Люди на болоте

Кольский полуостров, Исландия

 2017 – 2018

 

Нейрофизиологи и психологи уверяют, будто никакой объективной реальности не существует - существует только комплекс искажений и ошибок восприятия вкупе с иллюзиями и самовнушением. То есть, вся так называемая "объективная реальность" - это не более, чем своего рода художественный вымысел.

 

Я же в свою очередь абсолютно убеждена, что не существует никакого художественного вымысла, все плоды авторской фантазии - это всегда лишь разного рода конструкторы из фрагментов объективной реальности.

 

В свете всего изложенного хочу подчеркнуть, что все события, персонажи и локации, упоминаемые в данном тексте, если и не совсем вымышлены, то в качестве составных частей сложены в такой фантастический коллаж, что, даже будучи вдруг узнанными, все же не должны вызывать сомнений в том, что все нижеописанное - чистейшей воды объективно реальный художественный вымысел

 

 

Мне понравилось то, что он не стремился нравиться.

Люди очень, изо всех сил стремятся нравиться. Точнее, очень боятся не понравиться.

Они пытаются псевдо-непринужденно шутить, в том числе и якобы провокационно, но, стремясь сделать свои шутки еще более смешными и чтобы быть наверняка правильно понятым, сами выступают в качестве закадрового смеха, указывающего, в каком месте смеяться, перебарщивают с разжевыванием своих и без того несложных каламбуров, слишком интересничают и перенагнетают комичность, делая тем самым свои остроты как раз-таки совсем не смешными. Принимая принижение себя за проявление уважения к личности собеседника, люди посмеиваются сами над собой, не замечая момента, когда их самоирония переходит черту, за которой начинается самоуничижение, что, опять-таки, тоже вызывает не улыбку, а чувство неловкости. В целях завоевать симпатии аудитории и создать образ своего в доску парня, незашоренного, контактного, демократичного, легкого в общении и не отстающего от жизни, люди употребляют сленговые словечки, чаще всего не чувствуя себя при этом естественно, что выглядит довольно неуклюже, многословно и многократно повторяясь льстят своему собеседнику и настолько предупредительны и обходительны с ним, что это уже отдает навязчивой угодливостью. Одним словом, люди делают все возможное и невозможное, чтобы показаться приятным, хорошим человеком, и их ничуть не смущают подобные гипертрофированные и очень утомительные проявления фонтанирующей любвеобильности и дружелюбия, фальшивость которого ими так же эмоционально отрицается, аккурат наоборот, нормальные, адекватные дозы искренней симпатии люди воспринимают как отсутствие оной, а немногословную, а уж тем более молчаливую доброжелательность и вовсе могут запросто принять за агрессию.  

Он не пытался балагурить, чтобы скрыть свое смущение провинциального жителя перед столичным гостем и как-то обыграть тем самым свою деревенскую "небонтонность", не пытался мимоходом прихвастнуть, как бы к слову упоминая между делом время от времени о неких героических ситуациях из своей жизни, которые могли бы представить его в максимально выигрышном ракурсе, исподволь утвердив тем самым свое превосходство и на всякий случай превентивно задвинув городскую зазнайку на место, не говорил завуалированных комплиментов чтобы заручиться чужим расположением и втереться в доверие, словом, он не делал ничего из того, что обычно делают все, кто хочет произвести неизгладимое впечатление.

Мне это понравилось, но не сразу, поначалу прохладность его отношения меня исправно напугала: я приняла ее за раздражение и нежелание идти на контакт.

- Это плохая идея, - с ходу оценил он нашу затею.

Нравилось мне и то, что он не выражал признаков заинтересованности мной, меня никогда не обижало подобного рода мужское невнимание: мне нравится, когда человеческое поведение управляется более сложными, чем реакция зрительных и обонятельных рецепторов на объект противоположного пола, внутренними механизмами.

Мне нужно было попасть в деревню, расположенную на самом дальнем берегу полуострова в северном море практически - впрочем, без практически - в самом прямом смысле слова на краю земли. Сообщение с поселением осуществлялось только по воде на каком-либо плавсредстве, либо по воздуху - на вертолете. Но из-за уже начавшихся осенних штормов оба эти варианта стали недоступны.

С трудом найденный местный проводник, Николай Петрович, пообещал отвезти меня по бездорожью через глухую чащу на своем военном грузовике, но, опять-таки, из-за шторма, заставшего его на острове в море во время рыбалки, он не смог вовремя вернуться на материк.

- Наталья Петровна посоветовала обратиться к вам… - жалобно-растерянно залепетала я.

- Коля говорил, что ты повезешь туда к ним продукты завтра. Ты же все равно туда поедешь, возьми девушку с собой, что тебе стоит? - решительно вступилась за меня Наталья Петровна, жена подведшего меня проводника: у них с мужем были одинаковые отчества.

- Не понимаю, к чему такая срочность. Они никуда не денутся. Приехали бы летом и спокойно добрались бы всюду, куда нужно. Сейчас погода ни к черту.

- Летом у вас тут то рыбаки, то охотники, и вас тоже не допросишься! К тому же она уже здесь, Ванюш, - мягким и парадоксальным образом одновременно не терпящим возражений тоном настаивала на своем Наталья Петровна, подталкивая меня от порога внутрь дома.

Мой опыт общения с северянами, несмотря на его непродолжительность, все же позволил мне обратить внимание, что у всех без исключения встреченных мною местных была прекрасная интеллигентная речь, даже у немолодой дамы выраженно асоциального вида, у которой я, в отсутствие других прохожих, вынуждена была накануне спросить дорогу к гостинице.

Иван был неправ: приехать летом у меня бы не получилось. О необычной секте на тот момент уже не написал разве только - а хотя нет, о необычной секте написали уже просто все, а потому к следующему лету интерес к этой теме и ее актуальность улетучились бы окончательно и бесповоротно. Я и так ужасно затянула с этой своей поездкой, мне никак не удавалось умалить моего редактора отправить меня в командировку сюда: моего редактора эта тема ничуть не вдохновляла. В конце концов, обвинив меня в том, что я владею приемами нейролингвистического программирования и бессовестно отрабатываю их на окружающих и на нем, редакторе, в частности - ничего себе нейролингвистическое программирование: я брала его измором в течение полугода! - редактор отпустил меня, лишь бы какое-то время не видеть, как я с видом бедного родственника околачиваюсь под дверями его кабинета. 

С самых первых дней этой моей экспедиции я столкнулась с мощнейшим сопротивлением среды, сохранявшимся вплоть до пункта назначения. Следующим препятствием стало то, что подруга наотрез отказалась забирать к себе моего кота на время моего отсутствия, возмущаясь моими злоупотреблениями ее дружеским участием: кота в этом богатом на поездки году я уже оставляла у нее трижды. Уговорить ее мне удалось с огромным трудом и обошлось в солидную сумму: мне пришлось купить ей три бутылки хорошего недешевого вина.

Затем не оказалось билетов на самолет, точнее, выяснилось, что прямых рейсов в эти медвежьи палестины у черта на рогах нет, и я была вынуждена двое суток трястись в поезде в допотопном, раздолбанном, продуваемом и ужасающе скрежещущем при малейшем крене вагоне, с застиранным до абсолютно непотребного состояния постельным бельем и зловонным туалетом со знаменитым бездонным унитазом, в отверстии которого мелькало бегущее под составом железнодорожное полотно: я была уверена, что таких поездов больше не существует в природе. От непрекращающегося лязга старых железных сочленений этого реликта я не высыпалась обе ночи, электронная книга села и ее негде было подзарядить, в ресторане не было нормального вина, а в попутчиках у меня оказались две немолодые учительницы и обрюзгший военный, который безостановочно двое суток поглощал водку в объемах, уже не только не совместимых с представлениями о нормах приличия, но уже даже не совсем совместимых с жизнью. Бальзаковские прелестницы с заметным энтузиазмом хлопотали вокруг бравого подполковника, с подчеркнутым вниманием внимали его безуспешным попыткам выговорить едва ворочающимся языком хоть пару связных слов, угощали своими запасенными из дому пайками и заботливо поправляли его одеяло, когда утомленный алкоголем организм проваливался в сон, больше похожий на кому. Обе женщины откровенно и недвусмысленно флиртовали с холостым, оплывшим и отекшим, но еще не пожилым, высоким и некогда, судя по всему, статным брюнетом, а утром приводили себя в порядок с тщательностью, которая никак не могла не иметь скрытых, а, впрочем, ничуть не скрываемых и очевидных мотивов. Меня злила их нечувствительность к чудовищной унизительности такого положения вещей - а подобное мужское поведение никак не могло считаться приемлемым - и коробила непритязательность их запросов: видимо, как человек с низкой самооценкой, не умеющий постоять за себя и поставить зарвавшегося хама на место, я болезненно реагирую на любые проявления отсутствия самоуважения у других людей.     

Поезд опоздал и из-за этого я не успела на последний автобус, уезжающий в поселок, где и проживал мой необязательный Николай Петрович. Мне пришлось заночевать в обшарпанной устаревшей гостинице, такой же, как мой поезд, капсуле времени, где ничего не менялось последние лет тридцать как минимум, но в практически пустом заведении гостеприимства - я не знаю, был ли вообще в отеле на тот момент еще хоть кто-то, кроме меня, - было тихо и была горячая вода, так что я смогла помыться, постирать кое-какие свои вещи, и наконец-то выспаться. Кроме этого в местном магазине неожиданно отыскалось вполне сносное сухое аргентинское вино, и я прикупила пару бутылок с собой.

В продолжение моих злоключений на следующий день дорогу размыло и автобус забуксовал, не доехав до нужного села около семи километров: всем пассажирам пришлось добираться до конечной цели пешком.

Моросил дождь, и хотя на улице еще держалась нулевая температура, было промозгло и как-то особенно пронизывающе-холодно: сырость пропитывала одежду, создавая эффект ледяного обертывания на все тело. От холода стучали зубы и время от времени я непроизвольно всхлипывала, захлебываясь от колючего ветра. Когда я, наконец, добралась до дома Николая Петровича, я совсем окоченела, одурела от холода и усталости, и просто валилась с ног.

Гостеприимная Наталья Петровна первым делом усадила меня за стол и накормила наваристой горячей "богатой" ухой из форели и судака. Ее дом был полон гостей: к бабушке на каникулы приехали разновозрастные внуки в составе пяти человек, - а потому дым стоял коромыслом. Мне было неудобно злоупотреблять, пусть и помимо моей воли и не по моей вине, радушием моей отзывчивой покровительницы, но ничего другого мне не оставалось.

- Проходи, проходи, - продолжала толкать меня в спину Наталья Петровна, по-хозяйски распоряжаясь в доме своего молодого соседа, к которому она меня отвела, когда я выхлебала свою уху.

Я, с неуверенностью поглядывая на хозяина дома, разулась и прошла в комнату.

- Да, проходите, простите. Я-то отвезу, конечно, куда мне теперь деваться. Но имейте ввиду, дорога кошмарная, ехать будем часов десять, сразу предупреждаю.

- Десять? Там же двести километров всего!

- Двести пятьдесят почти. Десять - это в лучшем случае. У вас есть нормальная обувь? - Иван покосился на мои стильные и насквозь мокрые кроссовки у входа.

- Ладно, ребята, я пойду, у меня там моя куча мало…

- Да-да, конечно, спасибо огромное! - спохватилась я, чувствуя себя донельзя неловко: столько беспокойства по-настоящему занятым людям из-за моей, назовем вещи своими именами, блажи.

- Наталья Петровна! - окликнула я ее, уже вышедшую за порог, но еще не успевшую закрыть дверь. - Вы говорили, что подскажете, у кого можно переночевать!

- У меня можно, - так же коротко отрезал мой новый проводник.

- У Ванечки переночуешь, а завтра с утра он тебя и отвезет. Все, Ванюш, будь джентельменом, позаботься о барышне! - Наталья Петровна ушла, с видимым облегчением отделавшись от внезапного обременения в виде моей свалившейся ей, как снег на голову, персоны.

Иван лишь шумно, говоряще вздохнул и неодобрительно покачал головой.

- Моя редакция оплачивает эту мою командировку, вам переведут нужную сумму на карту, - начала было я, но Иван перебил меня.

- Разберемся. Вы обедали? - спросил он, доставая из холодильника кастрюлю.

- Да, спасибо, Наталья Петровна буквально только что накормила меня ухой.

Я без приглашения, а потому немного робея, присела на стул у стола: уставшая, я больше не могла стоять, да и, переминаясь с ноги на ногу, я чувствовала себя и выглядела, как вызванная на ковер двоечница в кабинете школьного директора.

Поначалу мне показалось, что отчужденность Ивана была вызвана подспудной неприязнью к чужакам, свойственной обитателям небольших удаленных замкнутых поселений, однако присмотревшись внимательнее, я поняла, что ошиблась: в нем не было враждебности, а ворчал он скорее от неожиданности - да и не ворчал ведь особо, так-то.

Было видно, что Иван не испытывал ни малейшего дискомфорта от присутствия незваной незнакомки - странным образом напряжение вдруг разом полностью отпустило и меня, словно бы его кто-то выключил.

- Знаешь, что многие местные рыбу варят с чешуей? - вдруг без всяких предисловий перешел он "на ты", и у него это получилось так непринужденно и плавно, что ничуть не царапнуло и не вызвало во мне ни малейшего внутреннего протеста.

Я охотно решила разрешить себе быть ведомой, соглашаясь с предлагаемыми мне им условиями игры.

- Как это?

- Вот так. Она растворяется. Как будто. Сам-то я никогда не пробовал.

- Ты сам не отсюда?

- Мой отец отсюда. Родители развелись и мы с мамой уехали на "большую землю", когда мне было семь. Я вернулся сюда после университета.

Иван поставил на стол блюдце со сливочным маслом и корзинку с хлебом. Открыв холодильник, он достал бутылку с прозрачной жидкостью и две красивые хрустальные рюмки на ножках из шкафчика над мойкой.

Я никак не реагировала на происходящее. Иван был из тех удивительных, даже уникальных личностей, с которыми молчание не кажется тягостным и мучительно неловким. А может быть, я просто слишком устала и мозг, экономя свои значительно подыссякшие ресурсы, отключил свои приборы, замеряющие степень недовольства тобою окружающих, которые и заставляют тебя вечно дергаться и чувствовать эту жуткую скованность и настороженность в обществе малознакомых, а даже и хорошо знакомых людей.

Немного освоившись и осмелев, я не без любопытства осмотрелась. Просторное помещение всего первого этажа почти не имело внутренних перегородок, кроме двухстороннего камина, условно разделявшего пространство на зоны столовой и гостиной, над гостиной не было еще и потолочных перекрытий: так называемый второй свет - а потому комната получилась невероятно светлой и полной воздуха, от объемов которого конвекция была такой сильной, что создавалось ощущение легкого сквозняка. Перед камином в гостиной стояло удобное уютное плетеное кресло с пледом на подлокотнике и красивый торшер с тканевым абажуром рядом с ним: единственные предметы интерьера, если не считать таковым установленный прямо по центру комнаты профессиональный турник, закрепленный при помощи протянутых к полу и стене металлических тросов. На стене вперемешку с разнокалиберными ловцами снов висели фотографии маяков в рамках разного размера: я всегда была равнодушна к маякам и ловцам, ни с тем, ни с другим у меня не было никаких ассоциаций, но маяки и ловцы Ивана мне почему-то вдруг очень понравились.

- Необычное сочетание. Ловцы и маяки - что между ними общего?

- Ловцов плетет и собирает моя племянница - она и дарит их мне. Вернее, отдает лишние из своей слишком время от времени разрастающейся коллекции. А маяки люблю я сам. Часть снимков тоже сделала моя племянница специально для меня, кое-что мне подарили мои рыбаки, но большинство фотографий сделал я сам.  

Осторожно, чтобы не расплескать, Иван поднес и поставил передо мной тарелку, пропустив мимо ушей мое сообщение о том, что я уже пообедала. Налив ухи и себе, он разлил по рюмкам водку и так же императивно протянул одну из них мне.

- Наталья Петровна уже угостила меня водкой, - еще раз предприняла слабую попытку сопротивления я. - Дорогу размыло, и мы семь километров топали пешком.

- Ого! - уважительно кивнул Иван. - Тогда тебе тем более надо! Ну что, за знакомство?

Он чокнулся с моей стоявшей на столе рюмкой и, закинув голову, разом опрокинул в рот содержимое своей.

- Мишка вам не встретился по пути? Кета, - кивнув на мою тарелку, объяснил он, не дожидаясь моего ответа на свой вопрос, и начал шумно втягивать душистую горячую жидкость с ложки, чуть щурясь от поднимающегося над тарелкой пара.

Я, как завороженная, не отрываясь наблюдала за ним: в том, как он одним смачным глотком проглатывал ледяную водку, как с жадностью откусывал большие куски мягкого свежего пористого хлеба с маслом, как со вкусом и заразительным здоровым аппетитом жевал полным ртом - во всем этом было столько по-детски неподдельной благодарности, открытости миру и любви к жизни, что под очарование подобного зрелища просто невозможно было не подпасть.

Я тоже сделала глоток из своей рюмки: охлажденная водка не имела ни вкуса, ни запаха - просто жидкий лед, прочертивший по пищеводу обжигающую дорожку.

Существует два ассоциативных комплекса, связанных с водкой, я их называю "русский" и "ремарковский". Первый - с традиционным чисто русским угаром, без всякой меры, до потери человеческого обличья, до донышка и социального дна, с фундаментальным похмельным синдромом и неизменным стремлением объяснить это эпическое саморазрушение некоей мифической "древнерусской тоской", "больной исстрадавшейся душой" и чернейшей хандрой без видимых причин, от некой мнимой безысходности, как бы оправдывающей и придающей заурядному любителю выпить статус "великомученика" и "страстотерпца".

Персонажи книг Ремарка пили водку как какой-нибудь благородный напиток, выдержанный коньяк или кальвадос, смакуя букет и вкус, тоже от ощущения собственной потерянности или даже, зачастую, обреченности: многие герои Ремарка были неизлечимо больны, - то есть, тоже "с горя", но в их случае на самом деле имеющего место быть и не доходящего до стадии тотальной русской "расхристанности", с европейской аристократичной сдержанностью, элегантностью и душераздирающим смирением со своей участью. И аккурат эта деталь - что герои пили именно водку, а не что-то другое - усиливала, делала еще более пронзительным трагизм их положения, когда уже действительно нечего терять и когда "этот яд - такая малость".  

Иван пил водку совершенно особым способом: просто потому, что именно водка лучше всего подходила ко времени и к месту, только и всего.

- Ты сам готовишь? - поинтересовалась я: несколько обескураженная полученной информацией о рецептуре блюд местной кухни, я с опаской присматривалась к бульону сквозь клубы пара - чешуи в нем вроде бы не наблюдалось.

- Как тебе? - вопросом на вопрос ответил Иван.  

Ему было около тридцати пяти и, высокий и подтянутый, с темно-русыми прямыми волосами и серыми глазами, он был определенно хорош собой - "не провинциально" и очень, очень хорош - с некоторым неудовольствием вынуждена была признать я: данное обстоятельство придавало моему приключению дополнительные коннотации, к которым я не готовилась, отправляясь в эту поездку, и которые требовали от меня теперь перенастраиваться на ходу.

- Очень вкусно, - врать мне не пришлось.

- Рыба без чешуи, не бойся ты уж так.

- Почему ты вернулся сюда?

- Захотелось.

- Чем ты тут занимаешься?

- Рыбаки. Летом тут не протолкнуться. Сдаю гостевые домики, показываю рыбные места, отвожу-привожу. У нас здесь Эрик Клэптон любит рыбачить - слышала про него?

- Я слышала это имя, но не слушала его песен. Я не очень люблю такую музыку.

- А какая музыка тебе нравится?

- Не думаю, что это может быть кому-то интересно и сколь-нибудь важно, - меня саму немного удивило это мое "сколь-нибудь", вырвавшееся, видимо, под влиянием "старосветской" речи окружающих.

- И все-таки?

- Ну "Пикник", например.

Иван удовлетворенно кивнул, словно сделав из услышанного какие-то устроившие его выводы.

- И что, это правда? Ты сам видел его? Эрика Клэптона?

- Сам я не видел. Но мне кажется, что это может быть похоже на правду. Если бы наши сочиняли - называли бы кого-нибудь по…

- …мейнстримнее, - подсказала я.

- Ага. Все-таки Эрик Клептон - не тот исполнитель, кто однозначно известен каждому встречному поперечному. Он прилетает сюда - как-будто - на собственном вертолете. Сюда многие иностранцы прилетают на своих личных вертолетах. Шведы, норвежцы, канадцы, немцев очень много.

- У них нет своей рыбы?

- У них есть рыбнадзор, - приложив руку ребром к уголку губ, заговорщицким шепотом доверил мне секретную информацию Иван.

Он налил себе еще одну рюмку водки. Мне он наливать не стал. С одной стороны, я была рада, что мне не пришлось отказываться - не люблю такие ситуации, они чем-то смущают меня, с другой, меня удивили - и умилили - его патриархальные замашки.

- Просто я понял, что ты больше не будешь, - словно прочитав мои мысли, опроверг он мои инсинуации на его счет.

Я снова удивилась, но не сильно: в конце концов, я говорила, что уже выпила алкоголя раньше, так что сделать подобные предположения было не так уж и сложно.

- Не скучаешь по городу? - спросила я, чтобы что-то сказать.

Иван доел и откинулся на спинку стула, повесив на нее расслабленную руку. С ироничной полуулыбкой он, не отводя взгляда, смотрел на меня, забавляясь моими неудачными попытками скрыть все нарастающее смущение и завязать ни к чему не обязывающий светский "маленький разговор".

- Сама как думаешь? - он продолжал разглядывать меня в упор, никак не пытаясь облегчить мне поиск темы для беседы. - Люди задают очень много лишних вопросов, ответ на которые самоочевиден и совершенно им нужен. Много текста. Очень, очень много текста.

- Поэтому ты не хотел брать меня с собой? - стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучали детские обиженно-выговаривающие нотки, спросила я, чувствуя, как начинает меняться цвет моих ушных раковин, всегда готовых вспыхнуть по поводу и, что жутко меня злит, без. - Ты не любишь общаться? А как ты общаешься со своими рыбаками?

- Мы общаемся только по делу, - улыбнулся Иван.

- Со мной тоже можно общаться только по делу.

- И какое у тебя дело?

- Я хочу написать об этой вашей общине.

- Про них уже кто только не писал.

- Я знаю.

- Зачем про них писать еще? Зачем про них вообще писать?

По большому счету, мне нечего было ответить на этот вопрос. Не могла же я сказать, что меня вдруг просто по какой-то необъяснимой причине неудержимо потянуло сюда вопреки всем доводам рассудка и препятствиям, к которым я привыкла относиться, как к предостережениям свыше, сигнализирующим о том, что мне не стоит делать того, что я намеревалась сделать, и которые я никогда не игнорировала. Но и проигнорировать эту внезапно возникшую и не ослабевающую силу тяготения я тоже не могла: я вынашивала этот свой замысел больше полугода, изучала информацию, что удалось собрать в сети, и чем больше я во все это погружалась, тем сильнее меня влекло сюда - такие знаки я тоже привыкла принимать во внимание, - не могла же я вывалить все эти выкладки моего мифологического сознания на едва знакомого человека. Не могла, но почему-то сказала:

- Может, и незачем. Скорее всего, незачем. Просто мне захотелось самой все увидеть. Своими глазами. И я воспользовалась своим служебным положением. Придумала себе цель.

- Что тебя в них так заинтересовало?

- Ну… Может, я смогу о них что-то понять, что-то, чего пока никто не понял.

- Для чего?

- А даже если просто для себя?

Иван пожал плечами:

- "Поиск истины - священный промысел", - процитировал он героя одного из фильмов Джима Джармуша.

- Ты считаешь, что я просто бешусь с жира от нечего делать? Что это все просто "эта наша" городская придурь и чудачества?

- Нет, я так не считаю. Желание понять что-то для себя, как и вообще желание понять что-либо, в список городских чудачеств не входит.

- Можешь рассказать о них немного? Ты часто с ними пересекаешься?

- Часто. Я вожу им продукты каждую неделю. Кстати, мне их еще надо загрузить - пойдешь со мной?

- Ты же не любишь общаться.

- Мы же общаемся по делу, - улыбнулся Иван. - Какой у тебя размер обуви?

- Тридцать девятый.

Иван встал и, подойдя к шкафу у входа, открыл дверцу. На нижней полке были составлены в ряд многочисленные резиновые сапоги: Иван начал перебирать их пару за парой в поисках подходящей.

