгочея это новомодный тренд, негласный общественный договор. Такая разрешенная форма заявки на интеллектуальную элитарность, обязывающая окружающих эту элитарность признать. Снова войдет в моду книги жечь, и люди будут с такой же, только не показной, страстью изображать из себя непримиримых борцов с книжной ересью. Сложные тексты, тексты "чтобы думать", и думать напряженно - такие тексты всегда читало совсем небольшое количество выскочек-заучек. Именно когда твоя личная система ценностей входит в жесткий конфликт с системой ценностей большинства, появляется необходимость в соучастнике, который бы своим существованием подтверждал, что ты не один такой. Это ощущение одиночкам, напуганным собственной ярко выраженной индивидуальностью и спровоцированной ею травлей, и дарили книги, написанные такими же изгоями-одиночками. Болотная секта это сообщество единомышленников, людей без психологических травм, не нуждающихся в психологической поддержке, которую обеспечивает чтение, и как следствие не нуждающихся в чтении.

- Ух ты, здорово смахивает на утопию. У них нет психологических травм? Ни одной, даже самой завалящей детской травмишки?

- Психологическая травма возникает, когда у ребенка формируется убежденность либо в отсутствии собственной ценности вообще, либо в своей значительно меньшей по сравнению с окружающими значимости. Сектанты вне соревнований, вне конкуренции, вне каких-либо сравнений. Я же говорю, они вне биологии и внутривидовой борьбы. Для них каждый одинаково самоценен, талантлив, неповторим, незаменим и - не хуже и не лучше других.

- А они вот прям все без исключения талантливы?

- Для них гораздо более актуальна другая проблема: у их детей столько способностей и увлечений, что физически невозможно развить их все, и им приходится выбирать, какие из талантов отсечь, чтобы сконцентрироваться на данных, выраженных наиболее... выраженно. Слушай, я пьян, я устал, давай уже, наверное, спать, а? 

- А если абсолютно бездарный ребенок у них все-таки заведется? Что они с ним сделают? Сбросят со скалы, как бракованного? Чтобы не портил породу?

- Если такой ребенок у них появится, они просто дадут ему спокойно жить, не требуя от него невозможного.

- И ты хочешь сказать, что у такого ребенка не возникнет обиды, черной зависти и ненависти к своим более состоявшимся сверстникам? И что такой ребенок сможет, не просто терпеть - всей душой любить своего более одаренного и блистательного ближнего?

- Человек однозначно так не смог бы. Но сектантам, да - невероятно, но факт - неведома зависть. И единственное, чего я до сих пор не понял до конца, так это того, отсутствие ли зависти позволило им достичь их уровня развития, или же только при достижении определенного уровня развития человек становится способен не испытывать этой страшно деструктивной эмоции, блокирующей все каналы восприятия. Давай спать! - взмолился Иван.

До поры до времени я старалась не приближаться к мысли о предстоящем нам совместном пребывании в одном спальном мешке, предоставляя решать эту проблему будущей самой себе, уже оказавшейся в этой ситуации. Обмирая от страха, я взяла влажные салфетки и выбралась из палатки, чтобы сходить в туалет перед сном. 

Снаружи было темно, но темнота не была кромешной, как не было и тихо: по голым ветвям облетевших деревьев шуршал дождь, в костре потрескивали дрова, выстреливая в темноту горстями оранжевых искр, и хотя жутковато и не по себе, конечно, было, но далеко не настолько, как этого можно было ожидать и как я ожидала. Ночной лес не был "потусторонним" - он был даже слегка разочаровывающе обыкновенным и каким-то совсем "земным". Да, это была совершенно незнакомая мне форма существования, чужая, однако человеческой природе не чуждая, и если бы мне пришлось, я сумела бы приспособиться, сумела бы научиться существовать так, и это не составило бы для меня чрезмерного труда. И даже более того: я вполне смогла бы полюбить такую жизнь - искренне, а не от безысходности.

Я умылась теплой водой из котелка, которую Иван прокипятил специально для этого, и почистила зубы. Пока Иван выходил, чтобы тоже умыться, я разделась до термобелья и устроилась в спальнике. Вернувшись, Иван, на секунду замявшись, спросил:

- Будешь еще чуть-чуть настойки?

- Да, - живо закивала я, радуясь возможности еще на пару минут оттянуть момент, от мыслей о котором кожа покрывалась набухшими твердыми покалывающими бугорками размером с броненосца.

Мы по очереди сделали еще по глотку прямо из горлышка, допивая остатки. Затем Иван выключил фонарик, разделся в темноте и забрался ко мне внутрь, застегнув молнию мешка. Стало одновременно щекотно, "взбудораженно" и тепло.

- Не тесно? Дышать можешь? 

- Да, только я нечаянно села в темноте на можжевельник, и сейчас там очень щиплет.

- Могу подуть, если хочешь.

- Не надо, спасибо. Сам ты как?

- Если честно, тяжко. Все-таки у меня слишком давно никого не было. Поэтому давай шутить о чем-нибудь более нейтральном.

- Мне отодвинуться? Что мне сделать?

- Ничего. Постарайся не ерзать.

Не ерзать было не так просто: сделанный Иваном под нашей палаткой настил из еловых веток, призванный защищать от холода земли и сделать наше лежбище чуть мягче, не справлялся ни с той, ни с другой задачей, снизу тянуло холодом и было довольно жестко. 

На улице гудел и свистел ветер. Он налетал не порывами, а дул непрерывно где-то высоко над деревьями, не задевая их вершин, рождая равномерный гнетущий тягостный гул. Перегруженное впечатлениями сознание показывало мне мельтешащую нарезку, надерганную из виденных мною в далеком отрочестве фильмов ужасов и нетленных романов Стивена Кинга, но мужское дыхание, которое я чувствовала своим затылком, и покойное движение мужской грудной клетки за моими лопатками наполняли меня сладким детским ощущением "я в домике": страхи, как мелкие мыльные пузыри, роились в синапсах и лопались один за другим. Одновременно с этим я испытывала одно занятное чувство - легкое нервическое состояние куража школьного прогульщика, хорошо отдающего себе отчет в том, что его потакание собственным желаниям, точнее, нежеланию делать, что должно, может выйти, и скорее всего неминуемо выйдет ему боком, но все равно решившему не быть там, где не хочется быть, а дать себе вместо этого оказаться там, где быть нельзя, но очень хочется.  

Дыхание Ивана стало совсем тихим и редким, он уснул. Я же долго не могла заснуть, несмотря на сильнейшую усталость и критическую потребность в отдыхе. Когда я уже почти была готова разрыдаться от своего бессилия повлиять на собственный организм и заставить его хоть немного восстановить во сне так нужные мне силы, я провалилась в вожделенную черноту.

В какой-то момент вскрик ночной птицы на секунду выдернул меня из сна: не до конца проснувшись, я чуть приоткрыла слипающиеся глаза, пытаясь выловить в своем полуобморочном сознании воспоминание, где я. Костер погас и в палатке стояла беспроглядная темнота.

- Я здесь. Я с тобой, - сонно прошептал Иван, прижимая меня к себе, и несколько первых мгновений я не могла понять, что за новые ощущения вызвали во мне его слова: они были настолько интенсивными, что полуспящий мозг не смог приглушить и понизить их до уровня своего порога восприятия.

В своей обычной каждодневной жизни я чувствовала себя так, словно мое сознание растянуто на дыбе: с порванными мышцами и вывихнутыми суставами, оно расчленялось, растекалось за свои границы, стремясь как можно больше увеличить собственную площадь, чтобы улавливать как можно больше сигналов, замечать все чужие реакции, и не допустить, своевременно пресечь любые попытки недобросовестной злонамеренной интерпретации моих мотивов, вывернуть карманы и предоставить подступающему со всех сторон самопровозглашенному суду присяжных увесистую подшивку доказательств, что я не верблюд. Я вся была снаружи, я вся была частями, я так и порывалась оказаться внутри каждого чужого мозга и увидеть себя чужими глазами, и то, что я видела этими чужими недобрыми, всегда недобрыми, так любящими не любить глазами, - то, что я видела ими, было убого и нелепо. Человеческая сетчатка - трафарет в форме человеческой фигурки с рогами и копытами, и каким бы наинепогрешимейшим совершенством не был воспринимаемый такой сетчаткой объект, деформированные рахитичные колбочки и палочки фоторецепторов все равно передадут в мозг информацию о наличии у наблюдаемого объекта роговых образований на голове и всех четырех конечностях.  

И вдруг эти несколько простейших слов, щепотка букв, как заклинание невероятной мощности, одномоментно вправили этот хронический вывих, ушили эту мою старую и, как мне казалось, неизлечимую грыжу, сняли эту намертво "прикоревшую", ставшую моей корой порчу. Я всей своей сущностью прочувствовала, что необходимости уходить в глухую оборону нет, потому что рядом со мной тот, кто не только не нападет - поможет отразить всякое нападение, кто никогда не подведет и не предаст по той простой причине, что он физически неспособен на подлость и предательство: я лежала, как громом пораженная непривычным, ошеломительно приятным ощущением присутствия рядом человеческого существа, которое тебе вообще, ни на малую толику не волк.

Всего-то и надо: хотя бы кто-то один, кто хотя бы раз в жизни произнесет эту магическую формулу - "я с тобой". Не "против тебя", не "вне себя от тебя", не "это все не для тебя", не "лучше без тебя", не "все вокруг лучше тебя", и не все эти неисчислимые нескончаемые "лучше бы тебе…" - "я с тобой".

Я двумя руками обхватила и прижала к груди обнимающую меня руку, скоро снова соскользнув в сон, крепкий и по-детски счастливый, каких не случалось очень-очень давно, по-моему, аккурат с самого детства, незабываемой и неповторимой поры каникулярных летних побывок у любимой бабушки в деревне.

 

 

 

*******

 

 

 

Бывает, проснувшись утром, ты машинально тянешься за телефоном на прикроватной тумбочке и, ничего такого не ожидая, включаешь его, как вдруг тот начинает яростно жужжать и вибрировать в твоей руке, не успевая получать уведомления об отправленных тебе за ночь сообщениях, непринятых звонках и полученных в соцсетях комментариях. С холодком под сердцем ты берешься открывать их, чтобы как можно скорее убедиться, что ничего непоправимого не стряслось, и видишь, что непоправимого, слава богу, ничего не произошло, но случилось несколько мелких неприятностей, которые вполне можно было бы и не принимать близко к сердцу, но которые будут чадить в течение дня, исправно покрывая копотью твои внутренние линзы и омрачая настроение.

Первое, что я ощутила утром - подобную настороженность человека в ожидании, когда включится его долго бывшее выключенным сознание. Я приготовилась к тому, что вот-вот в мой окончательно проснувшийся мозг рыболовными крючками вопьются многочисленные оповещения от разных систем организма: о том, что забитые мышцы ног сводит судорогой, что вчерашняя мигрень вернулась с удвоенной силой и першит в простуженном горле, что заглушенное морошковой настойкой накануне сосущее чувство обреченности никуда не делось и что средства, позволившего вчера это чувство немного притупить, было все-таки многовато для того, чтобы его употребление обошлось без досадных утренних последствий. Но время шло, я прислушивалась к себе и не ощущала ничего, кроме небольшого мимолетного сожаления: все произошедшее накануне не оказалось, как того хотелось, сном, лес и долгая дорога по-прежнему оставались моей суровой явью, но ничего не болело, словно бы организм перешел в аварийный режим и мобилизировал все свои резервы на экстренную генеральную регенерацию. Я знала, что накопленная за прошедшие и еще предстоящие дни усталость настигнет меня потом, когда все закончится, и когда я, полностью разбитая, буду недееспособна в течение нескольких суток.

Ивана рядом не было, не знаю, как ему удалось выбраться из спальника, не разбудив меня. Дождь прекратился, ветер утих. Я переоделась, сменив нижнее и термобелье. Куртка и мембранные штаны, не просохшие за ночь, были отсыревшими и находиться в них было неприятно. Я выглянула наружу: Ивана нигде не было, но его рюкзак лежал в палатке.

На еще сумрачном, темно-сером предрассветном небе прямо над верхушками сосен висела невероятно крупная, громоздкая и яркая полная луна, на глазах грузно проседавшая все ниже, все глубже в утреннее марево, по мере восхода солнца наполнявшееся густым теплым медово-золотистым светом, в лучах которого искрилась алмазная "икра" росы на траве.

Подкинув хвороста в тлеющий костер, я повесила над огнем приготовленный Иваном котелок с водой и, пока вода закипала, сделала несколько снимков обильно обсыпанных тяжелыми каплями стеблей. С трудом оторвавшись от этого необыкновенно живописного зрелища, я занялась приготовлением завтрака: положила в кипяток макароны и тушенку. Мне всегда нравились макароны с тушенкой, при условии, что тушенка хорошая, качественная, без жира и хрящей, а макароны из твердых сортов пшеницы. Поэтому несмотря на то, что мне предстояло питаться этим немудрящим блюдом уже третий раз подряд, особых возражений я не имела: оно мне пока не приелось. К тому же я была так голодна, что распространившийся в безветренном, по-утреннему выстуженном воздухе запах горячей сытной еды просто сводил с ума: это избитое клише, но да, так оно и есть - блюда высокой кухни в дорогом ресторане никогда не бывают такими вкусными, как самое простенькое и безыскусное угощение на свежем воздухе.

С поверхности рукавов моей куртки поднимались тоненькие квелые струйки испаряющейся от жара костра влаги: я забавно курилась, как идол какого-нибудь древнего божества.

Иван вернулся и молча протянул мне крышку от термоса, до краев полную сочной, до черноты бордовой брусники. Я попробовала несколько ягод: они были не кислыми, но уже немного суховатыми.

Мне хотелось что-то сказать, как-то поприветствовать его, но на ум ничего не приходило. Приглашать его завтракать было лишним, он и сам сразу же устроился на поваленном бревне с котелком и своей самодельной ложкой. Отпускать какую-нибудь дежурную ремарку по поводу прекрасной погоды не хотелось ввиду самоочевидности подобных утверждений: Иван по-кошачьи щурился и улыбался, подставляя довольное лицо солнечным лучам. Говорить, что я рада его видеть было как-то глуповато и фраза "я рада тебя видеть" имела не совсем тот, что мне требовалось, смысл.

Я была напряжена, но одновременно ощущала - отгоняла - эйфорию, вытесненную на дальние рубежи подсознания. Я пыталась понять, почему не разрешаю себе радоваться жизни, что гложет меня: чувство бездарно теряемого времени? Но у меня не было никаких более срочных дел, если быть совсем уж честным, у меня вообще не было никаких дел, меня никто нигде не ждал, как и не было человека, на компанию которого мне хотелось бы поменять общество Ивана. Ощущение изнуренности и небезопасности ситуации? Но я не чувствовала такой уж экстраординарной усталости и опасность как смертельную я все-таки не расценивала. Нервозность от того, что все пошло не так? Но я не имела четких представлений, чего жду от этой своей поездки, а потому любой поворот сюжета можно было бы назвать "все пошло не так". Дискомфорт непривычных условий? - но я уже начала потихоньку в них обвыкаться...

Я чувствовала себя как ребенок, который смутно подозревает, что делает что-то, что нельзя: он не понимает, почему нельзя, ведь он не делает ничего плохого, и с ним не происходит ровным счетом ничего плохого, но который тем не менее чувствует себя плохим и виноватым, неизвестно перед кем и за что, но очень виноватым и не имеющим права делать то, что он делает - а уж тем более, получая от этого дела удовольствие. Подтачивало и дергало, как нарыв, ощущение невыполненного долга: моему "внутреннему ребенку" казалось, что ему следовало бы быть в каком-то другом месте и заниматься какими-то важными вещами, а не "прохлаждаться" не пойми где и не пойми с кем.

Но увидев Ивана, я испытала такой прилив нежности и умиротворения, что отпустила поводья и раскрыла свое сознание - дала ему раскрыться - для этого рвущегося в него понимания: мне нравилось быть там, где я была, и я хотела быть там, - и эти мои переживания не назывались "я рада тебя видеть". Это называлось "мне хорошо здесь и сейчас" - хотя кого я обманываю, это называлось "мне хорошо с тобой" - и я смотрела на красивого молодого человека напротив и думала о том, почему я не могу, почему я считаю, что нельзя, неправильно, я не должна, мне не стоит говорить ему все это. А еще я думала о том, что два дня многокилометровых прогулок отразились на внешнем виде моих бедер и прилегающих частей тела самым благотворным образом и что… да, и что очень хотелось бы, чтобы такую красоту кто-то мог по достоинству оценить.

- Тебя можно поздравить? С твоей первой ночевкой в палатке? Понравилось? - Иван улыбался, глядя на меня с таким видом, словно знал о моих крамольных мыслях, уж слишком... осведомленным был его взгляд.

Но с некоторым удивлением я поймала себя на том, что даже если бы так оно и было на самом деле, меня бы это не смутило, наоборот, я была бы совсем не против, чтобы так оно и было на самом деле. Мне очень нравилось это мое новое состояние: отсутствие - в отсутствие осуждения - страха осуждения и вызываемого им невротического рефлекса модифицировать свое поведение, подгоняя его под запросы каждого возникшего в поле зрения случайного прохожего из вколоченной в тебя - путем осуждения - убежденности, что ты обязан соответствовать запросам всех встречных-поперечных. Другими словами, мне нравилось, что с Иваном я могу быть собой, нравилось, что я нравлюсь ему в амплуа самой себя - именно и только в этом амплуа я ему и нравилась.  

- Почему ты решил, что это моя первая ночевка в палатке? - я смотрела на него, больше не запрещая себе осознавать своего влечения к нему и не боясь, что мой взгляд может выдать меня.

- Ты хотела спросить, как я догадался, что это твой первый раз? Смотри, войдешь во вкус, потом за уши не оттянешь! - Иван засыпал собранную им бруснику в термос с чаем.

Пока он складывал палатку, я вымыла котелок и затушила костер водой из лужи. Упаковавшись, мы отправились дальше, и через какое-то время вышли к обугленному остову сгоревшей охотничьей избушки, от которой в лес уходила узкая деревянная мощеная тропинка. Кое-где старые доски разломились, обнажив внушительные деревянные скрепы-колышки, которыми они соединялись, местами тропа была подтоплена, но большей частью находилась в отличном состоянии.

- Знаешь, что на Севере из дерева мостили дороги и тротуары в поселках и прокладывали гати к удаленным монастырям на болотах. К некоторым из них вели настоящие деревянные автобаны. Дед рассказывал, что здесь были даже деревянные взлетные полосы на аэродромах. Дерево постоянно смачивается водой и не гниет. Деревянные плотины служат без ремонтов по два-три своих эксплуатационных срока.

- Куда идет эта дорожка?

- К водопаду, но честно говоря, я не знаю, кто и зачем сделал ее.

- Ты никогда не интересовался этим?

- Да как-то нет.

- Почему? Тебе не интересно?

- Наверное, не настолько. А почему тебе это кажется интересным? Зачем тебе эта информация? Что она тебе даст?

- Любая информация может пригодиться в самый неожиданный момент. Да и просто любопытно. К тому же, надо же о чем-то разговаривать…

- Ты никогда не задумывалась, почему людям так мучительно, почти непереносимо молчание? Зачем им обязательно надо о чем-то говорить?

- Ну… чтобы произвести хорошее впечатление.

- Зачем?

- Это как помахать белым флагом. Издалека задекларировать свою безобидность и невоинственность. Иначе есть риск, что тебя примут за угрозу и предпримут в отношении тебя упреждающие меры.

- А если два человека уже выяснили, что не представляют друг для друга угрозы?

- Ну, во-первых, человек - существо крайне переменчивое, и его настроение меняется постоянно и самым непредсказуемым даже для него самого образом. Во-вторых, хорошо знакомые люди, более-менее уверенные в невраждебности партнера, и не ощущают настолько сильного дискомфорта в моменты повисших пауз.

- Не такой сильный дискомфорт, но все равно испытывают. Более того, они не прекращают своих внутренних монологов, даже когда остаются наедине с собой. То есть, люди в буквальном смысле не затыкаются ни на минуту.

- Я читала, что люди разговаривают сами с собой, чтобы не утратить этого важного для нашего вида навыка. Они постоянно упражняются в этом искусстве, оттачивают, так сказать, мастерство.

- Но почему этот навык так важен?

