Люди на болоте

Кольский полуостров, Исландия

 2017 – 2018

 

Психологи уверяют, будто никакой объективной реальности не существует, существует только комплекс искажений и ошибок восприятия вкупе с иллюзиями и самовнушением. То есть вся так называемая объективная реальность это не более, чем своего рода художественный вымысел.

 

Я же в свою очередь абсолютно убеждена, что не существует никакого художественного вымысла, все плоды авторской фантазии это всегда лишь разного рода конструкторы из фрагментов объективной реальности.

 

В свете всего этого хочу подчеркнуть, что все события, персонажи и локации, упоминаемые в данном тексте, если и не совсем вымышлены, то в качестве составных частей сложены в такой фантастический коллаж, что даже будучи вдруг узнанными, все же не должны вызывать сомнений в том, что все нижеописанное - чистейшей воды объективно реальный художественный вымысел.

 

 

Мне понравилось то, что он не стремился нравиться.

Люди очень, изо всех сил, из кожи вон рвутся нравиться. Точнее, очень боятся не понравиться. В эру тоталитаризма соцсетей с предоставляемой ими сверхдоступной опцией массового публичного шельмования и линчевания всех неугодных, люди до полусмерти боятся не понравиться.

Чтобы продемонстрировать свою неопасность, окружающие впадают в клинический инфантилизм и, законопослушно подчиняясь всем самым абсурдным требованиям политкорректности, с патологическим осторожничанием и пиететом расшаркиваются перед каждым встречным-поперечным, рассыпаясь в извинениях и покаяниях за малейшие проблески иронии, а уж тем паче сарказма или и так-то беззубой критики не устраивающих их явлений действительности. В целях завоевания всеобщей симпатии люди с совсем уж безбожной оголтелостью льстят друг другу и, принимая принижение себя за выражение уважения к личности собеседника, посмеиваются сами над собой не замечая момента, когда их самоирония переходит черту, за которой начинается самоуничижение, что вызывает не улыбку, а чувство неловкости. Для создания модного образа своего в доску парня, безотказно согласного быть, как того требует общество, проще, люди употребляют сленговые словечки, чаще всего не чувствуя себя при этом естественно и выглядя ходульно, и всячески пытаются псевдо-непринужденно мило шутить, иногда даже якобы провокационно, но стремясь сделать свои шутки еще более смешными и чтобы быть наверняка, на все сто процентов правильно понятым, выступают в качестве закадрового смеха, здорово перебарщивают с ужимками и разжевыванием и без того до примитивности простеньких каламбуров, и слишком перенагнетают комичность, делая тем самым свои какие-никакие остроты как раз-таки совсем не смешными. Одним словом, люди делают все возможное и невозможное, чтобы показаться приятным, "хорошим" человеком, и их ничуть не смущают подобные лицемерные и крайне утомительные проявления зашкаливающей, а порой уже даже немного истеричной любвеобильности, заискивающего сюсюкания и гипертрофированной доброжелательности, нестерпимая фальшивость которой ими яростно отрицается. Аккурат наоборот, нормальные, адекватные дозы искренней симпатии люди воспринимают как отсутствие оной, а спокойное и немногословное, а уж тем более молчаливое дружелюбие они и вовсе могут запросто принять за агрессию.  

Он не пытался балагурить, чтобы скрыть свою робость провинциального жителя перед столичным гостем и как-то обыграть таким образом свою деревенскую "небонтонность". Не пытался мимоходом прихвастнуть, как бы между делом упоминая к месту и не к месту время от времени о неких героических ситуациях из своей жизни, которые могли бы представить его в максимально выигрышном ракурсе: исподволь утвердив тем самым свое превосходство и на всякий случай превентивно задвинув городскую зазнайку на место. Не говорил завуалированных комплиментов, чтобы заручиться расположением и втереться в доверие - короче говоря, он не делал ничего из того, что обычно делают все, кто хочет произвести "неизгладимое впечатление".

Мне это понравилось, но не сразу, поначалу прохладность его отношения меня исправно напугала: я приняла ее за раздражение и нежелание идти на контакт.

- Это плохая идея, - с ходу оценил он нашу затею.

Нравилось мне и то, что он не проявлял признаков заинтересованности мной, меня никогда не обижало такого рода мужское невнимание: мне нравится, когда человеческое поведение управляется более сложными, чем реакция зрительных и обонятельных рецепторов на потенциального сексуального партнера, внутренними механизмами.

Мне нужно было попасть в деревню, расположенную на дальнем берегу полуострова в северном море практически - впрочем, без практически - в прямом смысле слова на краю земли. Сообщение с поселением осуществлялось только по воде на каком-либо плавсредстве, либо по воздуху - на вертолете. Но из-за уже начавшихся осенних штормов оба эти варианта стали недоступны. С трудом найденный местный проводник, Николай Петрович, пообещал отвезти меня по бездорожью через глухую чащу на своем военном грузовике, но, опять-таки, из-за шторма, заставшего его на острове в море во время рыбалки, он не смог вовремя вернуться на материк.

- Наталья Петровна посоветовала обратиться к вам… - жалобно-растерянно залепетала я.

- Коля говорил, что ты повезешь туда к ним продукты завтра. Ты же все равно туда поедешь, возьми девушку с собой, что тебе стоит? - решительно вступилась за меня Наталья Петровна, жена подведшего меня проводника: у них с мужем были одинаковые отчества.

- Не понимаю, к чему такая срочность. Они никуда не денутся. Приехали бы летом и спокойно добрались бы всюду, куда нужно. Сейчас погода ни к черту.

- Летом у вас тут то рыбаки, то охотники, и вас тоже не допросишься! К тому же она уже здесь, Ванюш, - мягким и парадоксальным образом одновременно не терпящим возражений тоном настаивала на своем Наталья Петровна, с характерной деревенской фамильярностью подталкивая меня от порога внутрь дома.

Мой опыт общения с северянами, несмотря на его непродолжительность, все же позволил мне обратить внимание, что у всех без исключения встреченных мною местных была прекрасная интеллигентная речь, даже у немолодой дамы выраженно асоциального вида, у которой я в отсутствие других прохожих вынуждена была накануне спросить дорогу к гостинице.

Иван был неправ: приехать летом у меня бы не получилось. О необычной секте уже не написал разве только - а хотя нет, о необычной секте написали уже просто все, а потому к следующему лету интерес к этой теме и ее актуальность улетучились бы окончательно и бесповоротно. Я и так ужасно затянула с этой своей поездкой, мне никак не удавалось умалить редактора отправить меня в командировку сюда: моего главреда эта тема нисколечко не вдохновляла. В конце концов, обвинив меня в том, что я владею приемами нейролингвистического программирования и бессовестно отрабатываю их на нем - ничего себе нейролингвистическое программирование: я брала его измором в течение полугода! - редактор отпустил меня, лишь бы какое-то время не видеть, как я с видом бедного родственника околачиваюсь под дверями его кабинета. 

С самых первых дней этой моей экспедиции я столкнулась с мощнейшим сопротивлением среды, сохранявшимся вплоть до пункта назначения. Очередным препятствием стало то, что подруга наотрез отказалась забирать к себе моего кота на время моего отсутствия, возмущаясь моими злоупотреблениями ее дружеским участием: кота в этом богатом на поездки году я уже оставляла у нее трижды. Уговорить ее мне удалось не без труда и обошлось в приличную сумму: мне пришлось купить ей три бутылки хорошего недешевого вина.

Затем не оказалось билетов на самолет, точнее, выяснилось, что прямых рейсов в эти медвежьи палестины у черта на рогах нет, и я была вынуждена двое суток трястись в поезде в допотопном, раздолбанном, продуваемом и ужасающе скрежещущем при малейшем крене вагоне, с застиранным до непотребного состояния постельным бельем и зловонным туалетом с тем самым знаменитым "бездонным" унитазом, в отверстии которого мелькало бегущее под составом железнодорожное полотно: мне казалось, что таких поездов уже не существует в природе. От непрекращающегося лязга древних железных сочленений этого реликта я не высыпалась обе ночи, электронная книга села и ее негде было подзарядить, в ресторане не было нормального вина, а в попутчиках у меня оказались две немолодые учительницы и обрюзгший военный, который безостановочно двое суток поглощал водку в объемах, уже не только не совместимых с представлениями о нормах приличия, но уже даже не совсем совместимых с жизнью. Бальзаковские прелестницы с энтузиазмом хлопотали вокруг разведенного подполковника, с подчеркнутым вниманием внимая его безуспешным попыткам выговорить едва ворочающимся языком хоть пару связных слов, угощая своими запасенными из дому пайками и заботливо поправляя ему одеяло, когда утомленный алкоголем организм проваливался в сон, больше похожий на кому. Обе женщины откровенно и недвусмысленно флиртовали с оплывшим и отекшим, но еще не пожилым, высоким и некогда, судя по всему, весьма бравым и статным брюнетом, а утром приводили себя в порядок с тщательностью, которая никак не могла не иметь скрытых, а впрочем ничуть не скрываемых мотивов. Меня злила эта их нечувствительность к чудовищной унизительности такого положения вещей - а подобное мужское поведение никак не могло считаться уважительным - и коробила непритязательность их запросов: видимо, как человек с низкой самооценкой, не умеющий постоять за себя и поставить зарвавшегося хама на место, я болезненно реагирую на любые проявления отсутствия самоуважения у других людей.     

Поезд предсказуемо опоздал и из-за этого я не успела на последний автобус, уезжающий в поселок, в котором проживал мой необязательный Николай Петрович. Мне пришлось заночевать в обшарпанной устаревшей гостинице, такой же, как мой поезд, капсуле времени, где ничего не менялось последние полсотни лет как минимум. Но в пустом заведении гостеприимства - не знаю, был ли вообще в отеле хоть один постоялец, кроме меня, - царила благословенная тишина и была горячая вода, так что я смогла помыться, постирать кое-какие свои вещи и наконец-то выспаться. Кроме этого в местном магазине неожиданно отыскалось вполне сносное сухое аргентинское вино, и я прихватила пару бутылок с собой.

В продолжение моих злоключений дорогу размыло и автобус забуксовал, не доехав до нужного села около семи километров, так что остаток пути незадачливым пассажирам пришлось добираться пешком. Моросил дождь, и хотя на улице еще держалась нулевая температура, было промозгло и как-то особенно пронизывающе-холодно, сырость пропитывала одежду, создавая эффект ледяного обертывания на все тело. От холода стучали зубы и время от времени я непроизвольно всхлипывала, захлебываясь от колючего ветра. Когда я добралась до дома Николая Петровича, я настолько окоченела и одурела от усталости, что просто валилась с ног. Гостеприимная Наталья Петровна первым делом усадила меня за стол и накормила наваристой горячей - "богатой" - ухой из форели и судака. Ее дом ходил ходуном: к бабушке на каникулы приехали разновозрастные внуки в составе пяти человек, - и мне было неудобно злоупотреблять, пусть и помимо моей воли и не по моей вине, радушием моей отзывчивой покровительницы, но ничего другого мне не оставалось.

- Проходи, проходи, - продолжала толкать меня в спину Наталья Петровна, по-хозяйски распоряжаясь в доме своего молодого соседа, к которому она меня отвела, когда я выхлебала всю свою уху до донышка, едва поборов соблазн попросить добавки.

С неуверенностью поглядывая на хозяина дома, я разулась и прошла в комнату.

- Да, проходите, простите. Я-то отвезу, конечно, куда мне теперь деваться. Но имейте ввиду, дорога кошмарная, ехать будем часов десять, сразу предупреждаю.

- Десять? Там же двести километров всего!

- Двести пятьдесят почти. Десять - это в лучшем случае. У вас есть нормальная обувь? - Иван покосился на мои стильные и насквозь мокрые кроссовки у входа.

- Ладно, ребята, я пойду, у меня там моя куча мало и дым коромыслом…

- Да-да, конечно, спасибо огромное! - спохватилась я, чувствуя себя донельзя неловко: столько беспокойства по-настоящему занятым людям из-за моей, назовем вещи своими именами, блажи. - Наталья Петровна! - окликнула я ее, уже вышедшую за порог, но еще не успевшую закрыть дверь. - Вы говорили, что подскажете, у кого можно переночевать!

- У меня можно, - так же коротко отозвался мой новый нежданный-негаданный гид.

- У Ванечки переночуешь, а завтра с утра он тебя и отвезет. Все, Ванюш, будь джентельменом, позаботься о барышне! - Наталья Петровна ушла, с видимым облегчением отделавшись от внезапного обременения в виде моей свалившейся ей, как снег на голову, персоны.

Иван посмотрел на меня и шумно, говоряще вздохнул и неодобрительно покачал головой.

- Редакция оплачивает мою командировку, вам переведут оплату на карту, - начала было я, но Иван перебил меня.

- Разберемся. Вы обедали? - спросил он, доставая из холодильника кастрюлю.

- Наталья Петровна буквально только что накормила меня ухой, но если честно, от второй порции я бы не отказалась. Я голодная, как зверь, - без приглашения, а потому немного стесняясь, я присела на стул у стола: уставшая, я больше не могла стоять, да и переминаясь с ноги на ногу, я чувствовала себя и выглядела, как вызванная в кабинет школьного директора двоечница.

Поначалу показавшийся мне несколько отчужденным: что я списала на подспудную неприязнь к чужакам, свойственную обитателям небольших удаленных замкнутых поселений - очень скоро Иван развеял это мое заблуждение насчет него. Присмотревшись внимательнее, я поняла, что в нем не было ни капли враждебности, а немного поворчал он, если это можно было назвать ворчанием, скорее просто от неожиданности. 

- Знаешь, что многие местные рыбу варят прямо с чешуей? - вдруг без всяких предисловий перешел он "на ты", и у него это получилось так непринужденно и плавно, что ничуть не царапнуло и не вызвало во мне ни малейшего внутреннего протеста.

Было видно, что он не испытывает никакого дискомфорта от присутствия незваной незнакомки - странным образом напряжение вдруг разом полностью отпустило и меня. Я охотно решила разрешить себе быть ведомой, соглашаясь с предлагаемым мне им форматом общения.

- Как это?

- Вот так. Она растворяется. Как будто. Сам-то я никогда не пробовал.

- Ты сам не отсюда?

- Мой отец отсюда. Родители развелись, когда мне было семь, и мы с мамой уехали на "большую землю". Сюда я вернулся уже после университета.

Иван поставил на стол блюдце со сливочным маслом и корзинку с хлебом. Открыв холодильник, он достал бутылку с прозрачной жидкостью, а из шкафчика над мойкой взял две красивые хрустальные рюмки на ножках. Я никак не реагировала на происходящее. Иван был из тех удивительных, даже уникальных личностей, с которыми молчание не кажется тягостным и мучительно неловким. А может быть, я просто слишком устала и мозг, экономя свои значительно подыссякшие ресурсы, отключил свои приборы, замеряющие степень недовольства тобою окружающих, которые и заставляют тебя вечно дергаться и чувствовать эту жуткую скованность и настороженность в обществе малознакомых, а даже и хорошо знакомых людей.

Я до того освоилась и осмелела, что не без любопытства осмотрелась по сторонам. Просторное помещение первого этажа почти не имело внутренних перегородок, кроме двухстороннего камина, условно разделявшего пространство на зоны столовой и гостиной, над гостиной не было еще и потолочных перекрытий, так называемый второй свет, и от объемов воздуха с непривычки слегка захватывало дух, а конвекция была такой сильной, что чуть колыхались тяжелые шторы панорамных окон. Перед камином в гостиной стояло удобное уютное плетеное кресло с пледом на подлокотнике, рядом с которым стоял красивый торшер с тканевым абажуром - вот и весь интерьер, если не считать профессионального турника в центре комнаты, закрепленного при помощи протянутых к полу металлических тросов. На стене вперемешку с разнокалиберными ловцами снов висели фотографии маяков в рамках разного размера: я всегда была равнодушна и к маякам, и к ловцам, ни с тем, ни с другим у меня не было связано никаких ассоциаций, но маяки и ловцы Ивана мне вдруг почему-то не только понравились - показались какими-то... родными.

- Необычное сочетание. Ловцы и маяки - что между ними общего?

- Ловцов плетет и собирает моя племянница - она и дарит их мне. Вернее, отдает лишние из своей периодически слишком разрастающейся коллекции. А маяки люблю я сам. Часть снимков тоже сделала моя племянница специально для меня, кое-что мне подарили мои рыбаки, но большинство фотографий сделал я сам.  

Осторожно, чтобы не расплескать, Иван поднес и поставил передо мной тарелку. Налив ухи и себе, он разлил по рюмкам водку и императивно протянул одну из них мне.

- Наталья Петровна уже напоила меня водкой. Дорогу размыло, и мы семь километров топали пешком.

- Ого! - сочувственно кивнул Иван. - Тогда тебе тем более надо! Ну что, за знакомство?

Он чокнулся с моей стоявшей на столе рюмкой и, закинув голову, разом опрокинул в рот содержимое своей.

- Мишка вам там не встретился по пути? Кета, - кивнув на мою тарелку, описал он состав поданного блюда, не дожидаясь моего ответа на свой вопрос, и начал шумно втягивать душистый горячий бульон с ложки, чуть щурясь от поднимающегося над тарелкой пара.

Я как завороженная, не отрываясь наблюдала за ним: в том, как он одним смачным глотком проглатывал ледяную водку, как с жадностью откусывал большие куски мягкого свежего пористого хлеба с маслом, как со вкусом и заразительным здоровым аппетитом жевал полным ртом - во всем этом было столько по-детски неподдельной благодарной открытости миру и любви к жизни, что под очарование этого зрелища было просто невозможно не подпасть.

Я тоже сделала глоток из своей рюмки: охлажденная водка не имела ни вкуса, ни запаха - просто жидкий лед, прочертивший по пищеводу обжигающую дорожку.

Существует два ассоциативных комплекса, связанных с водкой, я их называю "русский" и "ремарковский". Первый - с традиционным чисто русским угаром, без всякой меры, до потери человеческого обличья, до донышка и социального дна, с фундаментальным похмельным синдромом и неизменным стремлением объяснить это эпическое саморазрушение некоей мифической "древнерусской тоской", "больной исстрадавшейся душой" и чернейшей хандрой без видимых причин, от некой мнимой безысходности, как бы оправдывающей и придающей заурядному любителю выпить статус "великомученика" и "страстотерпца".

Персонажи книг Ремарка пили водку как какой-нибудь благородный напиток, выдержанный коньяк или кальвадос, смакуя букет и вкус, тоже от ощущения собственной потерянности или даже зачастую обреченности: многие ремарковские герои были неизлечимо больны. То есть тоже "с горя", но в их случае на самом деле имеющего место быть и не доходящего до стадии тотальной русской "расхристанности", с европейской аристократичной сдержанностью, элегантностью и душераздирающим смирением со своей участью. И аккурат эта деталь - что герои пили именно водку, а не что-то другое - усиливала, делала еще более пронзительным трагизм их положения, когда уже действительно нечего терять и когда "этот яд - такая малость".  

Иван пил водку совершенно особым способом: просто потому, что именно холодная водка лучше всего подходила к горячей жирной ухе, только и всего.

- Ты сам готовишь? - поинтересовалась я: несколько обескураженная полученной информацией о рецептурах местной кухни, я с опаской присматривалась к бульону сквозь клубы пара - чешуи в нем вроде бы не наблюдалось.

- Как тебе? - вопросом на вопрос ответил Иван.  

Ему было около тридцати пяти и, высокий и подтянутый, с темно-русыми прямыми волосами и серыми глазами, он был определенно - и очень - хорош собой, что с некоторым неудовольствием вынуждена была признать я: данное обстоятельство придавало моему приключению дополнительные коннотации, к которым я не готовилась, отправляясь в эту поездку, и которые требовали от меня теперь перенастраиваться на ходу.

- Очень вкусно, - врать мне не пришлось.

- Рыба без чешуи, не трясись ты уж так.

- Почему ты вернулся сюда?

- Захотелось.

- Чем ты тут занимаешься?

- Рыбаки. Летом тут не протолкнуться. Сдаю гостевые домики, показываю рыбные места, отвожу-привожу. У нас здесь Эрик Клэптон любит рыбачить - слышала про такого?

- Я слышала это имя, но не слушала его песен. Я не очень люблю такую музыку.

- А какая музыка тебе нравится?

- Не думаю, что это может быть кому-то интересно и сколь-нибудь важно, - меня саму немного удивило это мое "сколь-нибудь", вырвавшееся, видимо, под влиянием "старосветской" речи окружающих.

- И все-таки?

- Ну "Пикник", например.

Иван удовлетворенно кивнул, словно сделав из услышанного какие-то пришедшиеся ему по душе выводы.

- И что, это правда? Ты сам видел его? Эрика Клэптона?

- Сам я не видел. Но мне кажется, что это может быть похоже на правду. Если бы наши сочиняли - называли бы кого-нибудь по…

- …мейнстримнее, - подсказала я.

- Ага. Все-таки Эрик Клептон - не тот исполнитель, кто однозначно известен всем и каждому. Он прилетает сюда - как-будто - на собственном вертолете. Сюда многие иностранцы прилетают на своих личных вертолетах. Шведы, норвежцы, канадцы, немцев очень много.

- У них нет своей рыбы?

- У них есть рыбнадзор, - приложив руку ребром к уголку губ, заговорщицким шепотом доверил мне секретную информацию Иван.

Он налил себе еще одну рюмку водки. Мне он наливать не стал. С одной стороны, я была рада, что мне не пришлось отказываться - не люблю такие ситуации, они чем-то смущают меня, с другой, меня удивили - и умилили - его патриархальные замашки.

- Просто я понял, что ты больше не будешь, - словно прочитав мои мысли, опроверг он мои инсинуации на его счет.

Я удивилась его проницательности, но не сильно: в конце концов, я говорила, что уже выпила алкоголя раньше, так что сделать подобные предположения было не так уж и сложно.

- Не скучаешь по городу? - спросила я, чтобы что-то сказать.

Иван доел и откинулся на спинку стула, повесив на нее расслабленную руку. С ироничной полуулыбкой он, не отводя взгляда, смотрел на меня, забавляясь моими неуклюжими попытками скрыть все нарастающее смущение и завязать ни к чему не обязывающий светский "маленький разговор".

- Сама как думаешь? - он продолжал разглядывать меня в упор, никак не пытаясь облегчить мне поиск темы для беседы. - Люди задают очень много лишних вопросов, ответ на которые самоочевиден и совершенно им не нужен. Много текста. Очень, очень много текста.

- Поэтому ты и не хотел брать меня с собой? - стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучали детские обиженно-выговаривающие нотки, спросила я, чувствуя, как начинает меняться цвет моих ушных раковин, всегда готовых вспыхнуть по поводу и, что жутко меня злит, без. - Ты не любишь общаться? А как ты общаешься со своими рыбаками?

- Мы общаемся только по делу, - улыбнулся Иван.

- Со мной тоже можно общаться только по делу.

- И какое у тебя дело?

- Я хочу написать об этой вашей общине.

- Про них уже кто только не писал.

- Я знаю.

- Зачем про них писать еще? Зачем про них вообще писать?

По большому счету, мне нечего было ответить на этот вопрос. Не могла же я сказать, что меня вдруг просто по какой-то необъяснимой причине неудержимо потянуло сюда вопреки всем доводам рассудка и препятствиям, к которым я привыкла относиться, как к предостережениям свыше, сигнализирующим о том, что мне не стоит делать того, что я намеревалась сделать. Но и эта внезапно возникшая и не ослабевающая сила тяготения тоже вполне себе тянула на знак свыше: я вынашивала этот свой замысел около полугода, изучала информацию, что удалось собрать в сети, и чем больше я во все это погружалась, тем сильнее меня влекло сюда. Не могла же я вывалить все эти выкладки моего мифологического сознания на едва знакомого человека - не могла, но почему-то сказала:

- Может, и незачем. Скорее всего, незачем. Просто мне захотелось самой все увидеть. Своими глазами. И я воспользовалась своим служебным положением. Придумала себе цель.

- Что тебя в них так заинтересовало?

- Ну… Может, я смогу о них что-то понять, что-то, чего пока никто не понял.

- Для чего?

- А даже если просто для себя?

Иван пожал плечами:

- "Поиск истины - священный промысел", - процитировал он героя фильма Джима Джармуша.

- Ты считаешь, что я просто бешусь с жира от нечего делать? И что это все просто "эта наша" городская придурь и чудачества?

- Нет, я так не считаю. Желание понять что-то для себя, как и вообще желание понять что-либо, в список городских чудачеств не входит.

- Можешь рассказать о них немного? Ты часто с ними пересекаешься?

- Часто. Я вожу им продукты каждую неделю. Кстати, мне их еще надо загрузить - пойдешь со мной?

- Ты же не любишь общаться.

- Мы же общаемся по делу, - улыбнулся Иван. - Какой у тебя размер обуви?

- Тридцать девятый.

Иван встал и, подойдя к шкафу у входа, открыл дверцу. На нижней полке были составлены в ряд многочисленные резиновые сапоги: Иван начал перебирать их пару за парой в поисках подходящей.

- Они будут тебе великоваты, это мужские сапоги: женщины здесь редкие гостьи. Но это самые маленькие из всего, что есть. Так ты идешь?

Я устала и разомлела от горячей еды и алкоголя, сознание туманилось и расплывалось, но мне не хотелось расставаться с Иваном, не хотелось... лишать себя его. Мне хотелось, чтобы он был рядом. В легкой растерянности, пытаясь определиться, чего же я все-таки хочу больше: остаться в тепле или пойти с ним, я начала бездумно составлять грязную посуду на столе.

- Оставь, Маша уберет.

Сообщение о какой-то запросто хозяйничающей в его доме Маше неожиданно болезненно кольнуло и озадачило меня: во-первых, потому что я не могла знать, как его девушка воспримет мое непредвиденное появление и предстоящую нам с ее любезным долгую совместную поездку. А во-вторых, изрядно меня саму тем самым удивив, во мне шевельнулось - и это переживание, что я тоже отметила про себя, было интенсивнее предыдущего - отчетливое сожаление о его семейном положении. Впрочем, хотя все эти мимолетные недоощущения и были достаточно сильными, чтобы выдернуть меня из моей сонливости, но все же недостаточно сильными, чтобы всерьез и надолго выбить из равновесия: в конце концов мы же с ним только-только познакомились.

Одевшись, мы вышли на улицу.

Иван доставал из багажника своего внедорожника ящики и относил их в обтянутый брезентом кузов военного грузовика. Откинувшись на спинку скамейки, я сидела в кузове, засунув руки глубоко в карманы, наблюдая за чужой спорой работой: от моего вежливого предложения помощи Иван категорически отказался - ящики тяжелые и их немного.

- Откуда у тебя такая машина?

- Раньше здесь было много военных частей. Когда их расформировали, дома, как и всю технику и оборудование, просто-напросто бросили. У нас здесь есть дайвинг-клуб: у ребят целый корабль, оставленный военными, на нем они и вывозят своих водолазов в море. На дне фьордов до сих пор лежат затопленные подводные лодки со времен войны, эти места пользуются большой популярностью у любителей погружений.

- Расскажи немного об этой вашей секте. Они там вообще-вообще не разговаривают?

- Община разделена на две неровные части: меньшая живет на одном берегу реки, более многочисленная - на другом. Один берег сильно заболочен, другой лесистый, поэтому первых местные называют "болотными", а вторых "лесными". Мне тоже не очень нравятся эти простецкие определения, но так уж исторически сложилось.

- Надо же, я столько читала об этом, но нигде никогда не упоминалось, что сект, оказывается, аж две.

- Представители прессы наведываются к болотным сектантам и им кажется, что разницы между двумя общинами нет. Что болотные, что лесные - для вашего брата это лишь информационный повод, сенсация, экскурсия в кунсткамеру - пощекотать нервишки и забыть.

- А в чем между ними разница?

- Не разговаривают ни те, ни те, но если "болотные" вообще не издают ни звука, то "лесные" довольно активно выражают свои эмоции: они смеются, плачут, кричат, шипят, рычат. К ним никто не суется, потому что они очень агрессивны и посетителей, мягко говоря, не жалуют.

- А те, которые живут на болоте - как они общаются между собой? Читают мысли друг друга?

- Нет, просто они... знают мысли друг друга.

- Эээ, но это же и есть телепатия, разве нет?

- Не совсем…

Иван удалялся к внедорожнику, брал очередной ящик, закидывал его в кузов, время от времени поднимался сам, оттаскивал ящики от входа и составлял их в ряд, но дыхание у него не сбивалось от нелегкой работы и голос не срывался: он то приближался, то удалялся, соответственно, его голос становился то чуть громче, то неразборчивее, и в зависимости от этого я то подавалась вперед, ему навстречу, то откидывалась обратно назад, чтобы не мешать.

- В их телепатии нет ничего экстрасенсорного, никакой магии, сплошная проза жизни и обычные, банальные даже человеческие качества: наблюдательность, проницательность, хорошая память и способность к эмпатии. Вот их эмпатия, разве что, это единственное, что уже действительно граничит со сверхчеловеческими возможностями. Сектанты могут определить, что творится в голове и на душе их собеседника, по самым мелким, незначительным и незаметным глазу деталям. Догадаться, что почувствует и как поведет себя в определенных обстоятельствах человек с определенными особенностями нервной организации, не так уж и сложно, даже, скорее, не сложно совсем. Просто люди и свои-то мысли читать не умеют, куда уж им чьи-то.