- Они будут тебе великоваты, это мужские сапоги: женщины здесь редкие гостьи. Но это самые маленькие из всего, что есть. Так ты идешь?

Я устала и разомлела от горячей еды и алкоголя, сознание туманилось и расплывалось, но мне не хотелось расставаться с Иваном, не хотелось... лишать себя его. Мне хотелось, чтобы он был рядом. В легкой растерянности, пытаясь определиться, чего же я все-таки хочу больше: остаться в тепле или пойти с ним, я начала бездумно составлять грязную посуду на столе.

- Оставь, Маша уберет.

Сообщение о какой-то запросто хозяйничающей в его доме Маше неожиданно болезненно кольнуло и озадачило меня: во-первых, потому что я не могла знать, как его девушка воспримет мое внезапное появление и как отнесется к предстоящей нам с ним долгой совместной поездке. А во-вторых, изрядно меня саму тем самым удивив, во мне шевельнулось - и это переживание, что я тоже отметила про себя, было интенсивнее предыдущего - отчетливое сожаление о его семейном положении. Впрочем, хотя все эти мимолетные недоощущения и были достаточно сильными, чтобы выдернуть меня из моей сонливости, но все же недостаточно сильными, чтобы всерьез и надолго выбить из равновесия: в конце концов мы же с ним только-только познакомились.

Одевшись, мы вышли на улицу.

Иван доставал из багажника своего внедорожника ящики и относил их в обтянутый брезентом кузов военного грузовика. Откинувшись на спинку скамейки, я сидела в кузове, засунув руки глубоко в карманы, наблюдая за чужой спорой работой: от моего вежливого предложения помощи Иван категорически отказался - ящики тяжелые и их немного.

- Откуда у тебя такая машина?

- Раньше здесь было много военных частей. Когда их расформировали, дома, как и всю технику и оборудование, просто-напросто бросили. У нас здесь есть дайвинг-клуб: у ребят целый корабль, оставленный военными, на нем они и вывозят своих водолазов в море. На дне фьордов до сих пор лежат затопленные подводные лодки со времен войны, эти места пользуются большой популярностью у любителей погружений.

- Расскажи немного об этой вашей секте. Они там вообще-вообще не разговаривают?

- Община разделена на две неровные части: меньшая живет на одном берегу реки, более многочисленная - на другом. Один берег сильно заболочен, другой лесистый, поэтому первых местные называют "болотными", а вторых "лесными". Мне тоже не очень нравятся эти простецкие определения, но так уж повелось.

- Надо же, я столько читала об этом, но не знала, что сект, оказывается, две.

- Журналисты наведываются к болотным сектантам и им кажется, что разницы между двумя общинами нет. Что болотные, что лесные - для вашего брата это лишь информационный повод, сенсация, экскурсия в кунсткамеру пощекотать нервишки и забыть.

- А в чем между ними разница?

- Не разговаривают ни те, ни те, но, если "болотные" вообще не издают ни звука, то "лесные" довольно активно выражают свои эмоции: они смеются, плачут, кричат, шипят, рычат. К ним никто не суется, потому что они очень агрессивны и посетителей, мягко говоря, не жалуют.

- А те, которые живут на болоте - как они общаются между собой? Читают мысли друг друга?

- Нет, просто они... знают мысли друг друга.

- Эээ, но это же и есть телепатия, разве нет?

- Не совсем…

Иван удалялся к внедорожнику, брал очередной ящик, закидывал его в кузов, время от времени поднимался сам, оттаскивал ящики от входа и составлял их в ряд, но дыхание у него не сбивалось от нелегкой работы и голос не срывался: он то приближался, то удалялся, соответственно, его голос становился то чуть громче, то неразборчивее, и в зависимости от этого я то подавалась вперед, ему навстречу, то откидывалась обратно назад, чтобы не мешать.

- В их телепатии нет ничего экстрасенсорного, все базируется на вполне себе прозаических человеческих качествах: наблюдательность, проницательность, феноменальная память и способность к эмпатии, которая в их случае и впрямь сверхъестественная. Вот их эмпатия, разве что, - это единственное, что уже действительно граничит с какой-то мистикой. Сектанты могут определить, что происходит в голове их собеседника, по самым мелким, незначительным и незаметным глазу деталям. Догадаться, что почувствует и как поведет себя в определенных обстоятельствах человек с определенными особенностями нервной организации, не так уж и сложно, даже, скорее, не сложно совсем. Просто люди и свои-то мысли читать не умеют, куда уж им чьи-то.

- То есть, сектанты попросту приписывают окружающим свои собственные эмоции, проецируя на них свой собственный жизненный опыт?  

- Нет, невероятно широкий эмоциональный спектр позволяет сектанту настолько полно воспроизводить в своей собсвенной нервной системе чужие переживания, что его ощущения становятся сравнимыми с теми, которые возникли бы, произойди все это с ним самим на самом деле.

- Как бы ты ни был проницателен, ты можешь неправильно интерпретировать чужие действия.

- Некоторые люди ведь тоже умеют видеть других насквозь. Разница лишь в том, что сектанты видят еще более насквозь. И они не ошибаются.

Я пожала плечами, выражая свои сомнения и недопонимание.

- Я попробую объяснить, не уверен только, насколько хорошо у меня это получится. Смотри: считается, что на одну и ту же ситуацию может существовать несколько точек зрения: сколько людей, столько мнений. Но на самом деле никакого разнообразия толкований нет и быть не может. Реальность всегда объективна, - Иван на несколько секунд замолчал, оценивая пространство кузова и прикидывая, как правильнее будет расположить очередной ящик. - Разными бывают лишь интеллектуальные способности людей. Кто-то обладает таким объемом памяти, что способен удерживать огромный масмив информации, соответственно, может видеть все причинно-следственные связи, всю картину целиком, и делать правильные выводы из наблюдаемого. В то время как у кого-то отдел памяти в мозге совсем невместительный, знания о мире у него отрывочны и не систематизированы. Многообразие точек зрения - это лишь многообразие заблуждений, возникающих вследствие некомпетентности той или иной степени.

- Есть два мнения - мое и ошибочное? - зачем-то, видимо, по дурацкой привычке время от времени демонстрировать свою вовлеченность в беседу, довольно банально сыронизировала я, хотя и сама не считала свою шутку остроумной - не счел ее таковой и Иван, и оставил мою ремарку без внимания.

- Болотные сектанты могут позволить себе не озвучивать выводы, которые они делают: они даже не сомневаются, что точно такие же выводы делает - самостоятельно, без посторонней помощи - и их собеседник. Они одинаково смотрят на вещи и видят одно и тоже, понимаешь? Общение нужно, чтобы убедиться в идентичности трактовок, сверить показания приборов. Язык возникал в свое время не столько для общения, сколько для мышления и - для синхронизации мышлений индивидов в коллективе. У сектантов мыслительные процессы протекают на удивление синхронно.

- Наверное, - неуверенно отозвалась я.

- Давай я попробую описать это чуть предметнее. Вот ты сейчас сидишь и чувствуешь себя не в своей тарелке, потому что считаешь себя непрошенным гостем и хочешь быть мне хоть чем-то полезной, чтобы как бы заслужить таким образом право на свое пребывание здесь. Помочь ты мне - объективно - ничем не можешь, это не в твоих силах, к тому же ты очень устала и - объективно - нуждаешься в отдыхе, но боишься, что я расценю твое уклонение от общественно полезного труда как симуляцию, эгоизм, лень и наплевательское отношение к ближнему. Ты сама все это прекрасно понимаешь, но опасаешься, что этого могу не понимать я. Объяснять мне все это, оправдываться, доказывать что-то - это очень долго и трудоемко, проще встать и сделать вид, будто оттащив ящик на пару сантиметров, ты здорово облегчишь мне жизнь, а потому тебя так и подмывает встать и именно так и сделать.

Я слушала его, лишь молча улыбаясь. Иван говорил спокойно, медленно, с паузами, если они ему требовались, не частил, как это обычно делают те, кто стремится побыстрее изложить свою мысль, опасаясь, что собеседник может в любой момент, заскучав, перестать слушать или перебьет, вклинившись сдуру в стройный монолог и вставив свои пять аргументов, настолько тривиальных, ненужных и бессмысленных, что это способно начисто отбить охоту к продолжению общения даже у самых говорливых и толстокожих ораторов.

- Теперь давай пройдемся по мне. Любой другой человек на моем месте чувствовал бы и вел себя аккурат так, как ты себе представляешь: негодующе пыхтел бы и бубнил себе что-то под нос, всячески давая беспардонной интервентке понять, какого плачевно невысокого он о ней мнения. В глубине души он сам отдавал бы себе отчет, что все происходящее его ничуть не раздражает, более того, все с точностью до наоборот: он очень рад неожиданной красивой гостье, в помощи которой абсолютно не нуждается, и которую та не может ему оказать. Все, что она может, это, повторюсь, создавать видимость помощи и путаться под ногами, что как раз-таки и будет по-настоящему нервировать. Но любой другой на моем месте все равно накручивал бы сам себя, потихоньку зверея, будучи уверенным, что вид чужого безделья может и должен вызывать только такую реакцию и никакую иную, потому что его отец и многие взрослые, которых он наблюдал в своем детстве, всегда раздражались в подобных обстоятельствах. Его отец в свое время намеренно выражал недовольство как можно более демонстративно: акцентируя внимание на чьем-то вопиющем ничегонеделании, на фоне которого он сам начинал выглядеть еще большим молодцом-огурцом, он жаждал добиться похвалы и благодарности своей не расточительной на эти эмоции матери или жены. Ребенок принимает родительские манипулятивные иносказания и общение посредством таких вот подтекстов за образцы нормы и начинает вести себя во взрослой жизни аналогично, но уже без тех побуждений, что руководили его папой и мамой, - по инерции, рефлекторно, потому что "так надо". Я всем своим видом пытаюсь тебе показать, что не испытываю по отношению к тебе ничего и отдаленно похожего, но до конца ты мне все равно не веришь и боишься, что я затаил на тебя обиду. Взрослые зрелые люди могут запросто позволить себе выйти из этого минного поля чужих и своих детских программ, неврозов, предубеждений и предрассудков, могут позволить себе общение без контроля за партнером, без попыток влиять на его восприятие, обратную реакцию и отношение к ним.

- Но язык нужен не только для того, чтобы предъявлять претензии друг другу и друг перед другом оправдываться. Бывает, я слышала, люди вызывают друг у друга и положительные эмоции, – снова не особо оригинально съехидничала я, но на этот раз мое замечание стоящим внимания Ивану показалось.

- Эмоции и чувства - это информация, которая никогда не передавалась при помощи слов. Антропологи предполагают, что изначально предки человека общались посредством звуков, напоминающих птичье пение: именно поэтому люди сегодня так любят музыку и без затруднений безошибочно распознают настроение любой музыкальной композиции. В природе существует множество языков помимо вербального. Живые существа обмениваются информацией при помощи запахов и вкусов выделяемых ими жидкостей, электрических импульсов, вибраций паутины или земли, телодвижений - всяких там брачных танцев и ритуальных игрищ. О состоянии человека сообщает мимика, интонации, жесты, позы, изменения температуры и цвета кожных покровов, колебания воздуха, вызываемые пульсом, химический состав выдыхаемой из легких газовой смеси, если хочешь. Слова как раз-таки ничего не значат вообще. Если я сейчас скажу тебе, что ты мне ужасно неприятна и несимпатична, ты поверишь мне?

- Не думаю, что у меня так уж много веских оснований не верить.

Иван подошел ко мне вплотную и опустился передо мной на корточки.

- Правда поверишь? - улыбаясь, он смотрел мне прямо в глаза и меня обдало потоком жара, как из открытой топки печи: еще никогда раньше близость мужчины не вызывала во мне такого сильного - и такого приятного - волнения.  

- А Маша твоя девушка? - непроизвольно и неожиданно для себя самой, но не совсем, точнее совсем не невпопад спросила я.

- Маша лучшая подруга моей бабушки, - ничуть не задетый моим вторжением в его личную жизнь, легко ответил Иван, вставая и возвращаясь к прерванной работе. - Она взялась опекать меня после того, как бабушки не стало. Они с дочкой убирают в домиках, готовят для туристов и мечтают женить меня поскорей. Я хорошо плачу им, кроме того, поскольку в деревне рынок вакансий и выбор хобби, прямо скажем, невелики, то возможность занять себя хоть чем-нибудь ценна сама по себе: это я к тому, чтобы ты не смотрела на меня так, словно я самый махровый сексист и угнетатель угнетенных из всех, что тебе доводилось встречать в жизни.

- А сколько у тебя домиков?

- Три.

- Какой из них мой?

- Не-не, ты переночуешь в моем доме. Домики не подготовлены для приема гостей: сезон уже закрыт. И я не собираюсь протапливать ради тебя в гостевом коттедже, да и времени на это уже нет.

Я испытала непередаваемое облегчение: я боюсь темноты и с трудом переношу ночное одиночество даже в городской квартире, где никогда не бывает темно и тихо, мысль же о том, что мне придется остаться одной в большом пустом доме в действительно абсолютно тихой, темной и почти безлюдной деревне с подступающим к самым заборам непроходимым лесом, и вовсе наполняла меня кромешным ужасом.

- Просто памятуя о твоей социофобии, я не хотела бы обременять тебя своим обществом сверх меры, - на всякий случай извинилась я.

- Дела с моей социофобией обстоят далеко не так отчаянно, как с твоей никтофобией, - улыбнулся Иван и от изумления я чуть поперхнулась вдохом.

- С чего ты взял, что я боюсь темноты?

- Пошли, - он снял рабочие перчатки и бросил их на пол в угол кузова. - Не бойся, я тебя не съем, обещаю. Твоему обществу помочь спуститься на землю?

- Не надо, - огрызнулась я.

Стоя на лесенке, Иван опустил брезентовый полог и начал фиксировать его, продевая люверсы на специальные крепления вдоль борта.

- Как ты сам общаешься с сектантами? Тоже без слов? Ты их понимаешь? - я спрашивала его, всеми силами пытаясь "оттащить" саму себя от своих мыслей о том, что его джинсы очень эффектно сидят на той части тела, на которой они сидят, и что эта часть тела у него есть.

- Прекрасно. И, знаешь, комфортность такого общения стала причиной того, что мне становится все сложнее, скучнее и как-то ленивее общаться при помощи слов с окружающими.

- Почему ты сделал исключение для меня? Почему тебе захотелось сейчас поговорить со мной?

- Может, потому что я понял о тебе что-то? Что-то, чего ты сама о себе еще не поняла? - учитывая проницательность всех его предыдущих догадок, я не могла отнестись к его самоуверенному заявлению с самоуспокоительным скепсисом.

- Нет-нет-нет! Мы знакомы от силы пару часов. Что такого ты мог успеть понять обо мне?

- Ну, например, я думаю, что твоего кота зовут Эдмунд.

Я кивнула, давая понять, что оценила его ход.

- Ладно. Хорошо. Я говорила, что люблю "Пикник", с кличкой ты просто случайно угадал. Но как ты понял, что у меня есть кот? У меня на одежде шерсть? Царапины на руках? Сухой корм из карманов высыпался?

Иван улыбнулся, но ничего не ответил.

Мы вернулись в дом. От физической усталости и информационной передозировки я в буквальном смысле просто отключалась и засыпала на ходу.

На кухне, заканчивая уборку, вытирала со стола пожилая женщина, невысокая, сухощавая, с уложенными в элегантную "ракушку" седыми волосами и очень располагающим лицом.

- У тебя гости, Ванюша? Ты вроде говорил, что туристов больше не будет… А я как раз испекла булочки с корицей! - в доме действительно головокружительно пахло свежей выпечкой.

- Это просто чудесно. Маш, девушка устала. Она из города, а у нас тут, как всегда, дорогу размыло. Семь километров пришлось пилить пешком, - Иван взял мою куртку и повесил ее на спинку стула, поставив тот напротив топки камина, в котором вовсю полыхало пламя.

- Да, у нас такое случается сплошь и рядом, - вытирая руки полотенцем, сочувственно покивала Мария.

- Постели кровать, Маш, будь так добра!

- Я уже постелила, Иванушка.

- Нет, постели девушке отдельно.

- Хорошо, как скажешь, - с заметной неохотой согласилась Мария: похоже, ее и в самом деле не на шутку беспокоило неустроенное семейное положение ее подопечного, а потому с характерным деревенским простодушием она была готова принять любой подходящий объект нужного пола за долгожданную потенциальную невесту.

Мария была из тех бесконечно симпатичных и трогательных немолодых женщин, которые в своей жизни всегда были безукоризненно воспитаны, но для которых с возрастом стало возможным поведение, раньше казавшееся им решительно непозволительным. Словно бы преклонные лета снимают многие табу или лишают их возможности держать себя в ежовых рукавицах так жестко, как раньше. Они не становятся бестактными и бескультурными, вовсе нет: в свое время в них было столько предписаний, зажимов и рамок, что, убери ты даже большую половину из этого комплекса, и эти женщины все равно останутся истинными леди. Они по-прежнему хорошо помнят те времена, когда под запретом для них было огромное количество вещей, но вот многих старых ограничений больше нет, а вместо этого есть небольшой когнитивный диссонанс и конфликт старых представлений, отошедших на задний план, но не исчезнувших насовсем, и нового, не присущего им раньше, но закономерного для их возраста снижения пиетета к чрезмерно регламентированным "светским церемониалам" и "мнению света". Этот диссонанс всегда отражается на их лицах вкупе с выражением легкой растерянности, связанной с возрастным ухудшением памяти: они как будто силятся и не могут припомнить, какие именно старые и новые представления в данный конкретный момент вступили в их подсознании в конфликт.

Мария протянула мне блюдо с булочками аккурат с такой полуулыбкой, в которой читалось, с одной стороны, легкое чувство неловкости за эти ее не скрываемые надежды и ожидания, уже больше напоминающие ультиматум, а с другой - немного по-детски капризная готовность до последнего упорствовать в отстаивании своего права на эту свою требовательность и требования к окружающим.

И хотя от двойной порции ухи мне казалось, что меня заполняло едой от тазового дна до ушных полостей, я беспрекословно взяла одну булочку и откусила, чувствуя себя как будто слегка обязанной искупить свою нечаянную вину за то, что я не оправдала чужих настолько отчаянных чаяний. Свежая сдоба, мягкая, сочная, упруго проседала при надкусывании, и я не заметила, как съела всю булочку целиком, хотя изначально планировала вежливо надкусить и как-нибудь избежать дальнейшего употребления лишних калорий. Более того, не в силах преодолеть искушение, я взяла еще одну: уж очень было вкусно и тем самым я хотя бы частично компенсировала милейшей обаятельной Марии ее расстроенные чувства и разочарование во мне.  

Мария с одобрением наблюдала за мной все время, что я с наслаждением жевала, после чего провела меня в одну из спален на втором, мансардном этаже. Пока я принимала душ, она приготовила мне постель. Помывшись, я сразу легла и, хотя обычно на новом месте засыпаю с трудом и сплю, как правило, плохо, в тот вечер я почти мгновенно провалилась в сон и спала всю ночь, как убитая.

 

 

*******

 

 

 

- Если вдуматься, болота не менее живописны, чем переоцененные горные или морские пейзажи, а по мне так и несравнимо интереснее. Атмосфернее, таинственнее, мистичнее. Это более сложная для восприятия красота, более... интеллектуальная, - Иван с обожанием смотрел на проплывающие за окном машины хтонические виды: чахлые деревца с шелушащейся от лишайников корой, зеркала лужиц посреди кочек, заросших мхом, сейчас, по осени, ярко-оранжевым, валуны и сейды, покрытые белесой лишайниковой вязью.  

Я слушала его, постоянно вспоминая акробатическое шоу, которое увидела, выйдя из своей спальни утром: Иван в одних спортивных брюках занимался на турнике, благо, пространство комнаты и высота потолка позволяли ему это. Какое-то время я с изумлением и восхищением наблюдала за его сальто и стойками, впечатленная его физической формой, пока Иван не спрыгнул, заметив меня, на мат под турником, после чего пригласил меня завтракать и отправился в душ.

Грузовик тяжело переваливался через переплетения корней и вывороченные глыбы грунта, то и дело пробуксовывая в глубоченных рытвинах. Мотор ревел, время от времени надрывно взвывая, увязнув в тяжелых комьях черной земли, что затрудняло общение и отчего у меня, еще больше снижая уровень моей коммуникабельности, сосало под ложечкой, а потому почти всю дорогу мы ехали молча, лишь изредка обмениваясь - перекрикиваясь - своими соображениями по поводу наблюдаемого по пути.

"Надейся на лучшее, но готовься к худшему" - знаменитый афоризм никогда не был моим жизненным кредо, я всегда руководствовалась только первой его частью. В моей жизни случались моменты, когда с леденящей душу точностью реализовывались самые мрачные прогнозы, но также бывали и случаи, когда все заканчивалось самым наилучшим образом, и даже благополучнее и успешнее, чем представлялось в самых дерзких и самонадеянных мечтах. Чаще всего же задуманное воплощалось в жизнь в смазанном виде, то есть, о нем можно было резюмировать "конечно, могло быть и лучше, но могло быть и намного хуже".

К тому же, отношение к тому или иному событию очень зависит от степени тревожности, присущей тебе на его момент: от того, был ли ты более склонен к оптимистичному, или же, наоборот, к катастрофическому восприятию происходящего, ты и выносишь в итоге окончательный вердикт, стоила ли овчинка выделки, или все же имело смысл прислушаться к внутреннему голосу, зудевшему, что лучше бы тебе было остаться дома и не лезть, куда не просят. Одним словом, трезво и объективно оценивая свой личный жизненный опыт, я должна была бы признать, что "худшее" случалось все же довольно редко. 

Настолько редко, что когда наш грузовик ухнул в очередную лужу и замер, как вкопанный, вторкнувшись передними колесами в адские толщи мягкого жирного глинистого месива, первой моей мыслью было - нет. Нет-нет-нет, так не бывает, мы же не в кино. Не бывает так, чтобы, рисуя себе в воображении эсхатологические картины, как ты застреваешь в непролазной чащобе за сотню километров от какой-либо маломальской цивилизации, ты бы вдруг брал и оказывался в декорациях этой своей фантазии - один в один - даже не успев "додумать" и "дорисовать" ее до конца. Так не бывает, чтобы ты настолько не ошибся в своих самых дурных предчувствиях и мрачных прогнозах, не бывает, чтобы всевозможные "говорили же тебе" вдруг взяли и оправдались бы все до единого.

Не проронив ни слова, Иван вышел из машины, спрыгнув с подножки прямо в глубокую воду.

Внушительные дворники продолжали безучастно смахивать потоки воды, струившиеся по лобовому стеклу неиссякающим водопадом.

На мысль "хорошо, что у нас полный кузов еды", наложилась заглушившая ее другая - нет, не сметь даже думать об этом, сейчас Иван найдет способ выбраться из болота, и уже через полчаса все это покажется просто мелкой неприятностью и легким испугом.

Я посмотрела на экран своего смартфона: связи, естественно, не было.  

Иван вернулся в машину и начал стаскивать сапоги - они были полны воды. Он поочередно вылил ее за дверь сначала из одного, потом из другого сапога, после чего стащил и отжал мокрые насквозь носки.

- Так не бывает, согласен, - меня уже не удивляла его способность опровергать или соглашаться с моими не озвученными мыслями. - Я пять лет езжу по этому маршруту и такое случается впервые. Сам не могу поверить.

- То есть, ты хочешь сказать…

- Да, ты права, хорошо, что у нас есть еда.

Странно, но я не ощутила страха. То ли еще не осознала, не прочувствовала в полном объеме весь масштаб произошедшего форс-мажора, то ли присутствие Ивана, его невозмутимое спокойствие и непоколебимое самообладание внушали убежденность в том, что все под контролем: точнее, значительно облегчали процесс самообмана, будто это так.

- Смотри, мы проехали приблизительно половину пути. Сто с небольшим километров. До поселения осталось еще сто с небольшим, но до него расстояние все же меньше, да и дорога там дальше будет значительно легче, по берегу моря: я думаю, что правильнее будет продолжать двигаться вперед, а не возвращаться. Мы сможем добраться до общины дней за пять. Тебя могут хватиться в городе?

- Нет. Я предупреждала, что связи здесь может не быть.

"Дней за пять"?! Он сказал "дней за пять"? Пять дней? Один, два, три, четыре, пять - пять дней пешком одни по дикому лесу?