- Можно, я тоже для начала расскажу тебе одну историю? Несколько раз в жизни со мной случалось нечто очень и очень странное. Я словно бы забывала, как говорить. Это была не потеря голоса, и это не было нехваткой слов. На филфаке мы учили несколько языков: латынь, праславянский, польский. У меня был какой-то словарный запас, я знала грамматические правила, но эти языки были... как имплантанты. Имплантант - инородное тело в организме, в нем нет кровеносных сосудов и нервных окончаний, он не болит и мозг не может управлять им. Так вот таким же инородным телом вдруг становился мне и родной язык. Он был в моем сознании, но я не чувствовала его как живую органичную часть меня. Мозг не мог послать туда, в эту черную дыру, электрический сигнал, и не получал сигналов оттуда, как жесткий диск, который не может обнаружить съемное устройство. Я хотела говорить и знала, что сказать: пару раз меня так заклинивало на экзаменах в университете, когда я садилась отвечать перед преподавателем - сам понимаешь, насколько это неподходящий момент для подобного аутизма. Но, помня весь выученный материал, я смотрела на экзаменатора беспомощными растерянными глазенками и молчала. В последнее время такой паралич все чаще находит на меня во время ссор с дорогими для меня людьми. Я могу быть очень зла или расстроена, но для меня становится невыполнимой эта несложная, казалось бы, миссия - взять и сказать человеку обо всем, что меня не устраивает или ранит. Я осознаю, насколько мое партизанское молчание контрэффективно, но все равно продолжаю молчать, потому что не могу, я делаюсь физически не способной открыть рот и произнести несколько элементарных фраз.

Иван шел по дорожке впереди меня, но я не сомневалась, что он слышит и внимательно слушает меня.

- Когда я закончила университет, отец пытался устроить меня на работу на кафедру в какой-нибудь ВУЗ: он считал, что журналистикой я не смогу себя прокормить. С этой просьбой он обратился к одному своему другу-чиновнику, а тот, в свою очередь, - к своей давней приятельнице, декану одного из факультетов одного из технических институтов. Я со своим филологическим образованием на этом факультете была нужна приблизительно, как корове седло. Но чопорная манерная декантесса пообещала придумать и ввести специально "под" меня какой-нибудь спецкурс. Ты это чувствуешь, да? Этот высосанный из фантомного пальца спецкурс был сто лет не нужен ни декану, ни студентам, а наша университетская программа состояла из таких вот "спецкурсов" процентов на восемьдесят. Вся моя сущность вставала на дыбы, протестуя против такой не укладывающейся в голове бессмыслицы. Я была вынуждена находиться внутри всего этого и делать вид, что не считаю все происходящее абсурдом, но иногда мой уставший ужасаться мозг брал и отключался, отказываясь иметь с этой реальностью хоть что-то общее. Язык был проводником этой реальности в мой разум, язык и создавал эту реальность, и мои антивирусы блокировали эту вредоносную программу. Я согласна, процентов девяносто производимого людьми текста это просто шлак, коровья жвачка, нерассуждающее сомнамбулическое повторение набора общепринятых максим, не несущих в себе ни крупицы смыслового наполнения. Но я все равно не могу представить, как можно обходиться без слов вообще.

Общаясь с Иваном, я, изумляя саму себя, раз за разом говорила то - и так - что раньше мне никогда и в голову не пришло бы озвучить. С ним же все получалось само собой. Люди не касаются многих тем даже не потому, что не задумываются над ними, и не потому, что им не всегда хватает интеллектуальных возможностей поддержать их, а потому, что в обществе действует строгое табу на "умничание". "Будь проще" требует социум от своих членов, обязывая их соответствовать невысокому, легко достижимому для каждого из участников речевой ситуации уровню, закрепляя за данной "простотой" статус общественной нормы, пока со временем любая "непростота" не начинает казаться эпатажной, кичливой и жутко нервирующей.

Иван не шарахался от "странных" разговоров, как и не пугался сложных формулировок. Он позволял мне иметь мое мировоззрение, не соперничая со мной, не ревнуя к моим аналитическим способностям, не оспаривая из одного лишь духа противоречия моих высказываний и не навязывая своих убеждений, не боясь разногласия и несовпадения в оценках, которое люди всегда воспринимают как отрицание ценности их ценностей и опровержение правильности их жизненных правил - что для многих равнозначно отрицанию права на их существование. Иван не пытался как-нибудь: с дружеской или псевдо-дружеской, пассивной или откровенно активной агрессией переврать и опошлить мои высказывания, и этой демонстрацией своей несклонности к атомизирующему противостоянию, он создавал настолько вдохновляющую атмосферу, что не собираясь поддерживать даже светской болтовни ни о чем, я снова и снова обнаруживала себя забравшейся в философские дебри, в которые мало кто отважится проникнуть даже в потаенных мыслях наедине с собой.    

- О чем вы разговариваете с друзьями? Если ты на самом деле потеряешь дар речи, каких разговоров тебе будет не хватать? - спросил Иван, не оборачиваясь, но я не успела ответить: пробираясь сквозь кусты, я не заметила развесистой паутины на ветвях и встряла в нее.

Я до анафилактического шока боюсь пауков. Маленьких и огромных. Черных, зеленых и серых, цвета кожи утопленника. С голыми гладкими длинными лапами-антеннами и с короткими мохнатыми лапками. Живых и мертвых. Застывших в центре своей сети и свисающих на нитях откуда-то сверху. Неподвижных и бегущих, и больше всего - бегущих по мне. Я не могу вообразить себе ничего страшнее, чем запутавшееся в волосах насекомое, в моем представлении ад - это не кипящая смола в котлах, а котлы, кишащие пауками. Ощущая, как паутина обволакивает мое лицо, налипает на кожу, тонкая, но поразительно жесткая, не рвущаяся, я забалансировала на грани полноценной панической атаки.

Иван подошел ко мне, лихорадочно отряхивающейся, и всей ладонью отер мое лицо и шею.  

- Ну конечно, еще и пауков она боится! Все? - на всякий случай еще раз провел он большими пальцами у меня по скулам от переносицы к вискам, словно бы вытирая не паутину, а слезы.

Несколько секунд он пристально смотрел на меня, продолжая держать мое лицо в своих теплых сухих ладонях, и я подумала, что сейчас он наклонится и поцелует меня, но он не сделал этого. Отпустив меня, он развернулся и направился по деревянной тропинке дальше.

- Антропологи говорят, что человечество зарождалось в Африке в тот период, когда там на несколько миллионов лет установился оранжерейный климат. Теплые мелководные водоемы кишели живностью, и будущим человекообразным обезьянам достаточно было войти в воду по колено - и можно было черпать икру прямо руками пригоршнями, - продолжил как ни в чем ни бывало развивать свою мысль Иван, давая понять, что моя арахнофобия не является достаточно весомым поводом прерывать увлекательную беседу.

Я проглотила разочарование от своих неоправдавшихся надежд: мне нестерпимо, до зуда в позвонках и ломоты в лопатках, хотелось, чтобы он сделал то, чего не сделал.

- Предположительно на этом этапе эволюции предки предков человека лишились шерстяного покрова, который был не нужен в теплых купальнях, и перешли к прямохождению: входить в воду на двух ногах было сподручнее, чем на четвереньках. И все бы ничего, но в какой-то момент грянуло резкое похолодание. Это была катастрофа: еда исчезла, а бедные изгнанные из рая обезьяны представляли собой прежалкое зрелище. Облысевшие, жиденькие мышцы и слабые челюсти, паршивые реакции и никудышная скорость бега, зрение и слух ни о чем. Выжить с таким набором вводных данных можно было только большой группой, а чтобы сосуществовать в группе, нужно было научиться подавлять свои животные инстинкты, в частности научиться делиться едой. Для обслуживания такого подвижнического поведения нужен был новый специализированный центр в мозге, и он появился - у обезьян начали интенсивно формироваться лобные доли. Которые, как выяснилось со временем, оказались довольно читтерным эволюционным приобретением: именно благодаря им стала возможна речь, а благодаря речи - обезьяны это шустренько смекнули - очень удобно вешать лапшу на уши. Можно было, рискуя жизнью, героически таскаться на охоту согласно штатному расписанию, а можно было, не жалея красок, расписать свои вымышленные охотничьи похождения и размеры добычи: в глазах прекрасного пола приверженцы этих двух стратегий обладали равной привлекательностью, а даже больше приглянулся бы девичьему сердцу скорее второй из них. Женщины любят ушами, старо, как мир, как и стар, как мир рыбачий рефлекс накидывать своему улову пару-тройку килограмм. Человек - создание малосильное и ввиду этого крайне ленивое, мозг поощряет деятельность, которая позволяет приобрести максимальное количество выгод при минимальном количестве энергетических затрат. Изыскания в сфере технологий извлечения рыбки из пруда без труда - это у человека в генах, но природа всегда работает на соблюдение баланса. Чтобы ущучивать совсем уж забывшихся халявщиков, мозг приспособил для этих целей уже имеющиеся у него инструменты - всю ту же речь. Язык стал использоваться, чтобы ябедничать и кляузничать, передавать шпионские донесения и строчить доносы на врагов народа. Социальные сети сегодня это такой же комбинат из ярмарки тщеславия и помоста для публичной порки. А даже литература, высшее достижение высшей нервной деятельности, с которой человечество носится, как с писаной торбой, это или бичевание "язв общества", или завиральные сказки о супергероях. Ты этого так боишься лишиться? Или вы с друзьями и коллегами дискутируете о чем-то более высоком?

- Мы обсуждаем фильмы, книги и выставки, например! - я почему-то чувствовала себя глупо.

- Зачем это обсуждать? Рецензии пишут, чтобы разжевать произведение тому, кто его не понял, но где гарантии, что твои разъяснения будут понятны? И уж тем более я не вижу смысла в разгромной критике: если произведение графоманское, зачем тратить свои душевные силы и время на его тщательную экспертизу? - Иван говорил вещи, с которыми я никак не могла согласиться, но я не представляла, что я могла бы ему возразить, потому что по большому счету признавала его правоту.

Я долго училась распознавать и подавлять в себе это гаденькое чувство: желание отмахнуться от новой нестереотипной трактовки по той только лишь причине, что она не моя, а потому кажущаяся бредом для самовлюбленного человеческого сознания, непоколебимо убежденного в своем единоличном и безраздельном владении монополией на истину.

- Ты знаешь, что сейчас, в эту минуту со всех сторон за тобой наблюдают десятки глаз? - со свойственной ему непринужденностью переключился на новую тему Иван, чтобы немного передохнуть от старой. - Ты их не видишь, но они тебя видят. Мороз по коже, да? У меня всегда вызывало недоумение, почему люди так не любят называть вещи своими именами. С одним моим рыбаком однажды приключилась очень показательная в этом плане история. Он отморозил себе палец. Он сразу понял, что дело худо: палец почернел и с него слезла кожа. Но он несколько дней лежал дома с высоченной температурой и с ослиной упертостью отказывался пойти к врачу. Как будто пока слово "гангрена" не было произнесено, все еще могло обойтись и рассосаться само собой. 

- Подожди, целые пласты определений, связанных с сакральными и интимными сферами жизни, табуировались всегда. Человек научился бояться языка, как только изобрел его. Древние язычники свято верили, что реальность такова, каковы слова, которыми она названа. Есть такая хрестоматийная филфаковская иллюстрация о влиянии языка на восприятие его носителей. В английском языке имеется всего один термин, обозначающий синий цвет, и результаты тестов показали, что англоговорящие люди не распознают оттенков синего, всех этих ультрамаринов, лазури, бирюзы, индиго, цвета морской волны, небесного, василькового и прочих. Для них есть только "темно-синий" и "светло-синий". Правда, до конца пока не ясно, где причина, где следствие: отсутствие ли номинаций для разных оттенков привело к тому, что люди перестали отличать совершенно разные, по сути, цвета, или же это своеобразный дальтонизм этноса стал причиной того, что названий для этих оттенков в его языке не появилось. Но более правдоподобной лингвистам кажется все же первая версия.

- Да, но оттенков синего в природе много вне зависимости от того, умеют люди различать их или нет. И если в языке не будет понятия "гангрена", то некроз тканей как явление не перестанет существовать.

- Все не так просто. На снимках МРТ нейрофизиологи увидели, что когда человек осуществляет какое-либо действие, и когда он только рассказывает, как он осуществил бы его, в его мозге активизируются одни и те же зоны. Проводили эксперимент: испытуемым сделали генные тесты, после чего всех разделили на три группы: тех, у кого был обнаружен "ген выносливости", и тех у кого его не было, ну и третьей по традиции была контрольная группа. На самом деле участников эксперимента разделили в произвольном порядке, после чего попросили выполнять разные физические упражнения. Самые высокие показатели выносливости в итоге были в первой группе, а самые низкие во второй. На этом же феномене основывается эффект плацебо. Врачи обратили внимание, что выздоровление больных гриппом происходит быстрее на три-четыре дня, если заболевшие пьют "пустышки", но что самое поразительное, выздоровление происходит быстрее, даже если пациенты знают, что принимают плацебо, и что врачи врут о чудодейственности назначенных препаратов. Мозг имеет дело с описанием реальности, а не с самой реальностью. Люди не из подхалимства хвалят платье голого короля - они его действительно видят, - говорить мне приходилось, перекрикивая все нарастающий хорошо узнаваемый рокот: мы приближались к водопаду.

Водопад был грандиозный: тонны с грохотом низвергающейся воды образовывали сплошное полотно около тридцати метров в высоту и порядка полусотни метров в ширину, окутанное клубами концентрированной водяной пыли, в которой солнечный свет распадался на множество ярких, жирных радуг. Пока я, онемев от потрясения, рассматривала величественную природную феерию, Иван с самодовольством поглядывал на меня, удовлетворенный произведенным на меня впечатлением.

- Да у вас тут прямо Исландия! А геотермальных источников у вас здесь часом нет?

- Источников, к сожалению, нет, но есть кое-что другое, вечером увидишь! Здесь нам нужно будет спуститься вниз.

Стараясь держаться подальше от сокрушительного адского потока, там где камни были не такими мокрыми и скользкими, мы начали спуск по довольно пологой, с удобными выступами и выемками, сопке. Покрытая, как шерстью, сочным мясистым мхом насыщенного зеленого цвета, она казалась громадным спящим животным - порой даже начинало казаться, что я улавливаю легкие движения плавно поднимающейся и опускающейся исполинской грудной клетки и слышу едва ощутимый присвист от циркуляции воздуха в гигантских легких где-то глубоко внутри под этой непробиваемой моховой "шкурой".

Спустившись в каньон, я сделала несколько снимков водопада, и мы направились в сторону моря по берегу шумной полноводной порожистой реки. Чем дальше мы удалялись от громыхающего за нашими спинами камнедробительного котла, тем сильнее чувство экстатического восторга от увиденного сменялось запоздалым приступом страха. Взбудораженное воображение зачем-то опять начало изводить меня кликушеским перебиранием напастей, которыми могла быть чревата наша экстремальная прогулка. Заевшей пластинкой оно то подсовывало мне крупные планы скользящих по мокрой глади скалы резиновых сапог в небольшом облаке поднятой скольжением пыли и каменной крошки; то принималось показывать замедленную съемку опрокидывающейся в кошмарный водоворот крошечной фигурки в желтом дождевике - микроскопического пятнышка на фоне буйства стихии неимоверной мощи; то монтировало слайд-шоу из анимированных картинок, сменяющих друг друга с калейдоскопической скоростью: оскаленные звериные пасти, с чавканьем засасывающая болотная трясина, разжавшейся пружиной взвивающиеся из-под ног змеи, незамеченные под сухоломом бездонные провалы в скальной породе. Словно бы все мои центры, ответственные за инстинкт самосохранения и долгое время работавшие в режиме перегрузок, разом перестали справляться с фильтрацией сигналов извне, до некоторых пор с переменным успехом отсекаемых как несущественные, и окончательно скатились в паранойю.  

 Желудок не отпускала стиснувшая его ледяная рука, ноги дрожали и подкашивались, и когда я начала думать, что больше не смогу сделать ни шага, мы вышли на морское побережье. За очередным поворотом извилистого горного коридора перед нами вдруг открылась бескрайняя водная пустошь: ущелье словно выплюнуло нас в небольшую камерную бухту, весь берег которой был устлан крупными, отполированными ветром и водой камнями цвета скорлупы. Одинаковые, будто специально подобранные по форме и размеру, камни были похожи на кладку яиц доисторических птиц.

- Скоро начнется отлив. Нужно подождать, пока вода уйдет, и тогда мы сможем обогнуть скалу и дойти до тони.

Я с сомнением посмотрела на выступающий в море лысый хребет, на котором не только не росло ни кустов, ни деревьев - на котором не было даже лишайников и мха. Волны облизывали его подножие и не верилось, что вода может отступить настолько, чтобы обнажилось дно. Я на секунду представила, что будет, если мы не успеем пройти вдоль скалы до начала следующего прилива: на такую высокую отвесную стену не вскарабкаться, и когда вода пойдет назад, мы очутимся в самой настоящей западне.

- Да, такие случаи бывали. В разное время здесь утонули два туриста. Но ты не переживай. Мы успеем. Там совсем недалеко, - заверил меня Иван.

Я опустилась на камни, неожиданно теплые, нагретые уже нечаемым в такую пору солнцем, и откинувшись на спину, распласталась по земле. Я чувствовала себя настолько бессильной, бестолковой, ни на что не годной, ничего не знающей и не умеющей, что мне оставалось только одно - отдаться на волю судьбы. Приливной волной меня накрыло чувство поистине буддийского смирения и фатализма, и мне стало блаженно все равно. 

Иван молча поставил рядом с моей рукой крышку от термоса: до меня донесся запах морошки. Разведя костер из выброшенных на берег веток и обломков каких-то бревен, Иван присел, пока варился наш обед, рядом со мной, поглядывая на меня с беспомощным состраданием.

- Я устала, - пожаловалась я темному на фоне ясного синего неба мужскому силуэту надо мной.

- Я знаю.

- Я устала от холода. Я устала от сырости. Я устала от страха.

- Я вижу.

- Я устала от усталости.

- Знаю.

- Прости, я не хотела ныть и скулить, просто я больше не могу.

- Можешь.

- А что случилось с тем твоим рыбаком? - вдруг вспомнился мне неоконченный рассказ Ивана.

- С каким?

- Который отморозил себе палец.

- А... Ему его ампутировали. Хорошо еще, что не всю ступню. 

Я застонала и закрыла глаза.

- Мой дед любил повторять, что в давние времена на Север бежали самые отчаянные - дед называл их "лихие" - люди: диссиденты, мятежники и прочие вольные духом нонконформисты всех мастей. Здесь никогда не было крепостного права, здесь спасались от преследования раскольники-старообрядцы, не пожелавшие признавать реформу церкви, произошедшую в семнадцатом веке: русский Север, как Америка. Тут всегда жили люди, клинически независимые и свободолюбивые, не признающие никакой иерархии и субординации. Дед говорил, что Север сам выбирает себе людей. Может, именно поэтому тебя потянуло сюда? Может, это Север призвал тебя к себе, почуяв в тебе подходящей крепости твердыню духа? Вставай, все готово! Давай, давай, поднимайся! - Иван взял меня за руку и силой заставил принять сидячее положение.

Я взяла приготовленную для меня крышку с настойкой и выпила ее в один глоток. На этот раз на обед у нас была гречка с тушенкой.

- А на нас и сейчас смотрят десятки глаз? - спросила я, чтобы помочь себе отвлечься: уровень слез, просочившихся, как грунтовые воды, из самых недр солнечного сплетения, снова поднялся угрожающе высоко и застыл вровень с краями бортиков слезных протоков.

- Сильное ощущение, да? Невидимые глаза прекрасно видят тебя, в то время как в городе тысячи наблюдаемых тобою глаз не замечают тебя в упор. Тебе знакомо это чувство? Что тебя упорно не видят в упор?