- То есть, сектанты попросту приписывают окружающим свои собственные эмоции, проецируя на них свой собственный жизненный опыт?  

- Нет, невероятно развитый эмоциональный интеллект позволяет сектанту настолько полно воспроизводить в своей собственной нервной системе чужие переживания, что его ощущения становятся сравнимыми с теми, которые возникли бы, произойди все это с ним самим на самом деле.

- Как бы ты ни был проницателен, ты можешь ошибиться и неправильно интерпретировать чужие действия.

- Некоторые люди ведь тоже умеют видеть других насквозь. Разница лишь в том, что сектанты видят еще более насквозь. И они не ошибаются.

Я пожала плечами, выражая свои сомнения и недопонимание.

- Смотри: считается, что на одну и ту же ситуацию может существовать несколько точек зрения - сколько людей, столько мнений. Но на самом деле никакого разнообразия толкований нет и быть не может. Реальность всегда объективна, - Иван на несколько секунд замолчал, оценивая пространство кузова и прикидывая, как покомпактнее расположить очередной ящик. - Разными бывают лишь интеллектуальные способности людей. Кто-то обладает таким объемом памяти, что способен удерживать огромный массив информации, соответственно, может видеть все причинно-следственные связи, всю картину целиком, и делать логичные выводы из наблюдаемого. В то время как у кого-то отдел памяти в мозге совсем невместительный, знания о мире у него отрывочны и не систематизированы. Многообразие точек зрения - это лишь многообразие заблуждений, возникающих вследствие некомпетентности той или иной степени.

- Есть два мнения - мое и неправильное? - зачем-то, видимо, по дурацкой привычке демонстрировать время от времени свою вовлеченность в беседу, сыронизировала я, хотя и сама не считала эту шутку остроумной - не счел ее таковой и Иван, и оставил мою ремарку без внимания.

- Болотные сектанты могут позволить себе не озвучивать выводы, которые они делают: они даже не сомневаются, что точно такие же выводы делает - самостоятельно, без посторонней помощи - и их собеседник. Они одинаково смотрят на вещи и видят одно и тоже, понимаешь? Общение нужно, чтобы убедиться в идентичности трактовок, сверить показания приборов. Язык возникал в свое время не столько для общения, сколько для мышления и - для синхронизации мышлений индивидов в коллективе. У сектантов мыслительные процессы протекают феноменально синхронно.

Я снова лишь неуверенно пожала плечами.

- Давай я попробую описать это чуть предметнее. Вот ты сейчас сидишь и чувствуешь себя не в своей тарелке, потому что считаешь себя непрошенным гостем и хочешь быть мне хоть чем-то полезной, чтобы как бы заслужить право на свое пребывание здесь. Помочь ты мне - объективно - ничем не можешь, это не в твоих силах, к тому же ты очень устала и - объективно - нуждаешься в отдыхе, но боишься, что я расценю твое уклонение от общественно полезного труда как симуляцию, эгоизм, лень и наплевательское отношение к ближнему. Ты сама все это прекрасно понимаешь, но опасаешься, что этого могу не понимать я. Объяснять мне все это, оправдываться, доказывать что-то - это очень долго и трудоемко, проще встать и сделать вид, будто оттащив ящик на пару сантиметров, ты здорово облегчишь мне жизнь, а потому тебя так и подмывает встать и именно так и поступить.

Я молча слушала его, улыбаясь. Иван говорил спокойно, медленно, с паузами, если они ему требовались, не частил, как это обычно делают те, кто стремится побыстрее изложить свою мысль, боясь, что собеседник может в любой момент заскучать и перестать слушать или по-хамски перебить, втемяшиться сдуру в твой стройный грамотный монолог и впереть свои пять аргументов, настолько тривиальных, ненужных и бессмысленных, что это способно начисто отбить охоту к продолжению общения даже у самых говорливых и нечувствительных - к хамству и резонерству - толстокожих ораторов.

- Теперь давай пройдемся по мне. Любой другой на моем месте чувствовал бы и вел себя аккурат так, как ты себе представляешь: негодующе пыхтел бы и бубнил себе что-то под нос, всячески давая беспардонной интервентке понять, какого плачевно невысокого он о ней мнения. В глубине души он и сам отдавал бы себе отчет, что все происходящее его ни капельки не раздражает, более того, все с точностью до наоборот: он очень рад неожиданной красивой гостье, в помощи которой абсолютно не нуждается, и которую та не может ему оказать. Все, что она может, это создавать видимость бурной деятельности и путаться под ногами, что как раз-таки и будет по-настоящему нервировать. Но любой другой на моем месте все равно накручивал бы сам себя, потихоньку зверея, будучи уверенным, что вид чужого безделья может и должен вызывать только такую реакцию и никакую иную, потому что его отец и многие взрослые, которых он наблюдал в своем детстве, всегда раздражались в схожих обстоятельствах. Его отец в свое время намеренно выражал недовольство как можно более демонстративно: акцентируя внимание на чьем-то вопиющем ничегонеделании, он сам начинал выглядеть на фоне этого еще большим молодцом-огурцом. Таким незамысловатым способом он всего лишь жаждал добиться похвалы и благодарности своей не расточительной на эти эмоции матери или жены. Но ребенок принимает родительское общение посредством манипулятивных иносказаний и пассивно-агрессивных подтекстов за образцы нормы и начинает вести себя во взрослой жизни аналогично. Уже без тех побуждений, что руководили его родителями, а по инерции, рефлекторно, потому что "так надо". Я всем своим видом пытаюсь тебе показать, что не испытываю по отношению к тебе ничего подобного, но до конца ты мне все равно не веришь и побаиваешься, что я затаил на тебя обиду. Взрослые люди могут запросто позволить себе выйти за границы этого минного поля чужих и своих детских программ и неврозов. Взрослые, психически зрелые люди могут общаться друг с другом без попыток влияния на восприятие и обратную реакцию партнера.

- Но язык нужен не только для того, чтобы предъявлять претензии друг другу и друг перед другом оправдываться. Бывает, я слышала, люди вызывают друг у друга и положительные эмоции, - снова не особо оригинально съехидничала я, но на этот раз мое замечание стоящим внимания Ивану показалось.

- Эмоции и чувства это информация, которая никогда не передавалась при помощи слов. Антропологи предполагают, что изначально предки человека общались посредством звуков, напоминающих птичье пение: именно поэтому люди сегодня так любят музыку и без затруднений безошибочно распознают ее настроение. В природе существует множество языков помимо вербального. Живые существа обмениваются информацией при помощи запахов, электрических импульсов, вибраций паутины или земли, телодвижений - всяких там брачных танцев и ритуальных игрищ. О состоянии человека сообщает мимика, интонации, жесты, позы, изменения температуры и цвета кожных покровов, колебания воздуха, вызываемые пульсом, химический состав выдыхаемой из легких газовой смеси, если хочешь. Слова как раз-таки ничего не значат вообще. Если я сейчас скажу тебе, что ты мне ужасно неприятна и несимпатична, ты поверишь мне?

- Не думаю, что у меня так уж много прям вот неопровержимых оснований не верить.

Иван подошел ко мне вплотную и опустился передо мной на корточки.

- Правда поверишь? - улыбаясь, он посмотрел мне прямо в глаза и меня обдало потоком жара, как из открытой топки печи: еще никогда раньше близость мужчины не вызывала во мне такого сильного - и такого приятного - волнения.  

- А Маша твоя девушка? - непроизвольно и неожиданно для себя самой, но не совсем, точнее совсем не невпопад спросила я.

- Маша лучшая подруга моей бабушки, - ничуть не возмущенный моим вторжением в его личную жизнь, легко ответил Иван, вставая и возвращаясь к прерванной работе: загрузив все ящики, он принялся закреплять их джутовыми веревками. - Она взялась опекать меня после того, как бабушки не стало. Они вдвоем с дочкой убирают в домиках и готовят для туристов. Я хорошо плачу им, кроме того, поскольку в деревне рынок вакансий и выбор хобби, прямо скажем, невелики, то возможность занять себя хоть чем-нибудь ценна сама по себе. Когда работы нет, Маша грустит, обижается, злится и начинает придумывать себе дела. И ладно бы еще сама маялась дурью, так ведь нет. Человек старой закалки, она на дух не выносит лоботрясничания, как она сама это называет, и она так и норовит вовлечь в производственный процесс побольше общественных масс. Это я все к тому, чтобы ты не смотрела на меня так, словно я самый махровый сексист и угнетатель угнетенных из всех, что тебе доводилось встречать в жизни.

- А сколько у тебя домиков?

- Три.

- Какой из них мой?

- Не-не, ты переночуешь в моем доме. Домики не подготовлены для приема гостей: сезон уже закрыт. И я не собираюсь протапливать ради тебя в гостевом коттедже, да и времени на это уже нет.

Я испытала непередаваемое облегчение: я боюсь темноты и с трудом переношу ночное одиночество даже в городской квартире, где никогда не бывает темно и тихо. Мысль же о том, что мне придется остаться одной в большом пустом доме в действительно абсолютно тихой, темной и почти безлюдной деревне с подступающим к самым заборам непроходимым лесом, и вовсе наполняла меня кромешным ужасом.

- Просто памятуя о твоей социофобии, я не хотела бы обременять тебя своим обществом сверх всякой меры, - на всякий случай извинилась я.

- Дела с моей социофобией обстоят далеко не так безнадежно, как с твоей никтофобией, - улыбнулся Иван и от изумления я чуть поперхнулась вдохом.

- С чего ты взял, что я боюсь темноты?

- Пошли, - он снял рабочие перчатки и бросил их на пол в угол кузова. - Я тебя не съем, обещаю. Твоему обществу помочь спуститься на землю?

- Не надо, - огрызнулась я.

Стоя на лесенке, Иван опустил брезентовый полог и начал фиксировать его, продевая люверсы на специальные крепления вдоль борта.

- Как ты сам общаешься с сектантами? Тоже без слов? Ты их понимаешь? - я спрашивала его, всеми силами пытаясь "оттащить" саму себя от своих мыслей о том, что его джинсы очень эффектно сидят на той части тела, на которой они сидят, и что эта часть тела у него есть.

- Прекрасно. И, знаешь, комфортность такого общения стала причиной того, что мне становится все сложнее, скучнее и как-то ленивее общаться при помощи слов с окружающими.

- Почему ты сделал исключение для меня? Почему тебе захотелось сейчас поговорить со мной?

- Может, потому что я понял о тебе что-то? Что-то, чего ты сама о себе еще не поняла? - учитывая поразительную меткость его предыдущих догадок, я не могла отнестись к его самоуверенному заявлению с самоуспокоительным скепсисом.

- Нет-нет-нет! Мы знакомы от силы пару часов. Что такого ты мог успеть понять обо мне?

- Ну, например, я думаю, что твоего кота зовут Эдмунд.

Я кивнула, давая понять, что оценила его ход.

- Ладно. Хорошо. Я говорила, что люблю "Пикник", с кличкой ты просто случайно угадал. Но как ты понял, что у меня есть кот? У меня на одежде шерсть? Царапины на руках? Сухой корм из карманов высыпается?

Иван улыбнулся, но ничего не ответил. Мы вернулись в дом. От физической усталости и информационной передозировки я в буквальном смысле просто отключалась и засыпала на ходу. На кухне, заканчивая уборку, вытирала со стола пожилая женщина, невысокая, сухощавая, с уложенными в элегантную "ракушку" седыми волосами и очень располагающим интеллегентным лицом.

- У тебя гости, Ванюша? Ты вроде говорил, что туристов больше не будет… А я как раз испекла булочки с корицей! - в доме действительно умопомрачительно пахло свежей выпечкой.

- Это просто чудесно! Маш, девушка устала. Она из города, а у нас тут, как всегда, дорогу размыло. Семь километров пришлось пилить пешком, - Иван взял мою куртку и повесил ее на спинку стула, поставив стул напротив топки камина, в котором вовсю полыхало пламя.

- Да, у нас такое случается сплошь и рядом, - вытирая руки полотенцем, сочувственно покивала Мария.

- Постели кровать, Маш, будь так добра!

- Я уже постелила, Иванушка.

- Нет, постели девушке отдельно.

- Хорошо, как скажешь, - с заметной неохотой согласилась Мария: похоже, ее не на шутку беспокоило неустроенное семейное положение ее подопечного, а потому с характерным деревенским простодушием она была готова принять любой подходящий объект нужного пола за долгожданную потенциальную невесту.

Мария была из тех бесконечно симпатичных и трогательных немолодых женщин, которые в своей жизни всегда были безукоризненно воспитаны, но для которых с возрастом стало возможным поведение, раньше казавшееся им решительно непозволительным. Словно бы преклонные лета снимают многие табу или лишают их возможности держать себя в ежовых рукавицах так же жестко, как раньше. Они не становятся бестактными и бескультурными, вовсе нет: в свое время в них было столько предписаний, зажимов и рамок, что убери ты даже большую половину из этого комплекса, и эти женщины все равно останутся истинными леди. Они по-прежнему хорошо помнят те времена, когда под запретом для них было огромное количество вещей, но вот многих старых ограничений больше нет, а вместо этого есть небольшой когнитивный диссонанс и конфликт старых представлений, отошедших на задний план, но не исчезнувших насовсем, и нового, не присущего им раньше, но закономерного для их возраста снижения пиетета к чрезмерно регламентированным "светским церемониалам" и "мнению света". Этот диссонанс всегда отражается на их лицах вкупе с выражением легкой растерянности, связанной с возрастным ухудшением памяти: они как будто силятся и не могут припомнить, какие именно старые и новые представления в данный конкретный момент вступили в их подсознании в конфликт.

Мария протянула мне блюдо с булочками аккурат с такой полуулыбкой, в которой читалось, с одной стороны, легкое чувство неловкости за эти ее не скрываемые надежды и ожидания, уже больше напоминающие ультиматум, а с другой - немного по-детски капризная готовность до последнего упорствовать в отстаивании своего права на эту свою требовательность и требования к окружающим. И хотя от двойной порции ухи мне казалось, что меня заполняло едой от тазового дна до ушных полостей, я беспрекословно взяла одну булочку и откусила, чувствуя себя как будто слегка обязанной искупить свою нечаянную вину за то, что я не оправдала чужих чаяний. Свежая сдоба, мягкая, сочная, упруго проседала при надкусывании, и я не заметила, как съела всю булочку целиком, хотя изначально планировала вежливо надкусить и как-нибудь избежать дальнейшего употребления лишних калорий. Более того, не в силах преодолеть искушение, я взяла еще одну: уж очень было вкусно и тем самым я хотя бы частично компенсировала милейшей обаятельной Марии ее расстроенные чувства и разочарование во мне.  

Мария с одобрением наблюдала за мной все время, что я с наслаждением жевала, после чего провела меня в одну из спален на втором, мансардном этаже. Пока я принимала душ, она приготовила мне постель. Помывшись, я сразу легла и, хотя на новом месте засыпаю с трудом и сплю, как правило, плохо, в тот вечер я почти мгновенно провалилась в сон и спала всю ночь, как убитая.

 

 

*******

 

 

 

- Если вдуматься, болота не менее живописны, чем переоцененные шаблонные горные или морские пейзажи, а по мне так и несравнимо интереснее. Атмосфернее, таинственнее, мистичнее. Это более сложная для восприятия красота, более... интеллектуальная, - Иван с обожанием смотрел на проплывающие за окном машины хтонические виды: чахлые деревца с шелушащейся от лишайников корой, зеркала лужиц посреди кочек, заросших мхом, сейчас, по осени, ярко-оранжевым, валуны и сейды, покрытые белесой лишайниковой вязью.  

Я слушала его, постоянно вспоминая акробатическое шоу, которое увидела, выйдя из своей спальни утром: Иван в одних спортивных брюках занимался на турнике, благо, пространство комнаты и высота потолка позволяли ему это. Какое-то время я с изумлением и восхищением наблюдала за его сальто и стойками, впечатленная его физической формой, пока Иван не спрыгнул, заметив меня, на мат под турником, после чего пригласил меня завтракать и отправился в душ.

Грузовик тяжело переваливался через переплетения корней и вывороченные глыбы грунта, то и дело пробуксовывая в глубоченных рытвинах. Мотор ревел, время от времени надрывно взвывая, увязнув в тяжелых комьях черной земли, что затрудняло общение и отчего у меня, еще больше снижая уровень моей коммуникабельности, сосало под ложечкой, а потому почти всю дорогу мы ехали молча, лишь изредка обмениваясь - перекрикиваясь - своими соображениями по поводу наблюдаемого по пути.

"Надейся на лучшее, но готовься к худшему" - знаменитый афоризм никогда не был моим жизненным кредо, я всегда руководствовалась только первой его частью. В моей жизни случались моменты, когда с леденящей душу точностью реализовывались самые мрачные прогнозы, но также бывали и случаи, когда все заканчивалось наилучшим образом, и даже благополучнее и успешнее, чем представлялось в самых дерзких и самонадеянных мечтах. Чаще всего же задуманное воплощалось в жизнь в смазанном виде, то есть, о нем можно было резюмировать "конечно, могло быть и лучше, но могло быть и намного хуже".

Опять же, отношение к тому или иному событию очень зависит от степени тревожности, присущей тебе на его момент: от того, был ли ты более склонен к оптимистическому или же наоборот катастрофическому восприятию происходящего, ты и выносишь в итоге окончательный вердикт, стоила ли овчинка выделки, или все же имело смысл прислушаться к внутреннему голосу, зудевшему, что лучше бы тебе было остаться дома и не лезть, куда не просят. Одним словом, трезво и объективно оценивая свой личный жизненный опыт, я должна была бы признать, что "худшее" случалось все же довольно редко. 

Настолько редко, что когда наш грузовик ухнул в очередную лужу и замер, как вкопанный, вторкнувшись передними колесами в адские толщи мягкого жирного глинистого месива, первой моей мыслью было - нет. Нет-нет-нет, так не бывает, мы же не в кино. Не бывает так, чтобы, рисуя себе в воображении эсхатологические картины о том, как ты застреваешь в непролазной чащобе за сотню километров от какой-либо маломальской цивилизации, ты бы вдруг брал и оказывался в декорациях этой своей фантазии - один в один - даже не успев "додумать" и "дорисовать" ее до конца. Так не бывает, чтобы ты настолько не ошибся в своих наидурнейших предчувствиях, не бывает, чтобы всевозможные "говорили же тебе" вдруг взяли и оправдались бы все до единого.

Не проронив ни слова, Иван вышел из машины, спрыгнув с подножки прямо в глубокую воду. Я посмотрела на экран своего смартфона: связи, естественно, не было. Внушительные дворники продолжали безучастно смахивать потоки воды, струившиеся по лобовому стеклу неиссякающим водопадом. На попытавшуюся было мелькнуть мысль "хорошо, что у нас полный кузов еды", наложилась заглушившая ее другая - нет, не сметь даже думать об этом, сейчас Иван найдет способ выбраться из болота, и уже через полчаса все это покажется просто мелкой неприятностью и легким испугом. 

Иван вернулся в машину и поочередно вылил воду сначала из одного, потом из другого сапога, после чего стащил и отжал мокрые насквозь носки.

- Так не бывает, согласен, - меня уже не удивляла его способность опровергать или соглашаться с моими не озвученными мыслями. - Я пять лет езжу по этому маршруту и такое случается впервые. Сам не могу поверить.

- То есть, ты хочешь сказать…

- Да, ты права, хорошо, что у нас есть еда.

Странно, но я не ощутила страха. То ли еще не осознала, не прочувствовала в полном объеме весь масштаб произошедшего форс-мажора, то ли присутствие Ивана, его невозмутимое спокойствие и непоколебимое самообладание внушали убежденность в том, что все под контролем: точнее, значительно облегчали процесс самообмана, будто это так.

- Смотри, мы проехали приблизительно половину пути. Сто с небольшим километров. До поселения осталось еще сто с небольшим, но до него расстояние все же меньше, да и дорога там дальше будет значительно легче, по берегу моря. Я думаю, что правильнее будет продолжать двигаться вперед, а не возвращаться. Мы сможем добраться до общины дней за пять. Тебя могут хватиться в городе?

- Нет. Я предупреждала, что связи здесь может не быть.

"Дней за пять"?! Он сказал "дней за пять"? Пять дней? Один, два, три, четыре, пять - пять дней? Пешком? Одни  - один, два - в диком лесу?

- Хорошо, значит, никто не будет паниковать из-за твоего исчезновения с радаров. Мишки в это время года уже готовятся к зимней спячке, они отъелись за лето, а потому не так опасны. Но у меня есть ружье на всякий случай. Есть палатка и спальник, один, правда, но большой. Есть фонарик, топорик и котелок. Есть термос. Сейчас три, - он посмотрел на свои массивные наручные часы. - Предлагаю пообедать и пройти хотя бы немного - часов до семи. В семь начнет темнеть и я поставлю палатку. Завтра выйдем к морю и дальше сможем ночевать в заброшенных рыбацких избах, тут много таких. Раньше, говорят, их штук пятьсот стояло по всему побережью.

- Ты точно не можешь выехать?

Иван выразительно посмотрел на меня.

- Ты думаешь, мне самому неймется чесать через лес под проливным дождем несколько дней кряду? Сможешь, держась за стенки, по колесам перебраться внутрь кузова? Воды в луже выше колена.

Я кивнула и открыла свою дверь. Встав на подножку и ухватившись за мокрый холодный канат, удерживавший натянутый над кузовом брезент, я переступила на колесо. Распластавшись почти в шпагат, дотянулась до другого колеса и переместилась на него. Перешагнув за угол и оказавшись сзади машины, я увидела, что Иван уже забирается внутрь кузова. Я встала одной ногой на перекладину металлической лесенки и поднялась за ним следом. Иван надел сухие носки и переобулся: в грузовике было несколько запасных пар сапог, - после чего начал педантично, со знанием дела упаковывать в рюкзак пачки с гречневой крупой, макароны, банки с тушенкой и чай.

- Давай свой, - потребовал он и я протянула ему рюкзак.

Открыв его и обнаружив в нем бутылки вина, он одобрительно хмыкнул, но извлек, заменив вино на морошковую настойку. Упаковав оба рюкзака, он вернул мне мой, после чего протянул один из предусмотрительно запасенных в грузовике дождевиков.

- Где мы будем брать воду? - спросила я, когда мы выбрались из кузова и, прыгая с бревна на бревно, наваленных вдоль затопленной колеи, начали стихийную пешую часть нашего маршрута.

Иван лишь молча обвел рукой вокруг.

- Ты шутишь?

- Ничуть. Тут множество родников повсюду.

Выбравшись на относительно сухую полянку, Иван с завораживающей ловкостью и скоростью, без единого лишнего или неверного движения, развел костер, соорудив над ним перекладину из веток для котелка. Набрав воды в ближайшем мини-озерце, он водрузил котелок над пламенем, засыпал в кипяток вермишель и выложил содержимое банки тушенки. Какое-то время он с самым сосредоточенным и деловым видом варил, помешивая, наш нехитрый обедпосле чего снял котелок с огня.

- Ложка только одна. Давай сначала ты, потом я.

Я зачерпнула немного горячих макарон и, проглотив, протянула ложку Ивану.

- Не могу видеть, как ты смотришь на меня голодными глазами. Если тебя это не смущает, конечно.

- Если это не смущает тебя, меня это не смущает, - он отправил в рот порцию вермишели и вернул мне ложку.

Так, передавая ее друг другу, мы доели наш обед: брезгливость, как выражение недоверия человеку, который, в общем-то, ничем твоего недоверия не заслужил и от которого, более того, в самом что ни на есть буквальном смысле теперь зависела твоя жизнь, казалась какой-то неуместной и даже кощунственной.

По капюшону скатывались струйки воды и каскадом капель обрывались вниз, образуя перед глазами небольшую завесу из нитей водных бус. Жирные капли плюхались в котелок, капало с подбородка и кончика носа, капало с красных, отливающих фиолетовым пальцев рук, холодные ручейки затекали под рукава аж до локтей: дождь шел, не переставая, то чуть затихая до состояния висящей в воздухе взвеси, то набираясь мощи и начиная извергаться секущим ливнем.  

- Ты как? - спросил Иван, надраивая опустевший котелок песком и ополаскивая его в озерце.

- Знаешь, по-своему это даже романтично. Думаю, многие в детстве мечтали побывать на необитаемом острове. Особенно в таких, положа руку на сердце, щадящих условиях, да еще и с таким умным и умелым, ловким и смелым напарником. И блестящим собеседником и красавчиком вдобавок ко всему.   

- Я рад, что тебе нравится наше приключение, - Ивана не смутили ни мои комплименты, ни моя ирония. - Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.

Я почувствовала, как мою диафрагму стиснула ледяная рука.

Современный человек существует в условиях относительно безопасного мира и в своей обыденной повседневности практически не сталкивается ни с лишениями, ни с физическим страданием, ни с увечьями, ни уж, тем более, с серьезным риском гибели: в современном мире смерть это то, что случается только в компьютерных играх и кино, то есть, это не прекращение человеческого существования, а лишь исчерпанный лимит виртуального персонажа, конец сессии, после которой сразу же можно начать новую. Современное общество с его деспотичной установкой на позитивное мышление запрещает задумываться о человеческой смертности, объявляя любые разговоры о ней пораженческими, упадническими и просто-напросто неприличными. Сегодня люди намного дольше живут, намного реже и намного легче болеют и выглядят намного моложе своих почтенных лет, но они по-прежнему все еще смертны - и только оказавшись в лесу за сотни километров от цивилизации, способной без промедлений избавить от всех угроз и неудобств, я во всей полноте осознала эту простейшую и очевиднейшую, казалось бы, мысль: я - живой организм, а в природе полным-полно факторов, которые могут иметь для живого организма самые фатальные и необратимые последствия.

Иван снова набрал воды в котелок и поставил на огонь. Пока вода закипала, глубоко закопал в землю мусор. Залив кипяток в термос и положив тот в свой безразмерный баул, он поднялся с земли и, глядя на меня сочувствующе-виноватым взглядом, протянул мне руку.

- Идем? Тебе не тяжело?

- Пока нет, - мужественно соврала я, вставая и надевая свой неподъемный рюкзак. - Ты когда-нибудь стрелял в животных?

- Было дело. Ко мне росомаха как-то повадилась лазать в ангар для катеров. Волков приходится отстреливать время от времени.

- А медведей?

- Ты пойми одно: мишка боится тебя не меньше, чем ты его, и во встрече с тобой он заинтересован не больше, чем ты во встрече с ним. Все будет хорошо. Знаешь, что по-настоящему прекрасно? Что нет комаров и гнуса. Летом вероятность быть сожранным мошкой гораздо, гораздо выше, чем вероятность попасться в лапы мишке, поверь мне.

- Ты никогда не называешь медведя медведем - только "мишкой". Это такое охотничье табуирование?

- Наверное, - улыбнулся Иван. - Никогда не замечал за собой и не задумывался над этим. Отец и дед всегда говорили только так.

Мы шли по лесу, по густому и мягкому, как поролон, мху, раз за разом перешагивая через поваленные деревья с целиком выдранной из земли корневой системой диаметром добрых три, а то и больше, метров. То тут, то там в буреломе проглядывали кучи грязного белого цвета.

- Это что, снег? - удивилась я.

- Еще прошлогодний, если не прошло-прошлогодний, - улыбнулся Иван. - Я надеюсь встретить кого-нибудь из сектантов: они регулярно выезжают в лес на квадроциклах, так что нас могут подобрать.

- Послушай, а эта ваша община - это действительно секта? - снова сделавшись способной думать о чем-то, кроме нашего бедственного положения, спросила я, следя, чтобы не говорить плаксивым голосом: я едва сдерживала слезы от захлестнувшего меня чувства облегчения.

- Их так называют - так понятнее и проще объяснить, что они такое, - громко, чтобы я слышала его сквозь шелестящий при ходьбе капюшон дождевика, подхватил предложенную мною тему Иван, явно обрадованный тем, что ему удалось отвлечь меня от грустных мыслей. - Но на самом деле нет, к религии они не имеют никакого отношения. Они вообще не религиозны.

- Как они появились? Откуда они взялись? - мне по-прежнему приходилось работать с голосом, чтобы тот не дрожал от переизбытка владевших мною чувств и не выдал бы моего не делающего взрослому человеку чести перевозбуждения.

- Лет семьдесят-восемьдесят назад там существовал научно-исследовательский центр по изучению земной мантии. К слову, поговаривают, что когда глубина скважины достигла тринадцати километров, из нее начали доноситься душераздирающие стоны, вопли и стенания, и бурильщики испугались, что докопались до самого ада. Я был юристом предприятия, на балансе которого сейчас числится скважина, и во время его банкротства распродавал с аукциона имущество.

- Дай тебе волю, ты и ад продал бы! - изображая старческое брюзжание, "проворчала" я. - И что, покупатели выстроились в очередь?

- Да как-то, ты знаешь, почему-то нет, - улыбнулся Иван. - Насколько я знаю, предприятие до сих пор не продано. Но я давно не интересовался этим вопросом. 