- Хорошо, значит, никто не будет паниковать из-за твоего исчезновения с радаров. Мишки в это время года уже готовятся к зимней спячке, они отъелись за лето, а потому не так опасны. Но у меня есть ружье на всякий случай. Есть палатка и спальник, один, правда, но большой. Есть фонарик, топорик и котелок. Есть термос. Сейчас три, - он посмотрел на свои массивные наручные часы. - Предлагаю пообедать и пройти хотя бы немного - часов до семи. В семь начнет темнеть и я поставлю палатку. Завтра выйдем к морю и дальше сможем ночевать в заброшенных рыбацких избах, тут много таких. Раньше, говорят, их штук пятьсот стояло по всему побережью.

- Ты точно не можешь выехать?

Иван выразительно посмотрел на меня.

- Ты думаешь, мне самому неймется чесать через лес под проливным дождем несколько дней кряду? Сможешь, держась за стенки, по колесам перебраться внутрь кузова? Воды в луже выше колена.

Я кивнула и открыла свою дверь. Встав на подножку и ухватившись за мокрый холодный канат, удерживавший натянутый над кузовом брезент, я переступила на колесо. Распластавшись почти в шпагат, дотянулась до другого колеса и переместилась на него. Перешагнув за угол и оказавшись сзади машины, я увидела, что Иван уже забирается внутрь кузова. Я встала одной ногой на перекладину металлической лесенки и поднялась за ним следом.

Иван надел сухие носки и переобулся: в грузовике было несколько запасных пар сапог, - после чего начал аккуратно, со знанием дела упаковывать в рюкзак пачки с гречневой крупой, макароны, банки с тушенкой и чай.

- Давай свой, - потребовал он и я протянула ему рюкзак.

Открыв его и обнаружив в нем бутылки вина, он одобрительно хмыкнул, но бутылки извлек, заменив их на три бутылки морошковой настойки.

Упаковав и мой рюкзак, он вернул его мне, после чего протянул один из предусмотрительно запасенных в грузовике дождевиков.

- Где мы будем брать воду? - спросила я, когда мы выбрались из кузова и, прыгая с бревна на бревно, наваленных вдоль затопленной колеи, начали стихийную пешую часть нашего маршрута.

Иван лишь молча обвел рукой вокруг.

- Ты шутишь?

- Ничуть. Тут множество родников повсюду.

Выбравшись на относительно сухую полянку, мы остановились. Иван развел костер, соорудив над ним перекладину из веток для котелка. Набрав воды в ближайшем мини-озерце, он водрузил котелок над пламенем. Когда вода закипела, он засыпал в кипяток вермишель и выложил содержимое банки тушенки. Постоянно помешивая, Иван с самым сосредоточенным и деловым видом варил какое-то время наш незамысловатый обед, после чего снял котелок с огня.

- Ложка только одна. Давай сначала ты, потом я.

Я зачерпнула немного горячих макарон и, проглотив, протянула ложку Ивану.

- Не могу видеть, как ты смотришь на меня голодными глазами. Если тебя это не смущает, конечно.

- Если тебя это не смущает, меня и подавно, - он отправил в рот порцию вермишели и вернул мне ложку.

Так, поочередно передавая ее друг другу, мы доели наш обед: брезгливость, как выражение недоверия человеку, который, в общем-то ничем твоего недоверия не заслужил, и от которого, более того, в самом что ни на есть буквальном смысле теперь зависела твоя жизнь, казалась мне какой-то неуместной и даже кощунственной.

По капюшону скатывались струйки воды и каскадом капель обрывались вниз, образуя перед глазами небольшую завесу из нитей водных бус. Жирные капли плюхались в котелок, капало с подбородка и с кончика носа, капало с красных, отливающих фиолетовым пальцев рук, холодные ручейки затекали под рукава аж до локтей: дождь шел, не переставая, то чуть затихая до состояния висящей в воздухе взвеси, то набираясь мощи и начиная извергаться секущим ливнем.  

- Ты как? - спросил Иван, надраивая опустевший котелок песком и ополаскивая его в озерце.

- Знаешь, по-своему это даже романтично. Думаю, многие в детстве мечтали оказаться на необитаемом острове. Особенно в таких, положа руку на сердце, щадящих условиях, да еще и с таким умным и умелым, ловким и смелым напарником. И блестящим собеседником и красавчиком вдобавок ко всему.   

- Я рад, что тебе нравится наше приключение. Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.

Я почувствовала, как мою диафрагму стиснула ледяная рука.

Все-таки современный человек существует в условиях абсолютно безопасного мира и в своей обычной повседневности практически не сталкивается ни с лишениями, ни с физическим страданием, ни с увечьями, ни уж, тем более, с серьезным риском гибели: в современном мире смерть - это то, что случается только в компьютерных играх и кино, то есть, это не прекращение человеческого существования, а лишь исчерпанный лимит виртуального персонажа, конец сессии, после которой сразу же можно начать новую. Современное общество с его деспотичной установкой на позитивное мышление запрещает задумываться о человеческой смертности, объявляя любые разговоры о ней пораженческими, упадническими и просто-напросто неприличными. Сегодня люди намного дольше живут, намного реже и намного легче болеют и выглядят намного моложе своих почтенных лет, но они по-прежнему все еще смертны - и только оказавшись в лесу за сотни километров от цивилизации, способной без промедлений избавить от всех угроз и неудобств, я во всей полноте осознала эту простейшую и очевиднейшую, казалось бы, мысль: я - живой организм, а в мире полным-полно факторов, которые могут иметь для живого организма самые фатальные и необратимые последствия.

Иван снова набрал воды в котелок и поставил на огонь. Пока вода закипала, глубоко закопал в землю мусор. Залив кипяток в термос и положив тот в свой поистине безразмерный баул, он поднялся с земли и с виновато-сочувствующим видом посмотрел на меня.

- Идем? Тебе не тяжело?

- Пока нет, - мужественно соврала я, надевая свой неподъемный рюкзак. - Ты когда-нибудь стрелял в животных?

- Было дело. Ко мне росомаха как-то повадилась лазать в ангар для катеров. Волков приходится отстреливать время от времени.

- А медведей?

- Ты пойми одно: мишка боится тебя не меньше, чем ты его, и во встрече с тобой он заинтересован ничуть не больше, чем ты во встрече с ним. Все будет хорошо. Знаешь, что по-настоящему прекрасно? Что нет комаров и гнуса. Летом вероятность быть сожранным мошкой гораздо, гораздо выше, чем вероятность попасться в лапы мишке, поверь мне.

- Ты никогда не называешь медведя медведем - только "мишкой". Это такое охотничье табуирование произнесения вслух названия опасного зверя?

- Наверное, - улыбнулся Иван. - Никогда не замечал за собой и не задумывался над этим. Отец и дед всегда говорили только так.

Мы шли по лесу, по густому и мягкому, как поролон, мху, раз за разом перешагивая через поваленные деревья с колоритными, причудливо вывороченными корневищами. То тут, то там в буреломе мелькали проплешины грязного белого цвета.

- Это что, снег? - удивилась я.

- Еще прошлогодний, а то и прошло-прошлогодний, - улыбнулся Иван. - Я надеюсь встретить кого-нибудь из сектантов: они регулярно выезжают в лес на квадроциклах, так что нас могут подобрать.

- Послушай, а эта ваша община - это действительно секта? - снова сделавшись способной думать о чем-то, кроме нашего бедственного положения, спросила я, тщательно следя, чтобы не говорить плаксивым голосом: я с трудом сдерживала слезы от неописуемого чувства облегчения.

- Их так называют - так понятнее и проще объяснить, что они такое, - громко, чтобы я слышала его сквозь шелестящий при ходьбе капюшон дождевика, подхватил предложенную мною тему Иван, явно обрадованный тем, что ему удалось отвлечь меня от грустных мыслей. - Но на самом деле нет, к религии они не имеют никакого отношения. Они вообще не религиозны.

- Как они появились? Откуда они взялись? - мне по-прежнему приходилось работать с голосом, чтобы тот не дрожал от переизбытка владевших мною чувств и не выдал бы моего не делающего взрослому человеку чести перевозбуждения.

- Лет семьдесят-восемьдесят назад там открылся научно-исследовательский центр по изучению строения земной мантии. К слову, поговаривают, будто пробурив скважину до глубины в тринадцать километров, рабочие, обслуживавшие бур, начали слышать доносившиеся из самых недр земли душераздирающие стоны, вопли и стенания, и испугались, что докопались до самой преисподней. Когда я работал юристом, я как раз занимался банкротством предприятия, на балансе которого сейчас находится скважина, и должен был распродавать с аукциона имущество, скважину в том числе.

- Дай тебе волю, ты и ад продал бы! - изображая старческое брюзжание, "проворчала" я. - И что, покупатели выстроились в очередь?

- Да как-то, ты знаешь, нет, - улыбнулся Иван. - Насколько я знаю, предприятие до сих пор не продано. Но я давно не интересовался этим вопросом. 

- Дыра в земле глубиной в тринадцать километров просто-напросто брошена?

- Она запечатана, конечно. 

- Мне кажется, абсолютно на всех бурильных установках ходят такого рода байки. Про голоса из ада, я имею ввиду.

- Да? А как ты тогда объяснишь все то, что случилось с жителями этого городка?

- А что с ними все-таки случилось на самом деле? - не поддержала я его паясничания, и Иван вернулся к повествовательному тону:

- Неизвестно. Про них долгое время никто ничего не знал. Всего пару лет назад начался этот бум и сюда повалили журналисты. До этого они тихо-мирно жили-поживали себе в своем мирке и до них никому не было никакого дела. И скоро, когда схлынет вся эта шумиха, не будет опять.

- На что они живут? Как зарабатывают на жизнь?

- Те, которые на болоте, занимаются программированием, зарабатывают, и более чем неплохо, в интернете.

- У них есть интернет?

- Это бывшие ученые. Они там все чертовы гении. Продукты, медикаменты и все необходимое им привожу я. К слову, продовольственные запасы хранятся у них на складе, который не запирается, и где каждый берет, что ему нужно.

- У них там что, коммунизм?

- Нет, я бы сказал, у них там здравый смысл. Они не готовы тратить такой священный для них ресурс, как время, на такую немыслимую для них ерунду, как дележка еды. Подобное настолько ниже их достоинства, что эта величина уже приобретает сильно отрицательное значение.

- А на что они тратят свое священное время?

- Творчество.

- Ясно. А чем занимаются лесные?

- Охота, рыбалка, грибы-ягоды, коровы, какое-никакое земледелие.

- Почему произошло такое разделение? Высоколобые интеллектуалы-снобы гнушались общаться с аграриями-плебеями?

- Знаешь, что самое парадоксальное? Это, как ты их назвала, аграрии обособились и прекратили всяческие контакты со своими соседями. Ну, если не считать контактами то, что они регулярно подбрасывают болотным к дверям их домов разложившиеся тушки крыс, гадят у них во дворах на дорожках по ночам и плюют им вслед в моменты нечаянных встреч. Писатели Аркадий и Борис Стругацкие в одном из своих романов описывали мир, в котором человечество раскололось на две неравные части, меньшая из которых несоизмеримо обогнала в своем развитии подавляющее большинство. Интеллигентным братьям подобное разделение казалось чудовищной несправедливостью: они считали любую элиту явлением антидемократичным и антигуманным. Но гениальные авторы при всем своем феноменальном интеллекте кое-чего все-таки не учли. А именно восхитительного - очень его люблю! - эффекта Даннинга-Крюгера, который заключается в том, что чем менее компетентен человек, тем менее он в силу своей некомпетентности способен осознавать свою некомпетентность, и тем более некомпетентными кажутся ему компетентные люди. Охватываешь всю полноту и прелесть картины? Лесные сектанты не ощущают интеллектуального превосходства болотных, более того: это они ощущают свое превосходство над ними! Они считают болотных умников неприспособленными к жизни простачками не от мира сего, витающими в облаках мечтателями, чудаками со странными потребностями, "иванушками-дурачками", проще говоря, и просто до остервенения их ненавидят.

- За что?

- Во все времена гадкие утята до кровавых чертей в глазах раздражали обитателей птичьего двора, потому что с точки зрения утки самый совершенный лебедь - это уродливая неправильная утка. Здесь у нас в кои-то веки сложилась ситуация, когда количество гадких утят превысило традиционный один экземпляр на ферму, и они смогли объединиться и обособиться.

- Но как так получилось, что перестали разговаривать и те, и те?

- Ну, про болотных я тебе уже объяснил в меру своих скромных возможностей. У них просто пропала необходимость в вербальном общении как в чем-то излишнем.

- А лесные?

- Деградация. Они банально постепенно разучились пользоваться языком.

- Так быстро?

- Дурацкое дело нехитрое.

- Почему они не разъехались? Почему никто не уезжает сейчас?

- Болотные не уезжают, потому что их все устраивает: они нуждаются в изоляции, она им жизненно необходима. Ну а лесные теперь уже просто больше не смогут существовать в других условиях. Они как маугли. Натурально одичавшие.

- Их как-то изучают? Психологи, не знаю, социологи там какие-нибудь… Их пытаются... реинтегрировать в общество?

- Ну не всем же удается раскулачить свое руководство и добиться финансирования своей самодурской экспедиции сюда. Условия, опять же, здесь не самые манящие: заполярье, вечный холод, леса, болота, мишки, комары размером с броненосца - не шибко ты тут нареинтегрируешься. Да и, в конце концов, все имеют право жить так, как их душеньке угодно. Уголовный кодекс ни те, ни другие не нарушают, ничьи права не ущемляют, сами обособились от общества - кому они мешают и кому они нужны?

- А постоянные конфликты с лесными? Как болотные справляются с этим без помощи полиции?

- Ты знаешь, болотные сектанты активно занимаются спортом, в том числе и различными единоборствами. Так что постоять за себя они умеют, они не какие-то там доходяги и книжные черви, как это представляется многим. В то время как их бывшие товарищи из лесного поселения аккурат наоборот за собой совершенно не следят, нередко имеют проблемы с лишним весом и злоупотребляют самогоном собственного производства. Поэтому в открытую и напрямую в конфликты лесные с болотными не вступают.

- А на болоте они там все святые, что ли? Йога, просветление, ЗОЖ, "фитнес-наци"?

- А вот и нет, они постоянно заказывают алкоголь, они совсем не дураки выпить - они вообще ни в чем не дураки, странно было бы, если бы они были дураками в этом. И они не вегетарианцы, но едят мало, хотя готовят божественно - ну, как и все, что они делают. 

- И как болотные реагируют на варварские выходки своих соседей?

- Ну, к ним в поселение заходят волки, росомахи, лисы, и тоже оставляют следы своей жизнедеятельности вокруг человеческого жилья.

- Болотные не считают лесных за людей?

- Они принимают их как данность, как один из пунктов в большом перечне условий своей среды обитания.

- А как местные смотрят на все это?

- Местные? Кого именно ты имеешь ввиду? У Натальи Петровны три дочери, все три разведены, дети полубепризорные мал мала меньше - все на бабушке. Николаю Петровичу лесные измазали борта лодки экскрементами так, что он потом, матерясь на все село, несколько дней отскребал, он теперь и на сто километров к ним не приблизится, я удивился, что он согласился тебя отвезти, наверное, совсем с деньгами туго: он недавно новый катер купил. Мария переживает только о том, что никак не может подыскать мне и своей дочке - той уже за пятьдесят - вторую половину.

- А ты? Что ты думаешь об этом?

- Я? Я думаю, что люди на болоте - это и есть тот самый предсказанный Стругацкими новый этап эволюции. И между нами и ними пропасть немногим меньшая, чем между ними и лесными дикарями. И намного большая, чем между лесными дикарями и нами. Ведьмины волосы, - показал Иван на свешивающиеся с веток густые клоки длинных и тонких, как нити, стеблей необычного растения, и вправду похожих на спутанные грязные седые старушечьи лохмы.

Он выложил из этих клоков у себя на груди "бороду" - получилось очень правдоподобно и смешно.

- Тебе идет, - я достала свой телефон и сделала несколько снимков, хотя страшно устала и фотографировать совсем не хотелось - мне в принципе не хотелось уже ничего.

Периодически в сознании сигналом ракетницы вспыхивало воспоминание, что происходит, и внутри все сжималось от отчаяния и чувства безнадежности. Лес, медведи, грядущая ночь, едва знакомый мужчина рядом и еще как минимум несколько дней изматывающей, очень трудной дороги - это не приключенческий роман, не роуд-муви, не вялотекущее фантазирование во время долгой и скучной поездки. Это все не понарошку. Все по-настоящему. И возможности сказать "я передумал, я больше не играю" у тебя нет.

Каждый резкий звук, каждый порыв ветра и шум сорванных им с ветвей капель, зловещее тягучее гудение крон и инфернальный скрип стволов деревьев - все вызывало во мне все новые и новые выбросы кортизола в кровь и приступы тревоги, от которой пульсировало в висках и темнело в глазах, во всем мне виделись недобрые знаки и предзнаменования.

Какое-то время мы шли молча, с каждым шагом я все сильнее уставала и глотала все чаще подступающие слезы раздражения, бессильной безадресной злобы и тоски. Спину невыносимо ломило, растянутые под тяжестью рюкзака мышцы шеи горели огнем, ноги налились свинцом, от переутомления и переохлаждения разыгралась острая полосующая мигрень.

- Ого, да уже полседьмого! - голос Ивана выдернул меня из топи моей меланхолии, в которой я все глубже и глубже вязла. - Ты просто герой! Правда. Устала?

- Нет, - соврала я, вымученно улыбнувшись, хотя едва сдерживалась, чтобы не закричать и не разрыдаться.

И только понимание, что Иван не виноват в том, что я оказалась там, где оказалась, и куда меня никто, прямо скажем, на аркане не тянул, кое-как приостанавливало извержение побулькивающей внутри закипающей истерики.

- Эй, - Иван подошел ко мне и взял мои руки в свои. - Я знаю. Я все знаю. Можешь срываться на мне, если станет совсем невмоготу, я все пойму.

- Прости, - я почувствовала себя виноватой, словно бы сорвалась на самом деле.

- Все будет хорошо, я обещаю. И - я не сделаю тебе ничего плохого.

- Знаю. Я знаю. Прости, - меньше всего мне хотелось обидеть моего во всех отношениях замечательного спутника подобного рода оскорбительными и абсолютно безосновательными подозрениями на его счет. - Я могу как-то помочь тебе с палаткой?

Иван отрицательно покачал головой, улыбаясь одновременно со скепсисом, нежностью и благодарностью. Еще раз подбадривающе сжав мои ладони, он отпустил их.

- Налить тебе морошковой настойки?

Я без ложной скромности утвердительно затрясла головой с подчеркнутым воодушевлением. Опустившись на землю и привалившись спиной к стволу дерева, я взяла протянутую мне Иваном крышку термоса и сделала жадный глоток янтарной жидкости. У морошки оказался очень специфический, резкий лекарственный запах и привкус, но именно его, не понравившийся мне поначалу, со временем я начала любить все больше и больше.

Я сидела, наблюдая, как мастерски Иван управляется с палаткой, и думала о том, что никто из моих многочисленных знакомых не смог бы развести костер в лесу, не поставил бы палатку без инструкций и посторонней помощи, а даже и с ними, и уж тем более не смог бы застрелить медведя. Еще никогда я не видела мужчины, разбирающегося, как все устроено, понимающего принцип действия, умеющего что-то делать своими руками: делать что-то по-настоящему сложное, требующее хорошей физической подготовки, специальных знаний и навыков, - инфантильный дилетант, плоть от плоти дитя инфантильного общества дилетантов, я даже понятия не имела, насколько это гипнотическое, почти колдовское действо - уверенные и отработанные движения профессионала.

Я достала телефон и сделала несколько его портретов. Иван на меня никак не реагировал. Не начинал, как многие, кривляться, безуспешно тщась справиться со стеснением, не пытался исподишка позировать, делая вид, будто не замечает наведенного на него видоискателя камеры, но как бы невзначай ненароком приосаниваясь, - он на самом деле был целиком и полностью поглощен своим занятием и не обращал на меня внимания.

Стемнело, снова усилился притихший было дождь, снимать стало невозможно и я убрала телефон в карман.

- Залезай в палатку, - велел Иван, закончив с установкой. - Я скоро. Принесу только дров для костра.

- Эй, не уходи! - переполошилась я.

- Не волнуйся, я тут совсем рядом.

Я забралась в палатку, включила фонарик и сняла дождевик. Я немного отдохнула, настойка, как по волшебству, извлекла сверла, бурившие скважины в височных долях моего мозга. По брезентовым стенкам палатки, усиливая ощущение уюта и укрытия, шуршали капли дождя и плясали тени от костра, я расслабилась и мне даже опять - в некоторой мере - начало нравиться происходящее.

Вскорости, подкинув в костер дров, ко мне присоединился Иван с дымящимся котелком. Пока я ела свои макароны с тушенкой, он вырезал перочинным ножом ложку из принесенной с собой щепки.

- Дай посмотреть фотографии! - попросил он, забирая у меня протянутый ему котелок с его половиной ужина и наливая себе в крышку термоса настойки.

- Не дам. Надо экономить заряд. Хочу еще поснимать тебя по пути.

- Меня никто никогда не снимал.

- И очень зря. Ты очень фактурный.

- Что это значит? - спросил он, жуя.

- Это значит, что ты чертовски сексуальный, - я не поверила, что сказала это.

Я собиралась употребить совсем другое определение, но уставший мозг, видимо, не сдюжил одолеть непосильную для него в ту минуту задачу по подбору эвфемизмов: к счастью, от усталости у меня не было сил и на то, чтобы смущаться.

- Ничего себе! Надо же! - ничуть не смутился от этого моего внезапного и не самого нейтрального комплимента и Иван.

- У тебя есть девушка? - задала я отнюдь не праздный вопрос, раз уж мне все равно уже нечего было терять.

- Нет. У меня давно никого не было. Пока мне не посчастливилось встретить ту...

- ...которую ты бы мог терпеть, - помогла я ему не озадачиваться поисками эвфемизмов.

- С которой я мог бы быть долго и…

- …счастливо…

- …часто. Не встретил я пока девушки своей мечты, короче.  

- А какой она должна быть? Девушка твоей мечты?

- Знаешь, я боюсь, что это может прозвучать так, словно я говорю то, что ты хотела бы от меня услышать, чтобы заручиться твоей лояльностью, а мне бы не хотелось, чтобы ты думала, будто я вот так бесхитростно пытаюсь набиться в друзья.

- Обещаю так не думать!

- Можно я сначала расскажу тебе одну историю? - Иван замолчал и медленно, прежде подержав несколько секунд во рту, сделал глоток настойки.

В скупом свете фонарика на фоне стенки палатки с пляшущими на ней, как на экране в театре теней, всплохами костра, он был похож на молодого шамана, великого могущественного языческого жреца, друида, посвященного во все тайны бытия, которому подвластны даже сам ход времени и стихии природы, - и в чем-то так оно и было на самом деле.

Меня охватило ощущение галлюцинаторной ирреальности происходящего и сюрреалистического искажения пропорций: темный силуэт Ивана начал восприниматься как поистине исполинский, космических размеров, и такой же гигантской вдруг стала казаться наша палатка - ограниченный, очерченный микрокосм, вдруг разросшийся и заполнивший собой все пределы мироздания. Легкая стадия опьянения и магическая обстановка вокруг были просто идеальными условиями для прослушивания долгих древних притч, медленных сказаний и настоявшихся преданий, полных сакральных смыслов, и, откинувшись на спальник и закрыв глаза, я впала в некое подобие транса, воспринимая звуковые волны от голоса Ивана не столько барабанными перепонками, сколько кожей, фолликулами волос на голове и волосков на теле и какими-то подкожными, древними-древними, разомлевшими от удовольствия рецепторами. 

- Однажды я подобрал в лесу одного сектанта. Не знаю, как так вышло, но он заблудился и несколько дней провел в лесу один. Когда я его нашел, он был полностью истощен. Я привез его к себе, чтобы он немного восстановился, прежде чем возвращаться домой. Он пролежал у меня три дня, и день от дня ему становилось все хуже. Я никогда не видел, чтобы выражения "угасать" и "таять на глазах" имели бы настолько буквальное значение. На третий день за ним приехали. Это было незабываемо: бедолаге словно переливание крови сделали. Он мгновенно ожил в самом прямом смысле этого слова, даже смог встать и доковылять до снегохода, на котором его увезли.

Иван замолчал, прервавшись, чтобы сделать еще один смакующий, гурманский глоток настойки.

- Он страдал не от болезни, не от упадка сил: он чах, не имея в поле своего зрения ярких красивых неординарных личностей. Общество посредственностей для них смертельно - и это не фигура речи и не сгущение красок красного словца ради. Заурядность окружающих убивает их физически. Понимаешь?