- Знакомо. Оно мне хорошо знакомо, даже слишком. Можно, я исповедуюсь тебе еще в одной своей страшной тайне, пока я не совсем трезва: в таких вещах не так-то просто признаваться во всеуслышание. Особенно представителю противоположного пола. Которому все твои генетические программы заставляют тебя пытаться понравиться всеми правдами и неправдами. Мои тексты на редакционном сайте набирают ничтожное количество прочтений. Я перфекционист, я маньяк, я перепахиваю огромные объемы информации, я до голодных обмороков ковыряюсь с каждой запятой и подбираю синонимы, чтобы избежать двусмысленностей и неконтролируемых подтекстов. То что я делаю, это, поверь мне, очень большая, сложная и очень хорошая, извини за нескромность, действительно качественная работа. Но меня не замечают. Словно бы злая ведьма наложила на меня проклятие невидимости. К этому невозможно привыкнуть. Как бы я ни убеждала саму себя, что для меня возможность делать то, что я считаю нужным, гораздо важнее, чем дешевая популярность, что я счастлива, только когда работаю, а постороннее внимание лишь отвлекает от работы, что отсутствие ценителей не отменяет ценности достижений, я все равно постоянно испытываю это... сопротивление среды мне, выталкивание, отторжение меня средой. Я читала, что разгневанные жители городка, в котором жил Ван Гог, подписали петицию мэру с требованием выселить раздражавшего их эксцентричного художника. Сегодня художника можно не изгонять. Достаточно просто повернуться к нему задом и все - его нет. Его просто нет. Это гораздо страшнее физического уничтожения произведений и гораздо страшнее самой драконовской цензуры, потому что в этом случае шансов пробиться через эту бетонную стену нет вообще. Любую цензуру можно обойти, любую сожженную книгу можно распечатать еще раз, но вот отсутствие воспринимающей стороны это смерть для автора.

- У среднестатистического обывателя всего несколько, очень немного, каналов восприятия реальности. Если что-то пахнет, как роза, и выглядит, как роза, это может значить только одно - что это роза. Когда же что-то пахнет, как роза и выглядит, как роза, но розой не является, или когда что-то определенно роза, но розой не пахнет и на розу не похоже - для получения такой информации просто нет нужных рецепторов и нейронных цепочек. Ее нечем воспринять и не по чему доставить в мозг. Ты сама наложила на себя проклятие невидимости: ты не идешь навстречу читателю и никак не пытаешься облегчить ему... категоризацию тебя. Сектанты регулярно выкладывают в сеть свою гениальную музыку, картины и видеоролики. Знаешь, сколько у них просмотров?

- Сколько? - без особого интереса спросила я: я из тех несчастных, кто начисто лишен способности утешаться получением сведений о падеже соседского скота.

- Едва-едва по сотне-другой.

- И как они с этим справляются?

- Тут не с чем справляться. Целью художника является создание произведения искусства. Конечно хочется, чтобы величию твоих творческих замыслов и качеству проделанной тобой каторжной работы отдали должное и воздали тебе по заслугам, но это желание не есть главная движущая сила. Это не то, ради чего все задумывалось.

- Главное не победа, а участие?

- Нет, главное - реальный и максимально высокий результат, а не работа со зрительным залом. Массовик-затейник это несколько иной вид деятельности. Во-вторых, сектанты умеют предельно четко определять свою целевую аудиторию. Игнорирование и замечания неискушенного критика, не способного понять передаваемый посыл, не могут быть оскорбительными и обидными, не могут стать предпосылкой для прекращения творческой деятельности, и уж тем более не могут стать предпосылкой для прекращения существования самого художника, хотя именно так творческие люди это и воспринимают.

- А если не понимают те, кто способен понять?

- Это более болезненно, но опять-таки, не для сектанта. Восприятие воспринимающей стороны обусловлено сугубо... углом наклона граней призмы ассоциаций, а отнюдь не характеристиками воспринимаемого объекта.

- Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что они думают и чувствуют, если ты никогда не разговаривал с ними?

- Это трудно объяснить. Когда ты находишься рядом с ними, все вдруг становится... как когда при обработке размытой фотографии поднимаешь бегунок параметра контрастности до предела. Это как озарение, прозрение, откровение - не знаю, как это назвать. Это знание просто появляется в твоем мозге.

Я без аппетита доела свою гречку и, дотянувшись до торчащего из рюкзака горлышка бутылки, налила себе еще немного настойки. Иван залил костер морской водой. 

- Нам уже пора, - с сожалением врача, вынужденного сообщать пациенту невеселые известия, протянул он мне руку, помогая встать: я и не заметила, как на берегу появилась широкая полоса зеленых камней, обросших мохнатыми водорослями - вода ушла. 

Морское дно было глиняным, плотным, туго пружинящим под ногами. Мое капризное настроение в очередной раз сменилось благостным, но я знала, что это ненадолго. Скоро силы снова истощатся, действие настойки закончится, и я опять начну жалеть себя и хотеть немедленно прекратить все то, что со мной происходит. 

Ослепительная солнечная дорожка, или это уже правильнее было бы назвать солнечной взлетной полосой, миллиардами бликов сверкала на поверхности застывшей свинцовой акватории.

- Даже не верится, что еще вчера тут стояли пятиметровые волны, - кивнул на море Иван.

Порывами налетал ветер, и нам в лицо то пыхали теплые, увесистые от влаги воздушные сгустки, то вдруг по скулам начинали скользить холодные, свежие струи, вкусные и гораздо более пустотелые и легкие, чем теплые "увальни". Воздух был одновременно теплым и холодным, точнее, время от времени в прохладные разреженные воздушные массы вдруг вваливались потоки тепла, растворяясь в них, перемешиваясь с ними и согревая их, после чего в эту нагретую смесь врывалась очередная волна свежести, снова охлаждая ее, но не сразу, несколько мгновений поклубившись в конвекционных завихрениях. 

Иван не обманул: напугавшая меня отвесная скала вскорости закончилась, и вдоль воды потянулась невысокая каменистая гряда каменного лома ярко-фиолетового цвета.

- В средневековье монахи местного монастыря добывали здесь аметисты, - Иван наклонился и подобрал с земли обломок, который протянул мне.

Одна сторона булыжника была покрыта толстым сплошным слоем полупрозрачных светло-сиреневых кристаллов.

- Аметистовая щетка, - объяснил Иван.

- Да у вас тут настоящий клондайк! То есть, в моей жизни здесь одновременно развернулись два архетипических сюжета: приключения на необитаемом острове и приключения на острове сокровищ.

- Ну, не остров, а полуостров. И не совсем необитаемый. И сокровища полудрагоценные…

- Приключения на полунеобитаемом полуострове полусокровищ - такого сюжета в мировой классике, кажется, еще не было.

- Полуприключения тогда уж, - улыбнулся Иван.  

Фиолетовая поверхность фантастической гряды блестела и сверкала в лучах солнца, как театральная декорация к сказке.

- А еще поговаривают, кстати, будто во время войны где-то здесь неподалеку располагался штаб Аненербе.

- Аненербе?

- "Наследие предков", в переводе с немецкого. Сверхсекретное подразделение ЭсЭс, которое занималось поисками утраченных тайных знаний древних сверхцивилизаций. Политическая элита гитлеровской Германии повально увлекалась оккультными практиками, нацисты были одержимы идеями телепатии и телекинеза, климатического и психотронного оружия, ну и всего такого в том же духе. Среди прочего их внимание привлекли мифы о паранормальных способностях шаманов саамских племен, населявших здешние тундры.

- Тебе кажется, что мне недостаточно стрессов? Тебе хочется, чтобы я теперь еще и всякой чертовщины побоялась?

- Я читал, что среди "экспертов" Аненербе попадались и откровенные шарлатаны, и просто психи, но большинство ученых были абсолютно адекватными, адекватно оценивавшими все это устное народное творчество. Но дело в том, что во время войны на фронт не отправляли специалистов с техническим образованием: они были нужны, чтобы проектировать новые боевые орудия, синтезировать новые медикаменты и так далее. А вот маловразумительные гуманитарии, - Иван, не глядя на меня, улыбнулся одним уголком губ, - были как корове седло. Вот всяким историкам и филологам и приходилось как-то набивать себе цену байками о том, что только они знают, где искать архивы с манускриптами легендарных чернокнижников прошлого. Учитывая тот факт, что количество обладателей дипломов о высшем образовании среди высшего руководства вермахта стремилось к нулю, труда это не составляло. Крестовые походы за артефактами великих предков безоговорочно и щедро финансировались, даже несмотря на постоянно растущие расходы действующей армии.

Слушая Ивана, я периодически останавливалась, чтобы сделать несколько снимков заката. Солнце начало прямо на глазах погружаться в воду: вот оно мокнуло в нее самый кончик своего диска, вот уже опустилось "по пояс", а вот уже целиком растворилось в малиновых чернилах.  

- Вон уже наша тоня, - показал Иван рукой на приземистые кособокие строения чуть поодаль.

Тоня представляла собой тесненькую избушечку с настолько низким потолком, что мы упирались в него макушкой и были вынуждены пригибаться. В прихожей-кухне стоял грубо сколоченный разделочный стол и небольшая кирпичная печурка-плита с двумя конфорками из чугунных колец. Прохудившийся проем топки раскрошился и вокруг расхлябанной железной коробки дверцы зияли зазоры. На стене висела полка с посудой, преимущественно жестяной и алюминиевой, под которой был закреплен рукомойник с помойным ведром под ним. Во второй комнате - спальне - вдоль стен стояли три двухъярусные самодельные деревянные кровати со скрученными в рулоны матрасами, обеденный стол с двумя стульями у окна и печка-буржуйка в углу.  

- Тони ничейные, но летом они не пустуют. В них останавливаются дикие туристы, краеведы-любители, космоэнергеты и прочие почитатели "мест силы", фанаты вело и мототрекинга - кого тут только нет, - пока Иван растапливал обе печи, на кухне и в спальне, я сварила кофе, сладкие поскребыши которого обнаружились в пакете в кладовке, что показалось мне истинным королевским подарком не баловавшей меня в последнее время сибаритскими радостями судьбы.

Иван пить кофе не стал и не теряя времени отправился топить баню. Я наблюдала в окно, как он носил ведрами воду, черпая ее из вместительных чанов, установленных под дождевыми стоками построек: другой пресной воды на мысу попросту не было, благо дожди льют здесь часто. Затем он какое-то довольно продолжительное время возился у загадочного сооружения на берегу у кромки прилива. Вернувшись в тоню, он захватил несколько свечей и позвал меня с собой.

Взяв шампунь и полотенце, я бодро вышагивала за ним, пребывая в благословенном неведении относительно того, что меня ждет уже через несколько минут.

Оказавшись в предбаннике, Иван, словно это было чем-то само собой разумеющимся, не выразив ни тени смятения, разделся и, мелькнув в дверном проеме (на секунду перед моими глазами, хотя я и старалась не смотреть в его сторону, оказался его красивый спортивный незагорелый вид сзади, как-то особенно эффектно подсвеченный светом свечей), исчез за скрипучей просевшей дверью. Я уселась на скамью, приготовившись терпеливо ждать, когда он выйдет, уступив место мне, однако Иван не спешил, и я совсем окоченела.

- Ты там скоро? - этот вопрос мы прокричали одновременно, хором.

- Иди сюда, что ты там возишься, холодно же! - добавил Иван, пока я соображала, что это такое я только что услышала.

- Ты что, хочешь сказать...

-  Иди сюда, баня старая, дырявая вся, остывает быстро!

Я увидела в запотевшем зеркале на стене свое вытянувшееся лицо и, на автопилоте сняв остававшуюся на мне несвежую одежду, шмыгнула в жаркую парилку.

В скупом свете керосиновой лампы и в пару едва-едва угадывались очертания печи и полок, но казалось, я каким-то новым неведомым органом "видела", как Иван улыбается, с неземным блаженством вытянувшись на верхней полке во весь рост. Я взяла замоченный в тазу березовый веник и, положив его на нижнюю полку, как это делала бабушка в моем детстве, села на него.

В баке гулко кипела вода, о металлическое дно подставленного под протекающий кран ведра звонко стучали капли, в воздухе пахло мокрой глиной, настоями трав, накаленными камнями, прогретой древесиной, старой пылью: банный дух был ядреный, питательный, напитывающий, целебный, исцеляющий.

Исцелять - "лечить". Ис-ЦЕЛ-ять - "делать целым". Лечить - "делать целым". Как и "целовать".

- Ну что, ты готова узнать предназначение психотронной саамской бадьи на берегу? - раздался из темноты голос Ивана.

- Какой еще такой бадьи? 

- Идем!

- Куда?!

- Идем-идем!

- Что, так?!

- Доверься мне!

- Без всего? Босиком? Ты совсем с ума сошел? Там же собачий холод!

Иван вытащил меня за руку на улицу и мы побежали к морю. Я обнимала себя за плечи, чтобы хоть немного защититься от ветра и прикрыться, хотя ни малейших сальных оббертонов ни во взгляде, ни в улыбках, ни в жестах Ивана ни разу не просквозило даже в шутку. В который уже раз удивив - и даже шокировав - саму себя я ни разу не зарделась девичьим румянцем: с Иваном мне поразительно легко удавалось не видеть ничего такого в том, в чем обычно не видеть ничего такого не получалось. Сама себя не узнавая, я делала то, что, как мне казалось раньше, никогда не смогла бы сделать - но вот я оказывалась в обстоятельствах, когда я была вынуждена делать это и я делала, и даже более того: я делала это без насилия над собой и... не без удовольствия.

Загадочным сооружением на берегу оказалась алюминиевая емкость с мутной морской водой, нагретой небольшим котлом, приваренным к задней стенке ванны. В воде плавали длинные, как угри, листья ламинарии, благоухавшие сероводородом, и этим запахом, а пуще прежнего грязно-зеленым цветом своего содержимого ванна здорово напоминала выгребную яму.

- Не исландские горячие источники, конечно, но тоже вполне себе своеобычно, - Иван поднялся по лесенке (мне снова предоставилась возможность лицезреть стальные мышцы одной из самых интимных частей человеческого тела, в данном конкретном случае более чем достойной внимания) и, перешагнув через борт, безбоязненно окунулся в сомнительное месиво.

На дрожащих от холода ногах я поднялась по скользким холодным металлическим перекладинам и с опаской потрогала воду пальцами: стопа погрузилась в обвившие ее змеиные клубки водорослей. От неожиданности и отвращения я непроизвольно вздрогнула, и только взгляд Ивана, который, не прячась, рассматривал меня с провокационной полуулыбкой, и лютый холод не дали мне отказаться от этой неоднозначной затеи. Задержав дыхание, я поспешила спрятаться от пронизывающего ветра и мужских глаз в горячей зловонной суспензии. Выловив одну, широкую, как шарф, ленту ламинарии, я обмотала ее вокруг груди наподобие лифа. 

- А водоросли здесь зачем?

- Ну ты даешь! Это же очень полезная вещь! В городе такое спа стоит баснословных денег!

- Суровое поморское "спа".

- А между тем ты зря смеешься. Эта штука отлично реанимирует: завтра утром ты проснешься, как заново рожденная!

Притупившиеся обонятельные рецепторы вскорости перестали воспринимать сероводородный запах, сумерки "заретушировали" цвет и вид воды. В сгущающейся, все больше наливающейся чернотой кисельной серости с шумом выплескивались на берег волны, обдавая наши лица промозглым аэрозолем и создавая на волосах тончайшую вуаль из бисеринок воды. Студеные дуновения контрастировали с чувством согретости в горячей воде, многократно усиливая и без того пронзительное, почти лихорадочное чувство наслаждения теплом.  

Ничего романтического в нашем совместном купании нагишом не было, все было как-то... "чисто по-дружески". Мы были просто два замученных путника, два прошедших сквозь огонь и воду боевых товарища, два потерявшихся на просторах вселенной межгаллактических странника, две родные, уставшие от своих одиноких скитаний души.

В небе над морем колыхались пурпурные всполохи, которые я приняла за остаточные проблески заката.

- Нет, это не закат. Это северное сияние.

- Красиво, - послушно восхитилась я.

- Красиво? И только? Это все, что ты можешь сказать? Ты хоть знаешь, что северное сияние такого цвета большая редкость?

- Не знаю, откуда мне знать? Я и северное сияние-то вижу впервые!

Иван покачал головой, сокрушаясь над моей отсталостью.

Из купели на морском берегу мы выбрались только тогда, когда кожа на ладонях совсем скукожилась, а огонь в печурке погас и вода начала остывать. Наскоро помывшись в бане и переодевшись в чистую одежду, мы вернулись в нашу теплую тоню.

Поужинали мы сухарями с чаем: что-то готовить времени и сил уже не было. За окном шумели волны, в трубе печи завывал поднявшийся к вечеру ветер, черное-черное стекло окна было сплошь покрыто тяжелыми каплями конденсата, то и дело срывавшимися вниз, оставляя за собой голые чистые дорожки, очень скоро опять запотевавшие, покрывавшиеся быстро грузнеющими от накопленной влаги каплями, готовыми превратиться в новый верткий юркий ручеек.

Я попыталась сфотографировать наши отражения на темном стекле окна и рекурсию огней свечей.

- Окна тони обязательно должны были выходить на море: рыбакам было необходимо постоянно видеть сети. У окна всегда кто-то дежурил, как правило, кто-то из малолетних детей или старик-отец - кто-то не подходящий для более серьезной работы. В море мужчины выходили и днем, и ночью, поэтому если рыбак жил в тоне с семьей, женщины и дети спали в отдельной комнате. Никакой дискриминации и сегрегации, это было нужно для того, чтобы мужчины не мешали домочадцам ночью, и чтобы жены не будили отдыхающих мужей днем. Дед говорил, что в мужской половине обитали те, кто жил "по луне", а в женской те, кто жил "по солнцу".

Я слушала Ивана, не отрываясь от его лица. Мне нравились его уже довольно глубоко прочерченные росчерки, разбегавшиеся от внешних уголков век к вискам, когда он улыбался, нравились мелкие ироничные "скобки" вокруг уголков губ, нравилось, когда он то чуть поджимал губы, то слегка прикусывал, то проводил по ним кончиком языка. Человеческая мимика и, как следствие, мимические морщинки - основной источник информации о характере человека: определенные эмоции вызывают строго определенные выражения лица и наносят на него закономерный рисунок, проявляя кристаллическую решетку сущности его обладателя. Пучок лучей на лице молодого мужчины напротив меня испускал сильнейшее информационное излучение, от которого стрелки моих дозиметров прибивало к дальней границе красного сектора, указывающего на максимальное значение признака: и в данном случае это был такой невероятно сексуальный признак, как немелочность - уникальное свойство зрелой взрослой психики.

Современные стандарты красоты предписывают отсутствие даже самых незначительных морщин, тем самым стирая с человеческих лиц процентов девяносто информационных сигналов. Глядя на такое лицо, ты чувствуешь, как зонды твоих марсоходов скользят по стерильному каменистому плато, пытаясь взять образцы грунта, но снова и снова зачерпывают в свои пробирки лишь разреженный воздух, посылая в центр управления скудные данные - почвы на исследуемом космическом объекте нет, атмосферы и воды нет, зарождение жизни в таких природных условиях вряд ли возможно.   

- Я должен тебе кое-что сказать, - Иван сидел, откинувшись на спинку стула, положив руки себе на бедра, и говорил таким же ровным повествовательным тоном, каким только что рассказывал об обычаях поморских рыболовов. - Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу.

Прямолинейность и эмоциональная неокрашенность его признания были настолько обескураживающими, что я не сразу поняла, что он мне сказал.

- Прости?

- Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу, - не отступил от своего Иван, не поддавшись на мой невербальный с нажимом намек, что у него еще есть возможность сделать вид, что я ослышалась.

- Что ты хочешь этим сказать? Мне лечь отдельно?

- Спальник только один. К тому же, боюсь, это не очень поможет.

- И... что ты предлагаешь, боюсь спросить?

- Я лишь констатирую, как обстоят дела, - он сидел, не шевелясь, ни на миллиметр не изменив положения своего тела, в то время как я по мере осмысления услышанного начала все больше ерзать на стуле.

- То есть, ты вынуждаешь меня придумать решение этой проблемы.

- Только ты и можешь.

- Я правильно тебя поняла: ты предлагаешь мне… заняться сексом? Потому что тебе очень надо, а с меня... не убудет?

- Ну, это звучит, конечно, несколько утрированно, но если хочешь, можно сказать и так.

Я хохотнула:

- Ты серьезно?

- Прости, я понимаю, что с моим предложением что-то не так, но я так устал, что не могу уловить, что именно с ним не так.

- Даже не знаю, что тебе на это ответить...

- Я просто подумал, что мы оба слишком устали для формальных хождений вокруг да около, ведь все и так уже... понятно. Я знаю, что так нельзя, но и вправду не понимаю, почему.

- Ну... Если честно, если честно... я тоже не знаю, почему так нельзя. Почему-то нельзя. Так не принято. Нужно же как бы узнать друг друга получше, притереться что ли… - я тянула время, чтобы немного собраться с мыслями и чтобы заставить себя начать уже, наконец, оторопевать от происходящего, но так и не сумев вызвать в себе своего любимого чувства "не своей тарелки": обшарив все свои внутренние закоулки, возмущения неслыханным нарушением романтических канонов я так нигде и не отыскала.