- То есть, дыра в земле глубиной в тринадцать километров сегодня просто-напросто брошена?

- Она запечатана, конечно. 

- Мне кажется, на всех бурильных установках ходят такого рода байки. Про голоса из ада, я имею ввиду.

- Да? А как ты тогда объяснишь все то, что случилось с жителями этого академгородка?

- А что с ними все-таки случилось на самом деле? - не поддержала я его паясничания, и Иван вернулся к повествовательному тону:

- Так вот в том-то и дело, что это загадка, покрытая тайной. Про них долгое время никто и слыхом не слыхивал. Всего пару лет назад начался этот бум и сюда повалили журналисты. До этого они тихо-мирно жили-поживали себе в своем замкнутом мирке и до них никому не было никакого дела. И скоро, когда схлынет нынешняя шумиха, не будет снова.

- На что они живут? Как зарабатывают на жизнь?

- Те, которые на болоте, занимаются программированием, зарабатывают, и более чем неплохо, в интернете.

- У них есть интернет?

- Это дети ученых. Они там все чертовы гении. Продукты, медикаменты и все необходимое им привожу я. Все запасы хранятся у них на складе, который не запирается, и где каждый берет, что ему нужно.

- У них там что, коммунизм?

- Нет, я бы сказал, у них там здравый смысл. Они не готовы тратить такой священный для них ресурс, как время, на такую немыслимую для них ерунду, как дележка еды. Подобное настолько ниже их достоинства, что эта величина уже приобретает сильно отрицательное значение.

- А на что они тратят свое священное время?

- Творчество.

- Ясно. А чем занимаются лесные?

- Охота, рыбалка, грибы-ягоды, коровы, какое-никакое земледелие.

- Почему произошел такой раскол? Высоколобые интеллектуалы-снобы гнушались общаться с аграриями-плебеями и изгнали их в гетто?

- Знаешь, что самое парадоксальное? Это, как ты их назвала, аграрии отгородились от высоколобых интеллектуалов и прекратили всяческие контакты с ними. Ну, если не считать контактами то, что они регулярно подбрасывают своим соседям к дверям их домов разложившиеся тушки крыс, гадят у них во дворах на дорожках по ночам и плюют им вслед в моменты нечаянных встреч. Твои любимые Аркадий и Борис Стругацкие в одном из своих романов описывали мир, в котором человечество разделилось на две неравные части, меньшая из которых несоизмеримо обогнала в своем развитии подавляющее большинство. Интеллигентным братьям подобное разделение казалось чудовищной несправедливостью: они считали любую элиту явлением антидемократичным и антигуманным. Но гениальные авторы при всем своем сверхчеловеческом интеллекте кое-чего все-таки не учли. А именно одного восхитительного - очень его люблю! - феномена - эффекта Даннинга-Крюгера. Эффект Даннинга-Крюгера, если коротенько, заключается в том, что чем менее компетентен человек, тем менее он в силу своей некомпетентности способен осознавать свою некомпетентность, и тем более некомпетентными кажутся ему компетентные люди. Охватываешь всю полноту и прелесть картины? Лесные сектанты не ощущают интеллектуального превосходства болотных, более того: это они ощущают свое превосходство над ними! Они считают болотных умников неприспособленными к жизни простачками не от мира сего, витающими в облаках мечтателями, чудаками со странными потребностями, "иванушками-дурачками", проще говоря, и люто их ненавидят.

- За что?

- Во все времена гадкие утята до кровавых чертей в глазах раздражали обитателей птичьего двора, потому что с точки зрения утки самый совершенный лебедь - это уродливая неправильная утка. Здесь у нас в кои-то веки сложилась ситуация, когда количество гадких утят превысило традиционный один экземпляр на ферму, и они смогли объединиться и обособиться.

- Но как так получилось, что перестали разговаривать и те, и те, если общины не только не являются следствием одного процесса, аккурат наоборот, возникли в результате процессов прямопротивоположных? 

- Ну, про болотных я тебе уже объяснил в меру своих скромных возможностей. У них просто пропала необходимость в вербальном общении как в чем-то излишнем.

- А лесные?

- Деградация. Они элементарно постепенно разучились пользоваться языком.

- Так быстро?

- Дурацкое дело нехитрое.

- Почему они не разъехались? Почему никто не уезжает сейчас?

- Болотные не уезжают, потому что их все устраивает: они нуждаются в изоляции, она им нужна, не побоюсь этого слова, как воздух. Ну а лесные теперь уже просто больше не смогут существовать в другой среде. Они как маугли. Натурально одичавшие.

- Их как-то изучают? Психологи, не знаю, социологи там какие-нибудь… Их пытаются... реинтегрировать в общество?

- Ну не всем же удается раскулачить свое руководство и добиться финансирования своей самодурской экспедиции сюда. Условия, опять же, здесь не самые манящие: заполярье, вечный холод, леса, болота, мишки, комары размером с броненосца - не шибко ты тут нареинтегрируешься. Да и, в конце концов, все имеют право жить, как их душеньке угодно. Они сами не рвутся назад в общество - кому они мешают и кому они надо?

- А постоянные конфликты с лесными? Как болотные справляются с этим без помощи полиции?

- А вот здесь ты ошибаешься, болотные сектанты активно занимаются спортом, в том числе и различными единоборствами. Так что постоять за себя они умеют, они не какие-то там доходяги и книжные черви, как это представляют себе многие. В то время как их бывшие товарищи из лесного поселения как раз-таки за собой не следят, имеют проблемы с лишним весом и злоупотребляют самогоном собственного производства. Поэтому в открытую и напрямую в конфликты лесные с болотными не вступают.

- А на болоте они там все святые, что ли? Йога, просветление, ЗОЖ, "фитнес-наци"?

- Да нет, они постоянно заказывают алкоголь, они совсем не дураки выпить - они вообще ни в чем не дураки, странно было бы, если бы они были дураками в этом. И они не вегетарианцы, но едят мало, хотя готовят божественно - ну, как и все, что они делают. Их залог здоровья и долголетия прост: утром - кофе, днем - вода, вечером - вино. 

- И как болотные реагируют на варварские выходки своих соседей?

- Ну, к ним в поселение заходят волки, росомахи, лисы, и тоже оставляют следы своей жизнедеятельности вокруг человеческого жилья.

- Болотные не считают лесных за людей?

- Они принимают их как данность, как один из факторов среды обитания.

- А как местные смотрят на все это?

- Местные? Кого именно ты имеешь ввиду? У Натальи Петровны три дочери, все три разведены, дети полубеспризорные мал мала меньше - все на бабушке. Николаю Петровичу лесные измазали борта лодки, прости, экскрементами так, что он потом, матерясь на все село, несколько дней отскребал. Он клялся, что и на сто километров больше к ним не приблизится, я удивился, что он согласился тебя отвезти, наверное, совсем с деньгами туго: он недавно новый катер купил. Мария переживает только о том, что никак не может подыскать мне и своей дочке - той уже за пятьдесят - вторую половину.

- А ты? Что ты думаешь об этом?

- Я? Я думаю, что люди на болоте - это и есть тот самый предсказанный Стругацкими новый этап эволюции. И между нами и ними пропасть немногим меньшая, чем между ними и лесными дикарями. И намного большая, чем между лесными дикарями и нами. Ведьмины волосы, - показал Иван на свешивающиеся с веток густые клоки длинных и тонких, как нити, стеблей необычного растения, и вправду похожих на спутанные грязные седые старушечьи лохмы.

Он выложил из этих клоков у себя на груди "бороду" - получилось очень правдоподобно и смешно.

- Тебе идет, - я достала свой телефон и сделала несколько его снимков, хотя страшно устала и фотографировать совсем не хотелось - мне вообще не хотелось уже ничего.

Периодически в сознании сигналом ракетницы вспыхивало воспоминание, что происходит, и внутри все сжималось от отчаяния и чувства безнадежности. Лес, медведи, грядущая ночь, едва знакомый мужчина рядом и еще как минимум несколько дней изматывающей, очень трудной дороги - это не приключенческий роман, не роуд-муви, не вялотекущее фантазирование во время долгой и скучной поездки. Это все не понарошку. Все по-настоящему. И возможности сказать "я передумал, я больше не играю" у тебя нет.

Каждый резкий звук, каждый порыв ветра и шум сорванных им с ветвей капель, зловещее тягучее гудение крон и инфернальный скрип стволов деревьев - все вызывало во мне все новые и новые выбросы кортизола в кровь и приступы тревоги, от которой пульсировало в висках и темнело в глазах, во всем мне виделись недобрые знаки и предзнаменования. С каждым шагом я уставала все сильнее и глотала все чаще подступающие слезы: слезы от усталости, ею же вызванного раздражения, бессильной безадресной злобы и тоски. Спину невыносимо ломило, растянутые под тяжестью рюкзака мышцы шеи горели огнем, ноги налились свинцом, от переутомления и переохлаждения разыгралась острая полосующая мигрень.

- Ого, да уже полседьмого! - голос Ивана выдернул меня из топи моей меланхолии, в которой я все глубже и глубже вязла. - Ты просто герой! Правда. Устала?

- Нет, - соврала я, вымученно улыбнувшись, хотя едва сдерживалась, чтобы не закричать и не разрыдаться.

И только понимание, что Иван не виноват в том, что я оказалась там, где оказалась, и куда меня никто, прямо скажем, на аркане не тянул, кое-как приостанавливало извержение побулькивающей внутри закипающей истерики.

- Эй, - Иван подошел ко мне и взял мои руки в свои. - Я знаю. Я все знаю. Можешь срываться на мне, если станет совсем невмоготу, я все пойму.

- Прости, - я почувствовала себя виноватой, словно сорвалась на самом деле.

- Все будет хорошо, я обещаю. И - я не сделаю тебе ничего плохого.

- Знаю. Я знаю. Прости, - меньше всего мне хотелось обидеть моего во всех отношениях замечательного спутника подобного рода оскорбительными и безосновательными подозрениями на его счет. - Я могу как-то помочь тебе с палаткой?

Иван отрицательно покачал головой, улыбаясь одновременно со скепсисом, нежностью и благодарностью. Еще раз подбадривающе сжав мои ладони, он отпустил их.

- Налить тебе морошковой настойки?

Я без ложной скромности с подчеркнутым воодушевлением утвердительно затрясла головой. Опустившись на землю и привалившись спиной к стволу дерева, я взяла протянутую мне Иваном крышку термоса и сделала жадный глоток янтарной жидкости. У морошки оказался очень специфический, резкий лекарственный запах и привкус, но именно его, не понравившийся мне поначалу, со временем я начала любить все больше и больше.

Я сидела, наблюдая, как мастерски Иван управляется с палаткой, и думала о том, что никто из моих многочисленных знакомых не смог бы развести костер в лесу, не поставил бы палатку без пошаговых инструкций и посторонней помощи, а даже и с ними, и уж тем паче не смог бы застрелить медведя. Еще никогда я не видела мужчины, разбирающегося, как все устроено, понимающего принцип действия, умеющего делать что-то своими руками: что-то по-настоящему сложное, требующее хорошей физической подготовки, особых знаний и навыков, - инфантильный дилетант, плоть от плоти дитя инфантильного общества эпохи тотального воинствующего дилетантизма, я даже понятия не имела, насколько это завораживающее, почти колдовское зрелище - уверенные отработанные действия профессионала.

Я достала телефон и сделала еще несколько его портретов. Иван на меня никак не реагировал. Не начинал кривляться, как это делают многие, безуспешно тщась справиться со стеснением, не пытался исподтишка позировать, делая вид, будто не замечает наведенного на него видоискателя камеры, но как бы невзначай ненароком приосаниваясь и красуясь, - он на самом деле был целиком и полностью поглощен своим занятием и не обращал на меня внимания.

Стемнело, снова усилился притихший было дождь, снимать стало невозможно и я убрала телефон в карман.

- Залезай в палатку, - велел Иван, закончив с установкой. - Я скоро. Принесу только дров для костра.

- Ээ, не уходи! - переполошилась я.

- Не волнуйся, я тут совсем рядом.

Я забралась в палатку, включила фонарик и сняла дождевик. Я немного отдохнула, настойка, как по волшебству, извлекла сверла, бурившие скважины в височных долях моего мозга. По брезентовым стенкам палатки, усиливая ощущение уюта укрытия от непогоды, шуршали капли дождя и плясали тени от костра, я расслабилась и мне даже снова - в некоторой мере - начало нравиться происходящее. Вскорости, подкинув в костер дров, ко мне присоединился Иван с дымящимся котелком. Пока я ела свои макароны с тушенкой, он вырезал перочинным ножом ложку из принесенной с собой щепки.

- Дай посмотреть фотографии! - попросил он, забирая у меня протянутый ему котелок с его половиной ужина и наливая себе в крышку термоса настойки.

- Не, не дам. Надо экономить заряд. Хочу еще поснимать тебя по пути.

- Меня никто никогда не снимал.

- И очень зря. Ты очень фактурный.

- Что это значит? - спросил он, аппетитно жуя полным ртом.

- Это значит, что ты чертовски сексуальный, - я не поверила, что сказала это.

Я собиралась употребить совсем другое определение, но уставший мозг, видимо, не сдюжил одолеть непосильную для него на ту минуту задачу по подбору эвфемизмов: к счастью, от усталости у меня не было сил и на то, чтобы смущаться.

- Ничего себе! Надо же! - не смутился этим моим внезапным и не самым нейтральным комплиментом и Иван.

- У тебя есть девушка? - задала я отнюдь не праздный вопрос, раз уж мне все равно уже нечего было терять.

- Нет. Пока мне не посчастливилось встретить ту...

- ...которую ты мог бы выносить, - помогла я ему не озадачиваться поисками эвфемизмов.

- С которой я мог бы быть долго и…

- …счастливо…

- …часто. Не встретил я пока девушки своей мечты, короче.  

- А какой она должна быть? Девушка твоей мечты?

- Я боюсь, что это может прозвучать так, словно я говорю то, что ты хотела бы от меня услышать, чтобы заручиться твоей лояльностью, а мне бы не хотелось, чтобы ты думала, будто я вот так бесхитростно пытаюсь понравиться и набиться в друзья.

- Обещаю так не думать!

- Можно я сначала расскажу тебе одну историю? - Иван замолчал и медленно, прежде подержав несколько секунд во рту, сделал глоток настойки.

В скупом свете фонарика на фоне стенки палатки с пляшущими на ней, как на экране в театре теней, всполохами костра, он был похож на молодого, но уже могущественного мага, языческого жреца, посвященного во все тайны бытия, которому подвластны даже сам ход времени и стихии природы, - и в чем-то так оно и было на самом деле.

Меня охватило ощущение галлюцинаторной ирреальности происходящего и сюрреалистического искажения пропорций: темный силуэт Ивана начал восприниматься как поистине исполинский, космических размеров, и такой же гигантской вдруг стала казаться наша палатка - ограниченный, очерченный микрокосм, вдруг разросшийся и заполнивший собой все пределы мироздания. Легкая стадия опьянения и магическая атмосфера вокруг, безусловно, очень располагали к прослушиванию долгих древних притч, напевных сказаний и настоявшихся преданий, полных сакральных смыслов, и, откинувшись на спальник и прикрыв глаза, я впала в некое подобие транса, воспринимая звуковые волны от голоса Ивана не столько барабанными перепонками, сколько кожей, фолликулами волосков на теле и какими-то подкожными реликтовыми, разомлевшими от неземного удовольствия рецепторами. 

- Однажды, я не знаю, как так вышло, один из болотных сектантов заблудился в лесу и несколько дней провел там один. Когда он вышел к нашей деревне, он был полностью истощен. Я отвел его к себе, чтобы он немного восстановился. Он пролежал у меня три дня, и день ото дня ему становилось все хуже. Я никогда не видел, чтобы выражения "угасать" и "таять на глазах" имели бы настолько буквальное значение. На третий день за ним приехали. Поверь мне, это было незабываемо: бедолаге словно переливание крови сделали. Он мгновенно ожил и даже смог самостоятельно доковылять до снегохода, на котором его увезли, - Иван замолчал, чтобы сделать еще один смакующий, гурманский глоток настойки. - Он страдал не от болезни, не от упадка сил, понимаешь? Он натурально чах, не имея в поле своего зрения ярких красивых неординарных личностей. Общество посредственностей для них смертельно - и это не фигура речи и не сгущение красок красного словца ради. Заурядность окружающих убивает их физически в прямом смысле слова.

- Какого же ты мнения о своих односельчанах! - лениво отозвалась я, будучи слишком переутомленной и блаженно-заморенной, чтобы возмущаться чем-либо и спорить.

- Я такого же мнения и о себе. Мы не интересны им, мы для них буквально убийственно скучны.

- Как-то это обидно звучит…

Я протянула руку и Иван, поняв меня без слов, подал мне крышку с настойкой.  

- Генетики утверждают, что человек это не более, чем биологическая марионетка, управляемая генами. Все наши эмоции, мысли, рефлексии и свобода воли - лишь имитация, сказка, которую рассказывает нам наше сознание, контролируемое генами, единственная задача которых - размножение, даже если это идет вразрез с желаниями конкретного индивида, в котором данные гены физически находятся. Самое убедительное доказательство этого - так называемое альтруистическое поведение. Почему человек считает себя обязанным жертвовать своими интересами и даже жизнью ради родных и близких? Потому что гены у родственников идентичные, соответственно, если речь заходит о выживании одного носителя или группы носителей, генам выгоднее пожертвовать одной единицей, нежели группой, которая может намного эффективнее распространять свой генокод. В основе любой самой возвышенной и прекраснодушной человеческой мотивации лежит преследование одной этой примитивной цели, свойственной всем без исключения живым, даже одноклеточным организмам. Болотные сектанты - они… - Иван ненадолго замолчал, подыскивая слова. - Они как бы над этими эволюционными механизмами, вне их. Для людей любовь в своей глубинной сути это всегда поиск родительской фигуры. Человек ищет себе опекуна, чтобы быть любимым, чтобы быть пассивным потребителем заботы, объектом выкармливания и выхаживания. Для сектантов любовь… от слова "любование", ты уж прости мне некоторую высокопарность этой формулировки. Они отчаянно нуждаются в том, кого они могли бы любить, кем могли бы восхищаться, чьей красотой могли бы наслаждаться. Красотой не только и не столько физического тела, но и красотой... человеческой личности, красотой чужого творчества как проявления красоты личности и процесса продуцирования красоты. Интеллект очень сексуален, но это принципиально иная привлекательность, в основе которой лежит не инстинкт продолжения рода любой ценой, а стремление достичь предела своего совершенства и получить максимальное эстетическое удовольствие от другого человеческого существа, стремящегося достичь предела своего совершенства. Сектанту необязательно обладать объектом симпатии, необязательно иметь с ним какие-либо отношения, в том числе и сексуальные. Нет, они, конечно, занимаются сексом и заводят детей, но потребность в рождении ребенка у них продиктована, скорее, желанием привести в мир еще что-то прекрасное. Для них ребенок - это тоже своего рода продукт творческой деятельности, своеобразный арт-объект. 

- Я так понимаю, тебе нужна девушка, которая была бы похожа на болотную сектантку. А ты не пытался познакомиться с кем-то в общине? Они пускают к себе жить?

- Они абсолютно открыты - приходи и живи. Если сможешь.

- Они требуют от вновь прибывших обета молчания?

- Нет. Ты можешь говорить. Они вообще не лезут ни к кому ни с какими директивами и циркулярами. Можешь себе такое представить? Они вообще ничего никому не навязывают. Никаких правил. Свобода одного кончается там, где начинается свобода другого - вот единственный неукоснительно соблюдаемый закон: соблюдаемый по собственной воле, без принуждения, понукания и внешнего контроля.

- Но что не так?

- Что не так?

- Почему ты не можешь жить с ними?

- Видишь ли… Не знаю, как тебе это сказать, - Иван отобрал у меня крышку с настойкой. - Я пишу... художественные тексты.

Я невольно широко улыбнулась, умилившись его искренней и невероятно трогательной сконфуженности, и отдавая должное мужеству, которое ему понадобилось, чтобы сделать это, по себе знаю, очень и очень непростое признание.

- Ты пишешь книги?

- Только не смейся, пожалуйста!

- Я не смеюсь.  

- Да, подобные откровения, даже сделанные самым задыхающимся от страха шепотом, все равно неизбежно кажутся раздражающе хвастливыми и вызывающе тщеславными. Признаться в том, что ты писатель, это как заявить, что ты чуть-чуть бог. Здравствуйте, я Иван, и я слегка бог.

- Но почему это мешает тебе жить в общине?

- Понимаешь, они не читают книг. Они прекрасно рисуют, пишут великолепную музыку, вяжут, плетут, ткут, ваяют, шьют, танцуют, строят - они умеют просто все, что придумало человечество, и даже больше. Но только не сочинительство и не чтение. Это вечное писательское проклятие: тот, кто способен тебя понять, не нуждается в информации, которую ты можешь ему сообщить, так как обладает ею в полном объеме и без тебя. А тот, кому твои тексты могли бы быть очень полезны, не в состоянии их воспринять. Я чувствую себя не нужным и здесь, и там, но там я намного "ненужнее". Здесь у меня есть хотя бы слабая надежда.

Я видела, что Ивану нелегко давался этот разговор, хотя он и отлично справлялся, иронизируя - не малодушничая, но и чересчур не прибедняясь - над собой.

- А почему они не читают книг?

- А вот это действительно хороший вопрос. У меня есть одно предположение. Ты еще не хочешь спать?

- Хочу, но еще больше хочу послушать тебя еще немного.

- Ясно. Хорошо. Я думаю… Смотри, все тексты можно условно разделить на три типа: научная, массовая развлекательная и, назовем ее так, литература "не для всех". Учебники и научные статьи сектанты читают и много, здесь все понятно. Женские любовные романы, детективы, хорроры, триллеры и прочие бестселлеры, о которых сами читатели отзываются "хочу почитать что-то, чтобы забыться и ни о чем не думать", - такого плана контент сектантам не интересен, потому что они категорически не любят не думать, физически не способны не думать. Думать для них одно из самых любимых и главных занятий в жизни. К тому же бульварное чтиво давно и бесповоротно проиграло конкуренцию гораздо более зрелищным и захватывающим сериалам и компьютерным играм. По "запаху и шелесту бумажных страниц" ностальгируют сегодня разве что только ортодоксы в возрасте, современных детей и подростков не заставить взять в руки книгу. О размерах этой проблемы говорит тот факт, что даже мои рыбаки, бесконечно далекие - сложно представить кого-то, кто был бы дальше - от школьных реалий, с неизменно удивляющим меня постоянством поднимают эту тему. То есть, на детское нежелание читать жалуются - искренне убиваясь, едва ли не вырывая волосы на голове - товарищи, сами не читающие ничего, кроме ценников в супермаркетах, и в глубине души считающие, что всем этим книжонкам грош цена. Во все времена люди не дрогнувшей рукой сжигали на кострах целые библиотеки, не обнаруживая при этом ни проблеска трепета ни перед писательским гением, ни перед накопленными предками "жемчужинами знаний", ни перед, собственно, самой книгой. Сакрализация книг и превозношение чтения это не более чем новомодный социально одобряемый стереотип, очень лестный для человеческого самосознания негласный общественный договор. Людям нравится мнить себя эстетами и интеллектуалами, и все должны - и делают - вид, будто не понимают, что позиционирование себя как запойного книгочея это просто позерство и самолюбование, зачастую очень очевидное и наивное. Разрешенная форма заявления своих претензий на превосходство над окружающими и не особо завуалированное вымогательство у окружающих признания этого превосходства. Снова войдет в моду книги жечь, и люди будут с такой же, только не деланной, страстью изображать из себя непримиримых борцов с книжной ересью. Сложные тексты, тексты "чтобы думать", и думать напряженно - такие тексты всегда читало совсем небольшое количество умников, "выскочки", которым "больше всех надо", отвергаемые обществом, которому не надо ничего. Именно когда твоя личная система ценностей входит в жесткий конфликт с системой ценностей большинства, появляется необходимость в соучастнике, который бы своим существованием подтверждал, что ты не один такой. Это ощущение одиночкам, напуганным собственной ярко выраженной индивидуальностью и спровоцированной ею травлей, и дарили книги, написанные такими же изгоями-одиночками. Болотная секта это уникальное сообщество единомышленников, людей без психологических травм, не нуждающихся в психологической помощи, которую обеспечивает чтение, и, как следствие, не нуждающихся в чтении.

- Здорово смахивает на утопию. У них нет психологических травм? Ни одной, даже самой завалящей детской травмишки?

- Психологическая травма возникает вследствие родительской педагогической безграмотности и грубейших ошибок в воспитании, когда у ребенка формируется убежденность либо в отсутствии собственной ценности вообще, либо в своей значительно меньшей, по сравнению с окружающими, значимости. Сектанты вне соревнований, вне конкуренции, вне каких-либо сравнений. Каждый одинаково ценен, талантлив, неповторим, незаменим и - не хуже и не лучше других.

- А они вот прям все без исключения талантливы?

- Для них гораздо более актуальна другая проблема: у их детей столько способностей и увлечений, что физически невозможно развить их все, им приходится выбирать, какие из талантов отсечь, чтобы сконцентрироваться на данных, выраженных наиболее... выраженно. Слушай, я пьян, я устал, давай уже, наверное, спать, а? 

- А если абсолютно бездарный ребенок все-таки заведется? Что они с ним сделают? Сбросят со скалы, как бракованного? Чтобы не портил породу?

- Если такой ребенок у них появится, они просто дадут ему спокойно жить, наслаждаясь жизнью, и не требуя от него невозможного.

- И ты хочешь сказать, что у такого ребенка не возникнет обиды, зависти и ненависти к своим более состоявшимся сверстникам? И что такой ребенок сможет, не наступая себе на горло, не просто терпеть - всей душой любить своего более одаренного и блистательного ближнего?

- Человек однозначно так не смог бы. Но сектантам, да - невероятно, но факт - неведома зависть. И единственное, чего я до сих пор не понял до конца, так это того, отсутствие ли зависти позволило им достичь их уровня развития, или же только при достижении определенного уровня развития человек становится способен не испытывать, даже в подспудной форме, этой страшно деструктивной эмоции, блокирующей все каналы восприятия. Давай спать! - взмолился Иван.

До поры до времени я старалась не приближаться к мысли о предстоящем нам совместном пребывании в одном спальном мешке, предоставляя решать эту проблему будущей самой себе, уже находящейся внутри этой ситуации. Обмирая от страха, я взяла влажные салфетки и выбралась из палатки, чтобы сходить в туалет перед сном. Снаружи было темно, но темнота не была кромешной, как не было и тихо: по голым ветвям облетевших деревьев шуршал дождь, в костре потрескивали дрова, выстреливая в темноту горстями оранжевых искр, то есть, жутковато и не по себе, конечно, было, но далеко не настолько, как этого можно было ожидать и как я ожидала. Ночной лес не был "потусторонним", он был даже слегка разочаровывающе обыкновенным и каким-то совсем "земным". Да, это была совершенно незнакомая мне форма существования, чужая, однако человеческой природе не чуждая, и если бы мне пришлось, я сумела бы приспособиться, сумела бы научиться существовать так, и это не составило бы для меня чрезмерного труда. И даже более того: я вполне смогла бы полюбить такую жизнь - искренне, а не от безысходности.

Я умылась остывшей, чуть теплой водой из котелка, которую Иван прокипятил специально для этого, и почистила зубы. Пока Иван выходил, чтобы тоже умыться, я разделась до термобелья и устроилась в спальнике. Вернувшись, Иван, на секунду замявшись, спросил:

- Будешь еще чуть-чуть настойки?

- Да, - живо закивала я, радуясь возможности еще на пару минут оттянуть момент, от мыслей о котором вся поверхность моей кожи с ног до головы покрывалась набухшими твердыми бугорками размером с броненосца.

Мы по очереди сделали еще по глотку прямо из горлышка, допивая остатки настойки. Затем Иван выключил фонарик, разделся в темноте и забрался ко мне внутрь, застегнув молнию мешка. Стало одновременно щекотно, страшно, "взбудораженно" и тепло.

- Не тесно? Дышать можешь? У тебя все нормально?

- Да, только я нечаянно села на можжевельник, и сейчас там очень щиплет.

- Могу подуть, если хочешь.

- Не надо, спасибо. Сам-то ты как?

- Если честно, тяжко. Все-таки у меня слишком давно никого не было. Поэтому давай шутить о чем-нибудь более нейтральном.

- Мне отодвинуться? Что мне сделать?

- Ничего. Постарайся не шевелиться лишний раз.