- Какого же ты мнения о своих односельчанах! - лениво отозвалась я, будучи слишком переутомленной и блаженно-заморенной, чтобы возмущаться чем-либо и спорить.

- Я такого же мнения и о себе. Мы не интересны им, мы для них в буквальном смысле убийственно скучны.

- Как-то это обидно звучит…

Я протянула руку и Иван, поняв меня без слов, подал мне крышку с настойкой.  

- Генетики убеждены, что человек - это не более, чем биологическая марионетка, управляемая генами, и ничего сверх этого. Все наши эмоции, мысли, рефлексии и свобода воли - это имитация, сказка, которую рассказывает нам наше сознание, контролируемое генами, единственная цель и задача которых - размножение. Даже если это идет вразрез с целями и желаниями конкретного индивида, в котором данные гены физически пребывают. Самое убедительное доказательство этого - так называемое альтруистическое поведение. Почему человек считает себя обязанным жертвовать своими интересами и даже жизнью ради родных и близких? Потому что гены у родственников идентичные, соответственно, если речь заходит о выживании одного носителя этих генов или группы носителей, генам выгоднее пожертвовать одним носителем, нежели группой, которая может намного эффективнее распространять свой генокод. В основе любой самой возвышенной и прекраснодушной человеческой мотивации лежит преследование исключительно одной этой примитивной цели, свойственной всем без исключения живым, даже одноклеточным организмам. Болотные сектанты - они… - Иван ненадолго замолчал, подыскивая слова. - Они как бы над этими эволюционными механизмами, вне их. Для людей любовь в своей глубинной сути - это всегда поиск родительской фигуры, способной гарантировать заботу и защиту. Человек ищет другого человека, чтобы быть любимым, чтобы быть пассивным потребителем, объектом выкармливания и выхаживания. Для сектантов любовь… от слова "любование", ты уж прости мне некоторую высокопарность этой формулировки. Они отчаянно нуждаются в том, кого они могли бы любить, кем могли бы восхищаться, чьей красотой могли бы наслаждаться: красотой физического тела, красотой человеческой личности, красотой чужого творчества как процесса продуцирования красоты. Интеллект очень сексуален, но это совершенно иная привлекательность, в основе которой не инстинкт продолжения рода любой ценой, а стремление достичь предела своего совершенства и получить максимальное эстетическое удовольствие от другого человеческого существа, стремящегося достичь предела своего совершенства. Сектанту необязательно обладать объектом симпатии, необязательно иметь с ним какие-либо отношения, в том числе и сексуальные. Нет, они занимаются сексом и заводят детей, но стремление родить ребенка у них продиктовано, скорее, желанием привести в мир еще что-то прекрасное, для них ребенок - это тоже своего рода продукт творческой деятельности, своеобразный арт-объект. 

- То есть, я так поняла, тебе нужна девушка, которая была бы похожа на болотную сектантку. А ты не пытался познакомиться с кем-то в общине? Они пускают к себе жить?

- Они абсолютно открыты - приходи и живи. Если сможешь.

- Они требуют от вновь прибывших обета молчания?

- Нет. Ты можешь говорить. Они вообще не лезут ни к кому ни с какими директивами и циркулярами. Можешь себе такое представить? Они вообще ничего никому не навязывают. Никаких правил. Свобода одного кончается там, где начинается свобода другого - вот единственный неукоснительно соблюдаемый закон: соблюдаемый по собственной воле, без принуждения, понукания и внешнего контроля.

- Но что не так?

- Что не так?

- Почему ты не можешь жить с ними?

- Видишь ли… Не знаю, как тебе это сказать, - Иван отобрал у меня крышку настойкой. - Я пишу... художественные тексты.

Я невольно широко улыбнулась, умилившись его искренней и невероятно трогательной сконфуженности, и отдавая должное мужеству, которое ему понадобилось, чтобы сделать это, по себе знаю, очень и очень непростое признание.

- Ты пишешь книги?

- Только не смейся, пожалуйста!

- Я не смеюсь.  

- Да, подобные признания, даже сделанные самым задыхающимся от страха шепотом, все равно неизбежно кажутся раздражающе хвастливыми и вызывающе тщеславными. Признаться в том, что ты писатель, это как заявить, что ты чуть-чуть бог. Здравствуйте, я Иван, и я слегка бог.

- Но почему это мешает тебе жить в общине?

- Понимаешь, они не читают книг. Вообще. Они прекрасно рисуют, пишут великолепную музыку, вяжут, плетут, ткут, ваяют, шьют, танцуют, строят - они умеют просто все, что придумало человечество и даже больше. Но только не сочинительство и не чтение. Вечное писательское проклятие: тот, кто способен тебя понять, не нуждается в информации, которую ты можешь ему сообщить, так как обладает ею в полном объеме и без тебя. А тот, кому твои тексты могли бы быть очень полезны и нужны, не в состоянии их воспринять. Я чувствую себя не нужным и здесь, и там, но там я намного "ненужнее". Здесь у меня есть хотя бы слабая надежда.

Я видела, что Ивану нелегко давался этот разговор, хотя он и отлично справлялся, не малодушничая, но и не прибедняясь иронизируя над собой.

- А почему они не читают книг?

- А вот это действительно хороший вопрос. У меня есть одно предположение. Ты еще не хочешь спать?

- Хочу, но еще больше хочу еще немного послушать тебя.

- Ясно. Хорошо. Я думаю… Смотри, все тексты можно условно разделить на три типа: научная, массовая развлекательная и, назовем ее так, литература... не для всех. Учебники и научные статьи сектанты читают и много, здесь все понятно. Женские любовные романы, детективы, хорроры и триллеры и прочие бестселлеры, то есть, книги, о которых сами читатели отзываются "хочу почитать что-то, чтобы забыться и ни о чем не думать", - такие тексты сектантам неинтересны, потому что они категорически не любят не думать, они не выносят этого состояния, физически не способны не думать. Думать для них - это одно из самых любимых и главных занятий в жизни. К тому же бульварное чтиво давно и бесповоротно проиграло конкуренцию гораздо более зрелищным и захватывающим сериалам и компьютерным играм. По "запаху и шелесту бумажных страниц" ностальгируют сегодня разве что только ортодоксы из старшего поколения: подрастающее поколение читать не хочет напрочь, современных детей и подростков невозможно заставить взять в руки книгу. О размерах этой проблемы говорит тот факт, что даже мои рыбаки, бесконечно далекие от школьных реалий, с неизменно удивляющим меня постоянством поднимают эту тему: то есть, на детское нежелание читать жалуются люди, сами не читающие ничего, кроме ценников в супермаркетах, и в глубине души считающие, что всем этим "книжонкам" грош цена. Если вспомнить историю, люди во все времена не дрогнувшей рукой сжигали на кострах целые библиотеки, не обнаруживая при этом ни проблеска трепета ни перед писательским гением, ни перед накопленными предками жемчужинами знаний, ни перед, собственно, самой книгой. Сакрализация книг и превозношение чтения - это такой новомодный и очень лестный для человеческого самосознания тренд, своего рода негласный общественный договор: людям нравится мнить себя эстетами и интеллектуалами, и все делают вид, будто не понимают, что позиционирование себя как запойного книгочея - это не более чем самолюбование, позерство, заявление своих претензий на превосходство над окружающими и завуалированное вымогательство у окружающих признания этого превосходства. Снова войдет в моду книги жечь, и люди будут с такой же, только не деланной, страстью изображать из себя непримиримых борцов с книжной ересью. Сложные тексты, тексты "чтобы думать", и думать напряженно - такие тексты всегда читало совсем небольшое количество умников, "выскочек", которым "больше всех надо", отвергаемых обществом, которому не надо ничего. Именно когда твоя личная система ценностей входит в жесткий конфликт с системой ценностей большинства, появляется необходимость в соучастнике, в поддержке, в ощущении, что ты не один такой. Это ощущение одиночкам, напуганным собственной ярко выраженной индивидуальностью и спровоцированной ею травлей, и дарили книги, написанные такими же изгоями-одиночками. Болотная секта - это уникальное сообщество единомышленников, общность людей, не имеющих психологических травм, а потому не нуждающихся в психологической помощи, которую обеспечивает чтение, и, как следствие, не нуждающихся в чтении.

- Здорово смахивает на утопию. У них нет психологических травм? Ни одной, даже самой завалящей детской травменки?

- Психологическая травма возникает вследствие родительской педагогической безграмотности и грубейших ошибок в воспитании, когда у ребенка формируется убежденность либо в отсутствии собственной ценности вообще, либо в своей значительно меньшей, по сравнению с окружающими, значимости. Сектанты вне соревнований, вне конкуренции, вне каких-либо сравнений. Каждый одинаково ценен, талантлив, неповторим, незаменим и - не хуже и не лучше других.

- А они вот прям все без исключения талантливы?

- Для них гораздо более актуальна другая проблема: у их детей столько способностей и увлечений, что физически невозможно развить их все, им приходится выбирать, какие из талантов отсечь, чтобы сконцентрироваться на данных, выраженных наиболее... выраженно. Слушай, я пьян, я устал, давай уже, наверное, спать, а? 

- А если абсолютно бездарный ребенок все-таки заведется? Что они с ним сделают? Сбросят со скалы, как бракованного? Чтобы не портил породу?

- Если такой ребенок у них появится, они просто дадут ему спокойно жить, наслаждаясь жизнью, и не требуя от него невозможного.

- И ты хочешь сказать, что у такого ребенка не возникнет обиды, зависти и ненависти к своим более состоявшимся сверстникам? И что такой ребенок сможет, не наступая себе на горло, не просто терпеть - всей душой любить своего более одаренного и блистательного ближнего?

- Человек, безусловно, так не смог бы. Но сектантам, да, невероятно, но факт, неведома зависть. И единственное, чего я до сих пор не понял до конца, так это того, отсутствие ли зависти позволило им достичь их уровня развития, или же только при достижении определенного уровня развития человек становится способен не испытывать этой страшно деструктивной эмоции, блокирующей все каналы восприятия, но, в любом случае, как бы там ни было, связь между этими двумя факторами лично у меня не вызывает сомнений. Давай спать! - взмолился Иван.

До поры до времени я старалась не думать о предстоящем нам совместном пребывании в одном спальном мешке, но, приблизившись к этому моменту вплотную, я ощутила, как меня все больше охватывает полноценный мандраж.

Обмирая от страха, я взяла влажные салфетки и выбралась из палатки, чтобы сходить в туалет перед сном.

Снаружи было темно, но темнота не была кромешной, как не было и тихо: по голым ветвям облетевших деревьев шуршал дождь, в костре потрескивали дрова, время от времени выстреливая в темноту горстями оранжевых искр, - то есть, страшно и не по себе, конечно, было, но далеко не настолько, как можно было ожидать и как я ожидала. Окружающий ночной лес не был "потусторонним", он был даже слегка разочаровывающе "обыкновенным", "человеческим" и совсем-совсем "земным". Да, это была совершенно незнакомая мне форма существования, но если бы мне пришлось, я сумела бы приспособиться, сумела бы научиться существовать так, и это даже не составило бы для меня особого труда. И даже более того: я вполне смогла бы полюбить такую жизнь - искренне, а не по причине безысходности.

Я умылась остывшей, чуть теплой водой из котелка, которую Иван прокипятил специально для этого, и почистила зубы. Пока Иван выходил, чтобы тоже умыться, я разделась до термобелья и устроилась в спальнике. Вернувшись, Иван, на секунду замявшись, спросил:

- Будешь еще чуть-чуть настойки?

- Да, - живо закивала я, радуясь возможности еще немного оттянуть момент, от мыслей о котором поверхность моей кожи с ног до головы покрывалась набухшими твердыми бугорками размером с броненосцев.

Мы по очереди сделали еще по глотку прямо из горлышка, допивая остатки. Затем Иван выключил фонарик, разделся в темноте и забрался ко мне внутрь, застегнув молнию мешка.

Стало одновременно щекотно, страшно, "взбудораженно" и тепло.

- Не тесно? Дышать можешь? У тебя все нормально?

- Да, только я нечаянно села в темноте на можжевельник, и сейчас там очень щиплет.

- Могу подуть, если хочешь.

- Не надо, спасибо. Ты сам как?

- Ты знаешь, если честно, тяжко. Все-таки, у меня слишком давно никого не было. Поэтому давай шутить о чем-нибудь более нейтральном.

- Мне отодвинуться? Что мне сделать?

- Ничего. Постарайся не шевелиться.

Сделанный Иваном под нашей палаткой настил из еловых веток, призванный защитить от холода земли и сделать нашу постель чуть мягче, не справлялся ни с той, ни с другой задачей: снизу тянуло холодом и было довольно жестко.

На улице гудел и свистел ветер. Он налетал не порывами, а дул непрерывно где-то высоко над деревьями, не задевая их вершин, рождая равномерный незатихающий гнетущий тягостный гул. Перегруженное впечатлениями сознание показывало мне мельтешащую нарезку, надерганную из виденных мною в далеком отрочестве фильмов ужасов и книг Стивена Кинга, но мужское дыхание, которое я чувствовала своим затылком, и покойное движение мужской грудной клетки за моими лопатками наполняли меня сладким детским ощущением "я в домике": страхи, как мелкие мыльные пузыри, роились в синапсах и лопались один за другим.

Одновременно я испытывала одно очень странное и занятное чувство - легкое состояние нервного возбуждения школьного прогульщика, прекрасно отдающего себе отчет в том, что его потакание собственным желаниям, а точнее, нежеланию делать, что должно, может выйти, и скорее всего неминуемо выйдет, ему боком, но все равно решившему не быть там, где отчаянно не хочется быть, а дать себе вместо этого оказаться там, где быть нельзя, но очень хочется.  

Дыхание Ивана у меня за спиной тем временем стало совсем тихим и редким, что свидетельствовало о том, что он погрузился в глубокий сон. Я же долго не могла уснуть, несмотря на сильнейшую усталость и критическую потребность в отдыхе. Но когда я уже была почти готова расплакаться от осознания своего бессилия повлиять на собственный организм и заставить его уснуть, выспаться и хоть немного восстановить так нужные мне силы, я, наконец, незаметно для себя провались в вожделенную черноту.

О том, что я все-таки уснула, я узнала, когда в какой-то момент пронзительный крик ночной птицы ненадолго выдернул меня из сна. Не до конца проснувшись, я чуть приоткрыла слипающиеся глаза, пытаясь выловить в своем сонном полуобморочном сознании воспоминание, где я. Костер погас и в палатке стояла беспросветная темнота.

- Я здесь. Я с тобой, - сквозь сон прошептал Иван, прижимая меня к себе, и несколько первых мгновений я не могла понять, что за новые ощущения вызвали во мне его слова: эти ощущения были настолько интенсивными, что спящий мозг не смог приглушить и понизить их до уровня своего порога восприятия.

До того момента мое сознание было как растянутое на дыбе: с порванными мышцами и вывихнутыми суставами, оно расчленялось, растекалось за свои границы, стремясь как можно больше увеличить собственную площадь, чтобы улавливать как можно больше информации, замечать все чужие реакции и не допустить, вовремя пресечь любые попытки недобросовестной злонамеренной интерпретации моих мотивов, своевременно оправдаться, объясниться, доказать кому-то что-то. Я вся была снаружи, я вся была частями, я так и порывалась оказаться внутри каждого чужого мозга и увидеть себя чужими глазами, и то, что я видела этими чужими недобрыми, неумными, так наслаждающимися злорадством, так любящими не любить глазами, - то, что я видела ими, было смешно, жалко, нелепо, несуразно и отталкивающе. Человеческая сетчатка - трафарет с отверстием в форме человеческой фигурки с рогами и копытами, и каким бы идеальным не был воспринимаемый такой сетчаткой объект, будь он хоть наинепогрешимейшим совершенством, деформированные рахитичные колбочки и палочки фоторецепторов передадут в мозг информацию о наличии у наблюдаемого объекта роговых образований на голове и всех четырех конечностях.  

И вдруг эти несколько простейших слов, как заклинание невероятной мощности, одномоментно вправили этот вывих, ушили эту мою старую и, как мне казалось, неизлечимую грыжу, сняли эту застаревшую, намертво "прикоревшую", ставшую моей корой порчу, вернули моему сознанию его нормальные параметры и поместили его на его законное место: я всей своей сущностью прочувствовала, что необходимости защищаться нет, потому что рядом со мной тот, кто не только не нападет - поможет отразить всякое нападение, тот, кто никогда не подведет и не предаст по той простой причине, что он просто-напросто физически неспособен на подлость и предательство. Я лежала, как громом пораженная этим непривычным ошеломительным ощущением присутствия рядом человеческого существа, которое тебе вообще, ни на малую толику не волк.

Всего-то и надо: хотя бы кто-то один, кто хотя бы раз в жизни скажет эти семь волшебных букв - "я с тобой". Не "против тебя", не "вне себя от тебя", не "это все не для тебя", не "лучше без тебя", не "все вокруг лучше тебя", и не все эти неисчислимые нескончаемые "лучше бы тебе…" - "я с тобой", в чем отчетливо слышится слово "всегда".

Я двумя руками обхватила обнимающую меня руку и прижала к своему солнечному сплетению, очень скоро снова соскользнув в сон, крепкий и по-детски счастливый, каких не случалось очень-очень давно, по-моему, с самого детства, со времен летних каникул у бабушки.

 

 

 

*******

 

 

 

Бывает, проснувшись утром, ты машинально тянешься за телефоном на прикроватной тумбочке и, ничего такого не ожидая, включаешь его, как вдруг тот начинает яростно жужжать и вибрировать в твоей руке, не успевая получать уведомления об отправленных тебе за ночь сообщениях, непринятых звонках и полученных в соцсетях отметках и комментариях. С холодком под сердцем ты берешься открывать их, чтобы как можно скорее убедиться, что ничего непоправимого не стряслось, и видишь, что непоправимого, слава богу, действительно ничего не произошло, но случилось несколько мелких неприятностей, которые, в принципе, вполне можно было бы и не принимать близко к сердцу, но которые будут чадить в течение всего дня, а то и нескольких, исправно покрывая копотью твои внутренние линзы и омрачая настроение.

Первое, что я ощутила утром - подобную настороженность: напряженность человека в ожидании, когда включится его долго бывшее выключенным сознание. Я приготовилась к тому, что вот-вот в мой окончательно проснувшийся мозг рыболовными крючками вопьются многочисленные оповещения от разных систем организма: о том, что забитые мышцы ног сводит судорогой при малейшем движении, что вчерашняя мигрень вернулась с удвоенной силой, что адски першит в простуженном горле, что заглушенное морошковой настойкой накануне сосущее чувство обреченности никуда не делось и что средства, позволившего вчера это чувство немного притупить, было все-таки многовато для того, чтобы его употребление обошлось без досадных утренних последствий…

Но время шло, я внимательно прислушивалась к себе и не ощущала ничего, кроме небольшого мимолетного сожаления: все произошедшее накануне не оказалось, как того хотелось, сном, лес и долгая дорога по-прежнему оставались моей суровой явью, но ничего не болело, словно бы организм перешел в аварийный режим и мобилизировал все свои ресурсы на экстренную генеральную регенерацию. Я знала, что накопленная за прошедшие и еще предстоящие дни усталость настигнет меня потом, когда все закончится, и когда я, полностью разбитая, буду абсолютно недееспособна в течение нескольких суток.

Ивана рядом не было, не знаю, как ему удалось выбраться из спальника, не разбудив меня при этом. Дождь прекратился, ветер утих. Я вылезла из мешка и переоделась, сменив нижнее и термобелье. Куртка и мембранные штаны, не просохшие за ночь, были отсыревшими и находиться в них было неприятно.

Я выглянула из палатки: Ивана нигде не было, но его рюкзак лежал рядом с бревном у костра. На еще сумрачном, темно-сером предрассветном небе прямо над верхушками сосен висела невероятно крупная, громоздкая и яркая полная луна, на глазах грузно проседавшая все ниже, все глубже в утреннее марево, которое по мере восхода солнца все больше наполнялось густым теплым медово-золотистым светом, в лучах которого искрилась алмазная икра росы на траве.

Подкинув хвороста в едва тлеющий костер, я повесила над огнем приготовленный Иваном котелок с водой. Пока вода закипала, я сделала несколько снимков обильно обсыпанных тяжелыми каплями стеблей и, с трудом оторвавшись от этого необыкновенно живописного зрелища, занялась приготовлением завтрака. Закинув в кипяток макароны, я открыла банку с тушенкой. По правде говоря, мне всегда нравились макароны с тушенкой, при условии, что тушенка хорошая, качественная, без жира и хрящей, а макароны из твердых сортов пшеницы. Поэтому несмотря на то, что мне предстояло питаться этим незатейливым блюдом уже третий раз подряд, особых возражений против этого я не имела: оно мне пока не приелось. К тому же я была так голодна, что распространившийся в безветренном, по-утреннему выстуженном воздухе запах горячей сытной еды просто сводил с ума: это избитое засаленное клише, но да, действительно, так и есть - блюда высокой кухни в дорогом ресторане никогда не бывают такими вкусными, как самое безыскусное угощение на свежем воздухе.

С поверхности рукавов моей куртки поднимались тоненькие квелые струйки испаряющейся от жара костра влаги: я вся курилась, как идол какого-нибудь древнего божества.

Иван появился, когда я позавтракала и уже начала немного волноваться из-за того, что макароны совсем остынут к его возвращению. Мне хотелось как-то поприветствовать его, но на ум почему-то ничего не пришло. Приглашать его позавтракать не имело смысла, он и сам уже устроился на бревне с котелком и своей самодельной ложкой. Отпускать какую-нибудь дежурную ремарку по поводу прекрасной погоды было лень и тоже бессмысленно: Иван разнеженно щурился и улыбался, подставляя довольное лицо солнечным лучам. Говорить, что я рада его видеть было как-то глупо и фраза "я рада тебя видеть" имела не совсем тот, что мне требовалось, смысл.

Чувствуя подспудное напряжение, одновременно я ощущала странную эйфорию, гуляющую на дальних рубежах подсознания, которую я судорожно отгоняла туда. Я пыталась понять, почему я не разрешаю себе радоваться жизни, и что гложет меня: чувство бездарно теряемого времени? Но у меня не было никаких более важных, срочных и безотлагательных дел, если быть совсем уж честным, у меня вообще не было никаких дел, меня никто нигде не ждал, как и не было человека, на компанию которого я хотела бы поменять общество Ивана. Ощущение изнуренности и небезопасности ситуации? Но я не чувствовала такой уж чрезмерной усталости и опасность, безусловно, имевшую место быть, как смертельную я все-таки не расценивала. Нервозность от того, что все пошло не так? Но я не имела четких представлений, чего я хочу, какую цель преследую и чего жду от этой своей поездки, а потому любой поворот сюжета можно было бы назвать "все пошло не так". Дискомфорт непривычных условий? - но я уже начала потихоньку к ним привыкать...

Я чувствовала себя как ребенок, который смутно подозревает, что делает что-то, что нельзя: он не понимает, почему нельзя, ведь он не делает ничего плохого, и с ним не происходит ровным счетом ничего плохого, но который тем не менее чувствует себя плохим и виноватым, неизвестно перед кем и за что, но очень виноватым и не имеющим права делать то, что он делает, а потому убежденным, что в этой  ситуации ему правильнее было бы быть чем-то, прежде всего самим собой, недовольным и натянутым, как тетива, а вот расслабленно жмуриться от удовольствия - это совершенно недопустимо, неуместно, чудаковато, если не сказать жестче - придурковато - и попросту возмутительно.

Но, увидев Ивана, я испытала такой небывалый прилив нежности и умиротворения, что отпустила поводья и распахнула свое сознание для этого рвущегося в него понимания - понимания, что я не хотела бы оказаться сейчас в другом месте: мне хотелось быть именно там, где я находилась, потому что мне нравилось быть там, и эти мои переживания не назывались "я рада тебя видеть". Это назвалось "ты мне нравишься, мне хорошо с тобой, мне хорошо здесь и сейчас", и я смотрела на красивого молодого человека напротив и думала о том, почему я не могу - почему я считаю, что нельзя, неправильно, что я не должна, что не стоит - сказать ему все это.

А еще я думала о том, что два дня интенсивных многокилометровых прогулок незамедлительно отразились на внешнем виде моих бедер и прилегающих частей тела самым желательным образом и что… да, и что очень хотелось бы, чтобы такую красоту кто-то мог по достоинству оценить...