- Красоту видно сразу. Ум видно сразу. Всегда сразу видно, с кем ты имеешь дело. Если ты недостаточно сообразителен, чтобы оценить это сходу, ты не разглядишь этого и потом. Буквально на днях  я прочитал одну статью в оставленном кем-то из моих рыбаков журнале - о том, что жены самых известных маньяков, та же супруга Чикатило, на протяжении десятков лет даже не подозревали, что их мужья - серийные убийцы. Можешь себе такое представить? Благоверный искромсал десятки людей, а у жены даже не возникло сомнений, что что-то не так. Есть какие-то внешние приметы, которые невозможно скрыть, а есть такие, которые ты не распознаешь, даже прожив с человеком бок о бок полжизни.

- Этот твой пример немного неудачный, если честно.

- Согласен, не самая удачная аналогия, просто к слову пришлось. Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - Иван замолчал, словно окончательно исчерпав все свои доводы и силы их приводить.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза: я - с плохо контролируемым волнением и замешательством, Иван - с таким видом, словно просил у меня всего лишь чашку кофе.

- Хорошо, и как все это по-твоему должно выглядеть? - я встала из-за стола и, подойдя к кровати, расстелила поверх матраса спальник, на который легла, сцепив пальцы на животе и чуть расставив согнутые в коленях ноги, как на приеме у гинеколога. - Так?

Нисколько не задетый моим скоморошничанием, Иван встал со стула и снял футболку, не торопясь, без суеты и спешки, преподносимых голливудскими мелодрамами как выражение безудержной - "звериной" - страсти, которая по мнению авторов должна являться доказательством подлинности чувств, а как по мне, которая придает кинопостельным сценам ветеринарное звучание: не люблю животные начала в человеке, не говоря уже о том, что "звериная страсть" это одно из самых затасканных клише.

Звякнув пряжкой ремня, Иван снял джинсы, и я, все еще не веря, что все это происходит - что все происходит так, как происходит - словно загипнотизированная, тоже разделась. Сердце колотилось в пересохшем горле: еще никогда я не испытывала настолько… захватывающего страха.

Иван подошел к кровати и опустился на меня, удерживая себя на вытянутых руках. Не отводя глаз, мы смотрели друг на друга все время, и отважиться на это зрительное соединение было намного труднее, чем на физическую близость, потому что оно требовало одного очень специфического умения: способности заниматься сексом без детского стыдливого избегания осознавания происходящего. Инфантильное сознание стремится "облагородить" этот "неприличный" с его точки зрения процесс, подогнав его под один из укорененных в коллективном бессознательном как наиболее "фотогеничные" шаблонов: либо изображая ту самую голливудскую "роковую" страсть, затмевающую разум и как бы оправдывающую "падение", либо играя в "уступающих давлению" патриархальных традиций невольников супружеского долга. Концепция, что заниматься любовью с другим человеком можно по одной простой, самой естественной и единственной здоровой причине - потому что он красивый и безумно тебе нравится - в качестве социальноодобряемой почему-то никак не приживается.

Иван не выдержал, опустился на меня полностью и, забывшись, прижал мои руки к бокам так, что это уже больше походило на захват, и судя по всему, подсознательно именно эту цель он и преследовал - любой ценой удержать меня, не дать мне перестать быть с ним. Интенсивность его желания и восхищение мной, которые он не боялся не скрывать, вливались в меня мощными потоками жизненной энергии, оживляли - делали живой - вызывая чувство почти религиозной благодарности за эту такую искреннюю безусловную любовь: ту самую, которая от слова "любование", ту самую, которой мне еще не доводилось испытывать в жизни - к себе и самой.

Какое-то время, успокаиваясь, Иван лежал на мне, не шевелясь, после чего устало перекатился на спальник: без него сразу стало легко, но очень холодно и пусто.

- Спасибо, - поблагодарил он вдруг, и в его голосе не прозвучало ни намека на иронию.

- Это так странно!

- Что?

- За такое не благодарят.

- За какое такое?

- А за что ты благодаришь?

- Не знаю. Просто захотелось сказать спасибо. Может быть, даже и не тебе.

- Ааа... - я замерзла, очень хотела спать, и попыталась нашарить и надеть свое термобелье, чтобы забраться в спальник.

- Подожди, - остановил меня Иван, возвращаясь на только что покинутое им место.

- Господи, как же ты мне нравишься, - повторил он свое признание, через несколько минут во второй раз обессиленно опускаясь рядом со мной.

- Знаешь, тогда тебе тоже спасибо.

- За что?

- За твою… не жадность. Сегодня люди до приступов апноэ боятся обнаружить свое неравнодушие... боятся позволить себе неравнодушие к кому-либо. Как будто это ставит их в унизительное положение безличной песчинки в фан-клубе кого-то более высокорангового и успешного в эволюционной гонке.

- Знаешь, в детстве я профессионально занимался спортивной гимнастикой, - Иван встал с кровати и, подойдя к столу, выдвинул ящик.

Взяв оттуда пачку сигарет, он присел на гладкую отесанную чурку у печки и открыл дверцу топки.

- Я до сих пор помню свои ощущения, которые испытывал, когда видел, что кто-то делает какие-то элементы лучше, чем я. Черная ненависть к себе и острое желание узнать о том, кому я завидую, какой-нибудь компромат, который дискредитировал бы все его достижения на корню. И это при том, что я был одним из лучших, если не лучшим учеником своего тренера. Красивых, умных и талантливых людей невозможно не любить, и именно поэтому их невозможно любить. Осознавать свою "хужесть" действительно невыносимо тяжело. Страшно быть выбракованным, сошедшим с дистанции, не прошедшим эволюционный кастингСектанты не боятся показаться "низкоранговыми" по той простой причине, что у них нет понятия о рангах, - Иван курил, выдыхая дым и стряхивая пепел в топку. - Для них демонстрация своего превосходства, даже нечаянная, это чудовищное дурновкусие и бестактность, потому что даже самая невинная демонстрация превосходства априори унизительна для окружающих. Унизить другого человека для сектанта во много раз унизительнее, чем быть униженным самому. Человек с чувством собственного достоинства никогда не позволит себе пренебрежительного отношения к ближнему даже не потому, что он бережно относится к чужим чувствам, а потому, что это ниже его достоинства. Для людей признаться кому-то в том, что он тебе нравится, это все равно что признать, что этот человек лучше тебя. Для сектанта признаться в том, что ему кто-то нравится, это признать, что этот человек хорош. Существуют такие понятия, как "ароматерапия", "арт-терапия", "цветотерапия": считается, что красивые, "радующие глаз" и "греющие душу" вещи обладают лечебным действием. Но лечат не цвета, не запахи, не произведения искусства и не звуки. Лечит аккурат это состояние влюбленности, вбирания красоты. Отказываясь замечать что-то по-настоящему замечательное, человек делает хуже только самому себе. Но мне кажется, что ты нехватки внимания, особенно мужского, испытывать не должна, - Иван бросил окурок в топку и закрыл дверцу.

- Спасибо тебе, конечно, за эту твою очень лестную безапелляционность, но а вот и нет. У меня с этим большие проблемы, и я не верю, что признаюсь тебе в этом.

- Потому что на самом деле для тебя это не имеет значения.

- Почему ты так думаешь? Как любую женщину, меня это задевает. Я чем-то отпугиваю мужчин.

- У тебя есть молодой человек?

Я на секунду задумалась.

- Я даже не знаю. Мы с ним не готовы хоть чем-то пожертвовать друг ради друга, понимаешь? Мне не нравятся такие отношения даже не потому, что он не готов брать ответственность за меня - мне не нравится собственное ощущение безответственности. Мне хотелось бы переживать за человека, который рядом со мной, хотелось бы, чтобы мне было не все равно, чтобы мне было до него дело. А про нас нельзя сказать, что нам есть дело друг до друга. Нет, на словах, конечно, есть, но только на словах. Нам с ним неплохо вместе, но и друг без друга нам не плохо. Я не могу назвать такие отношения "у меня есть мужчина". Давай спать, - я снова предприняла попытку одеться и забраться в спальник.

- Подожди, - остановил меня Иван, возвращаясь в кровать.

За ту ночь он пресекал мои поползновения забраться в спальный мешок восемь раз. У меня даже не было возможности побояться порой мерещившегося мне на фоне темного квадрата незанавешенного окна еще более черного контура в форме медвежьей башки. Уснули мы только под утро, когда уже начинало светать.

 

 

 

*******

 

 

 

Просыпаясь утром у бабушки в деревне в детстве, я часто какое-то время лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к звукам существующего вокруг мира. Надрывное кудахтанье чем-то встревоженного петуха, захлебывающийся лай далекой недалекой собаки, шелест листьев в саду, суматошное птичье щебетание, постукивание топора, потрескивание дров в растопленной с утра пораньше бабушкой печи: не задумываясь над этим, я получала исчерпывающую информацию о населенности, обитаемости пространства, основательной освоенности его человеком - информацию, наполняющую тебя глубинной умиротворяющей уверенностью в доброжелательности и благоустроенности среды.

В городе подобных пробуждений не бывает. В городской какофонии не вычленяются отдельные слагаемые, кроме разве что воя сирен, сообщающих о происходящей где-то беде и погружающих в больничное тоскливо-тревожное латентное сопереживание чужому одинокому обреченному противостоянию силе, как-то повлиять на которую выше человеческих возможностей, которую некоторые считают посылаемыми человеку свыше испытаниями, кто-то - просто чередой несчастных случайностей, кто-то - эффектом бумеранга и расплатой за все причиненное когда-либо кому-либо зло, что суть одно и то же. Не получая жизненно необходимых подтверждений "добробыта", реликтовые участки мозга расценивают это как ситуацию угрозы жизни: живя в городе ты подспудно ощущаешь себя уязвимым со всех сторон, незащищенным и глубоко и всеобъемлюще, хотя и на первый взгляд беспричинно несчастным.  

Проснувшись утром в тоне, я ощутила, что в полудреме по давно забытой привычке прислушиваюсь к таким знакомым, родным звукам: шипение смолы на дровах в печи, похлопывание колеблемой ветром, неплотно прикрытой двери бани во дворе, кононада капель дождя по крыше, "угромчающаяся" при порывах ветра, бульканье закипающего чайника и новый для меня, но идеально вписавшийся в этот дивный набор шум волн.

Дождь шел всю ночь, барабаня по подоконникам, порой убаюкивающе, порой наоборот выдергивая из сна, словно бы разозлившись на уснувшего и переставшего слушать его виртуозные импровизации невоспитанного слушателя.

Приоткрыв глаза, я увидела Ивана, сидящего за столом: он чинил какое-то, как я поняла, рыбацкое приспособление. Я вдруг поймала себя на том, что немного побаиваюсь первой встречи с ним после того, как в наших отношениях произошли такие большие перемены. Это была та самая, намертво въевшаяся в структуры женской психики утренняя боязнь "послеперворазия": страх встретиться с отношением "матроса", страх увидеть пустой взгляд человека, получившего желаемое и утратившего к нему всякий интерес. Наверное, даже никогда не сталкивавшаяся с подобным хамством самая избалованная обожанием фем фаталь, даже с самым галантным и деликатным поклонником, все равно не застрахована от подобных опасений хотя бы в их зачаточной форме.

- Ты даже представить себе не можешь, как сильно ты мне нравишься, - услышала я голос Ивана: он сказал это, не прерывая своей работы, и я зажмурилась от облегчения и удовольствия. 

Он не сидел на полу у моей постели в ожидании моего пробуждения, не любовался мной, трогательной хрупкой спящей красавицей, не щекотал нежно перышком мое лицо и не подал мне подноса с чашкой какао и розочкой в тоненькой вазочке-колбе: он не воспользовался ни одним из штампов, угнездившихся в женской подкорке как эталонные проявления "настоящей любви", он даже не подошел и не поцеловал меня. Но ему каким-то непостижимым образом удавалось одним своим присутствием создавать атмосферу такой концентрированной надежности, что все мои детские и женские страхи растворялись в ней, как металлы в царской водке. Он просто взял и предложил, прямо и внятно, все, что он мог мне дать: свои знания, свои умения, свое внимание и время - не юля, не торгуясь, не подсчитывая, что он получит взамен, не боясь продешевить, не спекулируя и не пытаясь сбыть под шумок неликвид, не теребя украдкой гроши в кошеле, доверяя мне самой, в свою очередь, решать, что и сколько дать.

Мой молодой человек впервые пригласил меня к себе домой спустя почти три года после нашего знакомства. Он жил с матерью и самым ревностным, не совсем здоровым уже даже образом оберегал свое личное пространство от малейших, большей частью мнимых посягательств. Он боялся возможного (неизбежного) неодобрения матерью его выбора (каким бы он ни был), боялся нашей с его матерью возможной (неизбежной с таким типом матерей) конфронтации, боялся усиления женского влияния и контроля в своей жизни и панически боялся каких-либо обязательств, на которые его незавидных силенок и впрямь не хватало. Подобная не украшающая мужчину антимужественная несамостоятельность могла бы быть довольно отвратительной, если бы не одно "но": он и сам все это признавал, и меня подкупала его самокритичность и честность, позволявшая мне предельно четко понимать, с чем я имею дело и не питать никаких иллюзий на его - и наш с ним - счет.     

- Я отплыву в море ненадолго, попробую поймать что-нибудь, - Иван встал и, аккуратно неся в руках неизвестный мне предмет, над которым кропотливо трудился все утро, вышел из комнаты.

Я еще какое-то время подремала: я не выспалась ночью, но странным образом выспалась за пару часов этой утренней дремы. Проснувшись, я умылась и позавтракала. Добрых полчаса мне понадобилось, чтобы расчесать не расчесанные после бани, что было большой ошибкой, волосы, еще сильнее спутавшиеся за беспокойную ночь. Закончив с этим, я почистила и поставила варить остатки найденной в кладовке картошки. Пока я хозяйничала, вернулся Иван с несколькими тушками пойманной и уже почищенной им на берегу селедки: в окно я видела, как к выброшенной им требухе слетелись моментально чайки, привыкшие, что у человеческого жилища частенько можно чем-то поживиться.    

Я пожарила рыбу и, хотя тушки пристали к исцарапанному дну старой дрянной сковородки и неаппетитно развалились при переворачивании, у нас все равно получился необыкновенно вкусный обед.

В комнате густо пахло горячей домашней едой, смолой, дымом, морской водой, воском свечей и почему-то - цветными карандашами.

Мы сидели за столом, я смотрела на Ивана, и вдруг как никогда раньше прожекторно ясно осознала, прочувствовала всеми ядрами всех своих клеток, совершенно тривиальную и самоочевидную истину: что передо мной живой человек. Люди убеждены, что они всегда прекрасно осознают этот кажущийся им непреложным факт, но в действительности другой человек это лишь один из элементов заданного стечения обстоятельств, сумма выгод и угроз, постоянная боеготовность к внезапному выпаду, психологическому дискомфорту, пробуксовке в механизме взаимодействия.

Глядя на Ивана в тот момент я прочувствовала не свои ощущения, а его: в том, что испытанные мною эмоции были не моими, а именно Ивана, сомневаться не приходилось, потому что это были мужские переживания, моей женской природе совсем незнакомые. Я почувствовала его влюбленность, сильную, с изрядной примесью мужской гордости ценным трофеем - женским расположением и доверием, вкупе с не менее изрядной долей тревоги это доверие не оправдать, и мелкими, но царапающими вкраплениями грусти от парадоксального сочетания: сожаления о неминуемых последствиях сделанного, которые он уже предвидел, но о которых еще ничего не подозревала я, при отсутствии сожалений о сделанном.

Мы с ним сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего. Ничего из того, о чем я могла бы рассказать своим друзьям, чтобы вызвать у них животрепещущий интерес и легкую, а то и не легкую зависть и лицемерное почтительное мычание, которое вызывают разговоры на "ультраостросоциальные" темы, рассказы о дорогих путешествиях в экзотические места и возбужденные отзывы об участии в нашумевших псевдокультурных "событиях года" и якобы общественнополезных массовых акциях. Разговоры, которые мне самой всегда казались не только смертельно скучными (хотя я и изображала ожидаемую, и даже вымогаемую у меня жадную заинтересованность) - которые вызывали во мне чувство мучительной, удушливой неловкости от их невыносимой искусственности и манерности. Мне до ломоты в скулах было стыдно за себя и всех и каждого в отдельности за этот хоровой петушье-кукушкин поток хвалебных од несуществующим платьям голее голого голых королей. Люди в промышленных масштабах генирируют пыль в глаза, создают некие потемкинские образы, страшно фальшивя и переигрывая, но не вызывая у нечувствительной к подобной бездарной игре публики и тени смущения этим дешевым позерством, ужимками и кокетством. И точно так же корчила из себя что-то и изрекала некие злободневные пустопорожние слоганы я сама, потому что по-другому никак, потому что пытаясь быть собой и вести себя естественно, ты выбиваешься из общей массы и выглядишь, как городской сумасшедший, забредший в оживленное кафе.

Мы просто сидели вдвоем в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего - ничего из того, что так опустошает и лишает меня воли к жизни в обществе людей. Никто не пытался самоутверждаться за мой счет и раскурочивать мою самооценку, на корню обесценивая мои достоинства и достижения. Никто не применял ко мне эмоционального шантажа с целью завладеть контрольным пакетом моих акций и обязать меня к круглосуточной обратной связи с безлимитным доступом ко всем моим эмоциональным ресурсам. Никто не учил меня жизни и не рвался изо всех жил объяснить (на голубом глазу назначив себя моим персональным тренером личностного роста, "для моего же блага") что я все делаю не так, что я кругом неправа и кругом перед всеми виновата.

Мы сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ничего - ничего, кроме чего-то, грозящего полностью перевернуть - уже переворачивающего - уже перевернувшего все мои представления о себе, своем значении и предназначении в жизни.

- Я поняла, почему институт брака переживает сегодня кризис, - сказала я, заметив пристальный взгляд Ивана, которым он рассматривал меня. - Потому что люди больше не живут в частных домах. Частный дом требует наличия хотя бы двух пар рук. В одиночку банально не управиться. В городской квартире человек человеку не нужен.

- В этом смысле человек человеку сегодня в принципе не нужен.

- А в каком смысле нужен?

- Пчелы одного роя, - по установившейся у нас традиции издалека начал Иван, - действуют настолько согласованно, что это уже больше напоминает клетки единого организма. Пчелы непревзойденные гении кооперации, в этом им просто нет равных. Но сама по себе пчела не обладает даже крупицами интеллекта. Если вход в улей сдвинуть всего на полсантиметра, рой не сможет попасть внутрь. Пчелы будут долбиться в стенку в то место, где раньше был леток, до тех пор, пока кто-нибудь случайно не ввалиться внутрь. Также в природе существует такое непостижимое животное, как барсук. Барсуки строят норы, планировка которых поражает воображение даже профессиональных инженеров. Многоуровневые, с вентиляцией и сетью аварийных выходов, так грамотно спроектированные, что риск затопления или обвала тоннелей практически исключен. Барсук различает десятки видов растений и знает оптимальные условия хранения для каждого из них: все свои запасы он складирует на разных этажах с разным температурным режимом. При всем при этом барсуки - законченные одиночки и социопаты. Они вообще не контактируют с себе подобными, даже мамаши выставляют своих чад за дверь, едва те становятся способными держаться на своих тоненьких подламывающихся лапках. Чем более социален вид, тем ниже уровень интеллекта у каждого отдельно взятого члена этого социума - и чем ниже этот уровень, тем более склонен вид к коллективному существованию, - Иван встал из-за стола и начал потихоньку между делом собираться, я пошла на кухню помыть за нами посуду. 

На заре эволюции на земле существовали только одноклеточные протоорганизмы, которые в какой-то период начали объединяться в колонии, - продолжал Иван: его было хорошо слышно из соседней комнаты через настежь открытую дверь. - Один вид поглощал и перерабатывал продукты распада, производимые другим видом, третий вид питался метаболитами, выделяемыми первым видом - это был такой слоеный пирог, нахождение внутри которого было взаимовыгодно всем. Постепенно из этих колоний начали формироваться многоклеточные организмы. То есть прообразом многоклеточного организма было, по сути, стадо не связанных между собой автономных одноклеточных. Если изолированные клетки смогли объединиться в целостную многоклеточную структуру, то и разрозненные многоклеточные организмы тоже вполне могли бы, наверное, срастись в "многоорганизменный" организм. Современные социальные сети это что-то очень похожее на своеобразный анатомический атлас такого организма. Конгломерат стандартизированных, легко воспроизводимых и взаимозаменяемых компонентов. Клетки нужны друг другу, но не в том смысле, который обычно вкладывается в это понятие.