Сделанный Иваном под нашей палаткой настил из еловых веток, призванный защищать от холода земли и сделать наше лежбище чуть мягче, не справлялся ни с той, ни с другой задачей: снизу тянуло холодом и было довольно жестко. На улице гудел и свистел ветер. Он налетал не порывами, а дул непрерывно где-то высоко над деревьями, не задевая их вершин, рождая равномерный гнетущий тягостный гул. Перегруженное впечатлениями сознание показывало мне мельтешащую нарезку, надерганную из виденных мною в далеком отрочестве фильмов ужасов и нетленных романов Стивена Кинга, но мужское дыхание, которое я чувствовала своим затылком, и покойное движение мужской грудной клетки за моими лопатками наполняли меня сладким детским ощущением "я в домике": страхи, как мелкие мыльные пузыри, роились в синапсах и лопались один за другим. Одновременно с этим я испытывала одно очень странное и занятное чувство - легкое состояние нервного куража школьного прогульщика, прекрасно отдающего себе отчет в том, что его потакание собственным желаниям, точнее, нежеланию делать, что должно, может выйти, и скорее всего неминуемо выйдет ему боком, но все равно решившему не быть там, где не хочется быть, а дать себе вместо этого оказаться там, где быть нельзя, но очень хочется.  

Дыхание Ивана у меня за спиной тем временем стало совсем тихим и редким, что свидетельствовало о том, что он погрузился в глубокий сон. Я же долго не могла уснуть, несмотря на сильнейшую усталость и критическую потребность в отдыхе. Когда я уже была готова почти разрыдаться от своего бессилия повлиять на собственный организм и заставить его уснуть и хоть немного восстановить во сне так нужные мне силы, я, наконец, провалилась в вожделенную черноту.

В какой-то момент пронзительный вскрик ночной птицы на секунду выдернул меня из сна: не до конца проснувшись, я чуть приоткрыла слипающиеся глаза, пытаясь выловить в своем сонном полуобморочном сознании воспоминание, где я. Костер погас и в палатке стояла беспроглядная темнота.

- Я здесь. Я с тобой, - сквозь сон прошептал Иван, прижимая меня к себе, и несколько первых мгновений я не могла понять, что за новые ощущения вызвали во мне его слова: эти переживания были настолько интенсивными, что полуспящий мозг не смог приглушить и понизить их до уровня своего порога восприятия.

В своей обычной каждодневной жизни я чувствовала себя так, словно мое сознание растянуто на дыбе: с порванными мышцами и вывихнутыми суставами, оно расчленялось, растекалось за свои границы, стремясь как можно больше увеличить собственную площадь, чтобы улавливать как можно больше информации, замечать все чужие реакции, и не допустить, вовремя пресечь любые попытки недобросовестной злонамеренной интерпретации моих мотивов, своевременно оправдаться, объясниться, доказать кому-то что-то. Я вся была снаружи, я вся была частями, я так и порывалась оказаться внутри каждого чужого мозга и увидеть себя чужими глазами, и то, что я видела этими чужими недобрыми, всегда недобрыми, неумными, так наслаждающимися злорадством, так любящими не любить глазами, - то, что я видела ими, было смешно, жалко, нелепо, несуразно и отталкивающе. Человеческая сетчатка - трафарет в форме человеческой фигурки с рогами и копытами, и каким бы идеальным не был воспринимаемый такой сетчаткой объект, будь он хоть наинепогрешимейшим совершенством, деформированные рахитичные колбочки и палочки фоторецепторов все равно передадут в мозг информацию о наличии у наблюдаемого объекта роговых образований на голове и на всех четырех конечностях.  

И вдруг эти несколько простейших слов, щепотка букв, как заклинание невероятной мощности, одномоментно вправили этот вывих, ушили эту мою старую и, как мне казалось, неизлечимую уродливую грыжу, сняли эту намертво "прикоревшую", ставшую моей корой порчу. Я всей своей сущностью прочувствовала, что необходимости уходить в глухую оборону нет, потому что рядом со мной тот, кто не только не нападет - поможет отразить всякое нападение, кто никогда не подведет и не предаст по той причине, что он физически неспособен на подлость и предательство - и я лежала, как громом пораженная этим непривычным, ошеломительно приятным ощущением присутствия рядом человеческого существа, которое тебе вообще, ни на малую толику не волк.

Всего-то и надо: хотя бы кто-то один, кто хотя бы раз в жизни произнесет эту волшебную формулу - "я с тобой". Не "против тебя", не "вне себя от тебя", не "это все не для тебя", не "лучше без тебя", не "все вокруг лучше тебя", и не все эти неисчислимые нескончаемые "лучше бы тебе…" - "я с тобой", в чем отчетливо слышится слово "всегда".

Я двумя руками обхватила обнимающую меня руку и прижала к своему солнечному сплетению, скоро снова соскользнув в сон, крепкий и по-детски счастливый, каких не случалось очень-очень давно, по-моему, аккурат с самого детства, с незабываемой неповторимой поры летних каникул у бабушки.

 

 

 

*******

 

 

 

Бывает, проснувшись утром, ты машинально тянешься за телефоном на прикроватной тумбочке и, ничего такого не ожидая, включаешь его, как вдруг тот начинает яростно жужжать и вибрировать в твоей руке, не успевая получать уведомления об отправленных тебе за ночь сообщениях, непринятых звонках и полученных в соцсетях комментариях. С холодком под сердцем ты берешься открывать их, чтобы как можно скорее убедиться, что ничего непоправимого не стряслось, и видишь, что непоправимого, слава богу, действительно ничего не произошло, но случилось несколько мелких неприятностей, которые вполне можно было бы и не принимать близко к сердцу, но которые будут чадить в течение всего дня, а то и нескольких, исправно покрывая копотью твои внутренние линзы и омрачая настроение.

Первое, что я ощутила утром - подобную настороженность: напряженность человека в ожидании, когда включится его долго бывшее выключенным сознание. Я приготовилась к тому, что вот-вот в мой окончательно проснувшийся мозг рыболовными крючками вопьются многочисленные оповещения от разных систем организма: о том, что забитые мышцы ног сводит судорогой, что вчерашняя мигрень вернулась с удвоенной силой и першит в простуженном горле, что заглушенное морошковой настойкой накануне сосущее чувство обреченности никуда не делось и что средства, позволившего вчера это чувство немного притупить, было все-таки многовато для того, чтобы его употребление обошлось без досадных утренних последствий. Но время шло, я внимательно прислушивалась к себе и не ощущала ничего, кроме небольшого мимолетного сожаления: все произошедшее накануне не оказалось, как того хотелось, сном, лес и долгая дорога по-прежнему оставались моей суровой явью, но ничего не болело, словно бы организм перешел в аварийный режим и мобилизировал все свои ресурсы на экстренную генеральную регенерацию. Я знала, что накопленная за прошедшие и еще предстоящие дни усталость настигнет меня потом, когда все закончится, и когда я, полностью разбитая, буду абсолютно недееспособна в течение нескольких суток.

Ивана рядом не было, не знаю, как ему удалось выбраться из спальника, не разбудив меня при этом. Дождь прекратился, ветер утих. Я переоделась, сменив нижнее и термобелье. Куртка и мембранные штаны, не просохшие за ночь, были отсыревшими и находиться в них было неприятно. Я выглянула наружу: Ивана нигде не было, но его рюкзак лежал в палатке.

На еще сумрачном, темно-сером предрассветном небе прямо над верхушками сосен висела невероятно крупная, громоздкая и яркая полная луна, на глазах грузно проседавшая все ниже, все глубже в утреннее марево, которое по мере восхода солнца наполнялось густым теплым медово-золотистым светом, в лучах которого искрилась алмазная "икра" росы на траве.

Подкинув хвороста в едва тлеющий костер, я повесила над огнем приготовленный Иваном котелок с водой. Пока вода закипала, я сделала несколько снимков обильно обсыпанных тяжелыми каплями стеблей и, с трудом оторвавшись от этого необыкновенно живописного зрелища, занялась приготовлением завтрака: закинула в кипяток макароны и тушенку. Мне всегда нравились макароны с тушенкой, при условии, что тушенка хорошая, качественная, без жира и хрящей, а макароны из твердых сортов пшеницы. Поэтому несмотря на то, что мне предстояло питаться этим немудрящим блюдом уже третий раз подряд, особых возражений я не имела: оно мне пока не приелось. К тому же я была так голодна, что распространившийся в безветренном, по-утреннему выстуженном воздухе запах горячей сытной еды просто сводил с ума: это избитое клише, но да, действительно, так оно и есть - никакие изыски высокой кухни в дорогом ресторане не бывают такими вкусными, как самое безыскусное угощение на свежем воздухе.

С поверхности рукавов моей куртки поднимались тоненькие квелые струйки испаряющейся от жара костра влаги: я вся курилась, как идол какого-нибудь древнего божества.

Иван появился, когда я позавтракала и уже начала немного волноваться из-за того, что макароны совсем остынут к его возвращению. Мне хотелось как-то поприветствовать его, но на ум почему-то ничего не пришло. Приглашать его позавтракать не имело смысла, он и сам сразу же устроился на поваленном бревне с котелком и своей самодельной ложкой. Отпускать какую-нибудь дежурную ремарку по поводу прекрасной погоды не хотелось в виду самоочевидности подобных утверждений: Иван разнеженно щурился и улыбался, подставляя довольное лицо солнечным лучам. Говорить, что я рада его видеть было как-то глуповато и фраза "я рада тебя видеть" имела не совсем тот, что мне требовалось, смысл.

Чувствуя подспудное напряжение, одновременно я ощущала странную эйфорию, гуляющую на дальних рубежах подсознания, которую туда я сама же судорожно и отгоняла. Я пыталась понять, почему не разрешаю себе радоваться жизни, что гложет меня. Чувство бездарно теряемого времени? Но у меня не было никаких более срочных дел, если быть совсем уж честным, у меня вообще не было никаких дел, меня никто нигде не ждал, как и не было человека, на компанию которого я согласилась бы поменять общество Ивана. Ощущение изнуренности и небезопасности ситуации? Но я не чувствовала такой уж экстраординарной усталости и опасность, бесспорно, имевшую место быть, как смертельную я все-таки не расценивала. Нервозность от того, что все пошло не так? Но я не имела четких представлений, какую цель преследую и чего жду от этой своей поездки, а потому любой поворот сюжета можно было бы назвать "все пошло не так". Дискомфорт непривычных условий? - но я уже начала потихоньку к ним привыкать...

Я чувствовала себя как ребенок, который смутно подозревает, что делает что-то, что нельзя: он не понимает, почему нельзя, ведь он не делает ничего плохого, и с ним не происходит ровным счетом ничего плохого, но который тем не менее чувствует себя плохим и виноватым, неизвестно перед кем и за что, но очень виноватым и не имеющим права делать то, что он делает. Подтачивало и дергало, как нарыв, ощущение невыполненного долга: моему "внутреннему ребенку" казалось, что ему следовало бы быть в другом месте, занимаясь другими, более важными делами, и печься о других, более насущных проблемах, а не "прохлаждаться" не пойми где, не пойми с кем. В случае же невозможности безотлагательно исправить эту вопиюще неприемлемую ситуацию, он должен хотя бы как минимум быть страшно недовольным собой и взахлеб каяться в своем возмутительном ослушании и нарушении маминых наказов, а не "лыбиться", нежась на солнышке.

Но увидев Ивана, я испытала такой прилив нежности и умиротворения, что отпустила поводья и раскрыла свое сознание - позволила ему раскрыться - для этого рвущегося в него понимания: мне нравилось быть там, где я была, и я хотела быть там, - и эти мои переживания не назывались "я рада тебя видеть". Это называлось "мне очень хорошо здесь и сейчас" - хотя кого я обманываю, это называлось "мне хорошо с тобой" - и я смотрела на красивого молодого человека напротив и думала о том, почему я не могу - почему я считаю, что нельзя, неправильно, я не должна, мне не стоит - говорить ему все это. А еще я думала о том, что два дня интенсивных многокилометровых прогулок незамедлительно отразились на внешнем виде моих бедер и прилегающих частей тела самым благотворным образом и что… да, и что очень хотелось бы, чтобы такую красоту кто-то мог по достоинству оценить.

- Тебя можно поздравить? С твоей первой ночевкой в палатке в лесу? Понравилось? - Иван улыбался, глядя на меня с таким видом, словно знал о моих крамольных мыслях, уж очень... осведомленным был его взгляд.

Но с некоторым удивлением я поймала себя на том, что даже если бы так оно и было на самом деле, меня бы это не смутило, наоборот, я была бы совсем не против, если бы так оно и было на самом деле. Мне бесконечно нравилось это мое новое состояние: отсутствие - в отсутствие осуждения - страха осуждения и вызываемого им нервического рефлекса модифицировать свое поведение таким образом, чтобы достичь максимального соответствия запросам каждого возникшего в поле зрения случайного прохожего вопреки своим собственным запросам из гнусной внушенной тебе - путем осуждения - убежденности, что ты обязан соответствовать запросам всех встречных-поперечных. Иными словами, мне нравилось, что с Иваном я могу быть собой, нравилось, что я нравлюсь ему в амплуа самой себя - именно и только в этом амплуа я ему и нравилась.  

- Почему ты решил, что это моя первая ночевка в палатке? - я смотрела на него, больше не запрещая себе осознавать своего влечения к нему, и не боясь, что мой взгляд может выдать меня.

- Ты хотела спросить, как я догадался, что это твой первый раз? Смотри, войдешь во вкус, потом за уши не оттянешь! Глянь, что я принес, - одной рукой удерживая котелок, второй он протянул мне крышку от термоса, до краев полную сочной, до черноты бордовой брусники.

Я попробовала несколько ягод: они были не кислыми, но уже немного суховатыми.

- Невкусно? Можно добавить в чай.

Сложив палатку и произведя все нужные мероприятия: вымыв котелок и закопав мусор - мы отправились дальше, и уже через какое-то непродолжительное время вышли к узкой деревянной мощеной тропинке, внезапно обнаружившейся в лесной чаще. Кое-где старые доски разломились, обнажив внушительные деревянные скрепы-колышки, которыми они соединялись, местами тропа была затоплена, но большей частью находилась в отличном состоянии и идти по ней было, почти как по тротуару.

- Кто и зачем выложил здесь эту дорожку?

- На Севере это не редкость. Здесь из дерева мостили дороги в поселках, гати на болотах, здесь были даже деревянные взлетные полосы на аэродромах. Дерево постоянно смачивается водой и не гниет, становясь практически вечным. Деревянные плотины, к примеру, служат, ни разу не ремонтированные, по три своих эксплуатационных срока. Эта дорожка ведет от одной из охотничьих избушек к водопаду, но честно говоря, я не знаю, кто, когда и зачем сделал ее.

- Ты никогда не интересовался этим?

- Да как-то нет.

- Почему? Тебе не интересно?

- Наверное, не настолько. А почему тебе это кажется интересным? Зачем тебе эта информация? Что она тебе даст, как ты сможешь ее использовать?

- Любая информация может пригодиться в самый неожиданный момент. Да и просто любопытно. К тому же, надо же о чем-то разговаривать…

- Ты никогда не задумывалась, почему людям так мучительно, почти непереносимо молчание? Зачем им обязательно надо о чем-то говорить?

- Ну… прежде всего, чтобы произвести хорошее впечатление.

- Зачем?

- Ну, это как помахать белым флагом. Издалека задекларировать свою безобидность и дружелюбие. Иначе есть риск, что тебя примут за угрозу и предпримут в отношении тебя упреждающие меры.

- А если два человека уже выяснили, что никто из них не представляет для другого угрозы?

- Ну, во-первых, человек - существо крайне переменчивое, его настроение меняется постоянно и самым непредсказуемым, даже для него самого, образом. Во-вторых, хорошо знакомые люди, более-менее уверенные в невраждебности партнера, и не ощущают настолько сильного дискомфорта в моменты повисших пауз.

- Не такой сильный дискомфорт, но все равно испытывают. Более того, они не прекращают своих внутренних монологов, даже когда остаются наедине с собой. То есть, люди в буквальном смысле не затыкаются ни на минуту.

- Я где-то читала, что люди разговаривают сами с собой, чтобы не утратить этого важного для нашего вида навыка. Они постоянно упражняются в этом искусстве, оттачивают, так сказать, мастерство.

- Но почему этот навык так важен?

- Можно, я тоже для начала расскажу тебе одну историю? - не дожидаясь его разрешения: понимая, что оно само собой разумеется - я сразу же продолжила. - Несколько раз в жизни со мной случалось нечто очень странное. Я словно бы забывала, как говорить. Это не было потерей голоса, и это не было нехваткой слов. Это было нечто иное. На филфаке мы учили много языков: латынь, праславянский, чешский, польский, болгарский. Я знала какое-то количество слов каждого из этих языков, знала их правила, особенности и закономерности, но они... они были как имплантанты. Имплантант - инородное тело в организме, в нем нет кровеносных сосудов и нервных окончаний, он не болит и мозг не может управлять им - им управляют другие, привнесенные извне законы и силы. Так вот таким же инородным телом вдруг становился мне и родной язык. Он был в моем сознании в виде словарного запаса и знаний синтаксиса, но я... не чувствовала его как живую часть меня. Мозг не мог послать туда, в эту черную дыру, электрический сигнал, и не получал сигналов оттуда. Как жесткий диск, который не может обнаружить съемное устройство. Я хотела говорить и знала, что сказать: пару раз меня так заклинивало на экзаменах в университете, когда я садилась отвечать перед преподавателем - сам понимаешь, насколько это неподходящий момент для подобного аутизма. Но, помня весь выученный материал, я смотрела на экзаменатора беспомощными растерянными глазенками и молчала, леденея от этого паралича отдела своего мозга, ответственного за речевую деятельность. В последнее время немота все чаще и чаще находит на меня во время ссор с дорогими для меня людьми. Я могу быть очень зла или расстроена, но для меня становится невыполнимой эта несложная, казалось бы, миссия - взять и сказать человеку обо всем, что меня не устраивает или ранит. Прекрасно осознавая, что мое поведение, мое партизанское молчание - контрэффективно, я все равно продолжаю молчать, потому что не могу, я делаюсь физически не способной открыть рот и произнести несколько фраз.

Иван шел чуть впереди меня, но я не сомневалась, что он слышит и самым внимательным образом слушает меня.

- Когда я закончила университет, отец пытался устроить меня на работу на кафедру в какой-нибудь ВУЗ: он считал, что журналистикой я не смогу себя прокормить. С этой просьбой он обратился к одному своему другу-чиновнику, а тот, в свою очередь, - к своей давней приятельнице, декану одного из факультетов одного из технических институтов. Я со своим филологическим образованием на этом факультете была нужна приблизительно как корове седло. Но солидная почтенная декантесса пообещала придумать и ввести специально "под" меня какой-нибудь спецкурс. Ты это чувствуешь, да? Этот высосанный из фантомного пальца спецкурс был сто лет не нужен декану, тысячу лет не был нужен студентам, а наша университетская программа состояла из таких вот "спецкурсов" процентов на восемьдесят. Вся моя сущность вставала на дыбы, протестуя против бессмысленности такого масштаба. Я была вынуждена находиться внутри всего этого, была вынуждена соглашаться с условиями, точнее, делать вид, что я принимаю заведенные порядки и не считаю все происходящее дикостью и абсурдом, но иногда я проваливалась в бездну настолько беспросветного отчаяния, что мой мозг отказывался иметь с этой реальностью хоть что-то общее. Язык был проводником этой реальности в мой разум, язык и создавал эту реальность, и мои антивирусы блокировали эту вредоносную программу. Я согласна, да, процентов девяносто производимого людьми текста это просто шлак, коровья жвачка, бездумное не рассуждающее сомнамбулическое повторение набора общепринятых максим и стереотипов, не несущих в себе ни крупицы смыслового наполнения. Но я все равно не могу представить, как можно обходиться без слов вообще.

Общаясь с Иваном, я, изумляя саму себя, раз за разом говорила то - и так - что раньше мне никогда и в голову не пришло бы озвучить: с ним же все получалось само собой. Люди не касаются многих вещей даже не потому, что не задумываются над ними, и не потому, что им не всегда хватает интеллектуальных возможностей поддержать определенные темы, а потому, что в обществе действует негласное, но строго соблюдаемое табу на "умничание". "Будь проще" требует социум от своих членов, обязывая их соответствовать невысокому, легко достижимому для каждого из участников речевой ситуации уровню, закрепляя тем самым за данной "простотой" статус общественной нормы, пока со временем любая "непростота" не начинает казаться эксцентричной, эпатажной, кичливой и жутко нервирующей.

Иван не шарахался от "странных" тем, как и не пугался сложных слов и предложений: он позволял мне иметь мое мировоззрение, не соперничая со мной, не ревнуя к моим удачным метким формулировкам, наблюдениям и выводам, не оспаривая из одного лишь духа противоречия моих предположений и не навязывая своих убеждений, не боясь разногласия и несовпадения во взглядах, которое люди всегда воспринимают как отрицание ценности их ценностей и опровержение правильности их жизненных правил - что для многих равнозначно отрицанию их права на существование. Он не пытался как-нибудь: с дружеской или псевдо-дружеской, с пассивной или откровенно активной агрессией извратить, переврать, опошлить мои высказывания, и этой демонстрацией своей несклонности к противостоянию вкупе с умением принимать посылаемое ему сообщение, он создавал настолько располагающую, вдохновляющую атмосферу, что, не собираясь поддерживать даже светской беседы ни о чем, я снова и снова обнаруживала себя углубившейся в философские дебри, в которые не всякий отважится забраться даже в потаенных мыслях наедине с собой.    

- О чем вы разговариваете с друзьями? Если ты на самом деле потеряешь дар речи, о каких разговорах ты будешь жалеть, каких тем тебе будет не хватать? - спросил Иван, не оборачиваясь, но я не успела ответить: пробираясь сквозь кусты, я не заметила развесистой паутины на ветвях и встряла в нее с ног до головы.

Я до анафилактического шока, до обморока, до нервного срыва боюсь пауков. Маленьких и огромных. Черных, зеленых и серых, цвета кожи утопленника. С голыми гладкими длинными лапами-антеннами и с короткими мохнатыми лапками. Живых и мертвых. Застывших в центре своей сети и свисающих на нитях откуда-то сверху. Неподвижных и бегущих, и больше всего - бегущих по мне. Я не могу вообразить себе ничего страшнее, чем запутавшееся в волосах насекомое. Я боюсь паука, когда он один, и до полусмерти боюсь, когда их много. Я боюсь самцов и неповоротливых разбухших самок с яйцами. В моем представлении ад - это не кипящая смола в котлах, а котлы, кишащие пауками. Ощущая, как паутина обволакивает мое лицо, налипает на кожу, тонкая, но поразительно жесткая, не рвущаяся, я балансировала на грани панической атаки.

Иван подошел ко мне, лихорадочно отряхивающейся, и всей ладонью отер мое лицо и шею.  

- Ну конечно, еще и пауков она боится! Все? - он на всякий случай еще раз провел большими пальцами у меня по скулам от переносицы к вискам, словно бы вытирая не паутину, а слезы.

Несколько секунд он пристально смотрел на меня, продолжая держать мое лицо в своих теплых сухих ладонях, и я подумала, что сейчас он наклонится и поцелует меня, но он не сделал этого. Отпустив меня, он развернулся и направился по деревянной тропинке дальше.

- Я читал одну очень интересную статью о том, что у коллективных животных, в частности, у приматов, существуют самые разнообразные способы передачи одного очень специфического вида информации, - продолжил он, как ни в чем ни бывало, развивать свою мысль, давая понять, что моя арахнофобия не является достаточно весомым поводом прерывать увлекательную дискуссию.

Я не без усилия проглотила разочарование от своих неоправдавшихся надежд: мне нестерпимо, до зуда в позвонках и ломоты в лопатках, хотелось, чтобы он сделал то, чего не сделал.

- А именно информации о нарушителях уставов и устоев. Приматологи предположили, что распространение такого рода сведений было настолько важно для выживания вида, что все наработки в этом направлении закреплялись в его генофонде в ходе эволюции. А у людей это и вовсе привело, ни много ни мало, к возникновению речи. То есть, человеческие языки появились для того, чтобы… ябедничать и кляузничать. Передавать шпионские донесения и писать доносы на врагов народа с целью оперативного реагирования и пресечения любых угрожающих общественному спокойствию отклонений от социальных догм. Сегодня человеческое общение, в общем и целом, продолжает выполнять это свое изначальное предназначение. Подавляющее большинство задушевных дружеских бесед - это обсуждение, точнее - осуждение общих знакомых и незнакомых людей. Мужья жалуются на жен, жены на мужей, дети на родителей, родители на детей, друзья друг на друга, начальники на подчиненных, подчиненные на руководство. И если у тебя нет необходимости потрясать воздетыми к небу в праведном гневе тщедушными кулачками, говорить становится не о чем. Ты об этих "прачечных" для чужих костей будешь жалеть? Или вы с друзьями и коллегами устраиваете дебаты о чем-то более высоком?

- Конечно! - я еще больше разозлилась на него.

- И о чем же?

- Мы обсуждаем фильмы, книги и выставки, например! - я почему-то чувствовала себя глупее некуда.

- Зачем это обсуждать? Рецензии пишут, чтобы разжевать произведение тому, кто его не понял, но где гарантия, что твои разъяснения будут понятны? И уж тем более я не вижу смысла в разгромной критике: если произведение настолько плохо, зачем тратить свои душевные силы и время на подробное последовательное доказательство того, что оно плохо? - Иван говорил вещи, с которыми я никак не могла согласиться, но я не представляла, как я могла бы ему возразить, потому что по большому счету признавала его правоту.

Я долго училась распознавать и подавлять в себе это гаденькое чувство: желание отмахнуться от новой нестандартной трактовки или суждения по той только лишь причине, что оно не мое, а потому кажущееся бредом для самовлюбленного самонадеянного человеческого сознания, непоколебимо убежденного в своем единоличном и безраздельном владении монополией на истину.

- Ты знаешь, что сейчас, в эту минуту со всех сторон за тобой наблюдают десятки глаз? - со свойственной ему непринужденностью сменил тему Иван, явно для того, чтобы дать немного остыть слишком накалившейся старой. - Ты их не видишь, но они тебя видят. Мороз по коже, да? У меня всегда вызывало недоумение, почему люди так не любят называть вещи своими именами и смертельно обижаются, если кто-то предаст огласке реальное положение вещей. Самый яркий пример - сказать другому человеку, что он не очень хорошо выглядит. Каждый человек, глядя в зеркало, прекрасно отдает себе отчет, что выглядит не ахти. Другой человек, глядя на него, точно также видит, что его собеседник далеко не на пике формы. Общаясь друг с другом, эти двое понимают, что каждый из них осознает этот факт. Но нет более простого и быстрого способа сделать человека своим заклятым врагом, чем сказать, что с ним что-то не так. С одним моим рыбаком однажды приключилась очень показательная в этом плане история. Он отморозил себе палец. Он сразу понял, что дело худо: палец почернел и с него слезла кожа. Но он несколько дней лежал дома с высоченной температурой и с ослиной упертостью отказывался пойти к врачу, чтобы не услышать того, о чем уже и сам догадывался. То есть пока слово "гангрена" не было произнесено, ему казалось, что все еще может обойтись и рассосаться само собой. Как будто ситуация возникает только в рамках текста и того, что не названо - пока оно не названо - не существует.

- Подожди, табуирование определений, связанных с сакральными и интимными сферами жизни, практиковалось всегда. Человек научился бояться языка, как только изобрел его. Древние язычники свято верили, что реальность такова, каковы слова, которыми она описана. Есть такая хрестоматийная филфаковская иллюстрация, как язык влияет на восприятие своих носителей. В английском языке имеется всего один термин, обозначающий синий цвет, и результаты тестов показали, что англоговорящие люди не распознают оттенков синего, всех этих ультрамаринов, лазури, бирюзы, индиго, цвета морской волны, небесного, василькового и прочих. Для них есть только "темно-синий" и "светло-синий". Правда, до конца пока не ясно, отсутствие ли номинаций для разных оттенков привело к тому, что люди перестали отличать совершенно разные, по сути, цвета, или же это своеобразный дальтонизм этноса стал причиной того, что названий для этих оттенков в его языке не появилось: непонятно, где причина, где следствие, но более правдоподобной лингвистам все же кажется первая версия.

- Значит, если в языке не будет понятия "мешки под глазами", то глядя на своего собеседника, ты не будешь видеть отечности на его лице? Более того, за неимением определения для них, быть может, и сами мешки перестанут существовать?

- Послушай, я что сегодня плохо выгляжу? Откуда эти сравнения? - встрепенулась я, еще не отойдя от недавнего инцидента с несостоявшимся по какой-то неизвестной для меня причине поцелуем.

Иван засмеялся.

- Нет, ты отлично выглядишь. Не знаю, почему мне пришел на ум именно этот пример, но с тобой это однозначно никак не связано, клянусь!

- Слава богу, спасибо и на этом… Мешки существовать не перестанут. Но ситуация, когда ты видишь перед собой человека с мешками под глазами, и ситуация, когда ты видишь перед собой интересного умного собеседника - это две кардинально разные ситуации, согласись. Хотя и ты, и твой собеседник остаетесь все теми же людьми с теми же мешками или без них. Меняя слова, описывающую ситуацию, мы получаем в корне иную картину. А иногда даже и слова менять не надо, достаточно всего-навсего переставить их местами. Прислушайся к формулировкам: "с мешками под глазами, но красивая" и "красивая, но с мешками под глазами". Чувствуешь? А есть еще более замечательный фокус. К любой, даже самой комплиментарной характеристике, можно добавить одно коротенькое словечко - "слишком", и вуаля, как по щелчку, ты меняешь "плюс" на "минус", белое на черное. "Слишком умный", "слишком добрый", "слишком веселый" - тебе даже не нужно утруждаться с обоснованием своих резолюций, ты просто берешь и последовательно, одно за другим, выключаешь, гасишь каждое привлекательное качество, заменяя его на его противоположность.