- Тебя можно поздравить? С твоей первой ночевкой в палатке в лесу? Понравилось? - Иван улыбался, глядя на меня с таким видом, словно знал о моих текущих крамольных мыслях, уж очень... осведомленным был его взгляд, но я с некоторым удивлением поймала себя на том, что меня это не смутило, хотя, зная меня, должно было.

Наоборот, я вдруг поняла, что была бы совсем не против, если бы так оно и было на самом деле: мне очень пришлось по душе это мое новое состояние - отсутствие - в отсутствие осуждения - страха осуждения и вызванного им нервического рефлекторного модифицирования себя и своего поведения таким образом, чтобы достичь максимального соответствия запросам каждого возникшего в поле зрения случайного прохожего, вопреки своим собственным запросам из гнусной внушаемой тебе путем осуждения убежденности в обязанности соответствовать запросам всех встречных-поперечных.

- Почему ты решил, что это моя первая ночевка в палатке? - я смотрела на него, больше не запрещая себе осознавать, что он очень нравится мне, и не боясь, что мой взгляд может выдать меня.

- Ты хотела спросить, как я догадался, что это твой первый раз? Смотри, войдешь во вкус, потом за уши не оттянешь! Глянь, что я принес, - одной рукой удерживая котелок, второй он протянул мне крышку от термоса, до краев полную сочной, до черноты бордовой брусники.

Я попробовала несколько ягод: они были не кислыми, но уже немного суховатыми.

- Не вкусно? Можно добавить в чай.

Сложив палатку и произведя все нужные манипуляции - вымыв котелок и закопав мусор - мы так и сделали: выпив чая с брусникой, отправились дальше, и уже через какое-то непродолжительное время вышли к узкой деревянной мощеной тропинке, внезапно обнаружившейся в лесной чаще. Кое-где старые доски разломились, обнажив внушительные деревянные скрепы-колышки, которыми они соединялись, местами тропа была затоплена, но большей частью находилась в отличном состоянии и идти по ней было, почти как по тротуару.

- Кто и зачем выложил здесь эту дорожку?

- На Севере деревянные сооружения не редкость. Здесь из дерева мостили дороги в поселках и гати на болотах, строили переливные плотины, здесь были даже деревянные взлетные полосы на аэродромах. Дерево постоянно смачивается водой и не гниет, становясь практически вечным: деревянные плотины, к примеру, служат, ни разу не ремонтированные, по три своих эксплуатационных срока. Эта дорожка ведет от одной из охотничьих избушек к водопаду, но, честно говоря, я не знаю, кто, когда и зачем сделал ее.

- Ты никогда не интересовался этим?

- Да как-то нет.

- Почему? Тебе не интересно?

- Наверное, не настолько. А почему тебе это кажется интересным? Зачем тебе эта информация? Что она тебе даст, как ты сможешь ее использовать?

- Любая информация может пригодиться в самый неожиданный момент. Да и просто любопытно. К тому же, надо же о чем-то разговаривать…

- Ты никогда не задумывалась, почему людям так мучительно, почти непереносимо молчание? Зачем им обязательно надо о чем-то говорить?

- Ну… прежде всего, чтобы произвести хорошее впечатление.

- Зачем?

- Ну, это как помахать белым флагом. Издалека выразить безобидность своих намерений и дружелюбие. Иначе есть риск, что тебя примут за человека, который что-то тайно злоумышляет, и предпримут в отношении тебя упреждающие меры.

- А если два человека уже выяснили, что никто ничего такого не замышляет?

- Ну, во-первых, человек - существо крайне переменчивое, биохимический состав его крови меняется постоянно и самым непредсказуемым, даже для него самого, образом. Во-вторых, хорошо знакомые люди, более-менее уверенные в отсутствии враждебности у своего партнера, и не ощущают настолько сильного дискомфорта в моменты так называемых неловких повисших пауз.

- Не такой сильный дискомфорт, но все равно испытывают. Более того, они не прекращают своих внутренних монологов, даже когда остаются наедине с собой. То есть, люди в буквальном смысле не замолкают ни на минуту.

- Я где-то читала, что люди разговаривают сами с собой, чтобы не утратить этого важного для нашего вида навыка: они постоянно упражняются в этом искусстве, оттачивают, так сказать, мастерство.

- Но почему этот навык так важен?

- Можно, я тоже расскажу тебе одну историю? - не дожидаясь его разрешения, точнее, понимая, что оно само собой разумеется, я сразу же продолжила. - Несколько раз в жизни со мной случалось что-то странное. Я словно бы забывала, как говорить. Это не было потерей голоса, и это не было нехваткой слов - я как будто не могла... не знаю, поймешь ли ты... Смотри: на филфаке мы учили несколько языков - латынь, праславянский, чешский, польский, болгарский - и... Я знала какое-то количество слов, правила и какие-то особенности и закономерности этих языков, но они не были частью моего разума. Они были как искусственные имплантанты. Имплантант входит в состав организма, но в нем нет кровесносных сосудов и нервных окончаний, и он никак не сообщается с системой. Мозг не может управлять им, он не болит и ты не чувствуешь его, хотя чувствуешь, что он есть внутри тебя. Таким же инородным телом становился мне и родной язык - он был в моем сознании в виде словарного запаса и знаний синтаксиса, но я не чувствовала это как живую часть меня, мозг не мог послать туда, в эту черную дыру, электрический сигнал и не получал сигналов оттуда. Я хотела говорить, и я знала, что сказать: пару раз меня так заклинивало на экзаменах в университете, когда я садилась отвечать перед преподавателем - сам понимаешь, насколько это неподходящий момент для подобного аутизма. Но, помня выученный материал, я смотрела на экзаменатора беспомощными растерянными глазенками и молчала, сама пребывая в ужасе от этого паралича отдела, ответственного за речевую деятельность. В последнее время такие приступы немоты все чаще находят на меня во время ссор с по-настоящему дорогими для меня людьми. Я могу быть очень зла или расстроена, но для меня становится совершенно невыполнимой эта несложная, казалось бы, задача - взять и сказать человеку обо всем, что меня не устраивает или ранит. Прекрасно осознавая, что мое поведение, мое партизанское молчание - это неправильно, так нельзя, я все равно продолжаю молчать, потому что не могу, я делаюсь физически не способной открыть рот и произнести несколько фраз.

Иван шел впереди меня, но я ни на секунду не сомневалась, что он слышит и самым внимательным образом слушает меня.

- Когда я закончила универ, отец пытался устроить меня на работу на кафедру в какой-нибудь ВУЗ: он считал, что журналистикой я не смогу себя прокормить. С этой просьбой он обратился к одному своему другу-чиновнику, а тот, в свою очередь, к своей давней приятельнице, декану одного из факультетов одного из технических институтов. Я со своим журналистским образованием на этом факультете была нужна приблизительно так же, как... кучер в коровнике. Но солидная почтенная патронесса-декантесса обещала придумать и ввести специально "под" меня какой-нибудь спецкурс. Ты это чувствуешь, да? Этот высосанный из фантомного пальца спецкурс был сто лет не нужен декану, он тысячу лет не был нужен студентам, а наша университетская программа состояла из таких вот "спецкурсов" процентов на восемьдесят. Вся моя сущность вставала на дыбы, протестуя против таких масштабов бессмысленности. Я была вынуждена находиться внутри этого всего, была вынуждена соглашаться с правилами, точнее, делать вид, что я принимаю эти правила и не считаю все происходящее дикостью и абсурдом, но иногда я проваливалась в бездну такого безнадежного отчаяния, что мой мозг отказывался находиться в этой действительности. Язык был проводником этой реальности в мой разум, язык и создавал эту реальность, и антивирусы моего мозга блокировали эту вредоносную программу. Я согласна, да, процентов девяносто производимого людьми текста - это текст, обладающий такой же ценностью, как университетские спецкурсы. Это просто шлак, коровья жвачка, совершенно бездумное, не рассуждающее сомнамбулическое повторение набора общепринятых максим и стереотипов, не несущих в себе ни крупицы смыслового наполнения, никак не доказуемых и не имеющих ни единого варианта практического применения. Но я все равно не могу представить, как можно обходиться вообще без слов.

Общаясь с Иваном, я, изумляя саму себя, раз за разом говорила то - и так - что раньше мне никогда и в голову не пришло бы озвучить. С Иваном же все получалось само собой. Люди не говорят о многих вещах даже не потому, что не задумываются над ними, и не потому, что им не всегда хватает интеллектуальных возможностей поддержать определенные темы, а потому лишь, что в обществе действует негласное, но строго соблюдаемое табу на "умничание". "Будь проще" требует социум от своих членов, обязывая их соответствовать невысокому, легко достижимому для каждого из участников речевой ситуации уровню, закрепляя тем самым за данной "простотой" статус общественной нормы, пока со временем любая "непростота" закономерно не начинает казаться эксцентричной, эпатажной, кичливой и жутко действующей на нервы.

Иван не шарахался от "странных" тем, как и не пугался сложных слов и предложений: он позволял мне быть собой и иметь мое мировоззрение, не соперничая со мной, не ревнуя к моим удачным, точным формулировкам, наблюдениям и выводам, не оспаривая из одного лишь духа противоречия моих предположений, не навязывая своих убеждений, не боясь разногласия и несовпадения во взглядах, которое люди всегда воспринимают исключительно как отрицание ценности их ценностей и опровержение правильности их жизненных правил, что для многих практически равнозначно отрицанию их права на существование. Иван не пытался каким-нибудь способом: с незлой дружеской или псевдо-дружеской, завуалированной или откровенно агрессивной насмешкой извратить, переврать, опошлить мои высказывания, и этой демонстрацией своей несклонности к противостоянию в сочетании с умением принимать посылаемое ему сообщение, он создавал настолько располагающую к дискуссии, вдохновляющую атмосферу, что, не собираясь поддерживать даже светской беседы ни о чем, я снова и снова вдруг обнаруживала себя углубившейся в такие философские дебри, в которые не отваживалась забираться даже в потаенных мыслях наедине с собой.    

- О чем вы разговариваете с друзьями? Если ты на самом деле потеряешь дар речи, о каких разговорах ты будешь жалеть, обсуждения каких тем тебе будет не хватать? - спросил Иван, не оборачиваясь, но я не успела ответить: пробираясь сквозь кусты, я не заметила развесистой паутины на ветвях и встряла в нее с ног до головы.

Я до анафилактического шока, до обморока, до нервного срыва боюсь пауков. Маленьких и огромных. Черных, зеленых и серых, цвета кожи утопленника. С голыми гладкими длинными лапами-антеннами и с короткими мохнатыми лапками. Живых и мертвых. Застывших в центре своей сети и свисающих на нитях откуда-то сверху. Неподвижных и бегущих, и больше всего - бегущих по мне. Я не могу вообразить себе ничего страшнее, чем запутавшееся в волосах насекомое. Я боюсь паука, когда он один, и до смерти боюсь, когда их много. Я боюсь самцов и неповоротливых разбухших самок с яйцами. В моем представлении ад - это не кипящая смола в котлах, а котлы, кишащие пауками. Ощущая, как паутина обволакивает мое лицо, налипает на кожу, тонкая, но поразительно жесткая, не рвущаяся, я забалансировала на грани панической атаки.

Иван подошел ко мне, лихорадочно отряхивающейся, и размашистым жестом отер ладонью мое лицо и шею под подбородком.  

- Ну конечно, еще и пауков она боится! Все? - он на всякий случай еще раз провел большими пальцами у меня по скулам от переносицы к вискам, словно бы вытирая не паутину, а слезы.

Несколько секунд он не отрываясь пристально смотрел на меня, продолжая держать мое лицо в своих теплых сухих ладонях, и я подумала, что сейчас он наклонится и поцелует меня, но он не сделал этого. Отпустив меня, он развернулся и направился по деревянной тропинке дальше.

- Я читал одну очень интересную статью о том, что у коллективных животных, в частности, у приматов, существуют самые разнообразные способы передачи одного очень специфического вида информации, - продолжил он, как ни в чем ни бывало, развивать свою мысль, давая понять, что моя арахнофобия не является достаточно весомым поводом прерывать увлекательный разговор.

Я не без усилия подавила разочарование от своих неоправдавшихся надежд: мне нестерпимо, до зуда в позвонках и ломоты в лопатках, хотелось, чтобы он сделал то, чего не сделал.

- А именно информации о нарушителях заведенных в группе порядков. Приматологи предположили, что распространение такого рода сведений было настолько важно для выживания группы, что все наработки в этом направлении закреплялись в генах в ходе эволюции, а у людей это и вовсе привело, ни много ни мало, к возникновению речи. То есть, человеческие языки появились для того, чтобы… ябедничать и кляузничать. Передавать шпионские донесения и писать доносы на врагов народа, то бишь, с целью оперативного реагирования и незамедлительного пресечения любых угрожающих общественному спокойствию отклонений от социальных догм. Сегодня человеческое общение, в общем и целом, продолжает выполнять это свое изначальное предназначение: подавляющее большинство задушевных дружеских бесед - это обсуждение, точнее - осуждение общих знакомых и незнакомых людей. Мужья жалуются на жен, жены на мужей, дети на родителей, родители на детей, друзья друг на друга, начальники на подчиненных, подчиненные на руководство. И если у тебя нет необходимости жаловаться и потрясать в праведном гневе воздетыми к небу тщедушными кулачками, говорить становится не о чем. Ты об этих "прачечных" для чужих костей будешь жалеть? Или вы с друзьями и коллегами дискутируете о чем-то более высоком?

- Конечно! - я еще больше разозлилась на него.

- О чем?

- Мы обсуждаем фильмы, книги и выставки, например! - я почему-то чувствовала себя глупее некуда.

- Зачем это обсуждать? Рецензии пишут, чтобы разжевать произведение тому, кто его не понял, но где гарантия, что твои разъяснения будут понятны? И уж тем более я не вижу смысла в разгромной критике: если произведение настолько плохо, зачем тратить свои душевные силы и время на подробное последовательное доказательство того, что оно плохо? - Иван говорил вещи, с которыми я никак не могла согласиться, но я совершенно не представляла, что я могла бы ему возразить, потому что по большому счету признавала его правоту.

Я долго училась распознавать и подавлять в себе это гаденькое чувство: желание отмахнуться от новой нестандартной трактовки или суждения по той только лишь причине, что оно не мое, а потому кажущееся бредовым для самовлюбленного человеческого сознания, непоколебимо убежденного в своем единоличном и безраздельном владении монополией на истину.

- Ты знаешь, что сейчас, в эту минуту со всех сторон за тобой наблюдают десятки глаз? - со свойственной ему непринужденностью сменил тему Иван, явно для того, чтобы дать немного остыть слишком накалившейся старой. - Ты их не видишь, но они тебя видят. Мороз по коже, да? У меня всегда вызывало недоумение, почему люди так не любят называть вещи своими именами и смертельно обижаются, если кто-то предаст огласке реальное положение вещей. Самый яркий пример - сказать другому человеку, что он не очень хорошо выглядит. Каждый человек, глядя в зеркало, прекрасно отдает себе отчет, что выглядит не ахти. Другой человек, глядя на него, точно также видит, что его собеседник далеко не в образцовой форме. Общаясь друг с другом, эти двое понимают, что каждый из них осознает этот факт. Но нет более простого и быстрого способа сделать человека своим заклятым врагом, чем сказать, что с ним что-то не так. С одним моим рыбаком однажды приключилась очень показательная в этом плане история. Он отморозил себе палец. Он сразу понял, что дело худо: палец почернел и с него слезла кожа. Но он несколько дней лежал дома с высоченной температурой и наотрез отказывался пойти к врачу, чтобы не услышать того, о чем уже и сам догадывался. То есть, пока слово "гангрена" не было произнесено, ему казалось, что все еще может обойтись и пройти само собой. Как будто ситуация возникает только в рамках текста и того, что не названо - пока оно не названо - не существует.

- Подожди, табуирование отдельных слов и целых комплексов определений, связанных с сакральными и интимными сферами жизни, существовало всегда. Человек научился бояться языка, как только изобрел его. Древние язычники свято верили, что реальность такова, каковы слова, которыми она описана. Есть такая хрестоматийная филфаковская иллюстрация, как язык влияет на восприятие своих носителей. В английском языке имеется всего один термин, обозначающий синий цвет, и результаты тестов показали, что англоговорящие люди не распознают оттенков синего, всех этих ультрамаринов, лазури, бирюзы, индиго, цвета морской волны, небесного, василькогового и прочих. Для них существует только "темно-синий" и "светло-синий". Правда, до конца пока не ясно, отсутствие ли номинаций для разных оттенков синего привело к тому, что люди перестали отличать совершенно разные, по сути, цвета, или же это своеобразный дальтонизм представителей определенного этноса стал причиной того, что названий для этих оттенков в их языке не появилось: непонятно, где причина, где следствие, но лингвистам кажется более правдоподобной первая версия.

- То есть, если в языке не будет понятия "мешки под глазами", то, глядя на своего собеседника, ты не будешь видеть отечности на его лице? Более того, по причине отсутствия определения для них, быть может, и сами мешки перестанут существовать?

- Послушай, я что, сегодня плохо выгляжу? Откуда эти примеры? Почему тебе пришло на ум именно это? - встрепенулась я, еще не отойдя от недавнего инцидента с несостоявшимся по какой-то неизвестной для меня причине поцелуем.

Иван засмеялся.

- Нет, ты отлично выглядишь. Не знаю, почему мне пришло это на ум именно это, но с тобой это однозначно никак не связано, поверь.

- Слава богу, спасибо и на этом… Мешки, скорей всего, существовать не перестанут. Просто ситуация, когда ты видишь перед собой человека с мешками под глазами, и ситуация, когда ты видишь перед собой интересного умного собеседника - это две кардинально разные ситуации, согласись. Хотя и ты, и твой собеседник остаетесь все теми же людьми с теми же мешками или без них. Меняя слова, описывающую ситуацию, мы получаем в корне иную ситуацию, не изменив в самой ситуации ровным счетом ничего. А иногда даже и слова менять не надо, достаточно всего-навсего переставить их местами. Прислушайся к формулировкам: "полная, но красивая" и "красивая, но полная". Чувствуешь? А есть еще один замечательный фокус. К любой, даже самой лестной характеристике, можно добавить одно коротенькое словечко - "слишком", и, вуаля, как по щелчку, ты меняешь "плюс" на "минус", белое на черное. "Слишком умный", "слишком добрый", "слишком веселый" - тебе даже не нужно утруждаться с обоснованием своих "а мне не нравится", ты просто берешь и последовательно, одно за другим, выключаешь, гасишь каждое привлекательное качество, заменяя его на его антоним.

- То есть, ты просто предлагаешь закрывать глаза на недостатки?

- Нет, я предлагаю открывать глаза на достоинства, а закрывать почаще имело бы смысл рот, - я не успела подумать, не прозвучала ли моя реплика слишком грубо и морализаторски, как услышала донесшийся до нас рокот падающий воды, а вскорости увидела и сам источник этого звука.

Водопад поражал воображение: тонны с грохотом низвергающейся воды образовывали сплошное полотно около тридцати метров в высоту и порядка полусотни метров в ширину, окутанное клубами концентрированной водяной пыли, в которой солнечный свет распадался на множество ярких, жирных радуг. Пока я, онемевшая от потрясения, застыв, рассматривала величественную природную феерию, Иван с самодовольством поглядывал на меня, по-кошачьи ублаготворенный произведенным на меня впечатлением.

- Да у вас тут прямо Исландия! А горячих термальных источников у вас здесь часом нет?

- Источников, к сожалению, нет, но есть кое-что другое, вечером увидишь! Здесь нам нужно спуститься вниз.

Стараясь держаться подальше от сокрушительного адского потока, там, где камни были не такими мокрыми и скользкими, мы начали спускаться со скалы. Это было несложно: сопка была довольно пологой, с многочисленными удобными выступами и выемками. Покрытая, как шерстью, мясистым сочным упругим мхом насыщенного зеленого цвета, она казалась громадным спящим животным, и ощущение одушевленности было настолько реалистичным и неотступным, что порой даже начинало казаться, что я улавливаю легкие движения, как от плавно поднимающейся и опускающейся исполинской грудной клетки, слышу едва ощутимое дыхание, хрипы и присвист от циркуляции воздуха в гигантских легких где-то глубоко внутри под этой непробиваемой моховой "шкурой".

Спустившись в каньон, мы направились в сторону моря, двигаясь по берегу шумной полноводной порожистой реки.

Чем дальше мы удалялись от громыхающего котла за нашими спинами, тем сильнее чувство экстатического восторга от увиденного сменялось запоздалым приступом страха. Взбудораженное воображение зачем-то начало перебирать варианты несчастных случаев, которыми могла быть чревата эта наша экстремальная прогулка, и снова и снова рисовало пошаговое развитие кошмарного сюжета: то подсовывало крупный план скользящих по мокрой глади скалы резиновых сапог в небольшом потоке вызванного этим скольжением камнепада, то монтировало клип о человеческом теле, стремительно несущемся, подскакивая на булыжниках, к смертоносному обрыву, то принималось показывать снятые замедленной съемкой кадры опрокидывающейся в камнедробительный водоворот крошечной фигурки в желтом дождевике - микроскопического пятнышка на фоне неистовствующей стихии неимоверной мощи. Со мной творилось то, что я для себя определяла как "сератониновое похмелье": я где-то читала, что передозировка "гормона радости" вызывает состояние, похожее на упомянутый синдром.

Оскаленные зловонные звериные пасти, с чавканьем засасывающая болотная трясина, разжавшейся пружиной взвивающиеся из-под ног змеи, незаметные под сухоломом бездонные провалы в скальной породе: как и накануне ночью, перед глазами беспорядочно сменялся калейдоскоп произвольно нашинкованных рисунков, но сейчас это были не детские фобии и боязнь "монстров под кроватью", - это было осознание вполне реальных угроз. Словно бы центры, ответственные за инстинкт самосохранения, долгое время работавшие в режиме сильнейших перегрузок, перестали справляться с фильтрацией множественных сигналов тревоги, поступавших извне и до некоторых пор успешно отсекаемых как несущественные, и эти сигналы сотней острых иголок вонзились в мой бедный спинной мозг, превратив его в ощетинившегося дикобраза.

 Желудок не отпускала стиснувшая его ледяная рука, ноги дрожали и подкашивались, и когда я начала думать, что больше не смогу сделать ни шага, мы вышли на берег моря: за очередным поворотом извилистого горного коридора вдруг открылась бескрайняя водная пустошь, безмятежно спокойная и неподвижная, без малейшей ряби и оттого кажущаяся матовой. Ущелье словно выплюнуло нас в небольшую камерную бухту, весь берег которой был устлан крупными, гладкими, отполированными ветром и водой камнями цвета скорлупы, тем более похожими на яйца доисторических птиц еще и потому, что все камни, словно подобранные, были практически одинаковыми по форме и размеру.

- Скоро начнется отлив. Нужно подождать, пока вода уйдет, и тогда мы сможем обогнуть скалу и дойти до тони.

Я с сомнением посмотрела на выступающий в море голый, совершенно лысый хребет, на котором не только не росло ни кустов, ни деревьев, на котором не было даже лишайников и мха. Волны облизывали его подножие и совершенно не верилось, что вода может отступить настолько, чтобы обнажилось дно. Я на секунду представила, что будет, если мы не успеем пройти вдоль скалы до начала прилива: на такую высокую отвесную стену не вскарабкаться, а вода поднимается метра на два, судя по линии, до которой облепливали поверхность основания водоросли, - то есть, во время прилива мы окажемся в самой настоящей западне.

- Да, такие случаи бывали. В разное время здесь погибли два туриста. И один местный рыбак, он увяз в глине, не смог вытянуть ногу. Так и стоял, глядя на прибывающую воду… Но ты не переживай. Мы успеем. Там совсем недалеко, - заверил меня Иван.

Я опустилась на камни, неожиданно теплые, нагретые уже нежданным-негаданным в такую пору солнцем, и, откинувшись на спину, распласталась на земле. Я чувствовала себя настолько бессильной, бестолковой, ни на что не способной, ничего не знающей и не умеющей, что мне оставалось только одно - отдаться на волю случая. Океанической приливной волной меня затопило чувство поистине буддийского смирения и фатализма, и мне вдруг стало все равно.

Иван молча поставил рядом с моей рукой крышку от термоса: до меня донесся хорошо узнаваемый и уже начавший становиться любимым запах морошки.  

Собрав выброшенных на берег волнами веток и обломков бревен, Иван начал разводить костер, время от времени поглядывая на меня с беспомощным состраданием и участием.

- Я устала, - пожаловалась я темному на фоне ясного синего неба мужскому силуэту надо мной.

- Я знаю.

- Я устала от холода. Я устала от сырости. Я устала от страха.