- Но ведь клетки должны жить душа в душу и в едином порыве работать на общее благо во имя светлого будущего. Мы же имеем в соцсетях такую кровавую баню, что приходи кума глядеть.

- Ну, тысячелетиями управлявшая человеческим поведением внутривидовая борьба тоже так быстро себя не изживет. Многоклеточные организмы существуют уже миллионы лет, а клетки до сих пор помнят славные былые деньки, когда они поживали на вольной волюшке каждая сама по себе. Онкология это, как говорят генетики, саботаж сорвавшихся с цепи иммунитета клеток, решивших жить, как деды в старину - вне системы. Недавно я смотрел исторический сериал о раннем средневековье - о викингах, кельтах, монголах. На протяжении всего своего существования люди на всех континентах занимались тем, что либо вели кровопролитные завоевательные войны, либо развязывали междуусобные распри. То есть люди занимались физическим истреблением представителей своего вида практически безостановочно, с незначительными перерывами, чтобы нарастить мощности для следующей резни. Весь Шекспир об этом. И такой образ жизни был нормальным и будничным еще совсем недавно. Еще каких-то лет сто назад убить человека для человека было так же легко и просто, и ничуть не предосудительно, как в наши дни написать комментарий на сайте. Язык сегодня, по сути, единственное оставшееся в распоряжении людей легитимное оружие против ближнего. Раньше тебе положили бы доску на грудь и проехали бы по этой доске на коне, выкололи бы глаза, содрали бы кожу, закопали живым или живьем сожгли бы, залили бы в горло расплавленный свинец, - сейчас же о тебе просто напишут гадость: прогресс, как говорится, налицо. Не так уж и плохо, если подумать. 

- И все равно я не представляю, как можно выстраивать отношения, обходясь без языка, - в отсутствие губки и средства для мытья посуды, пригоревшие к сковородке остатки мне приходилось отскабливать содой из полторалитровой банки, стоявшей на столе у рукомойника и, по всей видимости, именно для мытья посуды и припасенной.

- У меня есть племянник, сорвиголова десяти лет. Очень смышленый и разносторонний ребенок с изумительным чувством юмора. Когда я приезжаю к нему в гости в город, мы с ним ходим в спортзал - он увлекается акробатикой на батуте, гоняем на картах в картинг-клубе, катаемся на самокатах по набережной, смотрим кино, играем в компьютерные игры, ездим в путешествия с ночевками в палатке, лазаем по скалам. Мы почти не разговариваем друг с другом. Мы просто вместе радуемся жизни и получаем несказанное удовольствие от наличия друг друга друг у друга. У нас идеальные отношения, а как люди называют идеальные отношения? Они называют их "мы понимаем друг друга без слов". А как люди описывают свои сильные эмоции? Они описывают их "у меня нет слов", - Иван достал из-под рукомойника полное помойное ведро и выплеснул воду прямо с крыльца.  

- Хорошо, а если отношения не идеальные? - я начала расставлять вымытую посуду на полке. 

- Если человек сам не понимает, насколько уродливо он себя ведет, никто, никогда и никак не сможет втолковать ему этого, - Иван пристроил пустое ведро на место и начал проверять печку, разбрасывая кочергой остывшие угли по топке, чтобы убедиться, что огонь полностью погас. - Человек либо прекрасно все понимает сам, либо действительно не понимает и не может понять, потому что ему не достает умственных возможностей и внутренней культуры, или потому что по каким-то причинам ему психологически выгоднее делать вид, что он не понимает. Ничто в мире не может мотивировать человека быть человеком, только абсурдная добрая воля, как и ничто в мире не может мотивировать человека быть человеком думающим, кроме этого же - аномальной потребности думать, знать и понимать.

- А если человек обидел тебя нечаянно, если возникло недоразумение? - Иван пошел проверять печку в спальне, я прошла за ним и тоже начала складывать свои вещи.

- Знаешь, за всю свою долгую жизнь я понял, что никаких нечаянно не бывает. Просто не бывает и все. Если человек поступил так, а не иначе, это значит только то, что он хотел поступить так и не иначе. Сектанты смотрят на это приблизительно так: если человек бессовестный подонок или дурак, с ним бесполезно разговаривать - зачем тогда такие отношения? Если у человека есть врожденное чувство такта, он не станет нащупывать, а уж тем более целенаправленно бить в больные места - зачем в таком случае толочь воду в ступе? Дети не выстраивают отношения, потому что отношения это то, что не нужно уметь выстраивать, что не нужно выстраивать вообще, потому что отношения это то, что выстраивается само собой. Не по правилам, без натуги, так же естественно, как дыхание. Под выражением "нужно уметь выстраивать отношения" люди подразумевают "нужно уметь имитировать отношения" и, требуя этого умения от окружающих, они всего-навсего ждут от них уступок, читай - согласия поддаться на их манипуляцию. Конфликт возникает там, где одна сторона отказывается подчиняться и слушаться манипулятора.

Одевшись и навъючив на себя свои рюкзаки, мы вышли на улицу. Подперев входную дверь предназначавшейся для этого рогатиной, Иван выровнял накренившийся чан под одним из дождевых стоков, и окинув хозяйским взглядом хозпостройки и удостоверившись, что все в порядке, кивком головы пригласил меня следовать за ним. 

- Ты хочешь сказать, что любые отношения по определению в той или иной степени невротичны?

- Я читал об одном крупном исследовании, в ходе которого психологи протестировали на созависимость несколько тысяч пар. Без признаков созависимости среди них оказалась всего одна. Одна-единственная парочка каких-то дауншифтеров, обосновавшихся на глухом хуторе где-то на берегу Байкала. Мой рыбак-кинолог как-то рассказывал мне об основных принципах дрессировки собак. Собака - стайное животное, и семью хозяина она воспринимает как свою стаю. В стае всегда в обязательном порядке существует иерархия с вожаком во главе. Если хозяин не сможет утвердить свое первенство, доминировать начнет пес. Бывают собаки - прирожденные лидеры. Но вот если доминировать вынуждают собаку, не имеющую лидерских наклонностей, она покорно займет место предводителя стаи, но будет страдать, находясь не на своем месте. Люди - стайные существа, и им свойственны ровно те же инстинкты, что всем без исключения стайным существам, а инстинкты это то, что никогда не исчезает насовсем. Видоизменяется, затухает, переходит одно в другое, но не исчезает. Человеческая психика так устроена, что люди просто физически не способны выстраивать равноправные партнерские отношения. Человеку необходимо знать, кто тут главный, и чувствовать "твердую руку", не ощущая которой он инстинктивно начинает, иногда даже против своей воли, сам водить "мягкую руку" за руку. Любые отношения невротичны. Не уверенные в своей значимости для партнера и зависимые от него, люди всевозможными способами стремятся снизить уверенность партнера в его собственной значимости, чтобы сформировать в нем зависимость от себя. Так и возникает этот порочный проклятый замкнутый круг: чем больше ты унижаешь близкого человека, тем меньше уважаешь его и - тем больше унижаешь. Пока в какой-то момент не обнаруживаешь, что больше всего в жизни зависишь от человека, которого больше всех презираешь, и который полностью, до полной потери дееспособности зависим от тебя. И которого до такого непотребного состояния довел ты сам собственноручно своими сознательными и неосознанными нападками, придирками, одергиваниями и наиподлейшей деструктивной критикой.  

Обходя глубоченные лужи, мы шли по лесной дороге, задевая мокрые ветки густых зарослей кустов вдоль обочин и стрясая с них каскады холодных капель. В лесу стоял туман, настолько плотный, что я едва различала мужскую фигуру всего в двух шагах впереди меня. Зефирные клубы стелились, словно разложенная гигантской ложкой кислородная пена, в прорехах между деревьями.

- Еще один камень преткновения - двойные стандарты в отношении глазных соринок. Свои собственные лесосплавы люди будут до посинения прикрывать, как пятно на обоях, копеечными безвкусными постерами, в то время как при измерении чужой соринки ни у кого рука не дрогнет выдавать белое за черное, сгущать краски, передергивать факты и подменять понятия, а подобная подвижность шкалы добра и зла страшно расшатывает психику. И вот теперь представь отношения, в которых ничего из этого больного набора нет вообще. Нет попыток доминирования и манипуляции. Нет сволочной давки в ведре с крабами. Нет спортивной ходьбы по трупам. Нет гонок на вершину пищевой цепи. Нет толкотни локтями не на жизнь, а на смерть за куцый клочок земли под солнцем. Нет меркантильного перетягивания рваного одеяла на себя. Нет никакой подковерной мышиной возни. Нет детских истерик и энергетического вампиризма. Если ты сможешь это представить, то ты сможешь понять, что такое болотные сектанты.    

- То есть все человеческое им чуждо? Но хоть какие-то слабости у них есть? Ревность? Сектанты ревнуют друг друга?

- Знаешь, и снова нет. Ревность это проявление эгоцентричного потребительского собственнического отношения. Сектанты не моногамны. С точки зрения людей они ведут "беспорядочный половой образ жизни".

- Час от часу не легче!

- Ты сама все поймешь, когда увидишь их. Они просто очень, вот правда, очень, очень красивые. Глазам не верится и глаза разбегаются. 

-  И они без всяких сожалений и угрызений совести меняют одного партнера на другого?

- Они не меняют партнеров. Они... имеют отношения одновременно все со всеми.

- Шведская семья размером с целую деревню?

- Не совсем… Смотри: у каждого современного человека широкий круг общения. С кем-то ты общаешься раз в год, с кем-то встречаешься через день, но все твои друзья и знакомые присутствуют в твоей жизни, а ваши отношения - в разных форматах - сохраняются. В определенный момент в определенных обстоятельствах ты хочешь встретиться именно с этим человеком и никаким другим: на артхаусный фестиваль лучше пойти с другом, разбирающемся в авторском кино, а на шумную вечеринку лучше не звать интроверта-социофоба, это понятно. Точно так же общаются друг с другом и сектанты с той лишь разницей, что без присущего людям ханжества они вступают в интимные отношения, если обоим или... большему количеству партнеров этого захочется. Но они занимаются сексом не часто, для них секс это просто один из аспектов отношений. Одна из множества силовых линий - и далеко не самая сильная - их силовых полей.

- Но ведь давно доказано, что когда "все вокруг колхозное, все вокруг мое", это значит, что все вокруг ничье. Коллективная ответственность это безответственность.

- У людей. У сектантов с личной ответственностью все хорошо. 

- Они вообще способны чувствовать хоть что-то? Хоть что-то может их расстроить или вывести из себя?

- Ты не понимаешь, они не "не чувствуют" эмоций, они просто быстрее их проживают. В традиционной последовательности "отрицание - гнев - торг - депрессия - смирение" они как бы проскакивают фазы. Для них эта череда настроений стартует сразу со смирения. Объективно потребностью человека можно назвать только потребность, удовлетворение которой жизненно необходимо: потребность в воздухе, пище, воде и сне. Все остальные потребности являются второстепенными, более того, зачастую они не являются потребностями вовсе. Проблема современного человека состоит в том, что люди не просто считают свои не-потребности потребностями - они считают их потребностями первой необходимости. Исходя из этой установки, мозг реагирует на дефицит желаемого как на опасность для жизни. Отсюда возникает подавленность, апатия и хандра, но вместо того, чтобы объяснять своим пациентам, что они не нуждаются в том, без чего им жизнь так не мила, психологи предлагают решать эту проблему позитивным мышлением и самовнушением, будто ты счастлив, несмотря на то, что ты, согласно современным градациям успешности, - распоследний неудачник. У сектантов этой проблемы нет в принципе. Они рассуждают примерно так: "Мне это действительно нужно?" - "Нет" - "Нет проблем". "Мне это нужно?" - "Да" - "Я могу это получить?" - "Да" - "Нет проблем". "Мне это нужно?" - "Да" - "Я могу это получить?" - "Нет" - "Значит, эта проблема не имеет решения". Зачем в таком случае тратить на это душевные силы?

- Все так просто?

- Все так просто, но совсем не так, - улыбнулся Иван. - Скоро нам нужно будет перейти реку по подвесному мосту - сможешь? Ты не боишься высоты?

- Нет, - легкомысленно соврала я.

Река, к которой мы тем временем приблизились, протекала по дну расщелины метров тридцать глубиной, через которую на металлических тросах был натянут упомянутый мост с веревочными перилами и узенькими, через одну сломанными дощечками-"шпалами", на которых едва-едва умещались рядом оба сапога. Увидев эту картину, я почувствовала, как мои ноги потеряли чувствительность, словно бы мне вкололи эпидуральную анестезию. Иван, ободренный моим бесстрашием, так неосмотрительно высказанным мною несколькими минутами раньше, шагнул на мост, раскачивавшийся под ним с амплитудой, от которой волоски у меня на руках встали дыбом под прямым углом к коже. Вцепившись обеими руками за перила, я последовала за ним, борясь с нечеловеческим душераздирающим ужасом и всеми силами стараясь не смотреть вниз, где текла река, мутная настолько, что ее воды были густыми и белыми, как раствор извести.

Глубокий, но к счастью, не широкий провал в земле, наконец, закончился. 

- Какие еще аттракционы меня ждут? К каким еще проверкам на прочность мне быть готовой? - спросила я, сходя на твердую землю, будучи уверенной, что Иван скажет, что мои похождения по мукам на этом закончились, потому что ну сколько уже можно, в самом деле, но Иван не оправдал моих надежд:

- Боюсь, тебе придется еще немного потерпеть.

- Ты издеваешься? - я улыбалась, стараясь, чтобы уголки моих губ дрожали не слишком заметно: я давно перешла грань, за которой держишься уже не из последних сил - ты изрядно подрастратил выданный тебе организмом щедрый кредит.

Я знала, что потом, когда-нибудь, буду вспоминать обо всем, как о красивом кино, героиней которого я случайно оказалась, и что со временем это "кино" и вовсе станет одним из моих самых любимых. Но это будет потом, когда все происходящее перейдет в разряд воспоминаний, в которых я буду продолжать существовать в виде своей бесплотной, а потому не способной испытывать страха, холода и усталости - и не могущей физически пострадать - ипостаси. 

Иван взял мои руки в свои и крепко сжал.

- Я читал, что у людей с серьезными заболеваниями значительно уменьшаются болевые ощущения, когда их держит за руку близкий человек. Просто волшебство какое-то, да?

- Быть волшебником так просто.

- Все должно быть настолько просто, насколько это возможно, но не проще, - снова процитировал Альберта Эйнштейна Иван.

Несколько секунд мы стояли, глядя друг на друга, и я подумала, что сейчас он точно поцелует меня: только в тот момент я осознала, что мы еще ни разу не целовались, хотя восемь раз подряд занимались любовью прошлой ночью - но он почему-то опять не сделал этого. Отпустив мои руки, он шутливо натянул мне на глаза капюшон дождевика:

- Ты не обращала внимания, что стоит надеть капюшон, как сразу начинаешь чувствовать себя неуловимым ассасином?

Я вымученно улыбнулась. 

По скользкой козьей тропке мы спустились с холма и углубились в лес, преимущественно сосновый, а потому светлый, без чащобной мрачности и гнилой склепной сырости. Через лес вела наезженная грунтовая дорога из мельчайшего белоснежного песка, напоминавшего "муку" балтийских пляжей, с легким янтарным отливом тысячелетиями капавшей на него смолы. После прогулки по мосту меня еще долго пошатывало и казалось, что земля раскачивается у меня под ногами. 

Вдоль дороги во мху то и дело призывно мелькали шляпки грибов, которые я поначалу игнорировала, но которые все настырней и настырней бросались в глаза.

- Он съедобный? - спросила я Ивана, не преодолев искушения и сорвав-таки один из них.

- Да, это подосиновик.

Гриб был молодой и какой-то весь такой ладненький и крепенький, что у меня, вообще не грибника, рука не поднялась выбросить его. Все больше увлекаясь, я начала срывать гриб за грибом и, поскольку мне некуда было их класть, то просто прижимала свой урожай одной рукой к груди. Иван с интересом наблюдал за мной, ожидая, чем все это закончится. Заметив очередную заманчивую шляпку, я чуть отошла от дороги в кусты.

- Я смотрю, мишек ты уже не боишься? - едва Иван произнес свой вопрос, как где-то в чаще громко хрустнула ветка. 

Понимание, что я выгляжу глупо, как и понимание, что ветка хрустнула не где-то в чаще, а под моим собственным сапогом, пришли уже после того, как я, сорвавшись с места, пулей пролетела с добрых полсотни метров.

- Да подожди ты! - смеясь у меня за спиной, пытался угнаться за мной Иван.

В сапогах и с рюкзаком на плечах очень быстро я выбилась из сил и начала задыхаться. Остановившись, я обнаружила, что со всех ног неслась, не чувствуя под собой земли и не помня себя, но грибы не растеряла и не выбросила: бежала, так и продолжая бережно прижимать их руками к груди.

- Ты хотела, чтобы мишка сожрал тебя сразу с гарниром? - веселился Иван.

- Иди к черту, - огрызнулась я, пытаясь отдышаться и восстановить дыхание. - Я первый раз в жизни собирала грибы!

- Да уж, инстинкт собирательства - самый древний и воистину один из самых непотопляемых человеческих инстинктов. Как говорил мой дед, от золотой лихорадки противоядия нет. Так и понесешь их?

- А куда мне их девать? Жалко же выбрасывать!

- В рюкзаке они раструщатся, - Иван огляделся по сторонам.

Сорвав разлапистый лист лопуха на обочине, он свернул его кульком и я сложила в него свои подосиновики.

- Кстати, а чувство юмора у твоих сектантов есть? - чтобы заболтать мой бесславный спринт, спросила я.

- Чувство юмора? А хороший вопрос. Чувство юмора у них, безусловно, есть. Просто, как бы это сформулировать... Любая шутка смешна только поначалу. Уже спустя какое-то время она перестает казаться смешной - когда ты привыкаешь к ней. Сектанты быстрее переносятся на этот этап, когда шутка уже становится не смешной. Они постоянно разыгрывают и поддразнивают друг друга, и я всегда наблюдаю за их выходками с умилением сельского дурачка, но сами они не смеются. Просто у них внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, зарождается очень сильное щекочущее ощущение, очень сильное и очень приятное, но я не знаю, с чем его сравнить.

- Эээ... с кульминацией сексуального акта, как бы банально это не звучало?

- Знаешь, в чем-то это даже приятнее этой самой кульминации, ты уж тоже прости мне банальность таких параллелей. Правда, это ощущение ни на что не похоже.

- А там точно никого нет? - спросила я, косясь на кусты: меня не покидало ощущение звериного присутствия где-то неподалеку и взгляда в затылок, отчего у меня невольно чуть выгибалась спина и сводило лопатки, словно бы тело стремилось как можно дальше отстраниться от источника этого буравящего излучения.

Я чувствовала каждый свой позвонок и всей поверхностью спины ощущала насколько она... легко расцарапываема, прокусываема, раздираема и ломаема.

- Когда я жил в городе, я выгуливал свою собаку в парке возле дома. Парк был запущенный и заросший, почти безлюдный, но мы с собакой все равно уходили в самые дебри, где я мог спустить ее с поводка и дать ей свободно побегать. Бывало, мы забирались в такие непроходимые джунгли, что даже у меня начинал пробегать холодок по позвоночнику, но все мысли: о медведях, энцефалитных клещах, змеях, маньяках - мгновенно улетучивались, стоило мне услышать звук, от которого по-настоящему стыла в жилах кровь. Стук о землю палок для скандинавской ходьбы. Этот звук приближается, нарастает, становится все ближе и ближе, и в какой-то момент раздается щелчок расчехляемой иерихонской трубы, после чего тебя просто сбивает с ног ударная звуковая волна истошного женского крика, смысл которого сводится к тому, какие репрессии стоило бы применить к нерадивым владельцам собак, выгуливающих своих зверюг без поводка. Человек Руки-палки для скандинавской ходьбы.  