- То есть, ты просто предлагаешь закрывать глаза на недостатки?

- Нет, я предлагаю открывать глаза на достоинства, а закрывать почаще имело бы смысл рот, - я не успела подумать, не прозвучала ли моя реплика слишком грубо и морализаторски, как услышала донесшийся до нас рокот падающий воды, а вскорости увидела и сам источник этого звука.

Водопад был грандиозный: тонны с грохотом низвергающейся воды образовывали сплошное полотно около тридцати метров в высоту и порядка полусотни метров в ширину, окутанное клубами концентрированной водяной пыли, в которой солнечный свет распадался на множество ярких, жирных радуг. Пока я, онемев от потрясения, рассматривала величественную природную феерию, Иван с самодовольством поглядывал на меня, по-кошачьи удовлетворенный произведенным на меня впечатлением.

- Да у вас тут прямо Исландия! А горячих термальных источников у вас здесь часом нет?

- Источников, к сожалению, нет, но есть кое-что другое, вечером увидишь! Здесь нам нужно спуститься вниз.

Стараясь держаться подальше от сокрушительного адского потока, там где камни были не такими мокрыми и скользкими, мы начали спускаться со скалы. Сопка была довольно пологой, с удобными выступами и выемками. Покрытая, как шерстью, сочным мясистым упругим мхом насыщенного зеленого цвета, она казалась громадным спящим животным, и ощущение одушевленности было настолько реалистичным и неотступным, что порой даже начинало казаться, что я улавливаю легкие движения плавно поднимающейся и опускающейся исполинской грудной клетки и слышу едва ощутимое посапывание и присвист от циркуляции воздуха в гигантских легких где-то глубоко внутри под этой непробиваемой моховой "шкурой".

Спустившись в каньон, я сделала несколько снимков водопада и мы направились к морю по берегу шумной полноводной порожистой реки. Чем дальше мы удалялись от громыхающего за нашими спинами камнедробительного котла, тем сильнее чувство экстатического восторга от увиденного сменялось запоздалым приступом страха. Взбудораженное воображение зачем-то опять и опять монтировало один и тот же "клип": то подсовывало крупные планы скользящих по мокрой глади скалы резиновых сапог в небольшом облаке поднятой скольжением пыли, то принималось показывать замедленную съемку опрокидывающейся в кошмарный водоворот крошечной фигурки в желтом дождевике - микроскопического пятнышка на фоне буйства стихии неимоверной мощи, то начинало собирать коллаж из произвольно нашинкованных анимированных образов. Оскаленные звериные пасти, с чавканьем засасывающая болотная трясина, разжавшейся пружиной взвивающиеся из-под ног змеи, незаметные под сухоломом бездонные провалы в скальной породе - в отличие от ночного метеоритного дождя из детских фобий "монстров под кроватью", сейчас на мое сознание обрушился каскад осознаний каждой из не фиктивных, не надуманных опасностей, которыми могла быть чревата наша экстремальная экспедиция. Словно бы все мои центры, ответственные за инстинкт самосохранения, долгое время работавшие в режиме сильнейших перегрузок, перестали справляться с фильтрацией множественных сигналов разной степени тревожности, поступавших извне и до некоторых пор успешно отсекаемых как несущественные, и эти сигналы сотней игл вонзились в мой бедный спинной мозг, превратив его в ощетинившегося дикобраза. Со мной творилось то, что я про себя называла "сератониновым похмельем": я где-то читала, что передозировка впечатлений, даже самых радостных, вызывает состояние, похожее на упомянутый синдром.

 Желудок не отпускала стиснувшая его ледяная рука, ноги дрожали и подкашивались, и когда я начала думать, что больше не смогу сделать ни шага, мы вышли на морское побережье. За очередным поворотом извилистого горного коридора перед нами вдруг открылась бескрайняя водная пустошь: ущелье словно выплюнуло нас в небольшую камерную бухту, берег которой был устлан крупными, отполированными ветром и водой, камнями цвета скорлупы, тем более напоминающими яйца доисторических птиц еще и потому, что все они, как специально подобранные, были одинаковыми по форме и размеру.

- Скоро начнется отлив. Нужно подождать, пока вода уйдет, и тогда мы сможем обогнуть скалу и дойти до тони.

Я с сомнением посмотрела на выступающий в море лысый хребет, на котором не только не росло ни кустов, ни деревьев, - на котором не было даже лишайников и мха. Волны облизывали его подножие и не верилось, что вода может отступить настолько, чтобы обнажилось дно. Я на секунду представила, что будет, если мы не успеем пройти вдоль скалы до начала прилива: на такую высокую отвесную стену не вскарабкаться,  и во время прилива мы окажемся в самой настоящей западне.

- Да, такие случаи бывали. В разное время здесь погибли два туриста. И один местный рыбак, он увяз в глине, не смог вытянуть ногу. Но ты не переживай. Мы успеем. Там совсем недалеко, - заверил меня Иван.

Я опустилась на камни, неожиданно теплые, нагретые уже нечаемым в такую пору солнцем, и откинувшись на спину, распласталась по земле. Я чувствовала себя настолько бессильной, бестолковой, ни на что не годной, ничего не знающей и не умеющей, что мне оставалось только одно - отдаться на волю случая. Океанической приливной волной с головой накрыло чувство поистине буддийского смирения и фатализма, и мне стало блаженно все равно. 

Иван молча поставил рядом с моей рукой крышку от термоса: до меня донесся хорошо узнаваемый и уже начавший становиться любимым запах морошки. Разведя костер из выброшенных на берег волнами веток и обломков бревен, Иван, пока варился наш обед, присел рядом со мной, поглядывая на меня с беспомощным состраданием.

- Я устала, - пожаловалась я темному на фоне ясного синего неба мужскому силуэту надо мной.

- Я знаю.

- Я устала от холода. Я устала от сырости. Я устала от страха.

- Я вижу.

- Я устала от усталости.

- Знаю.

- Прости, я не хотела ныть и скулить, просто я больше не могу.

- Можешь.

- А что случилось с тем твоим рыбаком? - вдруг вспомнился мне неоконченный рассказ Ивана.

- С каким?

- Который отморозил себе палец.

- А... Ему его ампутировали. Хорошо еще, что не всю ступню. 

Я застонала и закрыла глаза.

- Мой дед любил повторять, что в стародавние времена на Север бежали самые отчаянные - дед называл их "лихие" - люди: диссиденты, мятежники и прочие вольные духом нонконформисты всех мастей. Здесь никогда не было крепостного права, здесь спасались от преследования раскольники-старообрядцы, не пожелавшие признавать реформу церкви, произошедшую в семнадцатом веке. Русский Север, как Америка, тут всегда жили люди, фанатично независимые и свободолюбивые, не признающие никакой иерархии, субординации и диктатуры. Мой дед свято верил, что Север сам выбирает себе людей, и если ты ему приглянешься, он тебя не отпустит. Может, именно поэтому тебя потянуло сюда? Может, это Север послал тебе свой зов, почуяв в тебе подходящей крепости твердыню духа? Вставай, все готово! Давай, давай, поднимайся! - Иван взял меня за руку и силой заставил принять сидячее положение.

Я взяла приготовленную для меня крышку с настойкой и выпила ее в один глоток. На этот раз на обед у нас была гречка с тушенкой.

- А на нас и сейчас смотрят десятки глаз? - спросила я, чтобы помочь себе отвлечься: уровень слез снова поднялся угрожающе высоко, предательская влага застыла вровень с краями бортиков слезных протоков, просочившись, как грунтовые воды, из самых, казалось, недр солнечного сплетения - эпицентра накапливающейся во мне издерганности.

- Сильное ощущение, да? Невидимые глаза прекрасно видят тебя, в то время как в городе тысячи наблюдаемых тобою глаз не замечают тебя в упор. Тебе знакомо это чувство? Что тебя упорно не видят в упор?

- Знакомо. Оно мне знакомо, как мало кому. Можно, я расскажу тебе еще одну историю, пока я не совсем трезва: в таких вещах не так-то просто признаваться. Особенно представителю противоположного пола, которому все твои генетические программы настойчиво требуют от тебя пытаться понравиться. Всеми правдами и - намного чаще - неправдами.

Иван взял крышку и, налив еще немного настойки, сделал глоток, после чего с самым заинтересованным видом посмотрел на меня в ожидании исповеди.

- Мои тексты на редакционном сайте набирают ничтожное количество прочтений. Я маниакально тщательно работаю над ними, я оперирую большими объемами материала, подбираю наиболее убедительные аргументы, до последней запятой продумываю каждую фразу, чтобы максимально точно, без неконтролируемых подтекстов, донести свои идеи. То что я делаю, это, поверь мне, очень сложная и очень хорошая, действительно качественная работа. Но меня не замечают. Словно бы злая ведьма наложила на меня проклятие невидимости. К этому невозможно привыкнуть и с этим невозможно научиться жить. Как бы ты не убеждал сам себя, что для тебя возможность делать то, что ты считаешь нужным, гораздо важнее, чем дешевая популярность, что ты счастлив, только когда работаешь, а постороннее внимание лишь нервирует и отвлекает от работы, что отсутствие ценителей никак не отменяет ценности твоих достижений, - ты все равно постоянно испытываешь это радиоактивное излучение пренебрежения. Сейчас даже опасность встретить дикое животное вызывает у меня парадоксальное радостное возбуждение: я чувствую себя живой, я чувствую себя существующей. Я не фантом, возникающий лишь в свете прожектора чужого взгляда, я материальна, я обладаю плотностью и массой и объективно нахожусь в этом месте в это время безотносительно наличия или отсутствия воспринимающей стороны. Понимаешь, о чем я говорю?

- У среднестатистического человека всего несколько, очень немного, каналов восприятия реальности. Если что-то пахнет, как роза, и выглядит, как роза, это может значить только одно - что это роза. Когда же что-то пахнет, как роза и выглядит, как роза, но розой не является, или же когда что-то определенно роза, но розой не пахнет и на розу не похоже - для получения такой информации просто нет нужных рецепторов и нейронов. Ее нечем воспринять и не по чему доставить в мозг. Ты сама наложила на себя проклятие невидимости: ты не идешь навстречу читателю и никак не пытаешься облегчить ему задачу категоризации тебя. К слову, сектанты регулярно выкладывают в сеть свою гениальную музыку, картины и видеоролики. Знаешь, сколько у них просмотров?

- Сколько? - без особого интереса спросила я: я из тех несчастных, кто начисто лишен способности утешаться получением сведений о падеже соседского скота.

- Едва-едва по сотне-другой.

- И как они с этим справляются?

- Они с этим не справляются. Целью художника является создание произведения искусства. Конечно очень хочется, чтобы величию твоих творческих замыслов и качеству проделанной тобой каторжной работы отдали должное и воздали тебе по заслугам, но это желание не есть главная движущая сила, это не то, ради чего все задумывалось.

- Главное не победа, а участие?

- Нет, главное - результат, а не зрительская реакция на него. Сектанты сосредоточены исключительно на самом творческом процессе и достижении поставленных перед собой задач, а не на отслеживании судьбы своих творений. Во-вторых, сектанты умеют предельно четко определять свою целевую аудиторию. Игнорирование и издевательские замечания неискушенного необразованного критика, не способного понять передаваемый посыл, не могут быть оскорбительными и обидными. Тем более, это никак не может быть сигналом к прекращению творческой деятельности, и уж тем более, никак не может быть сигналом к прекращению существования самого художника.

- А если не понимают те, кто способен понять?

- Это более болезненно, не спорю, но опять-таки, не для сектанта. Восприятие человека обусловлено сугубо... углом наклона граней призмы его ассоциаций, а отнюдь не характеристиками воспринимаемого объекта.

- Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что они думают и чувствуют, если ты никогда не разговаривал с ними?

- Это трудно объяснить. Когда ты находишься рядом с ними, все вдруг становится... подсвеченным. Это как озарение, прозрение, откровение - не знаю, как это назвать. Ты вдруг просто начинаешь все понимать, видеть то, чего раньше не замечал. Это знание, эта картина просто берет и, как рулон, разворачивается в твоем мозге во всю ширину.

Я без аппетита доела свою остывшую гречку и, дотянувшись до торчащего из рюкзака горлышка бутылки, налила себе еще немного настойки. Иван погасил костер и вымыл котелок в море. 

- Нам уже пора, - с сожалением врача, вынужденного сообщать пациенту невеселые известия, протянул он мне руку, помогая встать: я и не заметила, как на берегу, под наклоном уходящим в воду, появилась широкая полоса зеленых камней, обросших мохнатыми водорослями - вода ушла. 

Морское дно было глиняным, плотным, туго пружинящим под подошвами сапог. Мое капризное настроение в очередной раз сменилось благостным, но я знала, что это ненадолго. Скоро силы снова истощатся, действие настойки закончится, и я опять начну жалеть себя и отчаянно хотеть немедленно прекратить все то, что со мной происходит. Ослепительная солнечная дорожка, или это уже правильнее было бы назвать солнечной взлетной полосой, миллиардами бликов сверкала на поверхности застывшей свинцовой акватории.

- Даже не верится, что еще вчера тут стояли пятиметровые волны, - отозвался Иван.

Порывами налетал ветер, и нам в лицо то пыхали теплые, плотные, тучные от влаги воздушные сгустки, то вдруг по скулам начинали скользить холодные, свежие струи, вкусные и гораздо более пустотелые и легкие, чем теплые "увальни". Воздух был одновременно теплым и холодным, невесомым и увесистым, точнее, время от времени в прохладные разреженные воздушные массы вдруг вваливались потоки тепла, растворяясь в них, перемешиваясь с ними и согревая их, после чего в эту нагретую смесь врывалась очередная волна свежести, снова охлаждая ее, но не сразу, несколько мгновений поклубившись в конвекционных завихрениях. 

Иван не обманул: напугавшая меня отвесная сопка довольно скоро закончилась, и вдоль воды потянулась невысокая каменистая гряда ярко-фиолетового цвета, гладкие, словно отшлифованные, стенки которой пестрели темными витиеватыми прожилками и завитушками, похожими на диковинную алхимическую вязь.

- В средневековье монахи местного монастыря добывали здесь аметисты, - Иван наклонился и какое-то время присматривался, выискивая что-то среди каменного лома.

Подобрав, наконец, один обломок, он протянул его мне: поднеся его ближе к глазам, им я не поверила - одна сторона булыжника была покрыта сплошным слоем полупрозрачных светло-сиреневых кристаллов.

- Аметистовая щетка, - объяснил Иван.

- Да у вас тут настоящий остров сокровищ! То есть, в моей жизни здесь одновременно развернулись два архетипических сюжета: приключения на необитаемом острове и приключения на острове сокровищ.

- Ну, не остров, а полуостров. И не совсем необитаемый. И сокровища полудрагоценные…

- Приключения на полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ - такого сюжета в мировой классике, кажется, еще не было.

- Полуприключения тогда уж, - улыбнулся Иван.  

Фиолетовая поверхность фантастической гряды блестела и сверкала в лучах солнца, как театральная декорация к сказке.

- А еще поговаривают, кстати, будто во время войны где-то здесь неподалеку располагался штаб Аненербе.

- Аненербе? - переспросила я.

- "Наследие предков", в переводе с немецкого. Тайное подразделение ЭсЭс, которое занималось поиском утраченных архивов манускриптов и артефактов древних сверхцивилизаций. Нацисты были одержимы идеей найти способы, которые позволили бы им увеличить потенциал их действующей армии. В частности, их внимание привлекли легенды о паранормальных способностях саамских шаманов, которые - согласно мифам - умеют зазомбировать человека так, что тот приобретает супергеройскую суперсилу, может пробегать огромные расстояния, поднимать запредельные для человеческого организма тяжести и с легкостью побеждает в поединке нескольких противников. При всем при этом, что особенно немаловажно, он беспрекословно подчиняется всем повелениям шамана.

- Тебе кажется, что мне недостаточно стрессов? Тебе хочется, чтобы я теперь еще и всякой чертовщины побоялась?

- Я читал, что среди "специалистов" Аненербе попадались и шарлатаны, и попросту психи, но большинство ученых были людьми трезвомыслящими. Которые прекрасно знали истинную цену всему этому устному народному творчеству. Все дело в том, что во время войны на фронт не отправляли людей с техническим образованием: они были нужны, чтобы проектировать новое оружие, синтезировать новые медикаменты и так далее. А вот всякие маловразумительные гуманитарии, - Иван, не глядя на меня, улыбнулся одним уголком губ, - в этом смысле были как корове седло. Вот всяким историкам, философам и филологам и приходилось как-то выкручиваться и вешать лапшу о психотронном оружии предков. Учитывая поголовное увлечение представителей нацистской политической элиты оккультными практиками и тот факт, что количество обладателей дипломов о высшем образовании среди них стремилось к нулю, особого труда это не составляло. Крестовые походы за волшебными реликвиями безоговорочно и щедро финансировались, даже несмотря на постоянно растущие военные расходы.

Слушая рассказ Ивана, я периодически останавливалась, чтобы сделать несколько снимков заката. Солнце прямо на глазах погружалось в воду: вот оно мокнуло в нее самый кончик своего диска, вот уже опустилось "по пояс", а вот уже целиком растворилось в малиновых чернилах, как сахар в чае.  

- Вон уже наша тоня, - кивнул Иван в сторону показавшихся вдалеке приземистых кособоких строений.

Тоня представляла собой тесненькую избушечку с настолько низкими потолками, что мы упирались макушкой в потолок и были вынуждены пригибаться. Помещение делилось на две части. В прихожей-кухне стоял грубо сколоченный разделочный стол и небольшая кирпичная печурка-плита с двумя дисками, сложенными из чугунных колец. Прохудившийся проем топки раскрошился и вокруг расхлябанной железной коробки дверцы зияли зазоры. На стене висела полка с посудой, преимущественно жестяной и алюминиевой, под которой был закреплен рукомойник с помойным ведром под ним. Во второй комнате - спальне - вдоль стен стояли три двухъярусные самодельные деревянные кровати со скрученными в рулоны матрасами, стол с двумя стульями у окна и печка-буржуйка в углу.  

- Тони ничейные, но летом они не пустуют. В них останавливаются всякие дикие туристы, краеведы-любители и фанаты вело и мототрекинга, - пока Иван растапливал обе печи, на кухне и в спальне, я сварила кофе, сладкие поскребыши которого обнаружились в пакете в кладовке, что показалось мне истинным божьим чудом и королевским подарком неблагосклонной ко мне в последнее время судьбы.

Иван пить кофе не стал, отправился топить баню. Несмотря на усталось, я увязалась за ним: мне совершенно нечем было заняться в тоне.

Под дождевыми стоками тони и бани были установлены четыре пятидесятилитровых алюминиевых чана, до краев полных дождевой воды: ею и предполагалось мыться, другой пресной воды на мысу попросту не было, благо дожди льют здесь часто. Иван наносил воды в бак в бане, после чего при помощи механического насоса накачал морской воды во вместительную алюминиевую емкость на берегу, назначение которой оставалось мне не ясным. На мое  предположение, что это некое вместилище для хранения рыбы, Иван загадочно отмолчался:

- Сама скоро все увидишь.

Затем мы насобирали по литорали длинных широких листьев ламинарии, которые закинули в загадочный уличный резервуар. Закончив эту непонятную для меня шаманскую деятельность, мы взяли свечи из тони и отправились в баню. Я бодро вышагивала за Иваном, пребывая в благословенном неведении относительно того, что меня ждет уже через несколько минут.

Оказавшись в предбаннике, Иван, словно это было чем-то само собой разумеющимся, не выразив ни тени смятения, без колебаний разделся и, мелькнув в дверном проеме: на секунду перед моими глазами, хотя я и старалась не смотреть в его сторону, оказался его красивый спортивный незагорелый белый вид сзади, как-то особенно эффектно подсвеченный светом свечей, - исчез за скрипучей просевшей дверью. Я терпеливо уселась на скамью, приготовившись ждать, когда он выйдет, уступив место мне, однако Иван не спешил, а я совсем окоченела.

- Ты там скоро? - этот вопрос мы прокричали одновременно, хором.

- Иди сюда, что ты там возишься, холодно же! - добавил Иван, пока я соображала, что это такое я только что услышала.

- Ты что, хочешь сказать...

-  Иди сюда, баня старая, дырявая вся, остывает быстро!

Я увидела в наполовину запотевшем зеркале на стене свое вытянувшееся лицо и, на автопилоте сняв остававшуюся на мне несвежую одежду, шустро - было жутко холодно - шмыгнула в жаркую парилку.

В скупом свете керосиновой лампы и в пару едва-едва угадывались очертания печи и полок, но казалось, я каким-то новым неведомым органом "видела", как Иван улыбается, во весь рост вытянувшись на верхней полке, расслабленный и предовольный. Я взяла замоченный в тазу березовый веник и, положив его на нижнюю полку, как это делала бабушка в моем детстве, села на него.

В баке гулко кипела вода, со звонким звуком стучали капли о металлическое дно подставленного под протекающий кран ведра, в воздухе пахло мокрой глиной, настоями трав, накаленными камнями, прогретой древесиной, старой пылью: банный дух был ядреный, питательный, напитывающий, целебный, исцеляющий.

Исцелять - "лечить". Ис-цел-ять - "делать целым". Лечить - "делать целым". Как и "целовать".

- Ну что, ты готова узнать предназначение сверхсекретной психотронной саамской бадьи на берегу? - раздался из темноты голос Ивана.

- Просто умираю от любопытства!

- Идем!

- Что, так?!

- А ты как думала? Банные халаты и одноразовые тапочки в стоимость номера, прости, не входят!

- Без всего? Босиком? Ты с ума сошел! Там же собачий холод!

- Доверься мне.

Мы вышли из бани и побежали к морю. Я обнимала себя за плечи, чтобы хоть немного защититься от ветра и прикрыться, но Иван на мою наготу никак не реагировал. В который уже раз удивив - и даже шокировав - саму себя ни разу не зарделась девичьим румянцем и я: с Иваном мне поразительно легко удавалось не видеть ничего такого в том, в чем обычно не видеть ничего такого не получалось вообще. Сама себя не узнавая, я делала то, что, как мне казалось раньше, никогда не смогла бы сделать - но вот я оказывалась в обстоятельствах, когда я была вынуждена делать это и я делала, и даже более того: я делала это без насилия над собой и… не без удовольствия.

Мутная вода, нагретая небольшим отопительным котлом, приваренным к задней стенке чана, испускала неописуемое зловоние и своим запахом, а пуще прежнего своим грязно-зеленым цветом здорово напоминала выгребную яму.

- Не исландские горячие источники, конечно, но тоже вполне себе своеобычно, - пояснил Иван, поднимаясь по лесенке: мне снова предоставилась возможность лицезреть стальные мышцы одной из самых интимных частей человеческого тела, в данном конкретном случае более чем достойной внимания.

Перешагнув через борт, Иван безбоязненно окунулся в сомнительное месиво. На дрожащих от холода ногах я поднялась за ним по скользким холодным металлическим перекладинам и с опаской потрогала воду пальцами: стопа погрузилась в обвившие ее змеиные клубки ламинарий. От неожиданности и отвращения я непроизвольно вздрогнула, и только стеснение: Иван беззастенчиво и ничуть не таясь рассматривал меня с провокационной полуулыбкой - и лютый холод не дали мне отказаться от этой неоднозначной затеи. Задержав дыхание, я поспешила спрятаться от пронизывающего ветра и наглого мужского взгляда в до дурноты дурнопахнущей суспензии.

Горячая среда радушно приняла меня в себя, смыкаясь у меня под подбородком и мгновенно согревая. Выловив одну, широкую, как шарф, ленту ламинарии, я обмотала ее вокруг груди наподобие лифа. 

- А водоросли здесь зачем?

- Ну ты даешь! Это же очень полезная вещь! В городе такое спа стоит баснословных денег!

- Суровое поморское "спа".

- А между тем ты зря смеешься. Эта штука отлично реанимирует: завтра ты проснешься, как заново рожденная!

Сероводородный запах водорослей вскоре перестал бить в нос, а еще через какое-то время и вовсе сделался почти неощутимым. Где-то перед нами в сгущающейся, все больше наливающейся чернотой кисельной серости с шумом выплескивались на берег волны, обдавая наши лица промозглым аэрозолем и создавая на волосах невесомую тончайшую вуаль из микро-капель воды. Студеные дуновения с моря контрастировали с чувством согретости в горячей ванной, многократно усиливая и без того пронзительное, почти лихорадочное чувство наслаждения теплом: казалось, что медитировать таким образом можно просто бесконечно.

Как ни странно, но ничего романтического в нашем совместном купании нагишом не было, все было как-то... "чисто по-дружески". Мы были просто два замученных путника, два прошедших сквозь огонь и воду боевых товарища, два потерявшихся на просторах вселенной межгаллактических странника, две родные, уставшие от своих одиноких скитаний души.

В небе над морем колыхались пурпурные всполохи, которые я приняла за остаточные проблески заката.

- Нет, это не закат. Это северное сияние.

- Красиво, - послушно восхитилась я.

- Красиво? И только? Это все, что ты можешь сказать? Ты хоть знаешь, что северное сияние такого цвета - это очень редкий природный феномен?

- Не знаю, откуда мне знать? Я и северное сияние-то вижу впервые!

Иван покачал головой, сокрушаясь над моим непобедимым невежеством.

Не знаю, сколько времени мы провели в купели на морском берегу: выбрались мы из нее только тогда, когда кожа на ладонях совсем скукожилась, а огонь в печурке погас и вода начала остывать. Вернувшись в баню, мы наскоро ополоснулись - без мыла, но после длительного отмокания в морской воде крайней нужды в мыле и не было - и в отсутствие полотенец кое-как отряхнув с себя воду, с неземным блаженством переоделись в чистую одежду, после чего вернулись в нашу теплую тоню.

Поужинали мы сухарями с чаем: что-то готовить сил и времени уже просто не было. За окном шумели волны, в трубе печи завывал поднявшийся к вечеру ветер, черное-черное стекло окна было сплошь покрыто тяжелыми каплями конденсата, то и дело срывавшимися вниз, оставляя за собой голую чистую дорожку, очень скоро опять запотевавшую, покрывавшуюся мелкими бисеринками воды, на глазах разбухающими, грузнеющими от накопленной влаги, готовыми превратиться в следующий верткий юркий ручеек.

Я пыталась сфотографировать наши отражения на темном стекле окна и рекурсию огней свечей, стоявших на столе между нами.

- Окна тони обязательно должны были выходить на море: рыбакам было необходимо постоянно видеть сети. У окна всегда кто-то дежурил, как правило, кто-то из малолетних детей или старик-отец - кто-то не подходящий для более серьезной работы. В море мужчины выходили и днем, и ночью, поэтому если рыбак жил в тоне с семьей, женщины и дети спали в отдельной комнате. Никакой дискриминации и сегрегации, это было нужно для того, чтобы мужчины не мешали домочадцам ночью, и чтобы жены не будили отдыхающих мужей днем. Дед говорил, что в мужской половине обитали те, кто жил "по луне", а в женской те, кто жил "по солнцу".

Я слушала его и не отрываясь рассматривала его лицо. Мне нравились его уже довольно глубоко прочерченные ироничные добродушные росчерки, разбегавшиеся от внешних уголков век к вискам, когда он улыбался, нравились мелкие скобки вокруг рта, нравилось, когда он то чуть поджимал губы, то слегка прикусывал нижнюю, то проводил кончиком языка по верхней. Человеческая мимика и, как следствие, мимические морщинки - основной источник информации о характере человека: определенные эмоции вызывают строго определенные выражения лица и наносят на него определенный закономерный рисунок, проявляя кристаллическую решетку сущности его обладателя. Пучок лучей на лице молодого мужчины напротив меня испускал сильнейшее информационное излучение, от которого стрелки моих измерительных приборов прибивало к дальней границе красного сектора, указывающего на максимальное значение признака: и в данном случае это был такой уникальный редчайший признак, как немелочность - свойство взрослого, прекрасно развитого и умопомрачительно красивого интеллекта.

Современные стандарты красоты предписывают отсутствие даже самых незначительных морщин, тем самым стирая с человеческих лиц процентов девяносто информационных сигналов. Глядя на такое лицо, ты чувствуешь, как зонды твоих марсоходов скользят по пустому стерильному пространству, пытаясь взять образцы грунта, но снова и снова зачерпывают в свои пробирки лишь разреженный воздух, посылая в центр управления скудные данные - воды на планете нет, атмосферы нет, зарождение жизни в таких природных условиях вряд ли возможно…  

- Послушай, я должен тебе кое-что сказать, - Иван сидел, откинувшись на спинку стула, положив руки себе на бедра, и говорил таким же ровным, повествовательным тоном, каким только что рассказывал об обычаях поморских рыболовов. - Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу.

Прямолинейность и эмоциональная неокрашенность его признания были настолько обескураживающими, что я странным образом даже не была ошарашена: по всей видимости, поначалу мне показалось, что я ослышалась или что-то не так поняла.