- Я вижу.

- Я устала от усталости.

- Знаю.

- Прости, я не хотела ныть и скулить, но я больше не могу.

- Можешь.

- А что случилось с тем твоим рыбаком? - вдруг вспомнился мне неоконченный рассказ Ивана.

- С которым?

- Который отморозил себе палец.

- А... Ему его ампутировали. Хорошо еще, что не всю ступню. 

Я застонала и закрыла глаза.

- Мой дед любил повторять, что в стародавние времена на Север бежали самые отчаянные - дед называл их "лихие" - люди: преступники, мятежники и прочие вольные духом нонконформисты всех мастей. Здесь никогда не было крепостного права, здесь спасались от преследования раскольники-старообрядцы, не пожелавшие признавать реформу церкви, произошедшую в семнадцатом веке: русский Север, как Америка, тут всегда жили люди сильные, патологически независимые и свободолюбивые, не признающие никакой иерархии, субординации и диктатуры. Мой дед свято верил, что Север сам выбирает себе людей, и если ты ему приглянешься, он тебя не отпустит. Может, именно поэтому тебя потянуло сюда? Может, это Север позвал тебя к себе, почуяв в тебе подходящей крепости твердыню духа? Вставай, все готово! Давай, давай, поднимайся! - Иван протянул мне руку и помог принять сидячее положение.

На этот раз на обед у нас была гречка с тушенкой.

- А на нас и сейчас смотрят десятки глаз? - спросила я, чтобы помочь себе отвлечься: уровень слез снова поднялся угрожающе высоко, предательская влага застыла вровень с бортами слезных протоков, просочившись, как грунтовые воды, из самых, казалось, недр солнечного сплетения - эпицентра набирающего обороты смерча напряжения.

- Сильное ощущение, да? Невидимые глаза прекрасно видят тебя, в то время как в городе тысячи наблюдаемых тобою глаз не замечают тебя в упор. Тебе знакомо это чувство? Что тебя упорно не видят в упор?

- Знакомо. Оно мне отлично знакомо. Можно, я расскажу тебе еще одну историю, пока я не совсем трезва: в таких вещах не так-то просто признаваться, особенно представителю противоположного пола.

Иван взял у меня крышку и сделал глоток настойки, всем своим видом выражая заинтересованность и ожидание исповеди.

- Мои тексты на редакционном сайте набирают ничтожное количество просмотров. Я маниакально педантично работаю над своими статьями, я оперирую большими, по-настоящему огромными объемами материала, стараюсь привести наиболее убедительные аргументы, тщательно продумываю каждую фразу и подбираю слова, чтобы максимально точно, без неконтролируемых подтекстов, выразить свою мысль. То, что я делаю, это, поверь мне, очень сложная и очень хорошая, действительно большая и качественная работа. Но меня не замечают. Словно бы злая ведьма наложила на меня проклятие невидимости. К этому невозможно привыкнуть и с этим невозможно научиться жить. Как бы ты не убеждал сам себя, что для тебя возможность делать то, что ты считаешь нужным, гораздо важнее, чем дешевая популярность, что ты счастлив, только когда работаешь, а постороннее внимание лишь нервирует и отвлекает от работы, что отсутствие ценителей никак не отменяет ценности твоих достижений, - ты все равно постоянно испытываешь это радиоактивное излучение пренебрежения. Сейчас даже опасность встретить дикое животное вызывает у меня парадоксальное упоение: я чувствую себя живой, я чувствую себя существующей, я не фантом, возникающий лишь в свете прожектора чужого взгляда, я материальна, я обладаю плотностью и массой, я объективно нахожусь в этом месте в это время безотносительно наличия либо неимения воспринимающей меня стороны. Понимаешь, о чем я говорю?

- У среднестатистического человека всего несколько, очень немного, шаблонов восприятия реальности. Если что-то пахнет, как роза, и выглядит, как роза, это может значить только одно - что это роза. Когда же что-то пахнет, как роза и выглядит, как роза, но розой не является, или же когда что-то определенно роза, но розой не пахнет и на розу не похоже - для получения такой информации просто нет нужных рецепторов и нейронов. Ее нечем воспринять и нечем доставить в мозг. Ты сама наложила на себя проклятие невидимости: ты не идешь навстречу читателю и никак не пытаешься облегчить ему задачу категоризации тебя. К слову, сектанты регулярно выкладывают в сеть свою музыку, картины и видеоролики. Знаешь, сколько у них просмотров?

- Сколько? - без особого интереса спросила я: я из тех несчастных, кто начисто лишен самозащитной способности психики утешаться получением сведений о падеже соседского скота.

- Едва-едва по сотне-другой.

- И как они с этим справляются?

- Они с этим не справляются. Целью художника является создание произведения. Безусловно, хочется, чтобы величию твоих творческих замыслов и качеству проделанной тобой каторжной работы отдали должное и воздали тебе по заслугам, но это желание не есть главная движущая сила, это не то, ради чего всего задумывалось.

- Главное не победа, а участие?

- Нет, главное - результат, продукт, а не зрительская реакция на него. Сектанты сосредоточены исключительно на творческом процессе и на достижении поставленных перед собой задач, а не на отслеживании судьбы своих творений. Во-вторых, сектанты умеют предельно четко определять свою целевую аудиторию. Игнорирование и издевательские комментарии зрителя, не способного понять передаваемый посыл, не может быть оскорбительным, замечания неискушенного необразованного критика не могут быть обидными, понимаешь? Тем более, это никак не может быть сигналом к прекращению творческой деятельности, и уж тем более, никак не может быть сигналом к прекращению существования самого художника.

- А как насчет непонимания тех, кто способен понять?

- Это, конечно, более болезненно, но, опять-таки, не для сектанта. Восприятие человека обусловлено сугубо... как бы это выразиться... углами наклона граней призмы ассоциаций воспринимающего, а отнюдь не характеристиками воспринимаемого объекта.

- Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что они думают и чувствуют, если ты никогда не разговаривал с ними?

- Просто когда ты находишься рядом с ними, все вдруг становится... подсвеченным. Это как озарение, прозрение, откровение - не знаю, как это назвать. Ты вдруг просто начинаешь все понимать, начинаешь видеть то, чего раньше не замечал. Это знание, эта картина просто берет и реализуется в твоем мозге во всех деталях и подробностях.

Я дотянулась до торчащего из рюкзака горлышка бутылки и налила себе еще немного настойки.

- Нам уже пора, - с сожалением врача, вынужденного сообщать пациенту невеселые известия, произнес Иван.

За разговором я не заметила, как на берегу, под наклоном уходящим в воду, появилась полоса зеленых камней, обросших мохнатыми водорослями. В один глоток выпив настойку, которую я наивно надеялась какое-то время потягивать и смаковать, я ухватилась за протянутую мне Иваном руку и поднялась на ноги. 

Морское дно было глиняным, плотным, туго пружинящим под подошвами сапог. Мое капризное настроение в очередной раз сменилось благостным, но я знала, что это ненадолго. Скоро силы снова истощатся, действие настойки закончится, и я опять начну жалеть себя и отчаянно хотеть немедленно прекратить все то, что со мной происходит.

Ослепительная солнечная дорожка, точнее, это уже больше напоминало взлетную полосу, миллиардами бликов сверкала на поверхности застывшей свинцовой акватории.

- Даже не верится, что еще вчера тут стояли пятиметровые волны, - прокомментировал Иван.

Порывами налетал ветер, нам в лицо то пыхали теплые, плотные, тучные от влаги воздушные сгустки-облачка, то вдруг по скулам начинали скользить холодные, свежие струи, вкусные и гораздо более пустотелые и легкие, чем теплые "увальни". Воздух был одновременно теплым и холодным, невесомым и увесистым, точнее, время от времени в прохладные разреженные воздушные массы вдруг вваливались потоки тепла, растворяясь в них, перемешиваясь с ними и согревая их, после чего в эту нагретую смесь врывалась очередная волна свежести, снова охлаждая ее, но не сразу, несколько мгновений поклубившись в конвекционных завихрениях.       

Иван не обманул: напугавшая меня отвесная сопка довольно скоро закончилась, и вдоль воды потянулась невысокая каменистая гряда ярко-фиолетового цвета, гладкие стенки которой пестрели темными витиеватыми прожилками и завитушками, похожими на диковинную вязь.

- В средневековье монахи местного монастыря добывали здесь аметисты, - рассказывая, Иван наклонился и какое-то время присматривался, выискивая что-то среди развалов камней.

Подобрав, наконец, один обломок, он протянул его мне: поднеся его ближе к глазам, им я не поверила - одна сторона булыжника была полностью покрыта сплошным слоем полупрозрачных светло-сиреневых кристаллов.

- Аметистовая щетка, - объяснил Иван.

- Да у вас тут настоящий остров сокровищ! - восхищенно выдохнула я, ничуть не покривив душой. - То есть, в моей жизни здесь одновременно развернулись два канонических сюжета: приключения на необитаемом острове и приключения на острове сокровищ.

- Ну, не остров, а полуостров. И не совсем необитаемый. И сокровища полудрагоценные…

- Приключения на полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ - такого сюжета в мировой классике, кажется, еще не было.

- Полуприключения тогда уж, - улыбнулся Иван.  

Фиолетовая поверхность удивительной гряды блестела и сверкала в лучах солнца, как театральная декорация к сказке.

- А еще поговаривают, кстати, будто во время войны где-то здесь неподалеку располагался штаб Аненербе.

- Аненербе? - переспросила я.

- "Наследие предков", в переводе с немецкого. Тайное подразделение эсэс, которое занималось поиском утраченных знаний древних сверхцивилизаций. Нацисты были одержимы идеей найти способы, которые позволили бы им увеличить потенциал их действующей армии. В частности, их внимание привлекли легенды о паранормальных способностях саамских шаманов, которые как будто умеют зазомбировать человека таким образом, что тот приобретает нечеловеческую силу и выносливость, после чего может пробегать огромные расстояния, поднимать запредельные для человеческого организма тяжести и побеждать в поединке с несколькими противниками, и при всем при этом, что особенно немаловажно, беспрекословно подчиняется всем приказаниям шамана.

- Тебе кажется, что мне недостаточно стресса, тебе хочется, чтобы я теперь еще и всякой чертовщины побоялась?

- Я читал, что среди "специалистов" Аненербе попадались и откровенные шарлатаны, и попросту психи, но большинство ученых были людьми трезвомыслящими, которые прекрасно знали истинную цену всем этим эзотерическим побасенкам. Все дело в том, что во время войны на фронт не отправляли людей с техническим образованием: они были нужны, чтобы проектировать новое оружие, изобретать новые медикаменты и так далее. А вот всякие маловразумительные гуманитарии, - Иван взглянул на меня с улыбкой, - в этом плане были совершенно бесполезны. Историкам, философам и филологам приходилось как-то выкручиваться и вешать лапшу о колдунах и психотронном супероружии предков. Учитывая поголовное увлечение представителей нацистской политической элиты оккультными практиками и тот факт, что количество обладателей дипломов о высшем образовании среди них практически равнялось нулю, особого труда это не составляло. Экспедиции по поиску мифических старинных архивов манускриптов и артефактов безоговорочно и щедро финансировались, даже несмотря на постоянно растущие военные расходы.

Слушая Ивана, я периодически останавливалась, чтобы сделать несколько снимков заката. Солнце стало прямо на глазах погружаться в воду: вот оно мокнуло в нее самый кончик своего диска, вот уже опустилось "по пояс", а вот уже его совсем не стало, только алая полоса по краю неба залила водную гладь малиновыми чернилами, словно бы солнце, растворившись в воде, как кубик сахара в чае, окрасило ее в свой пурпурный цвет.  

- Вон уже наша тоня, - кивнул Иван в сторону показавшихся вдалеке приземистых кособоких строений.

Тоня представляла собой тесненькую избушечку с настолько низкими потолками, что нам с Иваном приходилось пригибаться, иначе мы упирались макушкой в потолок. Помещение делилось на две части: в прихожей-кухне стоял грубо сколоченный разделочный стол и небольшая кирпичная печурка-плита с двумя дисками, сложенными из чугунных колец. Прохудившийся проем топки раскрошился и вокруг расхлябанной железной коробки дверцы зияли зазоры. На стене висела полка с посудой, преимущественно жестяной и алюминиевой, под которой был закреплен рукомойник с ведром под ним. Во второй, спальной комнате вдоль стен стояли три двухъярусные самодельные деревянные кровати со скрученными в рулоны матрасами, стол с двумя стульями у окна и печка-буржуйка в углу.  

- Тони ничейные, но летом, как правило, они не пустуют, в них останавливаются всякие любопытные экземпляры: дикие туристы, краеведы-любители и фанаты велотрекинга, - пока Иван растапливал обе печи, на кухне и в спальне, я сварила кофе, сладкие поскребыши которого обнаружились в пакете в небольшой кладовке, что показалось мне истинным божьим чудом и роскошным подарком неблагосклонной ко мне в последнее время судьбы.

По-быстрому выпив кофе: уже начинало темнеть, - Иван отправился топить баню. Несмотря на усталось, я увязалась за ним: мне совершенно нечем было заняться в тоне.

На улице под дождевыми стоками обеих построек стояли огромные алюминиевые чаны, до краев полные дождевой воды. Ею и предполагалось мыться, другой пресной воды на мысу не было, благо дожди льют здесь часто. Иван заполнил этой водой бак в бане, после чего при помощи механического насоса накачал морской воды во вместительную алюминиевую емкость на берегу, назначение которой оставалось мне не ясным: я предположила, что это вместилище для хранения рыбы, Иван же загадочно отмалчивался:

- Сама скоро все увидишь.

Затем мы насобирали на литорали длинных широких листьев ламинарии, которые отнесли и закинули в тот же загадочный уличный резервуар. Закончив эту непонятную для меня шаманскую деятельность, мы захватили с собой свечей из тони и отправились в протопившуюся к тому моменту баню: я бодро вышагивала за Иваном, не подозревая, что меня ждет, и будучи уверенной, что мыться мы будем, не как иначе, как, конечно же, по очереди.

Однако оказавшись в предбаннике, Иван, словно это было чем-то само собой разумеющимся, не выразив ни малейшего смятения и колебаний, разделся и, мелькнув в дверном проеме: на секунду перед моими глазами, хотя я и старалась не смотреть в его сторону, оказался его красивый спортивный незагорелый белый вид сзади, как-то особенно эффектно подсвеченный светом свечей, - исчез за скрипучей просевшей дверью. Я терпеливо уселась на скамью, чтобы подождать, когда он выйдет, уступив место мне, однако Иван не спешил, а я совсем окоченела.

- Ты там скоро? - этот вопрос мы прокричали друг другу одновременно.

- Иди сюда, что ты там возишься, холодно же! - добавил Иван, пока я соображала, что это такое я только что услышала.

- Ты что, хочешь сказать...

-  Иди сюда, баня старая, дырявая вся, остывает быстро!

Я увидела в зеркале на стене свое озадаченное вытянувшееся лицо и, на автопилоте сняв с себя остававшуюся несвежую одежду, шустро - было жутко холодно - шмыгнула в жаркую парилку.

В скупом свете керосиновой лампы в пару едва-едва угадывались очертания печи и полок, но, казалось, я каким-то новым неведомым органом "видела", как Иван улыбается, вытянувшись на верхней полке, расслабленный и удовлетворенный. Я взяла замоченный в тазу березовый веник и, положив его на нижнюю полку, как это делала бабушка в моем детстве, села на него. В баке гулко кипела вода, со звонким звуком стучали капли о металлическое дно подставленного под протекающий кран ведра, в воздухе пахло мокрой глиной, настоями трав, накаленными камнями, прогретой древесиной, старой пылью, чистой водой: банный дух был ядреный, питательный, напитывающий, целебный, исцеляющий.

Исцелять - "лечить". Ис-цел-ять - "делать целым". Лечить - "делать целым". Как и "целовать".

- Ну что, ты готова узнать предназначение сверхсекретной прихотронной саамской бадьи на берегу? - раздался из темноты голос Ивана.

- Просто умираю от любопытства!

- Идем!

- Что, так?

- А так думала? Банные халаты и одноразовые тапочки в стоимость номера, прости, не входят!

- Без всего? Босиком? Ты с ума сошел! Там же собачий холод!

- Доверься мне.

Мы вышли из бани и голышом побежали к берегу моря.

Я обнимала себя за плечи, чтобы хоть немного защититься от ветра и прикрыться, но Иван на мою наготу никак не реагировал. В который уже раз удивив - и даже шокировав - саму себя ни разу не задерделась по-девичьи и я: с Иваном мне с поразительной легкостью удавалось не видеть ничего такого в том, в чем обычно не видеть ничего такого не получалось никак. Сама себя не узнавая, я делала то, что, как мне казалось раньше, никогда не смогла бы сделать - но вот я оказывалась в обстоятельствах, когда я была вынуждена делать это и я делала, и даже более того: я делала это без насилия над собой и… не без удовольствия.

Мутная вода, нагретая небольшим отопительным котлом, приваренным к задней стенке чана, испускала неописуемое зловоние и своим запахом, а пуще прежнего своим грязно-зеленым цветом напоминала выгребную яму.

- Не исландские горячие источники, конечно, но тоже вполне себе своеобычно, - пояснил Иван, поднимаясь по лесенке: я снова получила возможность лицезреть стальные мышцы одной из самых интимных анатомических деталей человеческого тела, в этом конкретном случае более чем достойного внимания.

Перешагнув через борт, Иван без раздумий и заминок окунулся в сомнительное месиво. На дрожащих от холода ногах я поднялась за ним по скользким холодным металлическим перекладинам и с опаской потрогала воду пальцами: стопа погрузилась в обвившие ее змеиные клубки ламинарий. От неожиданности и отвращения я непроизвольно вздрогнула, и только стеснение: Иван беззастенчиво и совершенно не таясь рассматривал меня с провокационной полуулыбкой - и лютый холод не позволили мне отказаться от этой неоднозначной затеи. Задержав дыхание, я поспешила спрятаться от пронизывающего ветра и наглого мужского взгляда в до дурноты дурнопахнущей суспензии.

Горячая среда радушно приняла меня в себя, сомкнувшись у меня под подбородком и мгновенно согревая. Выловив одну, широкую, как шарф, ленту ламинарии, я обмотала ее вокруг груди наподобие лифа. 

- А водоросли здесь зачем?

- Ну ты даешь! Это же очень полезная вещь! В городе такое спа стоит баснословных денег!

- Суровое поморское "спа".

- А между тем ты зря смеешься. Эта штука  реанимирует: завтра ты проснешься, как заново рожденная!

Сероводородный запах водорослей вскоре перестал бить в нос, а еще через какое-то время и вовсе сделался почти неощутимым. Где-то перед нами в сгущающейся, все больше наливающейся чернотой кисельной серости с шумом выплескивались на берег волны, обдавая наши лица промозглым аэрозолем и создавая на волосах невесомую тончайшую вуаль из микро-капель воды. Студеные дуновения с моря контрастировали с чувством согретости в горячей ванной, многократно усиливая и без того пронзительное, почти лихорадочное чувство наслаждения теплом: казалось, что медитировать таким образом можно просто вечно.

Как ни странно, но ничего романтического в нашем совместном купании обнаженными не было, все было как-то... "чисто по-дружески". Мы были просто два бесконечно замученных путника, два прошедших сквозь огонь и воду боевых товарища, два потерявшихся на просторах вселенной межгаллактических странника, две родные, уставшие от своих одиноких скитаний души.

В небе над морем колыхались малиново-розовые всполохи, которые я приняла за остаточные проблески заката.

- Нет, это не закат. Это северное сияние.

- Красиво, - послушно восхитилась я.

- Красиво? И только? Это все, что ты можешь сказать? Ты хоть знаешь, что северное сияние такого цвета - это очень редкий природный феномен?

- Не знаю, откуда мне знать? Я и северное сияние-то вижу впервые!

Иван покачал головой, сокрушаясь над моим непобедимым невежеством.

Не знаю, сколько времени мы провели в купели на морском берегу. Выбрались из нее мы только тогда, когда кожа на ладонях совсем скукожилась, а огонь в печурке погас и вода начала остывать. Вернувшись в баню, мы наскоро обмылись - без мыла, но после ванны с морской солью крайней нужды в мыле и не было, - и, в отсутствие полотенец кое-как отряхнув с себя воду, с совершенно неземным блаженством переоделись в чистую одежду и вернулись в нашу теплую тоню.

Поужинали мы сухарями с чаем: что-то готовить сил и времени уже просто не было. В трубе печи завывал поднявшийся к вечеру ветер, черное-черное стекло окна было сплошь покрыто тяжелыми каплями конденсата, то и дело срывавшимися вниз, оставляя за собой голую чистую дорожку, очень скоро опять запотевавшую, покрывавшуюся мелкими бисеринками воды, на глазах разбухающими, грузнеющими от накопленной влаги, готовыми превратиться в следующий верткий юркий ручеек.

Я видела наши отражения на темном стекле, видела отражение свечей на столе между нами, слышала, как шумят морские волны за окном.

- Окна тони обязательно должны были выходить на море: рыбакам было необходимо иметь возможность постоянно видеть сети. У окна непременно кто-то дежурил, обычно это был кто-то из малолетних детей или старик-отец - кто-то не годный для более серьезной работы. В море мужчины выходили и днем, и ночью, поэтому если рыбак жил в тоне с семьей, женщины и дети спали в отдельной комнате: никакой дискриминации и сегрегации, это нужно было для того, чтобы мужчины не мешали домочадцам ночью, и чтобы жены не будили отдыхающих мужей днем. Дед говорил, что в мужской половине обитали те, кто "жил по луне", а в женской - те, кто "жил по солнцу".

Я слушала его, не отрываясь рассматривая его лицо: мне нравились его уже довольно глубоко прочерченные ироничные добродушные росчерки, разбегавшиеся от внешних уголков век к вискам, когда он улыбался, нравились мелкие скобки вокруг рта, нравилось, когда он то чуть поджимал губы, то слегка прикусывал нинюю, то проводил по ней кончиком языка. Человеческая мимика, в частности, мимические морщинки - основной источник информации о человеке: определенные эмоции вызывают строго определенные выражения лица и наносят на него закономерный рисунок, проявляя кристаллическую решетку сущности его обладателя. Пучок лучей на лице молодого мужчины напротив меня испускал сильнейшее информационное излучение, от которого стрелки моих измерительных приборов прибивало к самой дальней границе красного сектора, указывающего на максимальное значение признака: и в данном случае это был такой уникальный редчайший признак, как немелочность - свойство взрослого, прекрасно развитого и умопомрачительно красивого интеллекта.

Современные стандарты красоты предписывают отсутствие даже самых незначительных морщин, тем самым стирая с человеческих лиц процентов девяносто информационных сигналов: глядя на такое лицо, ты чувствуешь, как зонды твоих марсоходов скользят по пустому стерильному пространству, пытаясь взять образцы грунта, но снова и снова зачерпывая в свои пробирки лишь разреженный воздух и посылая в центр управления скудные данные - воды на планете нет, атмосферы практически нет, зарождение жизни в таких природных условиях вряд ли возможно…  

- Послушай, я должен тебе кое-что сказать, - Иван сидел, откинувшись на спинку стула, положив одну вытянутую руку на столешницу, вторую себе на бедро, и говорил таким же ровным, повествовательным тоном, каким только что рассказывал об обычаях поморских рыболовов. - Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу.

Прямолинейность и непринужденность его признания была настолько ошарашивающей, что я странным образом даже не была ошарашена: по всей видимости, поначалу мне просто показалось, что я ослышалась или что-то не так поняла.

- Прости?

- Еще одну ночь рядом с тобой я не выдержу, - не отступил от своего Иван, не поддавшись на мое негласное подталкивание дружно сделать вид, что ничего такого он ввиду не имел.

- Что ты хочешь этим сказать? Мне лечь отдельно?

- Спальник только один. К тому же, боюсь, это не очень поможет.

- И... что ты предлагаешь, боюсь спросить?

- Я просто озвучиваю, как обстоят дела, - он сидел, не шевелясь, ни на миллиметр не изменив положения своего тела, в то время как я по мере осмысления услышанного начала все больше ерзать на стуле.

- То есть, ты вынуждаешь меня придумать решение этой проблемы.

- Только ты и можешь.

- Я правильно тебя поняла: ты предлагаешь мне… заняться сексом? Потому что тебе очень надо, а с меня... не убудет?

- Несколько утрированно, но, если хочешь, можно сказать и так.

Я непроизвольно нервически хохотнула.

- Ты серьезно?

- Прости, но что не так?

- Эээ, я даже не знаю, что тебе на это ответить...