Я рассмеялась, хотя с трудом переводила дыхание: дорога резко забирала в гору, и когда мы поднялись на вершину, я едва переставляла задеревеневшие ноги. Наверху лес внезапно заканчивался и, вырвавшись из зарослей, дорога, как с трамплина, ныряла прямо в песчаное море: внизу перед нами во все стороны от горизонта до горизонта простиралась пустыня. Каноническая пустыня с живописными барханами, оплетенными рюшами из оползней песка, чуть розоватого от примесей местной, малинового цвета, глины. Я с немым недоумением посмотрела на Ивана.

- В средневековье монахи крайне неудачно вырубили здесь лес, - поскальзываясь на осыпающемся под ногами песке, мы начали спускаться в долину. - Местный монастырь владел целым концерном солеварен, а для выпаривания соли нужно очень много дров. Сочетание мелкого, как пыль, песка и постоянного ветродуя оказалось катастрофическим. Пустыня начала стремительно разрастаться и продолжает увеличиваться до сих пор, оттесняя лес и засыпая местные деревни. С этим экологическим бедствием пытаются бороться, повсюду устанавливают сдерживающие заграждения и высаживают кусты, однако пока, как видишь, без видимых результатов. К слову, на Куршской косе, о которой ты только что вспоминала, странствующие дюны замели заложенный там в свое время крестоносцами рыцарский замок. Так что у наших избушек шансов не было тем паче, - Иван подбородком показал на виднеющиеся вдалеке среди насыпей скрюченные домишки.

Склон одной из песчаных гряд, мимо которой мы шли, был весь утыкан коротенькими деревянными крестами - верхушками крестов, заметенных песком почти до самой горизонтальной перекладины. Местами из песка выпирали уголки каких-то полуистлевших деревянных ящиков, кое-где валялись кости. Время от времени по песчаным сугробам пробегали пушистые зайцы, которых здесь почему-то было много и которые совсем нас не боялись, стояли "столбиками" между крестообразными обрубками и с любопытством провожали нас своими блестящими угольками. 

- Ветер постоянно раздувает здесь могилы. Жители близлежайших поселков собирают и перезахоранивают останки, но ветер вскрывает захоронения быстрее, чем люди успевают закапывать их, - увлекшись фотографированием очаровательных зверьков, сообщение Ивана я осмыслила не сразу.

Лишь спустя несколько секунд я соотнесла, что выглядывающие из песка расщепленные остовы это ничто иное, как древние гробы, а кости - человеческие. Через несколько метров мы увидели ряд зияющих свежевырытых могил, подготовленных для перезахоронений. 

Миновав колоритное кладбище, мы вошли в оставленную людьми деревню, вытянувшуюся в одну улицу. Деревянный тротуар вел вдоль дворов с горбами песка за заборами к заброшенному храму на окраине поселка. Иван кивком головы предложил мне зайти внутрь, и мы поднялись по добротной каменной винтовой лестнице на колокольню высотой с пятиэтажный дом, с потолка шатровой крыши которой свешивался чудом сохранившийся колокол.

- Не хочешь позвонить?

- Он... работает?      

- Ага, - улыбнулся Иван, протягивая мне веревку, прикрепленную к языку колокола.

Я машинально взяла веревку и потянула. Многопудовая махина тяжело подалась, начала раскачиваться, поначалу тяжело и медленно, но с каждым махом набирая амплитуду и скорость, пока в какой-то момент не раздался оглушительный, сотрясающий стены и пол под ногами звон. Я видела, как мелко вибрируют воздушные толщи вокруг нас, долго-долго не замирая, словно треплющаяся вокруг огонька свечи аура, и это студенистое дрожание распространялось, расходилось над невообразимым, фантасмагорическим пространством-перевертышем, где миры поменялись местами: некогда полное жизни поселение погребли под собой пески, в то время как из-под земли оказались исторгнутыми на свет божий мертвецы, давно погребенные в экваториальной пустыне, почему-то вдруг расползшейся в приграничье Северного полюса...

Вдруг откуда-то из переулка на улицу вышла лошадь, по всей видимости, привлеченная колокольным звоном, а следом за ней еще четыре. 

- У меня бред, да? От переутомления, от твоих страшилок, от хронического стресса...

- Один местный предприниматель много лет назад завез сюда якутских лошадок, чтобы туристов развлекать, - улыбнулся Иван. - Но что-то пошло не так. Он уехал, а лошадей бросил. Однако коняшки сумели неплохо устроиться: летом их подкармливают туристы и рыбаки, зимой они питаются ягелем, как олени.  

- Видишь, язык нужен не только для того, чтобы выяснять отношения. Язык нужен еще и для обмена информацией. Вот как твои сектанты учат своих детей?

- Научные знания это формулы. Если ты понимаешь формулы, ты понимаешь суть процессов, которые ими описываются. Если нет, то и при помощи слов будет очень трудно объяснить тебе что-либо, и ты все равно вряд ли что-то поймешь. Язык должен был помочь сократить дистанцию между теми, кто понимает, и теми, кто нет. Но если последние сами отказываются от усилий по преодолению этой дистанции, необходимость в языке пропадает.

- Люди не смогут обходиться без языка. Большинство людей теряются и не понимают, как им воспринимать ту же фотографию в соцсети, если она не сопровождается пояснением. Если ты не подпишешь "Как красиво: закат на море", посетители твоей страницы не поймут, что ты имел ввиду, выкладывая фото заката на море.

- Да, но ведь и текст не воспринимается без картинки. И если картинка без текста еще худо-бедно может быть понята, то вот текст без картинки - однозначно нет. К тому же пояснение необязательно должно быть словесным. Это могут быть - а чаще всего это они и есть - смайлы и всевозможные стикеры.

- Ты клонишь к тому, что это ожидает всех людей? Такое же разделение, как у ваших сектантов? 

- Лингвисты проанализировали речи американских кандидатов в президенты шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годов и отметили, что они состояли из слов, входящих в словарный минимум ученика восьмого-девятого класса, - рассказывая, Иван, и я за ним, начал спускаться по лестнице вниз. - Стремясь сделать свое выступление максимально доходчивым для максимального количества избирателей, политики ориентировались на интеллектуальный уровень выпускника средней школы, потому что приблизительно таким уровнем обладал среднестатистический представитель их электората. Проанализировав речи современных политических деятелей, филологи установили, что их лексикон упростился до словарного запаса пятиклассника. Преподаватели ВУЗов говорят, что айкью современных студентов по сравнению с предыдущими двумя поколениями заметно снизился - но это видно и невооруженным взглядом.

Мы вышли на улицу: лошади, стоило только нам появиться в их поле зрения, тотчас же окружили нас. Лошадки были приземистыми и коренастыми, чуть крупнее пони, и выглядели неухоженными, их гривы спутались, а на шкуре местами зияли проплешины, но ощущения истощенных и оголодавших животные не производили. Назойливые, как мухи, они выпрашивали еду, кусаясь, гневно фыркая и издавая требовательное ржание. Иван снял свой рюкзак и отыскал в нем пакет с печеньем. Я села прямо на деревянный настил тротуара.

- Чудовищная безграмотность совсем крохотных текстов в соцсетях во всей красе демонстрирует абсолютную немощность носителей языка, - Иван раздавал печеньки столпившимся вокруг него жеребцам, отгоняя самых оборзевших, пытавшихся распотрошить его рюкзак на земле. - Я не "грамарнаци", но письменный текст это как рентген мышления. Сегодня люди в прямом смысле не могут связать двух слов. Они не знают значения слов, не знают, как называются те или иные явления и объекты окружающего мира, не помнят самых простейших базовых правил синтаксиса. Их речь, устная и письменная, как горстка деталей лего, собрать из которых конструктор они не в состоянии, и они просто обмениваются друг с другом пригоршнями деталей - собирай, как хочешь, сам. Безграмотно пишут даже филологи, даже кандидаты наук, я лично знаю нескольких таких товарищей, сообщения которых - просто бессвязный поток сознания без знаков препинания и заглавных букв. Логопеды говорят, что сегодня в геометрической прогрессии растет количество расстройств, связанных с произношением и восприятием устной речи, и написанием и чтением текста: всевозможные дислексии, дисграфии, дислалии и прочее.

- Безграмотность в сообщениях зачастую объясняется бешеным темпом современной жизни. Людям просто некогда проверять и исправлять свои ошибки.

- Язык это очень инертный способ передачи информации, так и есть. Это как вместо звонка в дверь использовать рояль. Приходишь ты в гости к подружке и вместо того, чтобы позвонить в дверной колокольчик, открываешь крышку и, откинув фалды фрака, пробегаешь пальцами по клавишам... Для обслуживания повседневного общения обычных людей за глаза хватит какой-нибудь простой знаковой системы наподобие пиктографического письма, а в устном общении люди вполне могут обходиться междометиями. Сектантов же язык не устраивает по той причине, что он катастрофически не успевает за скоростью их восприятия. Сектант улавливает содержание сообщения намного быстрее, чем слова последовательно, один за другим продуцируются речевым аппаратом или набираются на клавиатуре ноутбука. Американский писатель Тед Чан в одном из своих произведений описывал вымышленный язык инопланетян, который состоял из иероглифов, но обозначающих не какое-то одно понятие, а целый блок информации, для передачи которой словами понадобилось бы написать абзац, а то и целую страницу текста. То есть, это были очень компактные и при этом невероятно "смысловместительные", "смыслоемкие" символы, позволяющие передавать сообщение размером с "Войну и мир" сотней-другой закорючек.

- Мне кажется, такой язык невозможно изобрести.

- Современные языки ведь тоже давно и упорно стремятся к этому. Немецкий язык любит объединять несколько слов в одно, образуя трех, четырех и пятикоренные слова. Сомнительный способ упростить и ускорить процесс передачи информации, конечно, но тенденция ясна. Русский язык славится своим мозголомным синтаксисом: любое сложносочиненное или сложноподчиненное предложение можно усложнять до бесконечности, навешивая на него всевозможные вставные и приставные, вводные и какие там еще бывают конструкции. Это тоже говорит о стремлении языка научиться передавать большие объемы содержания меньшим количеством "единиц техники".   

- У меня такое чувство, что ты рассказал мне о сектантах уже вообще все, и я теперь не знаю, зачем мне к ним тащиться.

Иван отряхнул от крошек ладони и поднял с земли рюкзак:

- Пора бы и нам пообедать.

Он провел меня в одну из заброшенных избушек рядом с храмом. В покинутом доме сохранялась почти вся внутренняя обстановка: на кухне стояли стол, стулья, полки для кухонной посуды и пара небольших старых холодильников с прогнившими дверцами. В жилой комнате оставались оставленные хозяевами диван, продавленные кресла, кровать, заправленная тканым покрывалом, старенький телевизор на ножках, покрытый классической вязаной кружевной салфеткой с лохмотьями свалявшейся пыли на зубцах фестона. На стене висела репродукция картины "Сватовство майора" в массивной гипсовой овальной раме, запыленная и оплетенная паутиной, подоконники были усеяны засохшими трупиками насекомых, под ногами похрустывал песок. На пустых полках старомодного массивного шкафа для одежды лежали стопки старых пожелтевших газет, в помещении пахло мышами, запустением, плесенью, многолетней спресованной пылью и "обезжизненностью".

Иван растопил печь на кухне, и я приготовила нам рис с тушенкой. Рассиживаться мы не стали, пообедав, сразу отправились дальше. 

Поднялся ветрище, сбивающие с ног порывы, от которых перехватывало дыханиезаглушали наши голоса, так что говорить было крайне затруднительно. Неослабевающие шквалы словно выдули у меня из головы все мысли, превратив внутричерепное пространство в промороженную пещеру.

Над вершиной одной из скал в отдалении трепыхалось что-то непонятное, и мне понадобилось время и несколько выразительных взглядов Ивана, настойчиво указывающего глазами на это трепыхание, чтобы сообразить, что это водопад, вода которого, подхваченная ураганом, не стекала, а "короной" взмывала вверх.

- Тебя ущипнуть? - улыбнулся Иван.

- Да нет, я уже привыкла... - полуживая от усталости, уже не способная ничему удивляться, я едва волочила ноги, не разбирая дороги, прямо по глиняной кремообразной жиже, по поверхности которой от моих шагов кругами расходились гипнотические шоколадные волны.

- Нам туда, - показал Иван на маяк, кинематографично возвышавшийся на живописном утесе. 

Я вспомнила, что уже видела эту невысокую, метров тридцать, конусовидную деревянную башню в норвежском стиле - на фотографиях на стене в доме Ивана. Давно недействующий, маяк хорошо сохранился, как и домик смотрителя, ставший нашим очередным прибежищем на ночь.

Войдя в дом я, не раздеваясь, рухнула в кресло: казалось, что от усталости у меня не было сил даже на то, чтобы лежать, у моего организма еле-еле хватало сил на то, чтобы осуществлять дыхательную функцию. Иван же принялся энергично хлопотать по хозяйству: зажег керосиновую лампу, растопил камин, принес из колодца воды и почистил мои грибы.

- Последний смотритель собирал предметы быта поморских рыбаков, - бойко шинкуя грибные шляпки для супа, рассказывал Иван. - Он лет двадцать, если не больше, обшаривал все окрестные рыбацкие лачуги, выискивая уцелевшие раритеты. Все подсвечники, чайники, кружки, миски, рукомойники, коромысла, кочерги: все, что ты здесь видишь - настоящее. Некоторым из этих вещиц по двести-триста лет, им нет цены. Их владелец постоянно повторял, что у него здесь полноценный музей, в котором экспонаты не только можно трогать руками - ими можно пользоваться.

В доме действительно было на что посмотреть. На стеллаже выстроилась коллекция антикварных керосиновых ламп, на широкой каминной полке были любовно расставлены старинные утюги и самовары, в углу ютилась деревянная прялка.

- Как это все не разворовали?

- Ну, наверное, сюда просто не добираются те, кому могла бы прийти в голову эта блестящая идея.

Выстуженное помещение скоро прогрелось, а воздух наполнили божественные ароматы грибного супа и компота из сушеных ягод, найденных Иваном в холщовом мешочке в шкафчике на кухне. Мне стало жарко, но не было сил раздеться.

- Смотри, что тут еще есть! - с горящими глазами Иван поставил на стол снятый им с верхней полки стеллажа небольшой чемоданчик.

Я обратила внимание - но не нашла этому объяснения - что в наших временных жилищах: ни в тоне, ни в домике смотрителя - не было пыли, несмотря на явное отсутствие женской руки и влажной, да и вообще какой-либо уборки. Вот и от водруженного на стол Иваном прибора, вопреки ожиданиям - я уже приготовилась было зажмуриться и расчихаться - не поднялось ни пылинки.  

- Обожаю эту штуковину!

Чемоданчик оказался граммофоном: открыв крышку, Иван достал изнутри металлическую ручку, вставил ее в боковое отверстие снаружи корпуса и несколько раз прокрутил, заводя пружину. С хирургической осторожностью он опустил массивную изогнутую трубу иглодержателя на старую пластинку, хранившуюся в кармашке на внутренней стороне крышки. Раздались потрескивание и шуршание, сквозь которые не без труда можно было различить звуки танго.

- Потанцуем? - с добродушной издевкой предложил Иван, я посмотрела на него испепеляющим взглядом. - Ужин готов.

Я села за стол, не снимая верхней одежды. Еще никогда в жизни я не была такой голодной, а еда настолько вкусной. Иван налил нам в красивые хрустальные рюмки морошковой настойки.

- Будешь еще супа? 

- Спрашиваешь!

- Настойки тоже повторить? - Иван посмотрел на мою пустую рюмку.

Я сама налила себе еще. Я немного отошла, оттаяла, и смогла, наконец, снять куртку, штаны и свитер.

- А ты можешь раздеться полностью? - вдруг попросил меня Иван. 

Я наивно полагала, что уже привыкла к прямолинейности своего спутника, от которой, как при резком спуске с крутой горки, всякий раз щекотно сжималось в животе, но как выяснилось, это было не так.

- Раздеться?

Иван кивнул. На его лице не было ни тени дурашливости, призванной замаскировать смущение, как и не было ни тени смущения, и в который уже раз за время нашего общения его пожелание вдруг перестало казаться сколько-нибудь странным и мне. Глядя на себя со стороны широко распахнутыми глазами, которыми я смотрела на себя в последние дни, я встала со стула и сняла с себя все. Некоторое время я стояла перед ним, не только легко выдерживая его рассматривающий взгляд - наслаждаясь его наслаждающимся разглядыванием.

Постоянно работая с текстом, я начала все чаще замечать, что порой мне нестерпимо, до ноющей боли в зубной эмали, хочется отредактировать реальность: отредактировать людей, их поведение, их внешний вид, их диалоги, интонации, мимику, движения и положения тел. Мне хочется все переписать, дописать, вычеркнуть какие-то безобразные абзацы, убрать провисшие детали, добавить недостающие, укрепить слабые места, заткнуть дыры, подпереть завалившиеся сюжетные линии, "дожать" недожатые куски, переформулировать кривые корявые реплики. С Иваном такого желания у меня не возникло ни разу - создаваемые им ситуации были почти идеальным текстом, лучшим из всех, что мне когда-либо доводилось читать, лучшим, чем я могла бы написать сама.

- Ты такая красивая. На тебя так хочется смотреть. Тебя так хочется удерживать в зоне видимости, - с озадачившей меня горечью сказал Иван спустя несколько минут своего молчаливого и какого-то болезненно-жадного созерцания. 

Не одеваясь, я села за стол на кипу своей одежды на стуле и взяла свою рюмку.

Со свойственной человеческому мозгу тягой к экономии энергии, мое сознание всегда склонялось решать проблемы по мере их поступления, то есть, перефразируя, виртуозно умело изворачиваться и - пока обстоятельства не припирали меня совсем уж к стенке - увиливать от решения задач, нарушающих мой дрейф по течению. От понимания, что рано или поздно нам с Иваном предстоит определиться, как быть с нашими отношениями дальше, мое сознание тоже предпочло бы отмахиваться до тех пор, пока ситуация не разрулилась бы как-нибудь сама собой, но это понимание прочно засело в мыслях.

Прежде чем принять какое-либо решение, люди взвешивают все "за" и "против", пытаясь, насколько это в их невеликих силах, охватить весь спектр потенциальных рисков, оценить целесообразность и соизмеримость усилий и предполагаемых приобретений и запастись сценариями собственного реагирования на неучтенных "черных лебедей". Здесь, на этом полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ с экваториальной пустыней в заполярье и текущими вверх водопадами со мной произошло нечто, чего я не смогла бы даже вообразить себе раньше - и точно так же сейчас я не могла представить себе вариантов развития этого сюжета.

Я на секунду представила, как вернусь домой. Прекрасно отдавая себе отчет, насколько в моем кругу подобные - не "престижные" - пристрастия - "неформат", я бы стеснялась рассказывать - а уж тем более неосторожно выдать свою увлеченность - мою любовную историю друзьям. Но поскольку совсем умолчать о моей поездке тоже было бы нельзя (даже не потому, что это было бы невежливо, а потому, что это создавало бы у окружающих ненужное мне ощущение нагнетания интриги, что еще больше привлекало бы ко мне внимание), я бы преподнесла случившееся, как милый и не лишенный пикантности, но пустяковый курортный роман. Актерствуя и мечтательно закатывая глаза в ответ на вопросы, а каков он "ну... в этом", и как бы между делом вворачивая, что "у них там любит рыбачить сам тот самый Эрик Клептон", я "кадрировала" бы и "фотошопила" картинку, подгоняя ее под вкусы своих собеседников, своими приукрашиваниями и попытками набить цену не столько стремясь повысить "статусность" своего приключения в чужих глазах, сколько чтобы оправдаться за свою неверность моему прежнему образу жизни и системе ценностей. Из абсурднейшего страха насмешки и остракизма за то, что выбилась из ряда, я как всегда послушно делегировала бы свое право принятия решений коллективному бессознательному и как всегда безотказно отреклась бы от всего, от чего коллективное бессознательное постановило бы для меня отречься: отказалась бы от всего, что мне дорого, лишь бы избежать осуждения людей, мнение которых имеет для меня приблизительно такую же ценность, как горстка засохших комариных трупов на грязном подоконнике в давно пустующем мертвом доме.

Несколько дней я находилась вне общества, предоставленная сама себе, и, избавленная от вечного шиканья и частокола грозящих указательных пальцев перед моим носом, я предпринимала какие-то действия, не пытаясь семьдесят семь раз отмерить, прежде чем отважиться взглянуть на ножницы. Впервые в своей взрослой жизни я делала что-то, потому что хотела этого, а не потому, что хотела впечатлить кого-то - кого-то, кто сам способен впечатлить разве что тем, что не может впечатлить вообще ничем, и кого тщиться впечатлить сродни потугам впечатлить гранитный памятник.