- Прости?

- Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу, - не отступал от своего Иван, не поддавшись на мое невербальное подталкивание его сделать вид, что ничего такого он не имел ввиду.

- Что ты хочешь этим сказать? Мне лечь отдельно?

- Спальник только один. К тому же, боюсь, это не очень поможет.

- И... что ты предлагаешь, боюсь спросить?

- Я лишь озвучиваю, как обстоят дела, - он сидел, не шевелясь, ни на миллиметр не изменив положения своего тела, в то время как я по мере осмысления услышанного начала все больше ерзать на стуле.

- То есть, ты вынуждаешь меня придумать решение этой проблемы.

- Только ты и можешь.

- Я правильно тебя поняла: ты предлагаешь мне… заняться сексом? Потому что тебе очень надо, а с меня... не убудет?

- Несколько утрированно, но если хочешь, можно сказать и так.

Я непроизвольно нервически хохотнула.

- Ты серьезно?

- Прости, я понимаю, что с моим предложением что-то не так, но не понимаю, что не так.

- Эээ, даже не знаю, что тебе на это ответить...

- Я просто подумал, что мы оба слишком устали для дежурной неуклюжей и не особо нужной прелюдии, ведь все и так уже понятно.

- И как ты себе это представляешь? - я смотрела на него, не переставая улыбаться, в то время как Иван продолжал оставаться абсолютно невозмутимым.

- Так, как с твоей точки зрения нельзя - но я и вправду не понимаю, почему.

- Ну... Если честно, я тоже не знаю, почему так нельзя. Почему-то нельзя. Так не принято. Нужно же как бы узнать друг друга получше, что ли… - я тянула время, чтобы немного собраться с мыслями и чтобы заставить себя начать уже, наконец, оторопевать от происходящего, но так и не сумев вызвать в себе своего любимого чувства "не своей тарелки": обшарив все свои внутренние закоулки, возмущения неслыханным нарушением романтических канонов я так нигде и не обнаружила.

- Красоту видно сразу. Ум видно сразу. Всегда сразу видно, с кем ты имеешь дело. Если ты недостаточно сообразителен, чтобы оценить это сходу, ты не разглядишь этого и потом. Буквально на днях, к слову,  я прочитал одну статью в оставленном кем-то из моих рыбаков журнале - о том, что жены самых известных маньяков, та же супруга Чикатило, на протяжении десятков лет даже не подозревали, что их мужья - серийные убийцы. Можешь себе такое представить? Благоверный искромсал десятки людей, а у жены даже не возникло сомнений, что что-то не так. Есть какие-то внешние приметы, которые невозможно скрыть, а есть такие, которые ты не распознаешь, прожив с человеком бок о бок хоть целую вечность.

- Этот твой пример звучит немного устрашающе, если честно.

- Да, согласен, крайне неудачная аналогия, но меня поразила эта статья. Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - Иван замолчал, словно окончательно исчерпав все свои доводы и силы их приводить.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза: я - с плохо контролируемым волнением и замешательством, Иван - с таким видом, словно просил у меня всего чашку кофе.

- Хорошо, и как это по-твоему должно выглядеть? - я встала из-за стола и, подойдя к кровати, легла на расстеленный поверх матраса спальник, сцепив пальцы на животе и чуть расставив согнутые в коленях ноги, как на приеме у гинеколога. - Так?

Я придуривалась и ерничала, но Иван шутки не понял, или сделал вид, что не понял. Нисколько не задетый моим скоморошничеством, он встал со стула и снял футболку. Не торопясь, без суеты и спешки, которые преподносятся голливудскими мелодрамами как выражение безудержной самозабвенной - "звериной" - страсти, а как по мне, которые придают кинопостельным сценам несколько ветеринарное звучание: не люблю никакие животные начала в человеке. Не говоря уже о том, что "звериная страсть" это одно из самых затасканных наибанальнейших клише.

Звякнув пряжкой ремня, Иван так же не спеша снял джинсы, и я, все еще не веря, что все это происходит - что все происходит так, как происходит - словно загипнотизированная, тоже разделась. Сердце колотилось в пересохшем горле: еще никогда я не испытывала настолько… захватывающего страха.

Иван подошел к кровати и опустился на меня, удерживая себя на вытянутых руках. Не отводя глаз, мы смотрели друг на друга все время, и отважиться на это зрительное соединение было намного труднее, чем на физическую близость, потому что оно требовало одного очень специфического умения: способности заниматься сексом без детского стыдливого избегания осознавания происходящего. Инфантильное стереотипное мышление всегда стремится "облагородить" и оправдать этот "неприличный" для незрелой психики процесс, подогнав его под один из укорененных в коллективном бессознательном шаблонов, кажущихся наиболее "фотогеничными": либо изображая ту самую голливудскую "роковую" страсть, затмевающую разум и как бы извиняющую подобное "падение", либо играя в уступающих давлению патриархальных традиций смиренных добропорядочных невольников супружеского долга. Потому что концепция, что трогать, прикасаться к человеку и заниматься с ним любовью можно по одной простой, самой естественной и единственно здоровой причине - потому что он красивый и безумно тебе нравится - в обществе почему-то никак не приживается.    

В какой-то момент Иван не выдержал, опустился на меня полностью, прижав мои руки к моим собственным бокам так, что это уже больше походило на захват. Я не могла двигаться и не смогла бы вырваться, если бы мне вдруг это понадобилось, и судя по всему, неосознанно он именно эту цель и преследовал - любой ценой удержать меня, не дать мне перестать быть с ним. Интенсивность его желания и удовольствие, которое доставляло ему мое присутствие, восхищение, которое он не боялся не скрывать, вливались в меня мощными потоками жизненной энергии, оживляли - делали живой - вызывая всезаполняющее чувство почти религиозной благодарности за эту такую искреннюю безусловную любовь: ту самую, которая от слова "любование", ту самую, которой мне еще не доводилось испытывать - к себе и самой.

Какое-то время, успокаиваясь, Иван лежал на мне, не шевелясь, после чего устало перекатился на спальник: без него сразу стало легко, но очень холодно и пусто.

- Спасибо, - поблагодарил он вдруг, и в его голосе не прозвучало ни намека на иронию.

- Это так странно!

- Что?

- За такое не благодарят.

- За какое такое?

- А за что ты благодаришь?

- За тебя.

- Ааа... - я, устала, замерзла и очень хотела спать.

Я попыталась нашарить и надеть свое термобелье.

- Подожди, - остановил меня Иван, возвращаясь на только что покинутое им место и согревая меня способом, которым согревал несколькими минутами ранее.

- Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - повторил он свое признание, во второй раз тяжело опускаясь рядом со мной.

- Знаешь, тогда тебе тоже спасибо.

- За что?

- За твою… не жадность. Сегодня люди до приступов апноэ боятся обнаружить свое неравнодушие к кому-либо. Как будто это ставит их в унизительное положение безличной песчинки в фан-клубе кого-то более... высокорангового и успешного в эволюционной гонке.

- Знаешь, в детстве я профессионально занимался спортивной гимнастикой. И я до сих пор прекрасно помню свои ощущения, которые испытывал, когда видел, что кто-то делает какие-то элементы лучше, чем я. Страшная обида, черная ненависть к себе и острое желание узнать о том, кому я завидую, что-нибудь порочащее, какой-нибудь компромат, который дискредитировал бы все его достижения на корню. И это при том, что я был одним из лучших, если не лучшим учеником своего тренера. Красивых, умных и талантливых людей невозможно не любить, и именно поэтому их невозможно любить. Осознавать свою "хужесть" действительно невыносимо. Страшно быть выбракованным, сошедшим с дистанции, не прошедшим эволюционный кастинг. Зависть это шпоры эволюции.

- Но на самом деле все получается с точностью до наоборот: на протяжении всей истории люди из зависти уничтожали самых лучших, способствуя тем самым, скорее, отрицательному отбору.

- Именно поэтому ген зависти и доминантный. Но в ходе эволюции у человека постоянно формировались все новые и новые отделы мозга, которые брали на себя управление все более и более сложными процессами. Мне кажется, что у человека просто не может не появиться центр, который позволит ему сознательно управлять своими безусловными рефлексами и инстинктами. Окорачивать свою гормональную систему и держать себя в психологически обоснованной узде, прекращая или стимулируя выработку тех или иных гормонов и нейромедиаторов в зависимости от каждого конкретного момента. Как диабетики сами рассчитывают необходимое им количество инсулина, точно так же - только не при помощи инъекций, а силой воли - человек научится дозировать и другие гормоны. Которые сейчас впрыскиваются в кровь автоматически: человек действует, не думая, зачастую вопреки логике и воплям рассудка. Тысячи лет такой механизм действительно был целесообразным: в жизни пещерного человека существовало слишком много опасностей, в то время как процесс мышления был слишком нерасторопным. Адреналин и кортизол, которые выбрасывались в кровь при любом колебании тени, позволяли питекантропу унести ноги еще до того, как питекантроп успевал скумекать, что тень, от которой он от греха шарахнулся, это тень саблезубого тигра. Сегодня адреналин и кортизол вырабатываются в организме в тех же количествах, что и тысячи лет назад, и это при том, что самая большая опасность, которая грозит современному потомку питекантропа - отсутствие свободных парковочных мест. Непродуктивные неоправданные эмоции - главная проблема современного общества. Депрессии и суицидальные настроения у благополучных, во всех отношениях состоявшихся людей, безрезультатные попытки управления гневом, сильнейший стресс, который человек испытывает из-за невообразимых мелочей - все это последствия колоссального профицита гормонов. Человек уже достаточно хорошо изучил себя, чтобы самому решать, сколько в той или иной ситуации ему требуется кортизола, адреналина, серотонина или окситоцина.

- Ты это плавно подводишь к тому, что у твоих сектантов уже есть такой отдел в мозге?

- Очень похоже на то. Естественный отбор больше не нужен, это анахронизм. Сегодня можно позволить себе не участвовать в гонках по трупам на вершину пищевой цепи. Сектанты не боятся быть аутсайдерами, не боятся быть неуспешными, потому что критерии, по которым оценивается степень успеха, как и сами представления об успехе, давно и безнадежно устарели. Для сектанта демонстрация своего превосходства, даже нечаянная, это дурновкусие и чудовищная бестактность, потому что любая, пусть и самая невинная демонстрация превосходства априори унизительна для окружающих. А унизить другого человека с точки зрения сектанта во много раз унизительнее, чем быть униженным самому. Человек с чувством собственного достоинства никогда не позволит себе пренебрежительного отношения к ближнему даже не потому, что он бережно относится к чужим чувствам, а потому, что это ниже его достоинства. Именно поэтому сектанты не боятся выражать свою симпатию: состояние влюбленности они считают единственным действительно достойным и приемлемым вариантом смысла жизни, не говоря уже о том, что они считают это главным ее условием. У людей ведь тоже существуют такие понятия, как "ароматерапия", "арт-терапия", "цветотерапия": люди тоже готовы согласиться, что красивые, "радующие глаз" и "греющие душу" вещи обладают лечебным действием. Но лечат не цвета, не запахи, не произведения искусства и не звуки. Лечит аккурат это состояние влюбленности в нечто прекрасное, процесс "пролюбливания", вбирания в себя красоты. Отказываясь замечать что-то по-настоящему замечательное, человек делает хуже только самому себе, лишая себя очень сильнодействующего лекарственного препарата. Но мне кажется, что ты нехватки во внимании, особенно мужском, испытывать не должна.

- Спасибо тебе, конечно, за комплимент, но а вот и нет. У меня с этим большие проблемы, и я не верю, что признаюсь тебе в этом.

- Потому что на самом деле для тебя это не имеет значения.

- Почему ты так думаешь? Как любую женщину, меня это задевает. Я чем-то отпугиваю мужчин.

- У тебя есть молодой человек?

Я на секунду задумалась.

- Я даже не знаю, что тебе ответить на это. Мы с ним… мы с ним не готовы хоть чем-то пожертвовать друг ради друга, понимаешь? Мне не нравятся такие отношения даже не потому, что он не готов брать ответственность за меня - мне не нравится собственное ощущение безответственности. Мне хотелось бы переживать за человека, который рядом со мной, хотелось бы, чтобы мне было не все равно, чтобы мне было до него дело. А про нас нельзя сказать, что нам есть дело друг до друга. Формально, конечно, есть, но только формально. Нам с ним неплохо вместе, но и друг без друга нам не плохо. Поэтому я не могу назвать такие отношения "у меня есть мужчина". Мне холодно. Давай спать.

- Подожди...

За ту ночь он пресекал мое желание забраться в спальный мешок восемь раз. У меня даже не было возможности побояться то и дело мерещившегося мне на фоне темного квадрата незанавешенного окна еще более черного контура в форме медвежьей башки.

Наутро я думала, что не смогу ходить.

 

 

 

*******

 

 

 

В детстве, просыпаясь утром у бабушки в деревне, я часто какое-то время лежала, не вставая и не открывая глаз, прислушиваясь к звукам существующей вокруг действительности. Надрывное кудахтанье чем-то встревоженного петуха, захлебывающийся лай далекой недалекой собаки, шелест листьев в саду, суматошное птичье щебетание, постукивание топора, потрескивание дров в растопленной с утра пораньше бабушкой печи, - не задумываясь над этим, не вдумываясь, я получала исчерпывающую информацию о населенности, обитаемости пространства, основательной освоенности его человеком, - информацию, наполняющую тебя глубинной умиротворяющей уверенностью в доброжелательности и благоустроенности окружающей среды.

В городе подобных пробуждений не бывает. В городской какофонии не вычленяются отдельные слагаемые, кроме разве что воя сирен, сообщающих о происходящей где-то беде и погружающих в больничное тоскливо-тревожное состояние латентного сопереживания чужому одинокому обреченному противостоянию силе, как-то повлиять на которую выше человеческих возможностей. Силе, которую некоторые считают посылаемыми человеку свыше испытаниями, кто-то - просто чередой несчастных случайностей, кто-то - эффектом бумеранга и расплатой за все причиненное когда-либо кому-либо зло, что суть одно и то же. Не получая жизненно необходимых подтверждений неагресивности и неопасности окружающего мира, реликтовые участки мозга расценивают это как ситуацию угрозы для жизни: живя в городе ты подсознательно ощущаешь себя уязвимым со всех сторон, незащищенным и - глубоко и всеобъемлюще, хотя на первый взгляд беспричинно несчастным.  

Проснувшись утром в тоне, я ощутила, что в полудреме по давно забытой привычке прислушиваюсь к таким знакомым, родным, таким счастливым звукам: шипение смолы на дровах в печи, похлопывание колеблемой ветром, неплотно прикрытой двери бани во дворе, кононада капель дождя по крыше, "угромчающаяся" при порывах ветра, бульканье закипающего чайника и новый, но идеально вписавшийся в этот дивный набор шум волн.

Дождь шел всю ночь, я слышала сквозь сон, как он барабанил по подоконникам, порой убаюкивающе, порой наоборот выдергивая из сна, словно бы разозлившись на уснувшего и переставшего слушать его виртуозные импровизации невнимательного невоспитанного слушателя.

Приоткрыв глаза, я увидела Ивана, сидящего за столом: он чинил какое-то, как я поняла, рыбацкое приспособление. Я вдруг поймала себя на том, что немного побаиваюсь первой встречи с ним после того, как в наших отношениях произошли такие большие перемены. Это была та самая, намертво въевшаяся в структуры женской природы утренняя боязнь "послеперворазия": страх встретиться с отношением "матроса" и увидеть пустой равнодушный взгляд человека, получившего желаемое и утратившего к нему всякий интерес. Наверное, даже никогда не сталкивавшаяся с подобным хамством самая избалованная мужским поклонением фем фаталь, даже с самым галантным и деликатным партнером, все равно не застрахована от подобных опасений - хотя бы в их зачаточной форме.

- Ты даже не представляешь себе, как ты мне нравишься, - услышала я голос Ивана: он сказал это, не отрываясь от своей работы, и я зажмурилась от облегчения и удовольствия. 

Он не сидел на полу у моей постели в ожидании моего пробуждения, не любовался мной, трогательной хрупкой спящей красавицей, не щекотал нежно перышком мое лицо и не подал мне подноса с чашкой какао и розочкой в тоненькой вазочке-колбе: он не воспользовался ни одним из штампов, укорененных в женской подкорке как единственные доказательства "настоящей любви", он даже не подошел и не поцеловал меня. Но ему каким-то непостижимым образом удавалось одним своим присутствием создавать атмосферу такой концентрированной надежности, что все мои детские и женские страхи растворялись в ней, как металлы в царской водке. Он просто взял и предложил, прямо и внятно, все, что он мог мне дать: свои знания, свои умения, свое внимание, время и силы - не мелочась, не юля, не скаредничая, не торгуясь, не подсчитывая, что он получит взамен, не боясь продешевить, не спекулируя и не пытаясь исподтишка сбыть неликвид, не теребя украдкой гроши в кошеле, доверяя мне самой, в свою очередь, решать, что и сколько дать в ответ.

Мой молодой человек впервые пригласил меня к себе домой спустя почти три года нашего знакомства. Он жил с матерью и самым ревностным, не совсем здоровым уже даже образом оберегал свое личное пространство от малейших, большей частью мнимых посягательств. Он боялся возможного - неизбежного каким бы ни был его выбор - неодобрения его выбора матерью, боялся нашей с его матерью возможной - неизбежной с таким типом матерей - конфронтации, боялся усиления женского влияния и контроля в своей жизни и панически боялся каких-либо обязательств, на которые его незавидных силенок и впрямь не хватало. Подобная не украшающая мужчину антимужественная несамостоятельность могла бы быть довольно отвратительной, если бы не одно "но": он и сам все это признавал, не притягивал за уши оправданий себе и не норовил снять с себя всю вину, и меня подкупала его самокритичность и честность, позволявшая мне предельно четко понимать, с чем я имею дело и не питать никаких иллюзий на его - и наш с ним - счет.     

- Я отплыву в море ненадолго, попробую поймать что-нибудь на обед. Я скоро, - Иван встал и, аккуратно неся в руках неизвестный мне предмет, над которым кропотливо трудился все утро, вышел из комнаты.

Я встала, умылась, выпила заваренный для меня Иваном кофе. Добрых полчаса мне понадобилось, чтобы расчесать не расчесанные после бани, что было большой ошибкой, волосы, еще сильнее спутавшиеся за беспокойную ночь. Перемыв на всякий случай посуду, я почистила и сварила остатки найденной в кладовке картошки и подмела полы. Пока я хозяйничала в своем игрушечном царстве, вернулся Иван с несколькими тушками пойманной и уже почищенной им на берегу селедки: в окно я видела, как у кромки воды над выброшенной им требухой со скандалом делят добычу чайки, привыкшие, что у человеческого жилища частенько можно чем-то поживиться, а потому моментально слетевшиеся на рыбный запах.    

Я пожарила рыбу и, хотя тушки пристали к исцарапанному дну старой дрянной сковородки и неаппетитно развалились при переворачивании, у нас все равно получилось настоящее королевское застолье.

В комнате вкусно пахло горячей домашней едой, смолой, дымом, морской водой, воском свечей и почему-то цветными карандашами.

Я смотрела на Ивана и вдруг как никогда еще раньше прожекторно ясно осознала, прочувствовала всеми ядрами всех своих клеток, совершенно тривиальную и казалось бы самоочевидную истину: что передо мной живой человек. Люди убеждены, что они прекрасно знакомы с этим ощущением, и что они всегда-всегда, глядя на другого человека, очень хорошо осознают этот кажущийся им непреложным факт: что перед ними живой человек - но в действительности с действительностью это не имеет ничего общего. Другой человек это заданное стечение обстоятельств, сумма выгод и угроз, постоянная боеготовность к внезапному выпаду, психологическому дискомфорту, поломке, пробуксовке, короткому замыканию в механизме взаимодействия: чужое общество это лишь коллекция твоих собственных, положительных или негативных - и преимущественно невротических - реакций, ассоциаций, предрассудков, установок и блоков.

Глядя на Ивана я прочувствовала не свои ощущения, а его: в том, что испытанные мною эмоции были не моими, а именно Ивана, сомневаться не приходилось, потому что это были мужские переживания, до того момента моей женской сущности совсем незнакомые. Я почувствовала его влюбленность, сильную, с изрядной примесью мужской гордости ценным трофеем - заслуженно заслуженным женским расположением и доверием, вкупе с не менее изрядной долей тревоги это доверие не оправдать и мелкими, но царапающими вкраплениями необъяснимой грусти от парадоксального сочетания: сожаления о неминуемых последствиях сделанного, которые он уже предвидел, но о которых еще ничего не подозревала я, при отсутствии сожалений о сделанном.

Мы с ним просто сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего. Ничего из того, о чем я могла бы рассказать своим друзьям, чтобы вызвать у них животрепещущий интерес и легкую, а то и не легкую зависть и лицемерное почтительное мычание, которые неизменно вызывают рассказы о дорогих путешествиях в экзотические места, посещениях модных заведений и участии в политических акциях и общественных дискуссиях на "ультраостросоциальные" темы. Разговоры, которые мне самой всегда казались не только смертельно скучными - хотя я и изображала ожидаемую, и даже вымогаемую у меня жадную заинтересованность - которые вызывали во мне чувство мучительной, удушливой неловкости. Меня коробило от их невыносимой искусственности и манерности и до ломоты в скулах было стыдно за себя и за всех и каждого в отдельности за это непрекращающееся петушье-кукушкинское хоровое пение хвалебных од несуществующим платьям не просто голых - несуществующих королей. Люди старательно генирируют пыль в глаза, набивают себе цену, нагнетают видимость собственной "звездности" и лихорадочно создают некие потемкинские образы, страшно фальшивя и переигрывая, но не вызывая у нечувствительной к подобной бездарной игре публики и тени смущения этим смешным наивным детским кривлянием и позерством. И точно так же корчила из себя что-то и изрекала социально одобряемые пустопорожние слоганы я сама, потому что по-другому никак, потому что пытаясь быть собой и вести себя естественно, ты выбиваешься из общей массы, выглядишь странно, непонятно и пугающе, как городской сумасшедший, забредший в оживленное кафе.

Мы просто сидели вдвоем в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего - ничего из того, что так опустошает и лишает меня воли к жизни в обществе людей. Никто не пытался самоутверждаться за мой счет, обесценивая все мои достижения и раскурочивая мою самооценку. Никто не применял ко мне эмоционального шантажа с целью завладеть контрольным пакетом моих акций и обязать меня к круглосуточной обратной связи с безлимитным доступом ко всем моим эмоциональным ресурсам. Никто не учил меня жизни и не рвался изо всех жил объяснить - назначив себя моим персональным миссией, "для моего же блага" - что я все делаю не так, что я кругом неправа и кругом во всем перед всеми виновата.

Мы сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ничего - ничего, кроме чего-то, грозящего полностью перевернуть - уже переворачивающего - уже перевернувшего все мои представления о себе, своем значении и предназначении в жизни.

- О чем ты задумалась? - выдернул меня из моего самопогружения голос Ивана.

- Я поняла, почему институт брака переживает сегодня кризис. Потому что люди больше не живут в частных домах. Частный дом требует наличия хотя бы двух пар рук. В одиночку банально не управиться. В городской квартире человек человеку не нужен.

- В этом смысле человек человеку сегодня в принципе не нужен.

- А в каком смысле нужен?

Иван на секунду задумался.

- Знаешь, пчелы одного роя действуют настолько согласованно, что это уже больше напоминает клетки единого организма, - по установившейся у нас традиции издалека начал он. - Пчелы непревзойденные гении кооперации, в этом им просто нет равных. Но сама по себе пчела не обладает даже зачатками интеллекта. Если вход в улей сдвинуть всего на полсантиметра, рой не сможет попасть внутрь. Пчелы будут долбиться в стенку в то место, где раньше был леток, до тех пор, пока кто-нибудь просто случайно не ввалиться внутрь. Также в природе существует такое непостижимое животное, как барсук. Барсуки строят норы, планировка которых поражает воображение профессиональных инженеров. Многоуровневые, с продуманными вентиляционной и противопожарной системами и сетью аварийных выходов, так грамотно спроектированных, что риск затопления или обвала тоннелей практически исключен. Барсук различает десятки видов растений и знает оптимальные условия хранения для каждого из них: какие-то свои запасы он складирует в сухих помещениях на свету, какие-то в прохладных и защищенных от света, и так далее. При всем при этом барсуки - законченные одиночки и форменные социопаты. Они вообще не контактируют с себе подобными, даже мамаши выставляют своих чад за дверь, едва те становятся способными держаться на своих тоненьких подламывающихся лапках. Чем более социален вид, тем ниже уровень интеллекта у каждого отдельно взятого члена этого социума - и чем ниже этот уровень, тем более склонен вид к коллективному существованию, - рассказывая, Иван встал из-за стола и начал потихоньку между делом собираться.

На заре эволюции на земле существовали только одноклеточные протоорганизмы, которые в какой-то период начали объединяться в колонии. Один вид поглощал и перерабатывал продукты распада, производимые другим видом, третий вид питался метаболитами, выделяемыми первым видом - это был слоеный пирог, нахождение внутри которого было взаимовыгодно всем. Постепенно из таких пирогов начали формироваться многоклеточные организмы. То есть прообразом многоклеточного организма было, по сути, стадо не связанных между собой автономных одноклеточных. Если изолированные клетки смогли объединиться в целостную многоклеточную структуру, то и разрозненные многоклеточные организмы тоже вполне могли бы, наверное, срастись в "многоорганизменный" организм. Современные социальные сети это уже что-то очень похожее на своеобразный анатомический атлас такого организма. Конгломерат стандартизированных, легко воспроизводимых и взаимозаменяемых, строго узкоспециализированных, как клетки, компонентов. Клетки нужны друг другу, но не в том смысле, который обычно вкладывается в это понятие.

- Но ведь клетки должны жить душа в душу и в едином порыве работать на общее благо во имя светлого будущего. Мы же имеем в соцсетях такую кровавую баню, что это никак не может быть свидетельством слаженной коллективной работы.

- Ну, тысячелетиями управлявшая человеческим поведением внутривидовая борьба тоже так быстро себя не изживет. Многоклеточные организмы существуют уже миллионы лет, а клетки до сих пор помнят те славные былые денечки, когда они поживали на вольной волюшке каждая сама по себе. Онкология это, как говорят генетики, саботаж сорвавшихся с цепи иммунитета клеток, решивших жить, как деды в старину, вне системы. Недавно я смотрел исторический сериал о раннем средневековье - о викингах, кельтах, монголах. На протяжении всего своего существования люди на всех континентах занимались тем, что либо вели кровопролитные завоевательные войны, либо развязывали междуусобные распри. То есть люди занимались физическим истреблением себе подобных практически безостановочно, с незначительными перерывами, чтобы восстановить резервы для следующей резни. И такой образ жизни был нормальным и будничным еще совсем недавно. Еще каких-то лет сто назад убить человека для человека было так же легко и просто, и ничуть не предосудительно, как в наши дни написать комментарий на сайте. Язык сегодня, по сути, единственное оставшееся в распоряжении людей легальное оружие. И сегодня это становится единственной функцией языка - уничтожение противника. Раньше тебе положили бы доску на грудь и проехали бы по этой доске на коне, выкололи бы глаза, содрали бы кожу, закопали живым или живьем сожгли бы, - сейчас же о тебе просто напишут или скажут гадость: прогресс, как говорится, на лицо. Не так уж и плохо, если подумать. 

Я закончила мыть за нами посуду и Иван вышел на улицу вылить грязную воду из ведра под рукомойником.

- И все равно я не представляю, как можно выстраивать отношения, обходясь без языка.

- У меня есть племянник, сорвиголова десяти лет, - Иван пристроил пустое ведро назад на место. - Очень смышленый и разносторонний ребенок с изумительным чувством юмора. Когда я приезжаю к нему в гости в город, мы с ним ходим в спортзал - он увлекается акробатикой на батуте, катаемся на картах в картинг-клубе и на самокатах по набережной, смотрим кино, играем в компьютерные игры, ездим в путешествия с ночевками в палатке, лазаем по скалам. Мы почти не разговариваем друг с другом. Мы просто вместе радуемся жизни и получаем несказанное удовольствие от наличия друг друга друг у друга. Нам не нужно выяснять отношения, потому что они у нас идеальные. А как люди называют идеальные отношения? Они называют их "мы понимаем друг друга без слов". А как люди описывают свои сильные эмоции? Они описывают их "у меня нет слов".

- Да, а если отношения не идеальные?

- Если человек сам не понимает, насколько уродливо он себя ведет, никто, никогда и никак не сможет втолковать ему этого. Человек либо прекрасно все понимает сам, либо действительно не понимает, потому что ему не достает умственных возможностей и внутренней культуры, или потому что по каким-то причинам ему психологически выгоднее делать вид, что он не понимает. Ничто в мире не может мотивировать человека быть человеком, только абсурдная добрая воля, как и ничто в мире не может мотивировать человека быть человеком думающим, кроме этого же - аномальной внутренней потребности думать, знать и понимать.

- А если человек обидел тебя нечаянно, если возникло недоразумение?

Иван проверил обе печки, разбросав кочергой остывшие угли по топке, чтобы убедиться, что огонь полностью погас.