- Я просто подумал, что мы оба слишком устали для длительной неуклюжей и не особо нужной прелюдии, ведь все и так уже...

- Как? - я смотрела на него, не веря своим ушам и не переставая улыбаться, в то время как Иван продолжал оставаться абсолютно невозмутимым.

- Так, как, с твоей точки зрения, нельзя, и я правда не понимаю, почему.

- Ну... Если честно, я тоже не знаю, почему так нельзя. Почему-то нельзя. Так не принято. Нужно же как бы узнать друг друга получше, что ли… - я тянула время, чтобы хоть немного собраться с мыслями и чтобы заставить себя начать уже, наконец, оторопевать от происходящего, но так и не сумев вызвать в себе своего любимого неотъемлемого чувства "не своей тарелки": тщательно обшарив все свои внутренние закоулки, возмущения нарушением нерушимых устоев я так нигде и не обнаружила.

- Красоту видно сразу. Ум видно сразу. Всегда сразу видно, с кем ты имеешь дело. Если ты недостаточно сообразителен, чтобы оценить это сходу, ты не оценишь этого и потом. Буквально на днях, к слову,  я прочел одну статью в оставленном кем-то из моих рыбаков журнале - о том, что жены самых известных маньяков, как та же супруга Чикатило, на протяжении десятков лет даже не подозревали, что их мужья серийные убийцы. Можешь себе такое представить? Благоверный искромсал десятки людей, а у жены не возникло даже тени сомнений, что что-то не так. Есть какие-то внешние приметы, которые невозможно скрыть, а есть такие, которые ты не разглядишь, даже прожив с человеком бок о бок целую вечность.

- Этот твой пример звучит немного устрашающе, если честно.

- Да, согласен, крайне неудачный выбор для иллюстрации моей мысли, просто меня поразила эта статья. Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - Иван замолчал, словно окончательно исчерпав все свои доводы и силы их приводить.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза: я - с плохо контролирумым волнением и замешательством, Иван - с таким видом, словно просил у меня всего лишь еще одну чашку кофе.

- Хорошо, и как ты себе все это представляешь? - я встала из-за стола и, подойдя к кровати, легла на расстеленный поверх матраса спальник, сцепив пальцы на животе и расставив согнутые в коленях ноги, как на приеме у гинеколога. - Так?

Я придуривалась и ерничала, но Иван шутки не понял, или сделал вид, что не понял. Ничуть не задетый моим скоморошеством, он с встал со стула и снял футболку, не торопясь, без суеты и спешки, которые в массовом сознании и голливудских мелодрамах ассоциируются с безудержной самозабвенной страстью, а как по мне, придают кинопостельным сценам несколько ветеринарное звучание, не говоря уже о том, что это одно из самых затасканных и растиражированных клише.

Затем, звякнув пряжкой ремня, он так же не спеша снял джинсы, и я, все еще не веря, что все это происходит - что все это происходит так, как происходит - словно загипнотизированная, тоже разделась. Сердце колотилось в пересохшем горле: еще никогда я не испытывала такого… захватывающего страха.

Иван подошел к кровати и опустился на меня. Не отрываясь, мы смотрели друг на друга все время, пока он оставался на мне и во мне, и отважиться на это зрительное соединение было намного страшнее и сложнее, чем на физическую близость, потому что оно требовало одного очень специфического умения. Умения заниматься сексом без детского стыдливого избегания осознания происходящего, выражающегося в попытках "облагородить" и оправдать этот "неприличный" для незрелой психики процесс, подогнав его под один из укорененных в коллективном бессознательном и кажущихся наиболее "фотогеничными" канонов: либо изображая ту самую голливудскую роковую животную страсть, затмевающую разум и извиняющую подобное "падение", либо играя в послушно уступающих давлению патриархальных традиций смиренных добропорядочных невольников супружеского долга. Потому что идея, что трогать, прикасаться к человеку и заниматься с ним любовью можно по одной простой, самой естественной и единственно здоровой причине - потому что он красивый и безумно тебе нравится, - в обществе почему-то никак не приживается.    

Приближаясь к кульминации, Иван обнял меня, прижав мои руки к моим собственным бокам так, что это уже больше походило на захват: я не могла двигаться и не смогла бы вырваться, если бы мне вдруг это понадобилось, и, судя по всему, неосознанно он и преследовал именно эту цель - любой ценой удержать меня, не дать мне перестать быть с ним. Интенсивность его желания и удовольствие, которое доставляло ему мое присутствие, восхищение, которое он не боялся не скрывать, вливались в меня мощными потоками жизненной энергии, оживляли, делали живой и вызывали всезаполняющее чувство почти религиозной благодарности за эту такую искреннюю безусловную любовь: ту самую, которая от слова "любование", ту самую, которой мне еще не доводилось испытывать - к себе и самой.

Какое-то время, отдыхая, Иван лежал на мне, не шевелясь, после чего устало перекатился на спальник: без него сразу стало легко, но очень холодно и пусто.

- Спасибо, - поблагодарил он вдруг, и в его голосе не прозвучало и намека на иронию.

- Это так странно!

- Что?

- За такое не благодарят.

- За какое такое?

- А за что ты благодаришь?

- За тебя.

- Ааа... - я, устала, замерзла, очень хотела спать и попыталась нашарить и надеть свое термобелье, которое использовала вместо пижамы.

- Подожди, - остановил меня Иван, возвращаясь на свое только что покинутое место и согревая меня способом, которым согревал несколькими минутами раньше.

- Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься, - он во второй раз тяжело опустился рядом.

- Знаешь, тогда тебе тоже спасибо.

- За что?

- За твою… не жадность. Сегодня люди до приступов апноэ боятся обнаружить свое неравнодушие к кому-либо. Как будто признание в симпатии ставит их в унизительное положение безличной песчинки в фан-клубе кого-то более... высокорангового и успешного в эволюционной гонке.

- Знаешь, в детстве я профессионально занимался спортивной гимнастикой. И я до сих пор прекрасно помню свои ощущения, когда я видел, что кто-то делает какие-то элементы лучше, чем я: обида, страшная ненависть к себе и острое желание узнать о том, кому я завидую, что-нибудь порочащее, какой-нибудь компромат, который дискредитировал бы все его достижения на корню. И это при том, что я был одним из лучших, если не лучшим учеником своего тренера. Красивых, умных и талантливых людей невозможно не любить, и именно поэтому их невозможно любить. Осознавать свою "хужесть" действительно очень больно и страшно. Страшно быть выбракованным, сошедшим с дистанции, не прошедшим эволюционный кастинг. Известно же, что зависть - это шпоры эволюции.

- Но на самом деле ведь все получается с точностью до наоборот: на протяжении всей истории люди из зависти уничтожали самых лучших своих представителей, способствуя тем самым, скорее, отрицательному отбору.

- Именно поэтому ген зависти и доминантный. Но в процессе эволюции у человека постоянно формировались все новые и новые отделы мозга, которые брали на себя управление все более и более сложными процессами. Мне кажется, что у человека просто не может не появиться новый центр, который позволит ему сознательно управлять своими безусловными рефлексами и инстинктами. Держать себя в психологически обоснованной узде и окорачивать свою гормональную систему, прекращая или стимулируя выработку тех или иных гормонов и нейромедиаторов в зависимости от конкретного момента. Как диабетики сами рассчитывают необходимое им количество инсулина, точно так же - только не при помощи инъекций, а по велению разума - человек научится дозировать и другие гормоны, которые сейчас впрыскиваются в кровь автоматически: человек действует, не думая, зачастую вопреки собственной воле, логике и воплям рассудка. Тысячи лет такой механизм действительно был оправдан: в жизни пещерного человека существовало слишком много опасностей, в то время как процесс мышления был слишком нерастропным. Адреналин и кортизол, которые впрыскивался в кровь при малейшем колебании тени, позволяли питекантропу унести ноги еще до того, как питекантроп успевал скумекать, что тень, от которой он предусмотрительно от греха шарахнулся, это тень от саблезубого тигра. Сегодня адреналин и кортизол выбрасываются в кровь так же автоматически и в тех же объемах, что и тысячи лет назад, и это при том, что самая большая опасность, которая грозит современному потомку питекантропа - отсутствие свободных мест на парковке. Непродуктивные неоправданные эмоции - самая насущная и острая проблема современного общества. Депрессии у благополучных, во всех отношениях состоявшихся людей, безрезультатные попытки управления гневом, сильнейший стресс, который человек испытывает из-за мелочей - все это последствия колоссального профицита гормонов. Человек достаточно хорошо изучил себя, чтобы самому решать, сколько в той или иной ситуации ему требуется кортизола, адреналина, серотонина или окситоцина.

- Ты подводишь к тому, что у твоих сектантов уже есть такой отдел в мозге?

- Очень похоже на то. Естественный отбор больше не нужен. Сегодня можно позволить себе не участвовать в гонках по трупам на вершину пищевой цепи. Сектанты не боятся быть аутсайдерами, не боятся быть униженными. Гораздо больше они боятся унизить другого нечаянной демонстрацией своего превосходства. Унизить другого человека для них во много раз унизительнее, чем быть униженным самому. Человек с чувством собственного достоинства никогда не позволит себе пренебрежительного отношения к ближнему даже не потому, что он бережно относится к чужим чувствам, а потому, что это ниже его достоинства. И именно поэтому сектанты не боятся выражать свою симпатию: состояние влюбленности они считают единственным действительно достойным и приемлемым вариантом смысла жизни, не говоря уже о том, что они считают это состояние главным ее условием. Существуют такие понятия, как "ароматерапия", "арт-терапия", "цветотерапия": люди ведь тоже готовы согласиться с допущением, что красивые, "радующие глаз и душу" вещи обладают лечебным действием. Но лечат не цвета, не запахи, не произведения искусства и не звуки - лечит аккурат это состояние влюбленности в нечто прекрасное, процесс "пролюбливания", вбирания в себя красоты. Поэтому, отказываясь замечать и любить что-то по-настоящему замечательное, люди делают хуже только самим себе, лишая себя очень действенного медикамента. Но мне кажется, что ты нехватки внимания, особенно мужского, испытывать не должна.

- Спасибо тебе, конечно, за комплимент, но, знаешь, все как раз наоборот. У меня с этим большие проблемы, и я не верю, что признаюсь тебе в таком.

- Потому что на самом деле для тебя это не имеет значения.

- Почему ты так думаешь? Как любую женщину, меня это задевает. Я чем-то отпугиваю мужчин.

- У тебя есть молодой человек?

Я на секунду задумалась.

- Я даже не знаю, что тебе ответить на это. Мы с ним… мы с ним не готовы хоть чем-то пожертвовать друг ради друга, понимаешь? Мне не нравятся такие отношения даже не потому, что он не готов брать ответственность за меня, мне не нравится собственное ощущение безответственности. Мне хотелось бы переживать за человека, который рядом со мной, хотелось бы, чтобы мне было не все равно, чтобы мне было до него дело. А про нас нельзя сказать, что нам есть дело друг до друга. Формально, конечно, есть, но только формально. Нам с ним неплохо вместе, но и друг без друга нам не плохо. Поэтому я не могу назвать такие отношения "у меня есть мужчина". Мне холодно. Давай заберемся в мешок.

- Подожди...

За ту ночь он пресекал мое желание забраться в мешок восемь раз. У меня даже не было возможности побояться то и дело чудившегося мне на фоне темного квадрата незанавешенного окна еще более черного контура, напоминавшего медвежью башку.

Наутро я думала, что не смогу ходить.

 

 

 

*******

 

 

 

В детстве, просыпаясь утром у бабушки в деревне, я часто какое-то время лежала, не вставая и не открывая глаз, прислушиваясь к звукам существующей вокруг действительности: надрывное кудахтанье чем-то встревоженного петуха, захлебывающийся лай далекой недалекой собаки, шелест листьев в саду, суматошное птичье щебетание, постукивание топора, потрескивание дров в растопленной с утра пораньше бабушкой печи, - не задумываясь над этим, не вдумываясь, я получала исчерпывающую информацию о населенности, обитаемости пространства, основательной освоенности его человеком, информацию, наполняющую тебя глубинной умиротворяющей уверенностью в доброжелательности и благоустроенности окружающей среды.

В городе подобных пробуждений не бывает. В городской какофонии не вычленяются отдельные слагаемые, кроме, разве что, воя сирен, сообщающих о происходящей где-то беде и погружающих в больничное тоскливо-тревожное состояние латентного сопереживания чужому одинокому обреченному противостоянию силе, как-то повлиять на которую выше человеческих возможностей, которую некоторые считают посылаемыми человеку свыше испытаниями, кто-то - просто чередой несчастных случайностей, кто-то - эффектом бумеранга и расплатой за причиненное миру зло, что все суть одно и то же. Не получая жизненно необходимых подтверждений неагресивности и неопасности окружающего мира, реликтовые участки мозга вопринимают это как ситуацию угрозы для жизни: живя в городе ты подсознательно ощущаешь себя уязвимым со всех сторон, незащищенным и - глубоко и всеобъемлюще, хотя на первый взгляд и, казалось бы, совершенно беспричинно несчастным.  

Проснувшись утром в тоне, я поняла, что в полудреме по давно забытой привычке прислушиваюсь к таким знакомым, родным, таким счастливым звукам: шипение смолы на дровах в печи, похлопывание колеблемой ветром, неплотно прикрытой двери бани во дворе, кононада капель дождя по крыше, "угромчающаяся" при порывах ветра, бульканье закипающего чайника и новый, но идеально вписавшийся в этот дивный набор шум волн.

Дождь шел всю ночь, не прекращаясь ни на минуту, я слышала, как он барабанил по подоконникам, порой убаюкивающе, порой, наоборот, выдергивая из сна, словно бы разозлившись на уснувшего и переставшего слушать его виртуозные импровизации невнимательного невоспитанного слушателя.

Приоткрыв глаза, я увидела Ивана, сидящего за столом: он чинил какое-то, по всей видимости, рыбацкое приспособление. Я вдруг поймала себя на том, что немного побаиваюсь первой встречи с ним сейчас, после того, как в наших отношениях произошли такие большие изменения: это была та самая, уже, наверное, намертво въевшаяся в структуры женской природы утренняя боязнь "послеперворазия" - страх встретиться с "отношением матроса", страх увидеть пустой равнодушный взгляд человека, получившего желаемое и утратившего к нему интерес: даже никогда не сталкивавшаяся с подобным обращением самая избалованная мужским поклонением фем фаталь даже с самым галантным и деликатным партнером, наверное, все равно не застрахована от подобных опасений - хотя бы в их зачаточной форме.

- Ты даже не представляешь себе, как ты мне нравишься, - услышала я голос Ивана: он сказал это, не отрываясь от своей работы, и я непроизвольно зажмурилась от облегчения и удовольствия. 

Он не сидел на полу у моей постели в ожидании моего пробуждения, не любовался мной, трогательной, хрупкой "спящей красавицей", не щекотал нежно невесомым перышком мое лицо и не подал мне подноса с чашкой какао и розочкой в тоненькой вазочке-колбе: он не воспользовался ни одним из штампов, укорененных в женской подкорке как единственные доказательства "настоящей любви", он даже не подошел и не поцеловал меня. Но ему каким-то непостижимым образом удавалось одним своим присутствием создавать такую атмосферу концентрированной надежности, что все мои детские и женские страхи растворялись в ней, как металлы в царской водке. Он просто взял и предложил, прямо и внятно, все, что он мог мне дать: свои знания, свои умения, свое внимание, время и силы - не мелочась, не юля, не скаредничая, не торгуясь, не подсчитывая, что он получит взамен, не боясь продешевить, не спекулируя и не пытаясь исподтишка сбыть неликвид, не теребя украдкой гроши в кошеле, доверяя мне самой, в свою очередь, решать, что и сколько дать ему.

Мой молодой человек впервые пригласил меня к себе домой спустя почти три года нашего знакомства. Он жил с матерью и самым ревностным, не совсем здоровым уже даже образом оберегал свое личное пространство от малейших, большей частью мерещившихся ему посягательств. Он боялся возможного - неизбежного - неодобрения матерью его выбора, боялся нашей с ней возможной - неизбежной - конфронтации, боялся усиления женского влияния и контроля в своей жизни и панически боялся каких-либо обязательств, на которые его незавидных силенок и впрямь не хватало. Все это могло бы быть довольно обидно, унизительно и противно, если бы не одно "но": он и сам все это признавал, не выдумывал себе оправданий и не норовил переложить всю вину на меня, и меня подкупала его самокритичность и честность, позволявшая мне предельно четко понимать, с чем я имею дело и не питать никих иллюзий.    

- Я отплыву в море ненадолго, попробую поймать что-нибудь на обед. Я скоро, - Иван встал и, аккуратно неся в руках незнакомый мне предмет, над которым кропотливо трудился все утро, вышел из комнаты.

Я встала, умылась, выпила заваренный для меня Иваном кофе. Добрых полчаса мне понадобилось, чтобы расчесать не расчесанные накануне и еще больше спутавшиеся после беспокойной ночи волосы. Перемыв на всякий случай посуду, я почистила и сварила остатки найденной в кладовке картошки, уже увядшей, сморщенной и мягкой, но еще вполне съедобной, и подмела полы. Пока я хозяйничала в своем игрушечном царстве, вернулся Иван с несколькими тушками пойманной и уже почищенной им на берегу селедки: в окно я видела, как у кромки воды над выброшенной им требухой со скандалом делят добычу чайки, привыкшие, что у человеческого жилища частенько можно чем-то поживиться, а потому моментально слетевшиеся на рыбный запах.    

Иван пожарил рыбу и, хотя тушки пристали к исцарапанному дну старой дрянной сковородки и неаппетитно развалились при переворачивании, у нас все равно получилось настоящее королевское застолье.

В комнате вкусно пахло горячей домашней едой, смолой, дымом, морской водой, воском свечей и, почему-то, - цветными карандашами.

Я смотрела на Ивана и вдруг как никогда раньше прожекторно ясно осознала, прочувствовала всеми ядрами всех своих клеток, совершенно тривиальную и казалось бы самоочевидную истину: что передо мной - живой человек. Люди убеждены, что они прекрасно знакомы с этим ощущением, и что они всегда, глядя на другого человека, очень хорошо осознают этот кажущийся им непреложным факт: что перед ними живой человек - но в действительности с действительностью это не имеет ничего общего. Чаще всего другой человек - это лишь заданное стечение обстоятельств, сумма выгод и угроз, сплав страхов и постоянная боеготовность к внезапному выпаду, психологическому дискомфорту, поломке, пробуксовке, короткому замыканию в механизме взаимодействия: чужое общество - это лишь комплекс твоих собственных, положительных или негативных, и преимущественно невротических, ассоциаций, реакций, установок и блоков. Глядя на Ивана в тот момент я вдруг прочувствовала не свои ощущения, а его: в том, что испытанные мною эмоции были не моими, а именно Ивана, сомневаться не приходилось, потому что это были мужские переживания, до того момента моей женской сущности совсем незнакомые. Я почувствовала его влюбленность, сильную, с изрядной примесью мужской гордости добытым женским расположением и доверием, вкупе с не менее изрядной долей тревоги это доверие не оправдать и мелкими, но царапающими вкраплениями необъяснимой грусти от парадоксального сочетания: сожаления о неминуемых последствиях сделанного, которые он уже предвидел, но о которых еще ничего не подозревала я, - при отсутствии сожалений о сделанном.

Мы с ним просто сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего - ничего из того, о чем я могла бы рассказать своим друзьям, чтобы вызвать у них животрепещущий интерес и легкую, а то и не легкую зависть и лицемерное почтительное мычание, которые неизменно вызывают разговоры о дорогих путешествиях в экзотические места, посещениях модных заведений и участии в политических акциях и общественных дискуссиях на ультраостросоциальные темы: разговоры, которые во мне самой всегда вызывали чувство мучительной, удушливой неловкости. Обсуждения подобных тем казались мне не просто смертельно скучными, хотя я законопослушно и изображала ожидаемую, и даже вымогаемую у меня жадную заинтересованность, - меня коробило от невыносимой искусственности и манерности таких диалогов. Мне было стыдно за себя и за всех и каждого в отдельности - люди несут откровенную чушь, принимаемую их такими же поверхностными собеседниками за содержательные, и даже глубокомысленные высказывания, создают некие образы, страшно фальшивя и переигрывая, но не вызывая у нечувствительной к подобной бездарной игре публики ни малейшей неловкости за это смешное детское кривляние. И точно так же корчила из себя что-то и изрекала социально одобряемые пустопорожние слоганы я сама, потому что почему-то по-другому никак, потому что пытаясь быть собой и вести себя естественно, ты выбиваешься из общей массы, выглядишь странно, непонятно и пугающе, как городской сумасшедший, забредший в оживленное кафе.

Мы вдвоем просто сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ровным счетом ничего - ничего из того, что так опустошает и лишает меня воли к жизни в обществе людей: никто не пытался самоутверждаться за мой счет и доказывать мне свое превосходство надо мной, на корню обесценивая все мои достижения, никто не применял эмоционального шантажа с целью всецело завладеть контрольным пакетом моих акций, обязав меня к круглосуточной обратной связи и открытию беспрепятственного доступа ко всем моим ресурсам, никто не учил меня жизни и не рвался из кожи вон объяснить - на голубом глазу назначив себя моим персональным миссией, "для моего же блага" - что я все делаю не так, что я кругом неправа и кругом во всем перед всеми виновата, никто не пер напролом, без оглядки, в мое личное пространство, круша на своем потрупном пути все хлипкие подпорки моей искалеченной, ломанной-переломанной самооценки.

Мы вдвоем сидели в простейшем из всех возможных человеческих жилищ, ели простейшую еду и не происходило ничего - ничего, кроме чего-то, грозящего полностью перевернуть - уже переворачивающего - уже перевернувшего все мои представления о себе, своем значении и предназначении в жизни.

- О чем ты задумалась? - выдернул меня из моего самопогружения голос Ивана.

- Я поняла, почему институт брака переживает сегодня кризис. Потому что люди больше не живут в частных домах. Частный дом требует наличия хотя бы двух пар рук. В одиночку банально не управиться. В городской квартире человек человеку не нужен.

- В этом смысле человек человеку сегодня в принципе не нужен.

- А в каком смысле нужен?

- Знаешь, пчелы одного роя действуют настолько согласованно, что это уже больше напоминает клетки единого организма, - издалека начал Иван. - Пчелы непревзойденные гении кооперации, в этом им просто нет равных, но сама по себе пчела не обладает даже зачатками интеллекта. Если вход в улей сдвинуть всего на полсантиметра, рой не сможет попасть внутрь. Пчелы будут долбиться в стенку в то место, где раньше был леток, до тех пор, пока кто-нибудь просто случайно не ввалиться внутрь. Также в природе существует такое непостижимое животное, как барсук. Барсуки строят норы, планировка которых поражает воображение даже профессиональных инженеров: многоуровневые, с прекрасной вентиляцией, с несколькими аварийными выходами, так хитроумно спроектированные, что риск затопления или обвала тоннелей практически исключен. Барсук различает сотни видов растений и даже более более - знает оптимальные условия хранения для каждого из них: какие-то свои запасы он складирует в более сухих помещениях, какие-то в более влажных, какие-то на свету, какие-то подальше от солнечных лучей, и так далее. Барсук, без преувеличения, беспрецедентно гениален и - беспрецедентно нелюдим. Барсуки законченные одиночки и практически вообще не контактируют с себе подобными. Даже мамаши выставляют свое потомство за дверь, едва то становится способным держаться на своих тоненьких подламывающихся детских лапках. Чем более социален вид, тем ниже уровень интеллекта у каждого отдельно взятого члена этого социума - и чем ниже этот уровень, тем более склонен вид к коллективному существованию, - философствуя, Иван между делом собирался, складывая вещи в рюкзак, я тем временем взялась мыть посуду. - На заре эволюции на земле существовали только одноклеточные организмы, которые в какой-то период начали объединяться в колонии. Один вид организмов поглощал и перерабатывал продукты распада, производимые другим видом, третий вид питался метаболитами, выделяемыми первым видом - и так далее. Это был такой слоеный пирог, нахождение внутри которого было взаимовыгодно всем. Постепенно из таких пирогов начали формироваться многоклеточные организмы. То есть, прообразом многоклеточного организма было, по сути, стадо не связанных между собой автономных одноклеточных. И если изолированные клетки смогли объединиться в целостную многоклеточную структуру, так и разрозненные многоклеточные организмы тоже вполне могли бы, наверное, срастись в "многоорганизменный" организм. Современные социальные сети - это что-то очень похожее на анатомический атлас такого организма. Конгломерат стандартизированных, легко воспроизводимых и взаимозаменяемых, строго узкоспециализированных, как клетки, компонентов. Клетки нужны друг другу, но не в том смысле, который обычно вкладывается в это слово.