- Знаешь, когда я ехала сюда, я загадала три желания, - прервала я затянувшееся и начавшее тяготить меня молчание.

- Знаю, - отозвался Иван.

- Знаешь?!

- Ты хотела увидеть северное сияние и шторм на северном море.

Я сидела перед ним, с деланной раскованностью откинувшись на спинку стула, словно не была полностью голой - в какой-то момент я и вправду забыла, что на мне нет одежды - но после этой его очередной догадки кожу начало пощипывать, как от обширных ожогов крапивой. Я подтянула ноги к себе и обняла себя за колени.

- Ладно. А каким было мое третье желание? 

- Кое-что понять.

- Что?

- Чего ты хочешь в жизни и что тебе на самом деле нужно.

- Ты думаешь, я не понимала этого раньше?

- Нет. Поэтому ты и здесь.

- А сейчас понимаю?

- Сама как думаешь?

- Похоже, ты знаешь это лучше, чем я.

- Нет.

- И все-таки скажи. Потому, почему здесь и ты?

Иван отрицательно покачал головой, чуть поморщившись, как от приступа терпимой боли, и улыбнулся очень странной улыбкой - словно он очень хотел, чтобы все было так, как это видится мне, но все было - и он, в отличие от меня, это знал - не так, как виделось мне.

Не понимая, что с ним творится, я начала подыскивать слова, чтобы как-то спасти ситуацию, которую не знала, как спасать, потому что не имела понятия, почему ее нужно спасать, но чувствуя, что спасать ее надо. 

- Иван... я не знаю, как сказать тебе то, что я хочу сказать... 

- Не надо ничего говорить. Все будет хорошо. Просто поверь.

Все больше нервничая и не зная, чем занять руки, я дотянулась до патефона и завела старую пластинку.

- Знаешь, а давай потанцуем. 

- Да, давай потанцуем, - Иван встал со стула и подошел ко мне.

Крепко, так, что мне было трудно дышать, прижимая меня, голую, к себе, он медленно, словно в трансе, начал кружить меня в пустой комнате заброшенного дома где-то на забытом богом и людьми краю земли, в самом центре нашего личного частного мироздания.

- Я не хотела бы уходить отсюда, - призналась я, и Иван еще сильнее прижал меня к себе.

Музыка закончилась, но он не отпускал меня, лишь чуть ослабил хватку. Я начала снимать с него футболку, он помог мне, после чего подхватил меня на руки. Я обняла его ногами за бедра - легко удерживая меня, он отнес меня к растеленному на кровати спальнику и опустил на него, упав на меня сверху.

Ночью я спала беспокойно, часто просыпаясь, чаще всего - от боли. Мне болели ноги, спина, шея, болели так сильно, что я в буквальном смысле не могла перевернуться с одного бока на другой, хотя пытаясь изменить неудобное - а неудобным в том моем состоянии было любое - положение тела, я без конца ворочалась всю ночь.

А утром я проснулась и поняла, что слова исчезли.

 

 

 

*******

 

 

 

Я не испугалась. И ощущения, что я лишилась чего-то жизненно важного, без чего теперь трудно будет обойтись, тоже не возникло. Возникло чувство облегчения, словно кто-то распорядился моей жизнью и принял за меня решение, на которое у меня самой - при всем осознании неизбежности и необходимости этого - не хватило бы духа. Гораздо лучше все выглядело бы, конечно, если бы это решение я приняла сознательно, я сама не уважаю людей, не обладающих волей брать на себя ответственность, и единственное, что может послужить мне некоторым оправданием: вряд ли это вообще в силах человека - принять такое решение. Для человеческого сознания это слишком противоестественно, почти как умереть. Перейти в кардинально иное измерение. Может, ничего плохого там и нет, вполне быть может, там и вовсе хорошо, но как бы там ни было, там в любом случае все будет не так, и вряд ли кто-то в трезвом уме и твердой памяти захотел бы выяснить, что именно с этим не так не так.

Мое новое самоощущение было похоже на то, как будто мне удалили гигантскую опухоль, валунообразный горб между лопатками, лишавший подвижности все отделы позвоночника, сдавливавший дыхательные пути, гнувший к земле, от тяжести которого крошились позвонки и коленные суставы. Все мое напряжение, все тревоги и внутреннюю неустроенность, настороженность и недоверие к миру, всю обиду, разочарования, сожаления, раскаяния, чувство безысходности, стыда и вины, весь радиоактивный мусор, весь вулканический шлак, всю копоть, спрессованные в сверхплотную черную дыру, словно бы кто-то взял и убрал, вынул из меня. Мне стало легко дышать, легко владеть послушным телом, легко думать и чувствовать, и только в тот момент я поняла, насколько это надежный вид тюремного заключения - выученная беспомощность. Это уже даже не камера, из которой невозможно сбежать, это шипованная изнутри "железная дева", дверцы которой снаружи наглухо подпирает многотысячная толпа таких же "дев", которые не смогли бы расступиться, даже захоти они этого, - и вот меня вынули из нее.

- Да, я сразу все понял, как только увидел тебя, - Иван сидел за столом напротив меня, я сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, согнув ноги в коленях перед собой и положив на них вытянутые руки. - Этот ваш взгляд, эти ваши глазища - это нельзя ни с чем спутать. Я уже отвез в общину несколько человек. Нет, я сам - не знаю, к сожалению или к счастью - не из вас. Видимо, цветом глаз не вышел. Но я немного умею, как вы... подключаться, внедряться в чужие сознания - не знаю, как это правильнее назвать. Я умею чувствовать чувства других людей, чувствовать их рецепторами, думать их мозгом. Давай назовем это "умею читать мысли". Но так хорошо и полно прочувствовать кого-либо, как тебя, мне еще никогда никого не удавалось. Я знаю, что ты и так все это знаешь, но я никак не могу отучиться говорить, - Иван смотрел не на меня, а то ли в окно, то ли на свое отражение на оконном стекле.

Отталкиваясь от пола носками ступней, он раскачивался на стуле, тихонечко постукивая спинкой о стену за ним. Свет из окна красивыми полосами падал на его лицо, создавая очень фотогеничные тени и полутени - я пожалела, что мне нечем и не на чем нарисовать его и я не могу сделать фото, потому что телефон окончательно разрядился: Иван был самим воплощением сектанской "сапиосексуальности", которой он был так очарован, очаровывая меня своей очарованностью.

- Я специально въехал в грязь. Знаю, что ты знаешь. Ты знала с самого начала, просто какое-то время не знала, что ты это знаешь, - он снова улыбнулся - извиняясь, но не виновато: он не чувствовал себя виноватым, и именно это мне нравилось в нем больше всего - отсутствие больного, гипертрофированного, уродливого, как огромный лицевой нарост, хронического чувства вины. - Я не мог упустить такой шанс. Во-первых, потому, что хотел подольше побыть с тобой... тобой. Мне очень понравилось быть тобой, чувствовать все твои чувства, вызывать эти чувства в тебе. Мы живем в препаскуднейшее время царевен-Несмеян, которым, хоть ты в кровавую лепешку расшибись, все равно все будет не то и не эдак. Что самое противное, так это то, что все эти неадекватные реакции, совершенно, казалось бы, невозможные, диаметрально противоположные тем, которых ты ждешь и на которые рассчитываешь, возникают даже не из детского упрямства, не из-за подростковых протестных настроений или женских капризов, не из-за психологических травм, которые могли бы ну хоть как-то хоть что-то объяснить, и которые поддаются коррекции в случае чего. Так ведь нет, этот непреодолимый встречный поток нерассуждающего огульного отторжения возникает просто потому, что это такая новая форма массового аутизма. Полиорганная дисфункция, атрофия слуховых, зрительных, вкусовых и тактильных рецепторов, настроенных не принимать, как это всегда было раньше, а отражать все поступающие извне сигналы. Эти три дня... Это было незабываемо. До сих пор не могу поверить, что это было на самом деле. Ты шутишь, а другому человеку смешно и он смеется, а не устраивает тебе ханжеский отлуп о неуместности подобных шуток. Ты поддерживаешь его, и он испытывает благодарность, а не брызжет слюной, что ты навязываешься со своей непрошенной благотворительностью. Увидев, что ты чем-то расстроен, человек сожалеет, что неосторожно задел тебя и старается быть осмотрительнее, а не упрекает тебя в чрезмерной мнительности, "отсутствии кожи", и что у тебя слишком много претензий к окружающим. Ты не просишь о помощи, но тебе ее предлагают, а не шипят в лицо, что тебе никто ничего не должен. Ты что-то говоришь, а другой человек знает значение всех употребленных тобой слов и понимает, о чем речь. Ты стараешься понравиться, и вдруг видишь, что ты нравишься, ты действительно нравишься другому человеку, сильно, до мурашек по коже, - а вот это уже и вообще какое-то настоящее божье чудо.

Иван некоторое время помолчал, продолжая медитативно постукивать спинкой стула о стену.

- Во-вторых, я давно хочу написать книгу о вас, и мне нужна была эта информация: твои мысли, твоя рефлексия, твоя эволюция. До тебя все приезжали сюда либо сразу уже "такими", или становились "вами" в общине. Самого процесса перехода, трансформации мне еще наблюдать не доводилось. В общине знают, что я собираюсь написать о вас. Они до сих пор не приехали за тобой только потому, что решили дать нам это время. Можно было дойти до ближайшей тони, засесть там и дожидаться, пока за тобой приедут, но мне хотелось показать тебе все, всю эту красоту. И я немного побаивался, что если мы не будем двигаться вперед, я могу не совладать с собой и начну утаскивать тебя в обратном направлении... Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я даже мечтать не мог, что… все будет так, как я даже мечтать не мог. Да, и... в грузовике было несколько спальных мешков, - он снова улыбнулся хулиганской улыбкой человека, игнорирующего предрассудки, которые он считает не стоящими выеденного яйца.

- Нет, я не могу жить с вами, для этого я все же еще слишком человек. Как же я ненавидел вас раньше! Наверное, я и сейчас вас ненавижу. Если быть совсем уж честным. В самой глубине души. Я всегда думал, что на протяжении всей своей истории люди устраивали травлю гениям, потому что не знали, что те - гении. В какой-то момент среди них вдруг ни с того, ни с сего заводился какой-то выскочка, который делал что-то несусветное - конечно, такое не могло не бесить до кровавых чертей в глазах. А потом кто-то авторитетный зычно гаркал "лапы прочь, это наше все!", зачислял этого выскочку в классики и посрамленных злопыхателей настигало возмездие - сладкий миг торжества справедливости! Сейчас я понимаю, что ничего наивнее этого нельзя себе и придумать. Люди устраивают травлю не потому, что недооценивают гения, а аккурат потому, что отлично знают ему цену: люди целенаправленно изводят гениев за то, что они талантливы. Люди ненавидят гениев. Людям не нужно ничего из того, что может предложить гениальный ум, не нужны произведения искусства, которые он может создать, не нужен его новый свежий взгляд на вещи, не нужны его открытия и изобретения. У меня был выбор - продолжать злиться и ненавидеть вас за то, что я не могу получить все, или взять хотя бы то, что вы можете дать - что в моих возможностях взять. С тобой бывало такое в детстве: когда ты отказывалась от предложенного родителями мороженного потому, что мама не разрешала тебе купаться в море, а велела посидеть, отдохнуть и погреться на берегу? Раз вы не даете мне плавать, то и мороженого вашего паршивого мне не надо! К счастью, я сумел понять, что отказываться от мороженого будет очень неумно с моей стороны - да и это было выше моих сил, - Иван перевел взгляд на меня.

- Я хочу написать книгу от твоего лица. Как если бы это ты написала ее. Ведь я все равно буду описывать твои ощущения. Так проще тебя и сделать рассказчиком. Я дам тебе почитать текст, когда он будет готов, и ты сможешь внести правки, если у тебя возникнет такое желание. Я знаю, что ты ничего не будешь исправлять: я буду писать, по-сути, твоими словами. Но мне нужно сказать все это, мне нужно проговаривать какие-то вещи, чтобы разграничить, чтобы понимать, где ты, а где уже начинаюсь я.

Я смотрела на Ивана, и вдруг ощутила, как у меня начинает темнеть в глазах от одного очень, невыносимо мучительного чувства. Оно было похоже на состояние, которое возникает, когда, повзрослевший, ты приезжаешь в гости к бабушке и случайно находишь свою давно забытую детскую игрушку, которую когда-то не выпускал из рук. Но вот ты смотришь на свою находку другими глазами: глазами человека набравшегося опыта, насмотревшегося, и - стороннего, то есть, объективного, и понимаешь, что найденная тобою старая, истрепанная кукла… Эта мысль кажется тебе святотатственной, ты не можешь позволить себе этого понимания, ты отмахиваешься от него, зажмурившись, зажав руками уши, но ты знаешь, ты отлично помнишь, какая мысль только что пронеслась в твоей циничной голове. Мысль о том, что игрушка в твоих руках... совершенно заурядная и ничем не выдающаяся. Ты любил ее не потому, что ее было за что любить, а потому, что ты не мог - ты был не способен на подобную бесчеловечность - ранить ее своей нелюбовью и своим знанием о ней этого факта: что ее особо не за что любить.

Ты ненавидишь себя за это свое новое умение видеть все в истинном свете, ты ни за что в жизни не хотел бы оказаться на своем месте - в положении человека, вынужденного признаваться самому себе в том, что он больше не любит то, что еще совсем недавно было для него святыней. Разлюбив свою детскую игрушку, ты не просто разлюбил свою детскую игрушку - ты словно бросил черную траурную тень на все разом: на весь ящик с игрушками целиком, на весь бабушкин дом, ее кур, телят и лохматого полубеспризорного кота с шерстью в колтунах, на саму бабушку и на все свое деревенское детство. Но самое страшное, когда подобные ощущения: понимание, что ты больше не любишь - вызывают не вещи и предметы, а живое существо, тем более человек. Он абсолютно ни в чем не виноват перед тобой, он во всех отношениях хороший и заслуживает всего самого лучшего, - и ты ведь тоже, на самом деле, ни в чем не виноват, и ты тоже не плохой, просто… Просто когда-то дорогой тебе человек больше не часть тебя, а обширный участок твоего - вашего с ним совместного - прошлого, отныне обнесен колючей проволокой с предупреждающими знаками по периметру - "Не входить! Высокое напряжение!".

- Не бойся, - Иван смотрел на меня понимающим сострадательным взглядом. - Проживи это ощущение до конца. Не останавливайся на полпути, это чувство болючее только до середины. Дальше будет полегче.

Не сводя с него глаз, я послушалась его и позволила своему сознанию продолжить исследовать новое состояние, обнаруженное им, и с эйфорическим облегчением поняла, что так напугавшее меня впечатление действительно рассеялось. Иван не перестал быть частью меня, этот кусок моей сущности никуда не исчез, он по-прежнему был внутри, я нашла его, я чувствовала его, я снова и снова проверяла его наличие и, в очередной раз удостоверившись, что он на своем месте, обмирала и млела от счастья. Просто я сама стала больше, настолько больше, что эта часть меня, которая раньше заполняла собой половину моих внутренних вместилищ, начала занимать намного меньше места: да, теперь это была лишь одна из моих клеток - одна из очень, очень многих, но одна из самых больших и важных клеток.

- Все проходят через это. Это первое ощущение, которое накрывает всех, когда вы становитесь собой. Синдром предателя.

В этот момент на улице послышалось отдаленное, все приближающееся тарахтение двигателей.

- Я тоже не хотел бы уходить отсюда, - на лице Ивана не дрогнул ни один мускул.

В окно я увидела, как из-за деревьев показались три квадроцикла, двигавшиеся к домику смотрителя, и наблюдала за ними, пока они не подъехали и не остановились у крыльца. Двигатели заглохли. Снимая на ходу шлемы, водители - трое молодых мужчин в спортивных комбинезонах - поднялись по крыльцу к входной двери.

- Но я очень рад, что мы сюда пришли, - закончил свою мысль Иван.

Вошедшие в комнату молодые люди были высокими, все выше меня, а мой рост без малого метр восемьдесят. У каждого было идеальное телосложение, красивые длинные стройные ноги, широкие плечи, прямые темные волосы и карие глаза, настолько темные, что зрачки почти не отличались от радужек цвета растопленного горького шоколада: вот что имел ввиду Иван, когда говорил об "этих наших глазищах", которые нельзя ни с чем спутать. Это были самые красивые глаза, самые красивые лица, самые красивые волосы и самые красивые мужские фигуры, что мне доводилось видеть в реальной жизни или в кино, но все это не говорило о вошедших ровным счетом ничего.

Они были не просто неописуемо, невообразимо, бесподобно красивые, они были ошеломительно… хорошие. Да, вот такое беспомощное детское определение, слабое и "непрофессиональное", но в свое время, еще до своей "лингвоамнезии", я перебрала в уме все существующие и несуществующие, придуманные мною и чужие авторские синонимы, и не нашла в этой куче ни одной удовлетворившей бы меня замены. Впрочем, если посмотреть в словарь и почитать, что значит это слово, то окажется, что аккурат именно оно и описывает весь тот букет характеристик, которые мне хотелось передать. "Хороший" это - "имеющий высокое качество, уровень", "обладающий самыми привлекательными чертами", "профессионал экстра-класса", "высоко положительно оцениваемый", "человечный", "альтруистичный", "достойный", "отличающийся образцовостью поведения и манер", "порядочный", "благородный", "великодушный". То есть, раз уж я разрешила себе использовать самые недопустимые для любого уважающего себя автора профанические определения, правильнее всего, пожалуй, было бы описать наших гостей так: самым головокружительным в них была излучаемая ими физически ощутимая способность любить. Та самая суперспособность, в отчаянной погоне за мечтой о которой люди во все времена придумывали себе богов, в себе самих и среди себе подобных этого умения не находя.

Следующее, что бросалось в глаза, было еще одно уникальнейшее свойство: эту свою лишающую дара речи, сногсшибательную, недостижимую и непостижимую "хорошесть" они сами прекрасно осознавали - они работали над ней. Но зная себе адекватно запредельно высокую цену, они не тыкали этим в глаза, не начинали смотреть на окружающих, как на пустое место, однако и не пытались маскировать и приуменьшать. Они "просто знали" - и принимали - этот факт, как знали и принимали несчетное количество других фактов, и просто позволяли - всем тем, кто нуждался в этом - получать от них это ни с чем не сравнимое удовольствие: удовольствие от состояния влюбленности в того, в ком обожание вызывает каждый жест и взгляд.  

Биополя большинства людей - астероидный пояс, захламленный космическим мусором настолько, что тот становится практически монолитным коконом без единой лазейки, через которую можно было бы продраться до самой планеты. Высосанные из обсосанного до кости пальца установки, взятые ниоткуда, с потолка, которые человек вдруг ни с того, ни с сего решает "назначить" своими лично выстраданными убеждениями и жизненными принципами, надуманные ограничения и запреты, которые люди накладывают на абсолютно невинные и безобидные вещи и которые, что еще хуже, начинают остервенело навязывать окружающим, выдавая свои фобии за единственно правильные правила жизни, всякую ахинею, которую сложно опровергнуть, как сложно опровергнуть существование монстров под кроватью, - все это, как неоперабельные метастазы, прорастает в человеческих аурах, насквозь поражая здоровые ткани, наглухо перекрывая все каналы, по которым информация из внешнего мира могла бы просочиться в их сознание. В протоплазме биополей вошедших молодых людей не ощущалось ни единого уплотнения, ни одного злокачественного образования: зонды моих марсоходов исследовали чистое околопланетное пространство, и мой привыкший к постоянным метеоритным бомбардировкам растерянный мозг, уверенный в неисправности своих сканеров и недостоверности их показателей, снова и снова запрашивал все новые и новые данные, силясь отыскать, в чем подвох и где ошибка в отчетах. 

Вошедший первым молодой человек принес с собой небольшую стопку вещей: комбинезон, ботинки и шлем - которые он протянул мне. Он улыбался, хотя нет, он не улыбался, точнее, он улыбался, но не губами и даже не глазами: его сверхчеловеческая доброжелательность распространялась вокруг него, как дрожь воздуха от звона колокола, и воспринималась другими структурами мозга, не теми, что отвечают за распознавание человеческой мимики, улыбки в том числе. Я встала с кровати и взяла предложенные мне вещи. Незнакомец поцеловал меня, и я почувствовала этот поцелуй каждым рецептором поверхности не только губ, но всего тела: мне стало хорошо везде, стало хорошо моему лицу, стало хорошо моему затылку, стало очень хорошо между лопатками и очень, нестерпимо хорошо было всей коре головного мозга. Молодой человек словно включил меня, и в данном случае я употребляю это слово в обоих его смыслах: и в значении "сделал готовой к функционированию", и в значении "подсоединил к общей сети" - именно так я ощущала себя в тот момент. По очереди ко мне приблизились два других молодых человека и тоже поцеловали, как-будто приветствуя или с чем-то поздравляя меня.