- Знаешь, за всю свою долгую жизнь я понял одну вещь - из тех, в которых меня теперь уже никто не переубедит. Никаких нечаянно не бывает. Просто не бывает и все. Если человек поступил так, а не иначе, это значит только то, что он хотел поступить так и не иначе. Сектанты смотрят на это приблизительно так: если человек бессовестный подонок или дурак, с ним бесполезно разговаривать - зачем тогда такие отношения? Если у человека есть врожденное чувство такта, он не станет нащупывать, а уж тем более целенаправленно бить в больные места - зачем в таком случае толочь воду в ступе? Дети не выстраивают отношения, потому что отношения это то, что не нужно уметь выстраивать, что не нужно выстраивать вообще, потому что отношения это то, что выстраивается само собой. Не по правилам, не по сценариям, без натуги и тоталитарного контроля за партнером, так же естественно, как дыхание. Под выражением "нужно уметь выстраивать отношения" люди подразумевают "нужно уметь имитировать отношения" и, требуя этого умения от окружающих, они всего-навсего ждут от них уступок, читай - согласия поддаться на их манипуляцию. Конфликт возникает там, где одна сторона отказывается быть управляемой и подавляемой, не "слушается" и не подчиняется манипулятору.

Одевшись и навъючив на себя свои рюкзаки, мы вышли на улицу. Подперев входную дверь предназначавшейся для этого рогатиной, Иван выровнял накренившийся чан под одним из дождевых стоков и окинул хозяйским взглядом хозпостройки. Удостоверившись, что все в порядке, мы направились к лесу.

- Ты хочешь сказать, что все отношения по определению в той или иной степени невротичны?

- Психологи протестировали больше тысячи пар и обнаружили среди них всего одну без каких-либо признаков созависимости. Одну-единственную пару каких-то дауншифтеров, обосновавшихся на хуторе на берегу Байкала. Мой приятель-кинолог как-то рассказывал мне об основных принципах дрессировки собак. Собака - стайное животное, и семью хозяина она воспринимает как свою стаю. В стае всегда, в обязательном порядке существует иерархия с вожаком во главе. Если хозяин не сможет утвердить свое первенство, доминировать начнет пес. Бывают собаки - прирожденные лидеры, для которых доминирование органично. Но вот если доминировать вынуждают собаку, не имеющую лидерских наклонностей, та покорно займет место предводителя, но будет страдать, находясь не на своем месте. Люди - стайные существа, и им свойственны ровно все те же инстинкты, что и всем без исключения стайным существам, а инстинкты это то, что никогда не исчезает насовсем. Видоизменяется, затухает, переходит одно в другое, но не исчезает. Человеческая психика так устроена, что люди просто физически не способны выстраивать равноправные партнерские отношения. Человеку необходимо знать, кто тут главный, и чувствовать "твердую руку", не ощущая которой он автоматически начинает водить "мягкую руку" за руку. Отношения людей в подавляющем большинстве невротичны. Не уверенные в своей значимости для партнера и зависимые от него, люди всевозможными способами стремятся снизить уверенность партнера в его собственной значимости, чтобы сформировать в нем зависимость от себя. Так и возникает этот порочный проклятый замкнутый круг: чем больше ты унижаешь близкого человека, тем меньше уважаешь его и - тем больше унижаешь. Пока в какой-то момент не обнаруживаешь, что больше всего в жизни зависишь от человека, которого больше всех презираешь, и который полностью, до полной потери дееспособности зависим от тебя. И которого до такого непотребного состояния довел ты сам собственноручно своими сознательными и неосознанными нападками, придирками, претензиями, упреками и деструктивной критикой. Сектанты не нуждаются в бесперебойных подтверждениях привязанности и преданности, во всех этих поглаживаниях, объятиях, поцелуях, ворковании. В обществе друг друга они заняты каждый своим делом, то есть наслаждаются всеми прелестями одиночества, будучи не наедине с собой. Выражение эмоций у них почти отсутствует, при том что сами эмоции очень, я бы сказал, экстраординарно сильные. В то время как люди сверх всякой меры экспрессивны в выражении совсем слабеньких и простеньких чувств. "Жалких чувствишек", как назвал бы их русский классик, - можно, я все-таки не удержусь и употреблю эту фразочку, несмотря на ее претенциозность?

Обходя глубоченные лужи, мы шли по лесной дороге, задевая мокрые ветки густых зарослей кустов вдоль обочин и стрясая с них каскады холодных капель. В лесу стоял настолько плотный туман, что я едва различала мужскую фигуру всего в двух шагах впереди меня. Зефирные клубы грузно стелились, словно разложенная гигантской ложкой кислородная пена, в прорехах между деревьями, вкусные и "питкие", как струи физраствора, распыленного небулайзером.  

- У Марии есть кот, - продолжал, время от времени оборачиваясь ко мне, Иван. - Он стерилизован, но как ты наверняка сама знаешь, порой даже животные, никогда в жизни не вкушавшие радостей любовных утех, вдруг начинают воспринимать в качестве объекта своей пламенной страсти совершенно неподходящие для этого предметы, как-то подушки, плюшевые игрушки, тапки и все такое прочее. Машин кот принимает за любовь всей своей жизни машину ногу. Он забирается к хозяйке на кровать и начинает топтаться у той на бедре, при этом вид у бедного зверька напрочь ошалевший и дезориентированный. Он не понимает, что за неукротимая сила им движет, что за неотрефлексированное, но неодолимое желание томит его неискушенную душу. Мария не прогоняет его, говорит, что своими лапами он массирует ей мышцы, и что это очень приятно. Другой ее кот в это время охотится за второй ее ногой, принимая шевеление под одеялом за свою добычу. А потом оба кота устраиваются рядом со своей хозяйкой и начинают выпускать и втягивать когти так, как это делают котята, которые таким образом стимулируют у кошки молочные железы и выработку молока. Наблюдая как-то все это, я подумал, что эта слегка напоминающая наркотический трип картина - это, собственно, и есть квинтэссенция мироощущения любого живого организма. Каждое живое существо хочет всего две вещи в жизни: добыть еду и оставить потомство. Проблема людей в том, что понятные и абсолютно естественные, никак не маркированные параметры смешиваются у них в жуткую мешанину, которую как раз и вносит язык, потому что только благодаря ему становится возможным давать оценки, табуировать, навешивать ярлыки, выдавать черное за белое, называть вещи не своими именами и громоздить феерические ады. Сектанты не боятся смотреть правде в глаза, им не нужны фиговые листки, они не станут закрывать пятно на обоях дешевым безвкусным постером. Который и привлекает к незаметному дефекту повышенное внимание, чего так хотелось избежать при помощи этой прозрачной уловки. 

- То есть все человеческое им чуждо? Но хоть какие-то слабости у них есть? Ревность? Сектанты хотя бы ревнуют друг друга?

- Знаешь, и снова нет. Ревность это в сущности потребительская эгоцентрическая позиция ребенка, который боится остаться без родительской опеки. Сектанты не моногамны. С точки зрения людей они ведут "беспорядочный половой образ жизни".

- Час от часу не легче!

- Ты сама все поймешь, когда увидишь их. Они просто очень, вот правда, очень, очень красивые. Глазам не верится и глаза разбегаются. 

- Они без всяких сожалений и угрызений совести меняют одного партнера на другого?

- Они не меняют партнеров. Они имеют отношения одновременно все со всеми.

- Шведская семья размером с целую деревню?

- Не совсем… Смотри: у каждого современного человека довольно широкий круг общения. С кем-то ты общаешься раз в год, с кем-то встречаешься через день, но все твои друзья и знакомые присутствуют в твоей жизни, а ваши отношения - в разных форматах - сохраняются. В определенный момент в определенных обстоятельствах ты хочешь встретиться именно с этим человеком и никаким другим: на артхаусный фестиваль лучше пойти с другом, разбирающемся в авторском кино, а на шумную вечеринку лучше не звать интроверта-социофоба, это понятно. Точно так же общаются друг с другом и сектанты с той лишь разницей, что без присущего людям ханжества они вступают в интимные отношения, если обоим или... большему количеству партнеров этого захочется.

- Они вообще способны чувствовать хоть что-то? Хоть что-то может их расстроить или вывести из себя?

- Ты не понимаешь, они не "не чувствуют" эмоций, они просто быстрее их проживают. В традиционной последовательности "отрицание - гнев - торг - депрессия - смирение" они как бы проскакивают фазы. Для них эта череда настроений стартует сразу со смирения. Объективно потребностью человека можно назвать только потребность, удовлетворение которой жизненно необходимо: потребность в воздухе, пище, воде и сне. Все остальные потребности являются второстепенными, более того, зачастую они не являются потребностями вовсе. Например, ты хочешь... суши. Во-первых, вполне вероятно, и даже скорее всего на самом деле суши ты абсолютно не хочешь: ты вообще терпеть не можешь морепродукты. Просто ты увидела глянцевые фото чьего-то ужина в соцсети и решила, будто жаждешь суши всей душой. Но даже если это и так, даже если ты действительно этого хочешь, неудовлетворение этой потребности не навредит тебе ровным счетом никак. Главная беда современного человека в том, что люди не просто считают свои не-потребности потребностями - они считают их потребностями жизненно необходимыми. Исходя из этого, мозг реагирует на дефицит желаемого как на смертельную опасность. Отсюда возникает подавленность, апатия и хандра, но вместо того, чтобы объяснять своим пациентам, что они не нуждаются в том, без чего им жизнь так не мила, психологи предлагают решать эту проблему позитивным мышлением и самовнушением, будто ты счастлив, несмотря на то, что ты, согласно современным критериям, - распоследний неудачник. У сектантов этой проблемы нет в принципе. Они рассуждают примерно так: "Мне это нужно?" - "Нет" - "Нет проблем". "Мне это нужно?" - "Да" - "Я могу это получить?" - "Да" - "Нет проблем". "Мне это нужно?" - "Да" - "Я могу это получить?" - "Нет" - "Значит, эта проблема не имеет решения". Зачем в таком случае тратить на это душевные силы?

- Все так просто?

- Все так просто, но совсем не так, - улыбнулся Иван.

- Не уверена, что понимаю, о чем ты говоришь...

- Скоро поймешь. Мы вот-вот выйдем к реке и нам нужно будет перейти ее по подвесному мосту - сможешь? Ты не боишься высоты?

- Нет, - легкомысленно соврала я.

Существует основательно угнездившийся в массовом сознании стереотип, что сексуальный контакт отменяет психологические границы, и сексуальные партнеры получают право, а даже становятся как будто обязанными отныне занимать все личное пространство друг друга, иначе "не считается". Мне очень нравилось, что наши с Иваном границы остались на своих прежних местах, а даже сделались еще лучше обозначенными и укрепленными, и эта дистанция, не нарушенная, точнее, восстановленная, излеченная, недостаточная ранее самодостаточность парадоксальным образом усиливала ощущение не внешней, но внутренней связи, возникшей между нами. Надежнее всяких клятв и чувства долга нас удерживали рядом друг с другом некие невидимые, и от того могущие показаться несуществующими, но неотменимые центробежные и центростремительные силы, не позволяющие космическим объектам поглощать и взаимоуничтожать друг друга, но и не дающие им друг от друга отдалиться, - и я ощущала это магнитное поле как нечто абсолютно материальное и осязаемое, - и очень приятно волнующее.

Река, к которой мы тем временем приблизились, протекала по дну расщелины метров тридцать глубиной, через которую на металлических тросах был натянут упомянутый мост с веревочными перилами и узенькими дощечками-"шпалами", на которых едва-едва умещались рядом оба сапога. Мои ноги потеряли чувствительность, словно бы мне вкололи эпидуральную анестезию. Иван, ободренный моим бесстрашием, так неосмотрительно высказанным мною несколькими минутами раньше, шагнул на мост, раскачивавшийся под ним с амплитудой, от которой волоски у меня на руках встали дыбом под прямым углом к коже. Вцепившись обеими руками за перила, я последовала за ним, борясь с нечеловеческим душераздирающим ужасом и всеми силами стараясь не смотреть вниз, где текла река, мутная настолько, что ее воды были густыми и белыми, как раствор извести.

Глубокий, но к счастью, не широкий провал в земле, наконец, закончился. Снова обретя твердую почву под ногами, я, наверное, упала бы, если бы Иван не подхватил меня.

- Какие еще аттракционы меня ждут? К каким еще проверкам на прочность мне быть готовой? - спросила я, будучи уверенной, что Иван скажет, что мои хождения по мукам на этом закончились, потому что ну сколько уже можно, в самом деле, но Иван не оправдал моих надежд:

- Боюсь, тебе придется еще немного потерпеть.

- Ты серьезно? - я храбрилась и улыбалась, хотя чувствовала, как дрожат уголки моих губ: я давно перешла грань, за которой ты держишься уже не из последних сил - ты изрядно подрастратил выданный тебе организмом щедрый кредит.

Я знала, что потом, когда-нибудь, буду вспоминать обо всем, как о красивом кино, героиней которого я случайно оказалась, и что со временем это "кино" и вовсе станет одним из моих самых любимых. Но это будет потом, когда все происходящее перейдет в разряд воспоминаний, в которых я буду продолжать существовать в виде своей бесплотной, а потому не способной испытывать страха, холода и усталости - и не могущей физически пострадать - ипостаси. 

Иван взял мои руки в свои и крепко сжал.

- Я читал, что у людей с серьезными заболеваниями значительно уменьшаются болевые ощущения, когда их держит за руку близкий человек. Просто волшебство какое-то, да?

- Быть волшебником так просто.

- Все должно быть настолько просто, насколько это возможно, но не проще, - снова процитировал Альберта Эйнштейна Иван.

Несколько секунд мы стояли, глядя друг на друга, и я снова подумала, что сейчас он точно поцелует меня: только в тот момент я осознала, что мы еще ни разу не целовались, хотя восемь раз подряд занимались любовью прошлой ночью - но он почему-то опять не сделал этого. Отпустив мои руки, он шутливо натянул мне на глаза капюшон дождевика:

- Ты не обращала внимания, что стоит надеть капюшон, как сразу начинаешь чувствовать себя неуловимым ассасином?

Я вымученно улыбнулась. 

После прогулки по мосту меня пошатывало и казалось, что земля раскачивается у меня под ногами. Туман потихоньку рассеивался, порывами налетал ветер. По скользкой козьей тропке мы спустились с холма и углубились в лес, преимущественно сосновый, а потому светлый, без чащобной мрачности и гнилой склепной сырости, через который вела наезженная грунтовая дорога из мельчайшего белоснежного песка, напоминающего "муку" балтийских пляжей, с легким янтарным отливом тысячелетиями капавшей на него смолы. Вдоль дороги во мху то и дело призывно мелькали шляпки грибов, которые я поначалу игнорировала, но которые все настырней и настырней бросались в глаза.

- Он съедобный? - спросила я Ивана, не преодолев искушения и сорвав-таки один из них.

- Да, это подосиновик.

Гриб был молодой и какой-то весь такой ладненький и крепенький, что у меня, хотя я вообще не грибник, рука не поднялась выбросить его. Все больше увлекаясь, я начала срывать гриб за грибом и, поскольку класть их мне было некуда, просто прижимала свой урожай одной рукой к груди. Иван с интересом наблюдал за мной, ожидая, чем все это закончится. Заметив очередную заманчивую шляпку, я чуть углубилась в кусты.

- Я смотрю, мишек ты уже не боишься? - едва Иван произнес свой вопрос, как где-то в чаще громко хрустнула ветка. 

Понимание, что я выгляжу глупо, как и понимание, что ветка хрустнула не где-то в чаще, а под моим собственным сапогом, пришли уже после того, как я, сорвавшись с места, пулей пронеслась с полсотни метров.

- Да подожди ты! - смеясь у меня за спиной, пытался угнаться за мной Иван.

В сапогах и с рюкзаком на плечах очень быстро я выбилась из сил и начала задыхаться. Остановившись, я обнаружила, что со всех ног летела не чувствуя под собой земли и не помня себя, но грибы не растеряла и не выбросила: бежала, так и продолжая бережно прижимать их руками к груди.

- Ты хотела, чтобы мишка сожрал тебя сразу с гарниром? - веселился Иван.

- Иди к черту, - огрызнулась я, пытаясь отдышаться и восстановить дыхание. - Я первый раз в жизни собирала грибы!

- Да уж, инстинкт собирательства - самый древний и воистину один из самых непотопляемых человеческих инстинктов. Как говорил мой дед, от золотой лихорадки противоядия нет. Так и понесешь их?

- А куда мне их девать? Жалко же выбрасывать!

- В рюкзаке они раструщатся, - Иван огляделся по сторонам.

Сорвав разлапистый лист лопуха на обочине, он свернул его кульком и я сложила в него свои подосиновики.

- Кстати, а чувство юмора у твоих сектантов есть? - чтобы заболтать Ивана и отвлечь его от моего только что случившегося бесславного спринта, спросила я.

- Чувство юмора? А хороший вопрос. Чувство юмора у них, безусловно, есть. Просто, как бы это сформулировать... Смотри: любая шутка смешна только поначалу. Уже спустя какое-то время она перестает казаться смешной - когда ты привыкаешь к ней. Так же начинает ускользать смысл слова, если повторять его подряд много-много раз. Сектанты быстрее переносятся на этот этап, когда шутка уже становится не смешной. Они постоянно разыгрывают и поддразнивают друг друга, и я всегда наблюдаю за их выходками с умилением сельского дурачка, но сами они не смеются. Просто у них внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, зарождается очень сильное щекочущее ощущение, очень сильное и очень приятное, но я не знаю, с чем его сравнить.

- Эээ... с кульминацией сексуального акта, как бы банально это не звучало?

- Знаешь, в чем-то это даже сильнее и приятнее этого самого акта, ты уж тоже прости мне банальность таких параллелей. Правда, это ощущение ни на что не похоже.

- А там точно никого нет? - спросила я, косясь на кусты: меня не покидало ощущение звериного присутствия где-то неподалеку и взгляда в затылок, отчего у меня выгибалась спина и сводило лопатки, словно бы тело стремилось как можно дальше отстраниться от источника этого буравящего излучения.

Я чувствовала каждый свой позвонок и всей поверхностью спины ощущала насколько она... легко расцарапываема, прокусываема, раздираема и ломаема.

- Когда я жил в городе, я выгуливал свою собаку в парке. Парк был запущенный и заросший, почти безлюдный, но мы с собакой все равно уходили подальше, где я мог спустить ее с поводка и дать ей побегать. Порой мы забирались в такие дебри, что даже у меня начинал пробегать холодок по позвоночнику. Но все страхи и мысли: о медведях, энцефалитных клещах, змеях, маньяках - мгновенно улетучивались, стоило мне услышать звук, от которого кровь стыла в жилах. Глухой стук о землю палок для скандинавской ходьбы. Этот звук приближался, нарастал, становясь все ближе и ближе, пока в какой-то момент не раздавался щелчок расчехляемой иерихонской трубы, вслед за которым в меня втемяшивалась ударная звуковая волна истошного женского крика, смысл которого сводился к тому, какие репрессии стоило бы применить к никчемным нерадивым владельцам собак, выгуливающих своих зверюг без поводка. Никакой мишка, никакая змея - никто и ничто не может быть страшнее, чем этот вездесущий киборг: Человек-палки для скандинавской ходьбы.  

Я рассмеялась, хотя с трудом переводила дыхание. Дорога резко забирала в гору, и когда мы поднялись на вершину, я едва переставляла задеревеневшие ноги.

Наверху лес внезапно заканчивался и, вырвавшись из зарослей, дорога, как с трамплина, ныряла прямо в песчаное море: внизу перед нами во все стороны от горизонта до горизонта простиралась пустыня с живописными барханами, оплетенными рюшами из оползней песка, чуть розоватого от примесей местной, малинового цвета, глины. Я с немым недоумением посмотрела на Ивана.

- В средневековье монахи крайне неудачно вырубили здесь лес. Местный монастырь владел целым концерном солеварен, а для выпаривания соли нужно очень много дров. Сочетание мелкого, как пыль, песка и постоянного ветродуя оказалось катастрофическим. Пустыня начала стремительно разрастаться и продолжает увеличиваться до сих пор, оттесняя лес и засыпая песком местные деревни. С этим экологическим бедствием пытаются бороться, на пути песка устанавливают сдерживающие заграждения и высаживают кусты, однако пока, сама видишь, без видимых результатов. К слову, на Куршской косе, о которой ты только что вспоминала, странствующие дюны замели заложенный там в свое время крестоносцами рыцарский замок. Так что у наших избушек шансов не было тем паче, - Иван подбородком показал на виднеющиеся среди насыпей скрюченные домишки, к которым мы и направились.

Склон одной из песчаных гряд, мимо которой мы шли, был утыкан коротенькими деревянными крестами - верхушками крестов, заметенных песком почти до самой горизонтальной перекладины. Местами из песка выпирали уголки каких-то полуистлевших деревянных ящиков, кое-где валялись кости.

- Ветер постоянно раздувает могилы. Жители близлежайших поселков собирают и перезахоранивают останки, но ветер вскрывает захоронения быстрее, чем люди успевают закапывать их, - смысл сообщения Ивана дошел до меня не сразу.

Лишь спустя несколько секунд я соотнесла, что выглядывающие из песка расщепленные остовы это ничто иное, как древние гробы, а кости - человеческие. Через несколько метров мы увидели ряд зияющих свежевырытых могил, подготовленных для перезахоронений. Время от времени по инфернальным песчаным сугробам, добавляя пейзажу "атмосферности", пробегали пушистые зайцы, которых здесь почему-то было много и которые совсем нас не боялись, стояли "столбиками" между обрубками крестов и с любопытством рассматривали нас своими блестящими угольками. 

Миновав колоритное кладбище, мы вошли в оставленную людьми деревню, вытянувшуюся в одну улицу. Деревянный тротуар вел вдоль дворов с горбами песка за заборами к заброшенному храму на окраине поселка. Иван кивком головы предложил мне зайти внутрь, и мы поднялись по добротной каменной винтовой лестнице на колокольню высотой с пятиэтажный дом, с потолка шатровой крыши которой свешивался чудом сохранившийся колокол.

- Хочешь позвонить?

- Он... работает?      

- Ага, - улыбнулся Иван, протягивая мне веревку, прикрепленную к языку колокола.

Я механически взяла веревку и потянула. Многопудовая махина тяжело подалась, начала раскачиваться, сначала тяжело и медленно, но с каждым махом набирая скорость и амплитуду, пока в какой-то момент не раздался оглушительный, сотрясающий стены и пол под ногами звон. Я видела, как мелко вибрируют воздушные толщи вокруг нас, долго-долго не замирая, словно треплющаяся вокруг огонька свечи аура, и это студенистое дрожание распространялось, расходилось над невообразимым, фантасмагорическим пространством-перевертышем, где миры поменялись местами: некогда полное жизни поселение погребли под собой пески, в то время как из-под земли оказались исторгнутыми мертвецы, давно погребенные в экваториальной пустыне, почему-то вдруг расползшейся в приграничье Северного полюса...

В этот момент откуда-то из переулка на улицу внезапно вышла лошадь, по всей видимости, привлеченная колокольным звоном, а следом за ней еще четыре. Лошадки были приземистыми и коренастыми, чуть крупнее пони, и выглядели неухоженными, их гривы спутались, а на шкуре местами зияли проплешины, но ощущения истощенных и оголодавших животные не производили.

- У меня бред, да? От переутомления, от твоих страшилок, от хронического стресса...

- Один местный предприниматель много лет назад завез сюда якутских лошадок, чтобы туристов развлекать, - улыбнулся Иван. - Но, по всей видимости, что-то пошло не так. Он уехал, а лошадей бросил. Однако коняшки сумели неплохо приспособиться: летом их нормально так подкармливают туристы и рыбаки, зимой они питаются ягелем, как олени.  

- Видишь, язык нужен не только для того, чтобы выяснять отношения. Язык нужен еще и для обмена информацией. Как, к слову, сектанты учат своих детей?

- Научные знания это формулы. Если ты понимаешь формулы, ты понимаешь суть процессов и явлений, которые ими описываются. Если нет, то и при помощи слов будет очень трудно объяснить тебе что-либо, и ты все равно вряд ли что-то поймешь. Язык должен был помочь сократить дистанцию между теми, кто понимает, и теми, кто нет. Но если последние сами отказываются от усилий по преодолению этой дистанции, необходимость в языке пропадает.

- Люди не смогут обходиться без языка. Большинство людей теряются и не понимают, как им воспринимать ту же фотографию в соцсети, если она не сопровождается пояснением. Если ты не подпишешь "Как красиво: закат на море", посетители твоей страницы не поймут, что ты имел в виду, выкладывая фото заката на море.

- Да, но ведь и текстовое сообщение не воспринимается без картинки. Причем если картинка без текста еще худо-бедно может быть понята, то вот текст без картинки - однозначно нет. К тому же пояснение необязательно должно быть словесным. Это могут быть - а чаще всего это они и есть - смайлы и всевозможные стикеры.

- Ты клонишь к тому, что это ожидает всех людей? Такое же разделение, как у ваших сектантов? 

- Лингвисты проанализировали обращения к народу американских кандидатов в президенты в шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годах и отметили, что их речи состояли из слов, входящих в словарный минимум ученика восьмого-девятого класса, - рассказывая, Иван начал спускаться по лестнице вниз, взглядом пригласив меня следовать за ним. - Стремясь сделать свою речь максимально доходчивой для максимального количества избирателей, политики ориентировались на интеллектуальный уровень выпускника средней школы, потому что приблизительно таким уровнем обладал среднестатистический представитель их электората. Проанализировав речи современных политических деятелей, филологи установили, что их лексикон упростился до словарного запаса пятиклассника. Преподаватели ВУЗов говорят, что айкью современных студентов существенно снизился по сравнению с предыдущими двумя поколениями, а ученые, занимающиеся морфологией головного мозга, определили, что его масса у современного человека ощутимо уменьшилась и продолжает уменьшаться.

Мы спустились вниз и вышли на улицу. Лошади, стоило нам только появиться в их поле зрения, тотчас же окружили нас: назойливые, как мухи, докучливые, они выпрашивали еду, кусаясь, гневно фыркая и издавая требовательное ржание. Иван снял свой рюкзак и отыскал в нем пакет с галетным печеньем, чтобы покормить попрошаек. Я присела прямо на тротуар.

Все это видно и невооруженным взглядом, - продолжал Иван, раздавая угощение столпившимся вокруг него толкающимся жеребцам, отгоняя самых наглых из них, пытавшихся распотрошить его рюкзак на земле. -  Чудовищная безграмотность совсем крохотных текстов в соцсетях во всей полноте демонстрирует абсолютную немощность носителей языка. Я не грамарнаци, но письменный текст это как рентген мышления. Сегодня люди в прямом смысле не могут связать двух слов. Они не знают значения слов, не знают, как называются те или иные явления и объекты окружающего мира, не помнят базовых правил синтаксиса. Их речь, устная и письменная, как горстка деталей лего, собрать из которых конструктор они не в состоянии, и они просто обмениваются друг с другом пригоршнями деталей - собирай, как хочешь, сам. Безграмотно пишут даже филологи, даже кандидаты наук, я лично знаю нескольких товарищей, сообщения которых - просто бессвязный поток сознания без знаков препинания и заглавных букв. Любой логопед подтвердит, что сегодня масштаб настоящей пандемии приобретает рост расстройств, связанных с произношением и восприятием устной речи, и написанием и чтением текста: всевозможные дислексии, дисграфии, дислалии и прочее.

- Безграмотность в сообщениях зачастую объясняется бешеным темпом современной жизни. Людям просто некогда проверять и исправлять свои ошибки.

- Что говорит не только о безграмотности, но и о бескультурье, как бы морализаторски это ни звучало. Хотя это, конечно, не отменяет того факта, что язык это очень инертный способ передачи информации, так и есть. Это как вместо звонка в дверь использовать рояль. Приходишь ты в гости и вместо того, чтобы позвонить в дверной колокольчик, открываешь крышку и, откинув фалды фрака, пробегаешь пальцами по клавишам... Для обслуживания повседневного общения обычных людей за глаза хватит какой-нибудь простой знаковой системы наподобие пиктографического письма, а в устном общении люди вполне могут обходиться междометиями. Сектантов же язык не устраивает по той причине, что он катастрофически не успевает за скоростью их восприятия и анализа получаемых данных. Сектант улавливает содержание сообщения намного быстрее, чем слова последовательно, один за другим продуцируются речевым аппаратом или набираются на клавиатуре ноутбука. Американский писатель Тед Чан в одном из своих произведений описывал вымышленный язык инопланетян, который состоял из иероглифов, но обозначающих не какое-то одно понятие, а целый блок информации, для передачи которой словами понадобилось бы написать абзац, а то и целую страницу текста. То есть, это были очень компактные и при этом невероятно "смысловместительные", "смыслоемкие" символы, позволяющие передавать сообщение размером с "Войну и мир" сотней-другой закорючек.

- Мне кажется, такой язык невозможно изобрести.