Я повернулась к Ивану и посмотрела на него взглядом, умоляющем о невозможном: вернуть нас чуть-чуть назад и не допустить, не дать случиться тому, что происходило, и что изменить и отменить уже было нельзя. Он подошел ко мне и положил руки мне на плечи: шлем в моих руках не давал нам обнять друг друга.

- Я знаю. Знаю, знаю. Но, поверь, так будет лучше. Только так и может, только так и должно быть. С ними будет хорошо. Ты даже не представляешь себе, как с вами хорошо. Я буду приезжать. Я буду часто приезжать. Да, я съезжу за твоим котом.

Иван впервые поцеловал меня: получилось, что нашим первым поцелуем стал поцелуй на прощание - и отошел от меня. Я надела комбинезон и ботинки, и мы все вышли на улицу.

Ночью был легкий заморозок, на траве в лучах солнца сверкали замерзшие капли росы, словно кто-то засыпал все вокруг хрустальными бусинами. В воздухе, не опадая, висела, искрясь, невесомая снежная пыльца, как мельчайшие серебристые блестки в рождественском шаре, воздух был абсолютно прозрачен и солнечный свет, ничем не затушеванный, не приглушенный, не размыленный - ни тенями облаков, ни мутной дымкой испарений, ни завесой пыли - казался резким и ослепительным, как свет ламп в хирургической операционной. Сильно пахло бензином: видимо за несколько дней, проведенных на чистом воздухе, я настолько поотвыкла от городской загазованности, что с особой остротой воспринимала любые "химические" запахи.

Я надела свой шлем и села на квадроцикл позади своего нового знакомого, обхватив его бедрами и обняв за талию руками. Наши спутники тоже сели на один квадроцикл вдвоем: третий квадроцикл они оставили Ивану. Я не чувствовала ни вины, ни благодарности, как не чувствует вины и благодарности большая река, бегущая к морю, согласно законам гравитации и рельефу местности. Перекрытая множеством дамб и плотин, заболоченная, во многих местах пересохшая и забитая гнилью, я, наконец, обрела свободу и текла, бежала, огибая преграды, набирая скорость и глубину, несла свои воды в мировой океан. 

Тонкий и легкий, комбинезон оказался на удивление теплым и непродуваемым, и мне не было холодно, несмотря на ледяные потоки воздуха в лицо. До поселения общины мы добрались приблизительно за час.

Какое-то время мы катались, словно знакомя меня с моим новым местом жительства, по улицам, хотя улицами назвать это можно было весьма условно: городок представлял собой множество хаотично разбросанных по склонам скал на разной высоте домишек, которые, опять же, на привычные человеческие дома походили очень отдаленно. По сути, это были кубики из стекла, стильные и компактные, пристроенные или частично утопленные в горных стенах. Хрупкие и казавшиеся такими ненадежными среди камня, снегов и могучих многовековых елей, не страшась заполярных штормов, они смотрели своими панорамными окнами на северное море. Дом для жителя такого города был не крепостью, а лишь очерченным, по праву принадлежащим ему личным пространством для жизни, не противопоставленным и не противостоящим миру за его стенами, не отгораживающимся ими от него, органично в него встроенным и открытым ему. Единственной уступкой привычным представлениям об уюте городской среды были разве что клумбы с композициями из разных видов декоративной капусты: растения, нигде не подмороженные, не подгнившие, не пожухлые, были яркими и сочными, словно мы были не на Севере, а на улице стояла не осень.

Закончив с этой импровизированной презентацией, мы припарковались у одного из самых высоко расположенных домов и вошли внутрь. В комнатах почти не было мебели, а потому дом казался - был - очень просторным и необыкновенно светлым. Мои спутники начали помогать мне раздеться: без толкотни и бестолковой суеты, не мешая друг другу и не толпясь, без ненужных слов и лишних движений - кто-то снял с меня ботинки, кто-то расстегнул молнию моего комбинезона и спустил его с моих плеч, подоспевшие тем временем еще чьи-то руки стянули комбинезон с моих ног. Ни на секунду не оставляя меня, одновременно они раздевались сами. Поначалу мне показалось, что все трое были приблизительно одного возраста, но присмотревшись внимательнее, я поняла, что это не так: одному из них на вид было около пятидесяти, другому чуть за двадцать, третий был немногим старше меня - я не дала бы ему больше тридцати.   

 Все происходящее было похоже на какой-то древний ритуал в ультрасовременных декорациях. Меня отвели в спальню и уложили на постель, двое молодых людей опустились по обе стороны от меня, придерживая, время от времени поднося и прижимая к своим губам мои пальцы, как анестезиолог иногда держит за руку "распятого" на операционном столе пациента, оперируемого под эпидуральной анестезией, обездвиженного и одуревшего, ничего не чувствующего и не соображающего, но находящегося в сознании. Самый старший партнер опустился на меня. В абсолютной тишине раздавались лишь едва уловимый шелест ткани чистого свежего постельного белья и спокойное дыхание трех грудных клеток и еще одной, четвертой, чуть более взволнованной и не справляющейся с волнением, - моей, но несмотря на безмолвие, я чувствовала себя оглушенной: в ушах стоял гул, как после концерта тяжелой музыки. Мои партнеры по очереди сменяли друг друга, все их внимание было сосредоточено на мне одной: тридцать пальцев скользили по мне, три пары губ исследовали - целовали, исцеляли - меня, три пары нечеловечески красивых черных глаз восхищались мной, излучали восхищение, как ультрафиолет, и кожу саднило, как от настоящих солнечных ожогов. Я впитывала, впитывала и впитывала это излучение, поглощала чужие протуберанцы энергии, вспыхивавшие в моем магнитном поле всполохами самого фантастического северного сияния, заполняла светом свои бездонные черные пустоты внутри, выжигала мрак, как выжигают огнеметами зараженные смертоносным вирусом лагеря в голливудских фильмах-"катастрофах".

Я хотела скрыть эти воспоминания от Ивана, но я не могу ничего скрыть от него, а он сам - когда мы встретились несколько дней спустя - с ходу направился прямиком в эти мои ощущения, даже не пытаясь сделать вид, что оказался там случайно, и не скрывая того, насколько он поглощен, прожил все от первой до последней секунды, - и я была бы последней, кто осудил бы его за это. 

Слов больше нет. Всех тех страшных, подлых, обидных, несправедливых, полных яда, разъедающих клеточные мембраны, смертельно ранящих слов, тысячами копьев пробивших, навылет пропоровших твои резервуары с жизненной энергией, всех тех ужасных, чудовищных слов, которые ты в сердцах, затравленный, загнанный до пены изо рта, обезумевший от отчаяния, сам метал в кого-либо когда-либо, всех тех слов, которыми были сформулированы неисчислимые стереотипы и заблуждения, что ты впитал за все время своего существования, которые ты никогда не хотел знать, но которые проникли в ядра клеток, как инфекция, и всю твою жизнь опутывали тебя по рукам и ногам ржавыми цепями, склизкими от гноя и разложившихся под ними тканей.

Слов больше нет, есть только визуальные образы, звуки, тактильные ощущения, запахи, вкусы, у которых нет названий, а потому никакие коннотации и аллюзии не искажают истинной сути явлений: еще никогда я не воспринимала мир настолько без оценок и эмоциональной окраски.

Это было похоже на то, как если бы стоя на берегу моря и глядя, как к тебе с ужасающей скоростью приближается десятиметровая волна, грозящая поглотить тебя, не как песчинку даже - как один из атомов песчинки, ты бы вдруг начинал увеличиваться, становиться все больше и выше, настолько, что достигшее берега цунами лишь, пенясь, с легким толчком разбивалось о твои щиколотки. Все то, что казалось таким архиважным, все то, что так пугало и занимало весь объем сознания и подсознания, все то, что не вмещалось в хранилища памяти и высыпалось, непрерывно извергалось из него в виде нескончаемого полотна текста: письменных сообщений, споров, ссор, дообъяснений, мысленных диалогов, колонок на сайтах, абзацев книг и прочих статей нецелевого расходования бисера в заведомо обреченных попытках порадовать коня не в него кормом, - все это стало пустячным, как детские считалочки. 

Слова исчезли, осталась только красота.

Красоту я ощущаю по-новому, совершенно не так, как раньше - как материальную субстанцию. Я могу дистиллировать ее и перераспределять, вкладывать в то, что я делаю. Каждая вещь, сделанная человеческими руками, несет в себе дозу этой протоплазмы, и в зависимости от того, насколько щедрой она будет, каждая вещь обладает разным потенциалом "симпатичности": что-то перестает "радовать глаз" и "греть душу" очень быстро, в то время как какая-нибудь безделушка исправно радует и греет при каждом мимолетном взгляде на нее, не надоедая и не наскучивая в течение долгих месяцев и лет. Большие объемы этого экстракта в произведениях того или иного автора люди и называют "гением", и именно в этом экстракте болотные сектанты нуждаются, как в плазме крови, за что их так ненавидят: слишком уж это странный для человеческой крови биохимический состав.

Мы живем вчетвером. С моими партнерами мне не просто как никогда и ни с кем хорошо, не просто как никогда и ни с кем интересно, с ними я не просто как никогда счастлива: их присутствие необходимо, как аппарат обеспечения жизнедеятельности для человека, чудом выжившего в крушении авиалайнера. Мне нужно быть с ними каждую секунду, нужно иметь возможность видеть их, никогда в жизни я не испытывала такой ненасытной одержимости красотой: я смотрю на них и не могу насмотреться - налюбоваться, "налюбиться" - никак не могу утолить этого своего неутолимого голода.

В представлении людей сексуальный контакт - это пик, высший градус чувств . К своим партнерам я испытываю такое огромное уважение и восторг, что наши сексуальные взаимоотношения кажутся чем-то далеко не самым существенным: это лишь одна из силовых и намного более сильных линий наших магнитных полей.

Я познакомилась почти со всеми членами общины. Опять-таки, обычному человеку сектанты показались бы - да, некрасивыми, невзрачными и невыразительными. Они принципиально не используют никаких украшений, ни ювелирных, ни бижутерии, не носят шарфов, платков и бандан. Если вдуматься, цепь - это приспособление, при помощи которого удерживают на привязи животных, браслеты были изобретены для фиксации рук и ног, птиц окольцовывали, чтобы обозначить их принадлежность хозяину: только люди могли сделать инструменты лишения свободы аксессуаром, атрибутом роскоши и предметом гордости. Сектанты не делают татуировок и пирсинга, не красят ногти и волосы и практически не пользуются декоративной косметикой, то есть, не делают с собой ничего из того, при помощи чего самовыражаются люди. Сектанты не любят контрастов, геометрических узоров и ассиметрии в одежде, отдавая предпочтение монохромным сочетаниям натуральных пастельных тонов. Чаще всего и мужчины, и женщины носят классические джинсы, правда, изумительно сидящие на их подтянутых спортивных фигурах, и толстовки на молнии с "ассасинским" капюшоном. К их немногим слабостям можно отнести разве что наручные часы, желательно без циферблата, и хорошую туалетную воду. Их необыкновенная непреодолимая - в средневековье ее явно назвали бы "дьявольской" - притягательность и сексуальность исходит от них самих: это магнетизм их внутренней сущности, магнетизм комбинации самых привлекательных человеческих свойств - интеллекта, силы и внутренней свободы.

Немного неловко в таком признаваться, но когда мне было лет четырнадцать, объектом одной из моих первых девичьих "протовлюбленностей" стал... трансформер из мультфильмов, которыми засматривался мой младший братишка, несколько серий которого я случайно посмотрела одним глазом. Машина из железа, которую ну никак нельзя бы было отождествить с принцем на белом коне, на какое-то время сделалась персонажем моих полуэротических подростковых фантазий: влюбляешься не во внешность. Влюбляешься в концепт, особую атмосферу, микроклимат, который создает вокруг себя человеческое - ну или, как показала практика, в некоторых случаях отдаленно-человекообразное - существо.    

Сектанты создают вокруг себя неповторимый микрокосм, соединяя в себе несоединимые качества: мужская сдержанность и самурайская невозмутимость сочетаются в них с женственной чувственностью и почти материнской нежностью, их рациональность и мудрость производят впечатление уже даже не "стариковских" - "оракульских", и вместе с этим они по-детски восприимчивы и увлечены жизнью. По ним трудно сказать, сколько им лет и какого они пола - они вне гендеров, вне возраста, вне ориентаций, вне религиозных и политических убеждений, вне всяких категорий, как вне всех этих категорий чистый интеллект. 

У болотных поселян глаза темно-карего цвета, не выпуклые и не глубоко посаженные, не смещенные ни к переносице, ни к вискам, обрамленные густыми, но не пушистыми и не загнутыми кверху - что придавало бы им несколько простоватый вид - прямыми и жесткими ресницами, огромные, но без выражения мировой скорби. Поначалу они все казались одинаковыми, и мне понадобилось время, чтобы научиться различать оттенки. Сухой матовый шоколадный оттенок, влажный глянцевый оттенок переспелой вишни, маслянистый оттенок нефти и даже, как у моего самого старшего партнера, оттенок исландского вулканического пепла с розоватым пудровым напылением.

От сектантов очень приятно пахнет. Люди слишком много суетятся, слишком боятся чего-то недополучить, "недоурвать" от жизни, и эта хроническая клиническая нервозность и патологическая меркантильность приводят к выработке в их организме гормонов, продукты распада которых выводятся наружу легкими, придавая дыханию, а также насквозь пропитавшимся этой газовой смесью коже и волосам, неприятный, тухлый, гнилостный запах. От сектантов пахнет цветными карандашами.

Ребенком я искренне не понимала, зачем нужен карандаш черного цвета, и не представляла, что им можно нарисовать. Черный цвет не то, чтобы не нравился мне, просто так получалось, что к тому моменту, когда все остальные карандаши стачивались до размера огрызка, черный карандаш всегда оставался таким же длинным и незатупившимся, как в первый день. Для того, чтобы делать наброски, существовал простой карандаш, который, будучи заштрихованным, становился незаметным под слоем основного цвета. Если простого карандаша не оказывалось под рукой, приходилось использовать черный, но это была не лучшая альтернатива - контур, как бы ты не старался не давить на грифель, все равно выходил слишком жирным и бросающимся в глаза.

В детстве, лежа вечером в кровати - наверное, каждый ребенок ощущает себя так - я перебирала в уме перед сном, как сокровища в битком набитом сундуке, разные волшебные фрагменты: какие-то счастливые детские воспоминания и радужные детские мечты. Негативные эпизоды в жизни каждого ребенка тоже, конечно, случались, но они были скорее похожи на проплешинки на рисунке от сорвавшихся с кисточки капель воды, кое-где чуть размывших яркие краски, но на общую картину влияющих не критично.

А затем что-то ломается. А потом что-то еще. И еще. И еще. Одна поломка влечет за собой другую, которая вызывает две новых поломки, пока, по нарастающей, аритмично работающие механизмы не начинают выходить из строя один за другим. С каждым годом в твоей памяти накапливается все больше и больше каких-то очень странных, очень странных, совсем неволшебных картин, поначалу кажущихся недоразумением, которое больше не повторится, но которое почему-то повторяется снова и снова, со временем все сильнее начиная напоминать никогда, даже случайно не нарушаемое правило.

Нейрофизиологи установили, что депрессия - это нарушение электрической проходимости в мозге, когда в цепи нейронов возникает брешь, цепь разрывается, и посланный предыдущим звеном сигнал не передается следующему звену. Коммуникация с окружающими - это ведро с крабами-Несмеянами, безостановочно наобум клацающих клешнями, кроша твои нейронные сети в капусту и превращая твой мозг в сад разомкнутых нейронных дорожек. В поисках несуществующих соринок под твоими веками обладатели лесосплавов способны так искромсать твои роговицы, что могут начисто лишить тебя возможности смотреть на себя и оценивать самого себя своими собственными глазами, превращая, достигнув тем самым своей сволочной крабьей цели, твои бессонные ночи в кромешную кровавую вакханалию самобичевания и самоедства.

А даже выбравшись из ведра, даже сбежав с птичьего двора, отдышавшись и чуть опомнившись, осмотревшись по сторонам, ты неизбежно с ужасом осознаешь, что снова угодил на птичий двор. Другой двор с другими птицами, но все тот же проклятый чертов птичий двор с птицами, со свойственным всем птицам птичьим мозгом, потому как мозг - слишком тяжелое приспособление, и чтобы иметь возможность летать, в ходе эволюции птицы избавились от этого груза: а и пожертвовавшие способностью летать виды отрастили себе почему-то отнюдь не мозг - павлиньи хвосты, пингвиньи жировые складки и страусиные шеи, благодаря которым так удобно пристраивать крошечную головку в песок.

Реальная жизнь - текст слишком бестолковый, слишком низкопробный, слишком графоманский, пытаться редактировать его - занятие бесперспективное, его не получится дописать, не получится переписать, он может быть только таким - "брошюрой, написанной идиотом". Вся жизнь - театр, и театр даже не столько из рук вон плохонький, сколько он театр, а театр - это сплошная условность и негласные договоренности играть определенные роли строго определенным образом с неукоснительным соблюдением предписаний соответствовать уровню, легко достижимому для основной массы зрителей.

Снова и снова, снова и снова, сначала как докучливый любвеобильный щенок, готовый ластиться ко всем подряд, потом - как уже ничего не ждущий побитый старый пес, я тыкалась носом и не находила в толпе тех, чьей красотой: красотой личности, красотой интеллекта, красотой творчества, как процесса продуцирования красоты, - я могла бы наслаждаться, кто находится над биологией и чье поведение управляется какими-то хоть чуть-чуть более сложными, чем законы полового отбора и внутривидовой борьбы, механизмами.

Люди научили меня не любить людей, люди научили меня не любить саму себя, люди научили меня не любить жизнь - и это единственное, чему они могут друг друга научить.

Защищая себя от патогенной среды, я начала уходить, выходить из отношений, с каждой новой переквалификацией когда-то небезразличного мне человека в разряд бывших друзей лишаясь не только общества этого человека - всех воспоминаний, связанных с ним и ставших слишком болезненными ввиду этой, в любом случае в той или иной степени травматичной смены его статуса в моей жизни. Так, постепенно обнося колючей проволокой все новые и новые гектары своего прошлого, в какой-то момент ты обнаруживаешь, что все оно незаметно превратилось в гигантский желтый треугольник с молнией. И лежа в кровати вечером и пытаясь по старой детской привычке найти, о чем бы таком хорошем и приятном повспоминать на сон грядущий, ты вдруг понимаешь, что все твои воспоминания за редким исключением вызывают одно-единственное ощущение - более или менее, но скорее более, чем менее, пронзительное сожаление о том, что это было. Попытавшись же по старой детской привычке помечтать о чем-то, дезертировать в вымышленный мир, где можно получить, пусть хотя бы понарошку, то что тебе нужно, ты упираешься в понимание, что не встречая искомого в реальной жизни, ты разучился даже мечтать об этом: своим деспотичным вымогательством простоты и скромности люди могут навсегда отвадить хотеть чего-то большего даже в фантазиях. 

 Финальный неминуемый итог накопленного опыта взаимодействия с социумом - это когда вместо двух величественных амфитеатров, в которых в твоем детстве разыгрывали мистерии твои память и воображение, и в которые ты, что было фатальной ошибкой, впустил зрителей, сейчас исписанные похабщиной руины и две воронки-выгребные ямы, переполненные смрадной жижей из тревог, страхов, тоски и самых мрачных предчувствий новых неотвратимых разочарований, в которой ты барахтаешься, как лягушка из притчи, на последнем издыхании без всякой надежды на спасение.

И вот мое сознание вернулось в свое прежнее, детское, доруинизированное состояние, стало таким, каким оно было в те далекие времена, когда черный карандаш в моей коробке всегда оставался невостребованным и нетронутым.

Я вернулась. Пришла в себя. Пришла к себе.

А Иван обещал приезжать как можно чаще.       

 

Другие материалы в этой категории: « Ангел-хранитель Что тебе еще надо? »

Дополнительная информация