- Современные языки ведь стремятся к этому. Немецкий язык любит объединять несколько слов в одно, образуя трех, четырех и пятикоренные слова. Сомнительный способ упростить и ускорить процесс передачи информации, конечно, но тенденция ясна. Русский язык славится своим мозголомным синтаксисом: любое сложносочиненное или сложноподчиненное предложение можно усложнять до бесконечности, навешивая на него всевозможные вставные и приставные, вводные и какие там еще бывают конструкции. Это тоже говорит о стремлении языка научиться передавать большие объемы содержания меньшим количеством "единиц техники".   

- У меня такое чувство, что ты рассказал мне о сектантах уже вообще все, и теперь я даже не знаю, зачем мне к ним тащиться.

Иван отряхнул от крошек ладони, поднял с земли рюкзак и кивнул на ближайшую избушку:

- Здесь мы можем пообедать.

В покинутом доме сохранялась почти вся внутренняя обстановка: на кухне стояли стол, стулья, полки для кухонной посуды и пара небольших старых холодильников с прогнившими дверцами. В жилой комнате оставались оставленные хозяевами диван, продавленные кресла, кровать, заправленная тканым покрывалом, старенький телевизор на ножках, бережно покрытый классической вязаной кружевной салфеткой с лохмотьями свалявшейся пыли на зубцах фестона. На стене висела репродукция картины "Сватовство майора" в массивной гипсовой овальной раме, запыленная и оплетенная паутиной, подоконники были сплошь усеяны засохшими трупиками насекомых, под ногами похрустывал песок. На пустых полках старомодного массивного шкафа для одежды лежали стопки старых пожелтевших газет, в помещении пахло мышами, запустением, плесенью, многолетней спресованной пылью и "обезжизненностью".

Иван растопил печь на кухне, и я приготовила нам рис с тушенкой. Рассиживаться мы не стали, наскоро перекусив, сразу отправились дальше. 

Ветер между тем разошелся не на шутку, сбивающие с ног порывы, от которых перехватывало дыхание, словно выбросы из мощной воздушной пушки, налетали с гулкими хлопками, заглушавшими наши голоса, так что говорить было крайне затруднительно. К тому же мне казалось, что неослабевающие шквалы выдули у меня из головы все мысли, превратив внутричерепное пространство в промороженную пещеру.

Над вершиной одной из скал в отдалении трепыхалось что-то непонятное, и мне понадобилось время и несколько выразительных взглядов Ивана, настойчиво указывающего глазами на это трепыхание, чтобы осмыслить, что это водопад, вода которого, подхваченная ураганом, не стекала, а "короной" взмывала вверх.

- Тебя ущипнуть? - улыбнулся Иван.

- Да нет, я уже привыкла... - до полусмерти уставшая, не способная не только удивляться - вообще хоть как-то реагировать на происходящее, я едва волочила ноги, уже не разбирая дороги, прямо по глиняной кремообразной жиже, по поверхности которой от моих шагов кругами расходились гипнотические шоколадные волны.

- Нам туда, - Иван показал рукой на маяк, кинематографично возвышавшийся на симпатичном декоративном утесе. 

Приблизившись, я вспомнила, что уже видела эту невысокую, метров тридцать, конусовидную деревянную башню в норвежском стиле - на фотографиях на стене в доме Ивана. Давно недействующий, маяк хорошо сохранился, как и домик смотрителя, ставший нашим очередным прибежищем на ночь. Войдя в дом я, не раздеваясь, рухнула в кресло-качалку, стоявшее в центре комнаты. От усталости у меня не было сил даже на то, чтобы лежать: казалось, что у моего организма еле-еле хватало сил на то, чтобы осуществлять дыхательную функцию. Иван же принялся энергично и обстоятельно хлопотать по дому: зажег керосиновую лампу, растопил камин, принес из колодца два ведра воды, почистил мои грибы.

- Последний смотритель собирал предметы быта поморских рыбаков, - бойко шинкуя грибные шляпки для супа, рассказывал Иван. - Он лет двадцать, если не больше, обшаривал все окрестные рыбацкие лачуги, выискивая уцелевшие раритеты. Все подсвечники, чайники, кружки, миски, рукомойники: все, что ты здесь видишь - настоящее. Некоторым из этих вещиц по двести-триста лет, им нет цены. Их владелец постоянно повторял, что у него здесь полноценный музей, в котором экспонаты не только можно трогать руками - ими можно пользоваться по назначению.

Надо отдать должное, в доме смотрителя маяка действительно было на что посмотреть. На стеллаже у стены выстроилась богатая коллекция антикварных керосиновых ламп, на широкой каминной полке были любовно расставлены старинные утюги и самовары, в углу ютилась деревянная прялка.

- Как это все не разворовали?

- Ну, наверное, сюда просто не добираются те, кому могла бы прийти в голову эта блестящая мысль.

Выстуженное помещение скоро прогрелось, а воздух наполнили божественные ароматы грибного супа и компота из сушеных ягод, найденных Иваном в холщовом мешочке в шкафчике на кухне. Мне стало жарко, но не было сил раздеться.

- Смотри, что тут еще есть! - с горящими глазами Иван поставил на стол снятый им с верхней полки стеллажа небольшой чемоданчик.

Я обратила внимание - но не нашла этому объяснения - что в наших временных жилищах: ни в тоне, ни в домике смотрителя - не было пыли, несмотря на явное отсутствие женской руки и влажной, да и вообще какой-либо уборки. Вот и от водруженного на стол Иваном прибора, вопреки ожиданиям - я уже приготовилась было зажмуриться и расчихаться - не поднялось ни пылинки.  

- Обожаю эту штуковину!

Чемоданчик оказался граммофоном: открыв крышку, Иван достал изнутри специальную металлическую ручку, вставил ее в боковое отверстие снаружи корпуса и несколько раз прокрутил, заводя пружину. С осторожностью он опустил массивную изогнутую трубу иглодержателя на старую пластинку, извлеченную из кармана на внутренней стороне крышки. Раздались характерные и неожиданно громкие потрескивание и шуршание, сквозь которые не без труда можно было различить звуки танго.

- Потанцуем? - с добродушной издевкой предложил Иван, я посмотрела на него испепеляющим взглядом. - Ужин готов.

Я села за стол, все так же не снимая верхней одежды. Еще никогда в жизни я не была такой голодной, а еда настолько вкусной. Горячий суп это было лучшее, что только можно было придумать в подобном состоянии: густой жирный бульон мгновенно согревал и возвращал к жизни. Иван налил нам в красивые хрустальные рюмки морошковой настойки.

- Будешь еще супа? 

- Спрашиваешь! Конечно!

- Повторить? - Иван посмотрел на мою пустую рюмку.

Я сама налила себе еще настойки, пока он ставил передо мной полную до краев тарелку. Я немного отошла, оттаяла, и смогла, наконец, снять куртку, штаны и свитер.

- А ты можешь раздеться полностью? - вдруг попросил меня Иван. 

Я наивно полагала, что уже привыкла к прямолинейности своего спутника, от которой, как при резком спуске с крутой горки, всякий раз щекотно схватывало в животе, но как выяснилось, это было не так - от его просьбы у меня исправно защекотало внутри.

- Раздеться?

Иван кивнул. На его лице не было ни тени дурашливости, призванной замаскировать смущение, как и не было ни тени смущения, и в который уже раз за время нашего общения его пожелание вдруг волшебным образом перестало казаться сколько-нибудь странным и мне. Глядя на себя со стороны широко распахнутыми глазами, которыми я смотрела на себя все последние дни, я встала со стула и сняла с себя все, что на мне оставалось. Некоторое время я стояла перед ним, не только легко выдерживая его рассматривающий взгляд - наслаждаясь его наслаждающимся разглядыванием.

Постоянно работая с текстом я начала все чаще замечать за собой, что порой мне нестерпимо, до состояния ломки и ноющей боли в зубной эмали, хочется отредактировать реальность: отредактировать людей, их поведение, их внешний вид и диалоги, интонации, мимику и положения их тел. Мне хочется все переписать, дописать, вычеркнуть какие-то безобразные лишние абзацы, убрать провисшие детали, добавить недостающие, укрепить слабые места, заткнуть дыры, подпереть завалившиеся сюжетные линии, "дожать" недожатые куски, переформулировать кривые корявые реплики. С Иваном у меня такого желания не возникло ни разу - создаваемые им ситуации были почти идеальным текстом, лучшим из всех, что мне когда-либо доводилось читать, лучшим, чем я могла бы написать сама.

- Ты такая красивая. На тебя так хочется смотреть. Тебя так хочется удерживать в зоне своего личного пространства, - с озадачившей меня горечью сказал Иван спустя несколько минут своего молчаливого и какого-то болезненно-жадного созерцания. 

Не одеваясь, я села за стол на кипу своей одежды на стуле и взяла свою рюмку, снова предупредительно наполненную им. Мое сознание со свойственной человеческому мозгу тягой к экономии энергии, всегда склонялось решать проблемы по мере их поступления, а если говорить совсем уж начистоту, виртуозно умело изворачиваться и ускользать от решения проблем, нарушающих его дрейф на автопилоте. Я плыла по течению, не позволяя себе самоанализа, критического мышления, собственных оценок и - послушно подчиняясь требованиям общества быть скромнее - каких-либо амбиций и притязаний в жизни. Иван поместил меня в принципиально новую реальность, благодаря которой для меня стало возможным сделать ошеломительное открытие, что все то, что так пугало меня раньше: рефлексия, честность с самим собой, нестереотипное мышление - это не страшно. И далеко не так сложно, как казалось поначалу. И вот, словно бы всю жизнь я только тем и занималась, я с небывалым хладнокровием выложила перед собой на операционный стол и осветила софитами данность, от которой раньше отмахивалась бы до тех пор, пока ситуация не выдохлась бы как-нибудь, не мытьем, так катаньем, сама собой: данность, что если не прямо сейчас, то чуть позже, но так или иначе нам с Иваном предстоит определиться, как быть дальше.

Прежде чем принять какое-либо решение, люди взвешивают все "за" и "против", пытаясь, насколько это в их невеликих силах, охватить весь спектр потенциальных рисков, оценить целесообразность усилий и соизмеримость затрат и предполагаемых приобретений, и запастись сценариями собственного своевременного реагирования на коррективы, если те неожиданно будут внесены неучтенными жизненными обстоятельствами. Здесь, на этом полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ с экваториальной пустыней в заполярье и текущими вверх водопадами со мной произошло нечто, чего я не смогла бы даже вообразить себе раньше - и точно так же сейчас я не могла представить себе вариантов развития этого сюжета.

Я на секунду представила, как еще совсем недавно повела бы себя по возращении домой. Прекрасно понимая, насколько в моем кругу подобные пристрастия - "неформат", я бы стеснялась рассказывать - а уж тем более неосторожно выдать свою увлеченность и очарованность - обо всем произошедшием друзьям. Но ввиду того, что совсем умолчать о моей поездке тоже было бы нельзя: это было бы невежливо и создавало бы ощущение нагнетания интриги, что еще больше привлекало бы ко мне ненужное мне внимание - я преподнесла бы случившееся, как пустяковый, но милый и не лишенный пикантности курортный роман, актерствуя и мечтательно закатывая глаза на вопросы, а каков он "ну... в этом", и как бы между делом вворачивая, что "у них там любит рыбачить сам тот самый Эрик Клептон". "Кадрируя" картинку и подгоняя ее под вкусы своих собеседников, своими дешевыми рекламными приукрашиваниями я бы даже не столько стремилась повысить привлекательность своей истории в чужих глазах, сколько оправдать свою неверность моему прежнему, общепринятому в моем окружении образу жизни и системе ценностей. Из абсурднейшего хронического чувства вины и страха остракизма за то, что выбилась из ряда, всех подвела и расстроила своим нарушением негласных договоренностей, я как всегда послушно делегировала бы свое право принятия решений коллективному бессознательному и как всегда безотказно отреклась бы от всего, что мне дорого, - как всегда послушно и безотказно шарахнувшись от мысли, что никаких правил нет, а если бы и были, их нарушение не имело бы никаких последствий, кроме осуждения людей, мнение которых для меня так же ценно, как горстка засохших комариных трупов на грязном подоконнике в давно пустующем мертвом доме.

Несколько дней я находилась вне общества, предоставленная сама себе, и, избавленная от вечных одергиваний, шиканья и леса грозящих указательных пальцев перед моим носом, предпринимала какие-то действия, не пытаясь семьдесят семь раз отмерить, прежде чем отважиться взглянуть на ножницы. Впервые в своей взрослой жизни я делала что-то, потому что хотела этого, а не потому, что это нужно было сделать, чтобы произвести впечатление - на тех, кто сам способен впечатлить разве что тем, что не может впечатлить вообще ничем, и кого тщиться впечатлить сродни попыткам впечатлить гранитный памятник.

- Знаешь, когда я ехала сюда, я загадала три желания, - прервала я затянувшееся и начавшее тяготить меня молчание.

- Знаю, - отозвался Иван.

- Знаешь?!

- Ты хотела увидеть северное сияние и шторм на северном море.

Я сидела перед ним, с деланной раскованностью откинувшись на спинку стула, словно не была полностью голой - в какой-то момент я и вправду забыла, что на мне нет одежды - но после этой его очередной догадки кожу начало пощипывать, как от обширных ожогов крапивой. Я подобралась и, подтянув ноги к себе, обняла себя за колени.

- Ладно. А каким было мое третье желание? 

- Кое-что понять.

- Что?

- Чего ты хочешь в жизни и что тебе на самом деле нужно.

- Ты думаешь, я не понимала этого?

- Нет. Поэтому ты и здесь.

- А сейчас понимаю?

- Сама как думаешь?

- Похоже, ты знаешь это лучше, чем я.

- И все-таки скажи.

- Потому, почему здесь и ты?

Иван отрицательно покачал головой, чуть поморщившись, как от приступа терпимой боли, и улыбнулся очень странной улыбкой - такой, словно он очень хотел, чтобы все было так, как это видится мне, но все было - и он, в отличие от меня, знал это наверняка - не так, а иначе.

Не понимая, что с ним творится, я начала подыскивать слова, чтобы как-то спасти ситуацию, которую не знала, как спасать, потому что не имела понятия, почему ее нужно спасать, но чувствуя, что спасать ее точно надо. 

- Иван... я не знаю, как сказать тебе то, что я хочу сказать... 

- Не нужно ничего говорить. Все будет хорошо. Просто поверь.

Все больше нервничая и не зная, чем занять руки, я дотянулась до патефона и завела старую пластинку.

- Знаешь, а давай потанцуем. 

- Да, давай потанцуем, - Иван встал со стула и подошел ко мне.

Крепко, так, что мне было трудно дышать, прижимая меня, голую, к себе, он медленно, словно в трансе, начал кружить меня в пустой комнате заброшенного дома где-то на забытом богом и людьми краю земли, в самом центре нашего личного частного мироздания.

- Я не хочу уходить отсюда, - призналась я, и Иван еще сильнее прижал меня к себе.

Музыка закончилась, но он не отпускал меня, лишь ослабил хватку. Я начала задирать его футболку, и он помог мне снять ее, после чего подхватил меня на руки. Я обняла его ногами за бедра - легко удерживая меня, он отнес меня к растеленному на кровати спальнику и опустил на него, упав на меня сверху.

Ночью я спала беспокойно, часто просыпаясь, чаще всего - от боли. Мне болели ноги, спина, шея, болели так сильно, что малейшее шевеление будило меня и я в буквальном смысле не могла перевернуться с одного бока на другой, хотя пытаясь изменить неудобное, а неудобным в том моем состоянии было любое, положение тела, ворочалась всю ночь.

А утром я проснулась и поняла, что слова исчезли.

 

 

 

*******

 

 

 

Я не испугалась. И ощущения, что я лишилась чего-то жизненно важного, без чего теперь трудно будет обойтись, тоже не возникло. Возникло чувство облегчения, словно кто-то распорядился моей жизнью и принял за меня решение, на которое у меня самой - при всем осознании неизбежности и необходимости этого - не хватило бы духа. Гораздо лучше все выглядело бы, конечно, если бы это решение я приняла сознательно, я сама не уважаю людей, не обладающих волей брать на себя ответственность, и единственное, что может послужить мне некоторым оправданием: вряд ли это вообще в силах человека - принять такое решение. Для человеческого сознания это слишком противоестественно, почти как умереть. Перейти в кардинально иное измерение. Может, ничего плохого там и нет, вполне быть может, там и вовсе хорошо, но как бы там ни было, там в любом случае все будет не так, и вряд ли кто-то в трезвом уме и твердой памяти захотел бы выяснить, что именно с этим не так не так.

Мое новое самоощущение было похоже на то, как будто мне удалили гигантскую опухоль, валунообразный горб между лопатками, лишавший подвижности все отделы позвоночника, сдавливавший дыхательные пути, гнувший к земле, от тяжести которого крошились позвонки и коленные суставы. Все мое напряжение, все тревоги и внутреннюю неустроенность, настороженность и недоверие к миру, всю обиду, разочарования, сожаления, раскаяния, чувство безысходности, стыда и вины, весь радиоактивный мусор, весь вулканический шлак, всю копоть, спрессованные в сверхплотную черную дыру, словно бы кто-то взял и убрал, вынул из меня. Мне стало легко дышать, легко владеть послушным телом, легко думать и чувствовать, и только в тот момент я поняла, насколько это надежный вид тюремного заключения - выученная беспомощность. Это уже даже не камера, из которой невозможно сбежать, это шипованная изнутри "железная дева", дверцы которой снаружи наглухо подпирает многотысячная толпа таких же "дев", которые не смогли бы расступиться, даже захоти они этого, - и вот меня вынули из нее.

- Да, я сразу все понял, как только увидел тебя, - Иван сидел за столом напротив меня, я сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, согнув ноги в коленях перед собой и положив на них вытянутые руки. - Этот ваш взгляд, эти ваши глазища - это нельзя ни с чем спутать. Я уже отвез в общину несколько человек. Нет, я сам - не знаю, к сожалению или к счастью - не из вас. Видимо, цветом глаз не вышел. Но я немного умею, как вы... подключаться, внедряться в чужие сознания - не знаю, как это правильнее назвать. Я умею чувствовать чувства других людей, чувствовать их рецепторами, думать их мозгом. Давай назовем это "умею читать мысли". Но так хорошо и полно прочувствовать кого-либо, как тебя, мне еще никогда никого не удавалось. Я знаю, что ты и так все это знаешь, но я никак не могу отучиться говорить, - Иван смотрел не на меня, а то ли в окно, то ли на свое отражение на оконном стекле.

Отталкиваясь от пола носками ступней, он раскачивался на стуле, тихонечко постукивая спинкой о стену за ним. Свет из окна красивыми полосами падал на него, создавая на лице очень фотогеничные тени и полутени - я пожалела, что мне нечем и не на чем нарисовать его и я не могу сделать фото, потому что телефон окончательно разрядился: Иван был самим воплощением сектанской "сапиосексуальности", которой он был так очарован - меня же очаровывала его очарованность.

- Я специально въехал в грязь. Знаю, что ты знаешь. Ты знала с самого начала, просто какое-то время не знала, что ты это знаешь, - он снова улыбнулся - извиняясь, но не виновато: он не чувствовал себя виноватым, и именно это мне нравилось в нем больше всего - отсутствие в нем больного, гипертрофированного, уродливого, как огромный лицевой нарост, хронического чувства вины. - Я не мог упустить такой шанс. Во-первых, потому, что хотел подольше побыть с тобой... тобой. Мне очень понравилось быть тобой. Не передать словами, как мне понравилось быть тобой, чувствовать все твои чувства, вызывать эти чувства в тебе. Мы живем в препаскуднейшее время царевен-Несмеян, которым, хоть ты в кровавую лепешку расшибись, все равно все будет не то и не эдак. И что самое противное, так это то, что эти неадекватные реакции, совершенно, казалось бы, невозможные, диаметрально противоположные тем, которых ты ждешь и на которые рассчитываешь, возникают даже не из детского упрямства, не из-за подростковых протестных настроений или женских капризов, и даже не из-за психологических травм и внутреннего неблагополучия, которые могли бы ну хоть как-то хоть что-то объяснить, и которые поддаются коррекции в случае чего. Так ведь нет, этот непреодолимый встречный поток нерассуждающего огульного отторжения возникает просто потому, что это такая новая форма массового аутизма. Полиорганная дисфункция, граничащая с некрозом атрофия слуховых, зрительных, тактильных и прочих рецепторов, настроенных не принимать, как это всегда было раньше, а отражать поступающие извне сигналы. Эти три дня... Это было незабываемо. До сих пор не могу поверить, что это было на самом деле. Ты шутишь, а другому человеку смешно и он смеется, а не устраивает тебе ханжеский отлуп о неуместности подобных шуток. Ты поддерживаешь его, и он испытывает благодарность и от души благодарит тебя, а не обвиняет в том, что ты навязываешься со своей непрошенной благотворительностью. Увидев, что ты чем-то расстроен, человек извиняется и вправду страшно сожалеет, что неосторожно задел тебя, и впредь старается быть осмотрительнее, а не упрекает тебя в чрезмерной мнительности, "отсутствии кожи", и в том, что у тебя слишком много претензий к окружающим. Ты не просишь о помощи, но тебе ее предлагают, а не заявляют в лицо, что тебе никто ничего не должен. Ты что-то говоришь, а другой человек знает значение всех употребленных тобой слов и понимает, о чем речь. Ты стараешься понравиться, и вдруг видишь, что ты нравишься, ты действительно нравишься другому человеку, сильно, до мурашек по коже, - а вот это уже и вообще какое-то настоящее божье чудо.

Иван некоторое время помолчал, продолжая медитативно постукивать спинкой стула о стену.

- Во-вторых, я давно хочу написать книгу о вас, и мне нужна была эта информация: твои мысли, твоя рефлексия, твоя эволюция. До тебя все приезжали сюда либо сразу уже "такими", или становились "вами" в общине. Самого процесса перехода, трансформации мне еще наблюдать не доводилось. В общине знают, что я собираюсь написать о вас. Они до сих пор не приехали за тобой только потому, что решили дать нам это время. Да, можно было дойти до ближайшей тони, засесть там и дожидаться, пока за тобой приедут, но мне хотелось показать тебе все, всю эту красоту. И... я немного побаивался, что если мы не будем двигаться вперед, я могу не совладать с собой и начну утаскивать тебя в обратном направлении. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я даже мечтать не мог, что… все будет так, как я даже мечтать не мог. И... в грузовике было несколько спальных мешков, - он снова улыбнулся хулиганской улыбкой человека, нахально игнорирующего предрассудки, которые он считает не стоящими выеденного яйца.

- Нет, я не могу жить с вами, я все же еще слишком человек. Как же я ненавидел вас раньше! Наверное, я и сейчас вас ненавижу. Если быть совсем уж честным. В самой глубине души. Я всегда думал, что на протяжении всей своей истории люди устраивали травлю гениям, потому что не знали, что те - гении. В какой-то момент среди них вдруг ни с того, ни с сего заводился какой-то выскочка, который делал что-то несусветное, гадкий утенок, отличающийся от всех, - конечно, такое не могло не бесить до кровавых чертей в глазах. А потом кто-то авторитетный зычно гаркал "лапы прочь, это наше все!" и зачислял этого выскочку в классики. Справедливость торжествовала, посрамленных злопыхателей настигало возмездие за их хулу, напраслину и гонения, ставшие достоянием широкой разгневанной общественности. Сейчас я понимаю, что ничего наивнее и смешнее этого нельзя себе и придумать. Люди устраивают травлю отнюдь не потому, что недооценивают гения, а аккурат потому, что отлично знают ему цену: они намеренно, последовательно и целенаправленно изводят талантливых людей за то, что те талантливы. Потому что люди ненавидят гениев. Людям не нужно ничего из того, что может предложить гениальный ум, не нужны произведения искусства, которые он может создать, не нужен его новый свежий взгляд на вещи, не нужны его открытия и изобретения. Для уток лебедь во веки веков будет уродливой неправильной уткой. У меня был выбор - продолжать злиться и ненавидеть вас за то, что я не могу получить все, или взять хотя бы то, что вы можете дать - что в моих возможностях взять. С тобой бывало такое в детстве: когда ты отказывалась от предложенного родителями мороженного потому, что мама не разрешала тебе купаться в море, а велела посидеть, отдохнуть и погреться на берегу? Раз вы не даете мне плавать, то и мороженого вашего паршивого мне не надо! К счастью, я сумел понять, что отказываться от мороженого будет очень неумно с моей стороны, да и это было выше моих сил, - Иван перевел взгляд на меня.

- Я хочу написать книгу от твоего лица. Как если бы это ты написала ее. Ведь я все равно буду описывать твои ощущения. Так проще тебя и сделать рассказчиком. Я дам тебе почитать текст, когда он будет готов, и ты сможешь внести правки, если у тебя возникнет такое желание. Я знаю, что ты ничего не будешь исправлять: я буду писать, по-сути, твоими словами. Но мне нужно сказать все это, мне нужно проговаривать какие-то вещи, чтобы разграничить, чтобы понимать, где ты, а где уже начинаюсь я.

Я смотрела на Ивана, и вдруг ощутила, как у меня начинает темнеть в глазах от одного очень, невыносимо мучительного чувства. Оно было похоже на состояние, которое возникает, когда, повзрослевший, ты приезжаешь в гости к бабушке и случайно находишь свою давно забытую детскую игрушку, которую когда-то не выпускал из рук. Но вот ты смотришь на свою находку другими глазами: глазами человека набравшегося опыта, насмотревшегося, и вдобавок ко всему, стороннего, то есть, более объективного, и понимаешь, что найденная тобою старая, истрепанная кукла… Эта мысль кажется тебе святотатственной, ты не можешь позволить себе этого понимания, ты отмахиваешься от него, зажмурившись, зажав руками уши, но ты знаешь, ты отлично помнишь, какая мысль только что пронеслась в твоей циничной голове. Мысль о том, что игрушка в твоих руках... совершенно заурядная и ничем не выдающаяся. Ты любил ее не потому, что ее было за что любить, а потому, что тебе было страшно - ты был не способен на подобную бесчеловечность - ранить ее своей нелюбовью и своим знанием о ней этого факта: что ее особо не за что любить.

Ты ненавидишь себя за это свое новое зрение и умение видеть все в истинном свете, ты ни за что в жизни не хотел бы оказаться на своем месте - в положении человека, вынужденного признаваться самому себе в том, что он больше не любит то, что еще совсем недавно было для него святыней. Разлюбив свою детскую игрушку, ты не просто разлюбил свою детскую игрушку - ты словно бросил черную траурную тень на все разом: на весь ящик с игрушками целиком, на комнату, где ты когда-то играл, на весь бабушкин дом, ее кур, телят и лохматого полубеспризорного кота с шерстью в колтунах, на саму бабушку и на все свое счастливое вечно-летнее деревенское детство. Но самое страшное, когда подобные ощущения: понимание, что ты больше не любишь - вызывают не вещи и предметы, а живое существо, тем более человек. Он абсолютно ни в чем не виноват перед тобой, он во всех отношениях прекрасен и заслуживает всего самого лучшего, - и ты ведь тоже, на самом деле, ни в чем не виноват, и ты тоже не плохой, просто… Просто когда-то дорогой тебе человек больше не часть тебя, а обширный участок твоего - вашего с ним совместного - прошлого, отныне обнесен колючей проволокой, по всему периметру увешанной желтыми треугольными знаками с молнией и надписью "Стой! Высокое напряжение! Опасно для жизни! ".

- Не бойся, - Иван смотрел на меня понимающим сострадательным взглядом. - Проживи это ощущение до конца. Не останавливайся на полпути, это чувство болючее только до середины. Дальше будет полегче.

Не сводя с него глаз, я послушалась его и позволила своему сознанию продолжить исследовать новое состояние, обнаруженное им, и с эйфорическим облегчением поняла, что так напугавшее меня впечатление действительно рассеялось. Иван не перестал быть частью меня, этот кусок моей сущности никуда не исчез, он по-прежнему был внутри, я нашла его, я чувствовала его, я снова и снова проверяла его наличие и, в очередной раз удостоверившись, что он на своем месте, обмирала и млела от счастья. Просто я сама стала больше, настолько больше, что эта часть меня, которая раньше заполняла собой половину моих внутренних вместилищ, начала занимать намного меньше места: да, теперь это была лишь одна из моих клеток - одна из очень многих, но одна из самых больших и важных клеток.

- Все проходят через это. Это первое ощущение, которое накрывает всех, когда вы становитесь собой. Синдром предателя.

В этот момент на улице послышалось отдаленное, все приближающееся тарахтение двигателей.

- Я тоже не хочу уходить отсюда, - на лице Ивана не дрогнул ни один мускул.

Я увидела в окно, как из-за деревьев показались три квадроцикла, двигавшиеся к домику смотрителя, и наблюдала за ними, пока они не подъехали и не остановились у крыльца. Двигатели заглохли. Снимая на ходу шлемы, водители - трое молодых мужчин в спортивных комбинезонах - направились ко входу в дом.

- Но я очень рад, что мы сюда пришли, - закончил свою мысль Иван.

Вошедший в комнату первым молодой мужчина был высоким, на голову выше меня, а мой рост без малого метр восемьдесят. У него было идеальное телосложение, красивые длинные стройные ноги, широкие плечи, прямые темные волосы и карие глаза