- Послушай, но ведь клетки должны жить душа в душу и в едином порыве работать на общее благо во имя светлого будущего. Мы же имеем такую кровавую баню в комментариях в соцсетях, что это никак не может быть свидетельством слаженной коллективной работы.

- Ну, тысячелетиями управлявшая человеческим поведением внутривидовая борьба тоже так быстро себя не изживет. Многоклеточные организмы существуют уже миллионы лет, а клетки до сих пор помнят те славные былые денечки, когда они поживали на вольной волюшке каждая сама по себе. Онкология - это, как говорят генетики, ничто иное, как саботаж сорвавшихся с цепи иммунитета клеток, решивших жить, как деды в старину. Недавно я смотрел исторический сериал о раннем средневековье, - о викингах, кельтах, монголах. На протяжении всего своего существования люди на всех континентах занимались тем, что либо вели кровопролитные завоевательные войны, либо развязывали междуусобные распри. То есть, люди занимались физическим истреблением себе подобных практически безостановочно, с незначительными перерывами, чтобы восстановить разоренные фонды для следующей резни. И такой образ жизни был нормальным и будничным еще совсем недавно, еще каких-то лет сто назад убить человека было для человека так же легко и просто, и ничуть не предосудительно, как сегодня написать комментарий на сайте. Сегодня язык, по сути, - это единственное оставшееся в распоряжении людей оружие против ближнего. И сегодня это единственная функция языка. Раньше тебе положили бы доску на грудь и проехали бы по этой доске на коне, выкололи бы глаза, содрали бы кожу, закопали живым или живьем сожгли бы, - сегодня же о тебе просто напишут или скажут гадость: прогресс просто семимильный, если подумать.

- И все равно я не представляю, как можно выстраивать отношения, обходясь полностью без языка.

- У меня есть племянник, сорвиголова десяти лет. Очень умный, смышленый и разносторонний ребенок с чудесным чувством юмора. Когда я приезжаю к нему в гости в город, мы с ним ходим в спортзал - он увлекается акробатикой на батуте, катаемся на картах в картинг-клубе и на самокатах по набережной, смотрим кино, играем в компьютерные игры, ездим в путешествия с ночевками в палатке, лазаем по скалам. Мы практически не разговариваем друг с другом. Мы просто вместе радуемся жизни и получаем несказанное удовольствие от наличия друг друга друг у друга. Нам не нужно выяснять отношения, потому что они у нас идеальные. А как люди называют идеальные отношения? Они называют их "мы понимаем друг друга без слов". А как люди описывают свои сильные эмоции? Они говорят "у меня нет слов".

- Да, а если отношения не идеальные?

- Если человек сам не понимает, насколько уродливо он себя ведет, никто, никогда и никак не сможет втолковать ему этого. Либо человек все прекрасно понимает сам, либо действительно не понимает, потому что ему не достает умственных возможностей понять, либо не хочет понимать, потому что по каким-то причинам ему психологически выгоднее не понимать. Ничто в мире не может мотивировать человека быть человеком, только абсурдная добрая воля, как и ничто в мире не может мотивировать человека быть человеком думающим, кроме этого же - странной внутренней потребности думать, знать и понимать.

- А если человек обидел тебя нечаянно, если возникло недоразумение?

Иван проверил обе печки, разбросав кочергой остывшие угли по топке, чтобы убедиться, что огонь полностью погас.

- Знаешь, за всю свою долгую жизнь я понял одну вещь из тех, в которых меня теперь уже никто не переубедит. Никаких нечаянно не бывает. Просто не бывает и все. Если человек поступил так, а не иначе, это значит только то, что он хотел поступить так и не иначе. Сектанты смотрят на это приблизительно так: если человек бессовестный подонок или дурак, с ним бесполезно разговаривать, - зачем тогда такие отношения? Если у человека есть врожденная тактичность, он не станет нащупывать, а уж тем более целенаправленно бить в больные места - зачем в таком случае толочь воду в ступе? Дети не выстраивают отношения, потому что отношения - это то, что не нужно уметь выстраивать, это то, что не нужно выстраивать вообще, потому что отношения - это то, что выстраивается само собой. Не по правилам, не по сценариям, без усилий и натуги, так же естественно, как дыхание. Под выражением "нужно уметь выстраивать отношения" люди чаще всего подразумевают "нужно уметь имитировать", создавать видимость требующихся по протоколу отношений, и, требуя этого умения от окружающих, они всего-навсего ждут от них уступок - читай: согласия поддаться на их манипуляцию. Конфликт возникает там, где одна сторона отказывается быть ведомой и подавляемой - читай: не "слушается" и не подчиняется манипулятору.

Одевшись и навъючив на себя свои рюкзаки, мы вышли на улицу. Подперев входную дверь предназначавшейся для этого рогатиной, Иван выровнял завалившийся чан под одним из дождевых стоков, окинул хозяйским взглядом хозпостройки, после чего, удостоверившись, что все в порядке, мы направились к лесу.

Большинство людей считают, что сексуальный контакт отменяет психологические границы, и сексуальные партнеры получают право, а даже становятся как будто обязанными отныне занимать все личное пространство друг друга, иначе "не считается". Мне очень нравилось, что наши с Иваном границы остались на своих прежних местах, а даже наоборот сделались еще лучше обозначенными и укрепленными, и эта дистанция, не нарушенная самодостаточность парадоксальным образом усиливала ощущение не внешней, но внутренней связи, возникшей между нами. Надежнее всех клятв и чувства долга нас удерживали рядом друг с другом некие невидимые, и от того могущие показаться несуществующими, но неотменимые центробежные и центростремительные силы, не позволяющие космическим объектам поглощать и взаимоуничтожать друг друга, но и не дающие им друг от друга отдалиться, - и я ощущала это магнитное поле как нечто абсолютно материальное и осязаемое, - и очень приятно волнующее.

- Ты хочешь сказать, что любые отношения по определению в той или иной степени невротичны?

- Я читал, что психологи, протестировав в ходе исследования на созависимость больше тысячи семей, обнаружили среди них всего одну чету без каких-либо признаков этой самой созависимости. Одну-единственную пару каких-то дауншифтеров, обосновавшихся на удаленном хуторе на берегу Байкала. Один из моих рыбаков, кинолог, как-то рассказывал мне об основных принципах дрессировки собак. Собака - стайное животное, и семью своего хозяина она воспринимает как свою стаю. В стае всегда, в обязательном порядке существует иерархия с вожаком во главе. Если хозяин не сможет утвердить свое первенство, доминировать начнет пес. Бывают собаки - прирожденные лидеры, для которых доминирование органично. Но вот если доминировать вынуждают собаку, не имеющую лидерских наклонностей, та покорно займет место предводителя стаи, но будет страдать, находясь не на своем месте. Люди - стайные животные, и им свойственны ровно все те же инстинкты, что и всем без исключения стайным существам, а инстинкты - это то, что никогда не исчезает насовсем. Видоизменяется, затухает, переходит одно в другое, но не исчезает. Человеческая психика так устроена, что люди просто физически не способны выстраивать равноправные партнерские отношения. Им необходимо знать, кто тут главный, и чувствовать "твердую руку", не ощущая которой они автоматически начинают водить "слабую руку" за руку. Отношения людей в подавляющем большинстве невротичны: не будучи уверенными в своей значимости для партнера и будучи зависимыми от него, люди всевозможными способами стремятся снизить уверенность партнера в его собственной значимости, чтобы сформировать в нем зависимость от себя. Так и возникает этот порочный неразрывный проклятый круг: чем больше ты унижаешь близкого человека, тем меньше уважаешь его и - тем больше унижаешь, пока в какой-то момент вдруг не обнаруживаешь, что больше всего в жизни зависишь от человека, которого больше всех презираешь, и который полностью, до полной потери дееспособности зависим от тебя - и которого до такого непотребного состояния довел ты сам собственноручно своими сознательными и неосознанными нападками, придирками, претензиями, упреками, пассивной и открытой агрессией и непрекращающейся деструктивной критикой. Сектанты не нуждаются в бесперебойных предоставлениях им вещдоков о привязанности и преданности им близких людей: в поглаживаниях, объятиях, поцелуях, ворковании. В обществе друг друга они заняты каждый своим делом, то есть, наслаждаются всеми прелестями одиночества, будучи при этом не наедине с собой. Выражение эмоций у них почти отсутствует, при том что сами эмоции очень, я бы сказал, экстраординарно сильные, в то время как люди сверх всякой меры экспрессивны в выражении слабеньких, мелкотравчатых, и в основе своей очень меркантильных и эгоистичных чувств. "Жалких чувствишек", как назвал бы их русский классик.

Обходя глубоченные лужи, мы шли по лесной дороге, задевая мокрые ветки густых зарослей кустов вдоль обочин и стрясая с них каскады холодных капель. В лесу стоял настолько плотный туман, что я едва различала мужскую фигуру всего в двух шагах впереди меня. Зефирные клубы грузно стелились, словно разложенная гигантской ложкой кислородная пена, в прорехах между деревьями, вкусные и "питкие", как струи физраствора, распыленного небулайзером.  

- У Марии есть кот, - продожал, время от времени оборачиваясь ко мне, Иван. - Он стерилизован, но, как ты наверняка сама знаешь, порой даже животные, никогда в жизни не вкушавшие радостей любовных утех, вдруг начинают воспринимать в качестве объекта своей пламенной страсти совершенно не подходящие для этого предметы, как-то подушки, плюшевые игрушки, тапки ну и так далее. Машин кот принимает за любовь всей своей жизни машину ногу. Он забирается к хозяйке на кровать и начинает топтаться у той на бедре, при этом вид у бедного зверька совершенно ошалевший и дезориентированный: он не понимает, что за неукротимая сила им движет, что за неотрефлексированное, но неодолимое желание томит его неискушенную душу. Мария не прогоняет его, говорит, что своими лапами он массирует ей мышцы, и что это очень приятно. Другой ее кот в это время охотится за второй ее ногой, принимая шевеление под одеялом за свой охотничий трофей. А потом оба кота устраиваются рядом с хозяйкой и начинают выпускать и втягивать когти так, как это делают котята, которые таким образом стимулируют у кошки молочные железы и выработку молока. И, знаешь, как-то однажды наблюдая все это, я подумал, что эта слегка напоминающая наркотическую галлюцинацию картина - это квинтэссенция мироощущения любого среднестатистического живого организма. Любое живое существо хочет всего две вещи в жизни: добыть еду и оставить потомство. Проблема же в том, что чаще всего эти понятные и такие естественные потребности смешиваются в жуткую мешанину, реализуются со сбитым прицелом, не по адресу, без достижения требующегося результата, без всякого понимания причин и мотивов своих действий. А удовольствие, которое доставляют при этом живые существа друг другу, - это то, что выходит не специально, нечаянно. Не зная, чего хотел, ненароком сделал что-то, что оказалось совершенно непредсказуемым образом приятно другому. И вот такие отношения люди принимают за осмысленные, сознательно выстраиваемые, подконтрольные и контролируемые, желанные и очень нужные им так называемые любовь и дружбу. Эту сумятицу как раз и вносит язык, потому что только благодаря ему становится возможным выдавать черное за белое и называть вещи не своими именами. Сектанты не боятся смотреть правде в глаза, им не нужны фиговые листки, они не станут закрывать пятно на обоях дешевым безвкусным постером, тем самым как раз и привлекая к незаметному дефекту внимание, которого так хотелось избежать при помощи этой наивной прозрачной уловки. 

- То есть, все человеческое им чуждо? Но хоть какие-то слабости у них есть? Ревность? Сектанты ревнуют друг друга?

- Знаешь, и снова нет. Ревность - это в сущности эмоция ребенка, который боится остаться без родительской опеки. Сектанты не моногамны. С точки зрения людей они ведут "беспорядочный половой образ жизни". То есть, они вступают в интимные отношения с любым понравившимся партнером.

- Час от часу не легче.

- Ты сама все поймешь, когда увидишь их. Они просто очень, вот правда, очень, очень красивые. Глаза разбегаются. 

- То есть, они без всяких сожалений и угрызений совести меняют одного партнера на другого?

- Не совсем так: они не меняют партнеров. Они имеют отношения одновременно все со всеми.

- Шведская семья размером с целую деревню?

- Не совсем… Смотри: у каждого современного человека довольно широкий круг общения. С кем-то ты общаешься раз в год, с кем-то встречаешься через день, но все твои друзья и знакомые присутствуют в твоей жизни, а ваши отношения - в разных форматах - сохраняются. В определенный момент в определенных обстоятельствах ты хочешь встретиться именно с этим человеком и никаким другим: на артхаусный фестиваль лучше пойти с другом, разбирающемся в авторском кино, а на шумную вечеринку лучше не звать интроверта-социофоба, это понятно. Точно так же общаются друг с другом и сектанты с той лишь разницей, что без присущего людям ханжества они вступают в интимные отношения, если обоим, или большему количеству партнеров, этого захочется.

- Они вообще способны чувствовать хоть что-то? Хоть что-то может их расстроить или вывести из себя?

- Ты не понимаешь, они не "не чувствуют" эмоций, они просто быстрее их проживают. В традиционной последовательности "отрицание - гнев - торг - депрессия - смирение" они как бы проскакивают фазы, для них эта череда настроений стартует сразу со смирения. Объективно потребностью человека можно назвать только потребность, удовлетворение которой жизненно необходимо: потребность в воздухе, пище, воде и сне. Все остальные потребности являются второстепенными, более того, зачастую они не являются потребностями вовсе. Например, ты хочешь... суши. Во-первых, вполне вероятно, даже скорее всего, на самом деле суши ты абсолютно не хочешь: ты вообще терпеть не можешь морепродукты. Просто ты увидела глянцевые фото чьего-то ужина в соцсети и решила, будто жаждешь суши всей душой. Но даже если это и так, даже если ты действительно этого хочешь, неудовлетворение этой потребности не навредит тебе ровным счетом никак. Главная беда современного человека в том, что люди не просто считают свои не-потребности потребностями - они считают их потребностями жизненно необходимыми. Исходя из этой установки, мозг реагирует на дефицит желаемого как на смертельную опасность. Отсюда возникает подавленность, тревожность, апатия и хандра, но, вместо того, чтобы объяснять своим пациентам, что они не нуждаются в том, без чего им жизнь так не мила, психологи предлагают решать эту проблему позитивным мышлением и самовнушением, будто ты счастлив, несмотря на то, что ты, согласно современным критериям, - распоследний неудачник. У сектантов этой проблемы нет в принципе. Они рассуждают примерно так: "мне это нужно?" - "нет" - "нет проблем". "Мне это нужно?" - "да" - "я могу это получить?" - "да" - "нет проблем". "Мне это нужно?" - "да" - "я могу это получить?" - "нет" - "значит, эта проблема не имеет решения" - зачем в таком случае тратить на это душевные силы?

- Все так просто?

- Все так просто, но совсем не так, - улыбнулся Иван.

- Не уверена, что поняла, о чем ты говоришь...

- Скоро поймешь. Мы вот-вот выйдем к реке и нам нужно будет перейти ее по подвесному мосту - сможешь? Ты не боишься высоты?

- Нет, - легкомысленно соврала я.

Река, к которой мы тем временем приблизились, протекала по дну расщелины метров тридцать глубиной, через которую на металлических тросах был натянут упомянутый мост с веревочными перилами и узенькими дощечками-"шпалами", на которых едва умещались рядом оба сапога. Я почувствовала, как мои ноги потеряли чувствительность, словно бы мне вкололи эпидуральную анестезию. Иван, ободренный моим бесстрашием, так неосмотрительно высказанным мною, шагнул на мост, раскачивавшийся под ним с амплитудой, от которой волоски у меня на руках встали дыбом под прямым углом к коже. Вцепившись обеими руками за веревки, я последовала за Иваном, борясь с совершенно животным душераздирающим ужасом. Мост раскачивался и меня швыряло из стороны в сторону, внизу, куда я всеми силами старалась не смотреть, текла река, мутная настолько, что ее воды были молочно-белыми, как раствор извести.

Глубокий, но, к счастью, не широкий провал в земле, наконец, закончился, и, сойдя на твердую почву, я, наверное, упала бы, если бы Иван не подхватил меня.

- Какие еще аттракционы меня ждут? К каким еще проверкам на прочность мне быть готовой? - спросила я, будучи уверенной, что Иван скажет, что мои хождения по мукам на этом закончились, потому что ну сколько уже можно, в самом деле.

- Боюсь, что тебе придется еще немного потерпеть, - не оправдал моих надежд Иван.

- Ты серьезно? - я храбрилась и улыбалась, хотя чувствовала, что у меня дрожат уголки губ: я уже давно перешла черту, за которой держишься не из последних сил - ты уже вовсю пользуешься кредитом.

Я знала, что потом, когда-нибудь, буду вспоминать обо всем, как о красивом кино, героиней которого я случайно оказалась, и что со временем это "кино" и вовсе станет одним из моих самых любимых, но это будет потом, когда все происходящее переквалифицируется в разряд воспоминаний, в которых я буду продолжать существовать в виде своей бесплотной, а потому неспособной испытывать страха, холода и голода ипостаси. 

Иван взял мои руки в свои и крепко сжал.

- Я читал, что у людей с серьезными заболеваниями значительно уменьшаются болевые ощущения, когда их держит за руку близкий человек. Просто волшебство какое-то, да?

- Быть волшебником так просто.

- Как говорил Эйнштейн, все должно быть настолько просто, насколько это возможно, но не проще.

Несколько секунд мы стояли, глядя друг на друга, и я снова подумала, что сейчас он поцелует меня: только в тот момент я поняла, что мы еще ни разу не целовались, хотя восемь раз подряд занимались прошлой ночью любовью, - но он почему-то опять не сделал этого.

Отпустив мои руки, Иван натянул мне на голову капюшон дождевика:

- Ты не обращала внимание, что, стоит надеть капюшон, как сразу начинаешь чувствовать себя неуловимым ассасином?

Я вымученно улыбнулась.

 По скользкой козьей тропке мы спустились с холма и углубились в лес, преимущественно сосновый, а потому светлый, без чащобной мрачности и склепной сырости. После прогулки по мосту меня еще долго пошатывало, и казалось, что земля раскачивается у меня под ногами. Туман потихоньку рассеивался, порывами налетал все усиливающийся ветер. Через бор вела наезженная грунтовая дорога из мельчайшего белоснежного песка, напоминающего "муку" балтийских пляжей, с легким янтарным отливом тысячелетиями капавшей на него смолы. Вдоль дороги во мху то и дело призывно мелькали шляпки грибов, которые я поначалу игнорировала, но которые все настырней и настырней бросались в глаза.

- Он съедобный? - спросила я Ивана, не удержавшись и сорвав-таки один из них.

- Да, это подосиновик.

Гриб был молодой и какой-то такой весь ладненький и крепенький, что у меня, хотя я вообще не грибник, рука не поднялась выбросить его. Все больше увлекаясь, я начала срывать гриб за грибом, не в силах остановиться, и, поскольку мне некуда было их класть, то просто прижимала свой собранный урожай одной рукой к груди. Иван с интересом наблюдал за мной, ожидая, чем все это закончится. Заметив очередную заманчивую шляпку, я чуть удалилась от дороги в кусты.

- Я смотрю, мишек ты уже не боишься? - едва Иван произнес свой вопрос, как где-то в чаще громко хрустнула ветка. 

Понимание, что я выгляжу глупо, как и понимание, что ветка хрустнула не где-то в чаще, а под моим собственным сапогом, пришли уже после того, как я, сорвавшись с места, пулей пронеслась с добрых полсотни метров.

- Да подожди ты! - смеяясь у меня за спиной, пытался угнаться за мной Иван.

В сапогах и с рюкзаком на плечах я очень быстро выбилась из сил и начала задыхаться. Остановившись, я обнаружила, что бежала со всех ног не помня себя от страха, но грибы не растеряла и не выбросила - так и продолжала бережно прижимать руками к груди.

- Ты хотела, чтобы мишка сожрал тебя сразу с гарниром? - веселился Иван.

- Иди к черту, - огрызнулась я, пытаясь отдышаться и восстановить дыхание. - Я первый раз в жизни собирала грибы!

- Да уж, инстинкт собирательства - самый древний и воистину один из самых непотопляемых человеческих инстинктов. Как говорил мой дед, от "золотой лихорадки" противоядия нет. Так и понесешь их?

- А куда мне их девать? Жалко же выбрасывать теперь!

- В рюкзаке они раструщатся, - Иван огляделся по сторонам.

Сорвав раскидистый лист лопуха на обочине, он свернул его кульком и я сложила в него свои подосиновики.

- Кстати, а чувство юмора у твоих сектантов есть? - чтобы заболтать Ивана и отвлечь его от моего только что случившегося бесславного спринта, спросила я.

- Чувство юмора? - Иван был явно озадачен. - Хороший вопрос. Чувство юмора у них, безусловно, есть. Просто, как бы это сформулировать... Смотри: любая шутка смешна только поначалу. Уже спустя какое-то время она перестает казаться смешной - когда ты привыкаешь к ней. Как исчезает, начинает ускальзывать смысл слова, если повторять его подряд много-много раз. Сектанты не смеются, потому что быстрее переносятся на этот этап, когда шутка уже становится не смешной. Они постоянно разыгрывают и поддразнивают друг друга, и я всегда наблюдаю за их выходками с видом умиленного сельского дурачка, но сами они никогда не смеются. Просто у них внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, зарождается очень сильное щекочущее ощущение, очень сильное и очень приятное, но я не знаю, с чем его сравнить.

- Эээ... с финалом сексуального акта, как бы банально это не звучало?

- Знаешь, в чем-то это даже сильнее и приятнее этого самого финала, ты уж тоже прости мне банальность таких параллелей. Правда, это ощущение ни на что не похоже.

- А там точно никого нет? - спросила я, косясь на кусты: меня не покидало ощущение звериного присутствия где-то неподалеку и взгляда в затылок, от которого я невольно чуть выгибалась и сводила лопатки, словно бы стремясь как можно дальше отстраниться от источника этого буравящего излучения.

Я чувствовала каждый свой позвонок и всей поверхностью спины ощущала насколько она... легко расцарапываема, прокусываема, раздираема и ломаема.

- Знаешь, когда я жил в городе, у меня была овчарка и я каждый день выгуливал ее в парке. Парк был запущенный и заросший, почти безлюдный, но мы с собакой все равно уходили поглубже в дебри, где я мог спустить ее с поводка и дать ей побегать. Пару раз мы забирались в такие джунгли, что даже у меня начинал бегать холодок по позвоночнику. Но все страхи и мысли: о медведях, энцефалитных клещах, змеях, маньяках - мгновенно улетучивались, стоило мне услышать звук, от которого кровь стыла в жилах. Глухой стук о землю палок для скандинавской ходьбы. Этот звук приближался, нарастал, становясь все ближе и ближе, пока в какой-то момент не раздавался щелчок расчехляемой иерихонской трубы, вслед за которым мне в затылок втемяшивалась ударная звуковая волна истошного женского крика, смысл которого сводился к тому, какие репрессии стоило бы применить к собакам, гуляющим без поводка, и их никчемным нерадивым владельцам. Никакой мишка, никакая змея - никто и ничто не может быть страшнее, чем этот вездесущий киборг: Человек-палки для скандинавской ходьбы.  

Я рассмеялась, хотя с трудом переводила дыхание: дорога резко забирала в гору, и когда мы поднялись на вершину, я едва переставляла задеревеневшие ноги.

Наверху лес внезапно заканчивался и, вырвавшись из зарослей, дорога, как с трамплина, ныряла прямо в песчаное море: внизу перед нами во все стороны от горизонта до горизонта простиралась пустыня с живописными барханами, оплетенными рюшами из оползней песка, чуть розоватого от примесей местной, малинового цвета, глины. Я с немым недоумением посмотрела на Ивана.

- В средневековье монахи крайне неудачно вырубили здесь лес: местные монастыри владели сетью солеварен, а для выпаривания соли нужно много дров. Сочетание мелкого, как пыль, песка и постоянного ветродуя оказалось катастрофическим. Пустыня начала стремительно разрастаться и продолжает увеличиваться до сих пор, оттесняя лес и засыпая песком местные деревни. С этим экологическим бедствием пытаются бороться, на пути песка устанавливают сдерживающие заграждения и высаживают кусты, однако пока, сама видишь, без видимых результатов. К слову, на Куршской косе, о которой ты недавно вспоминала, странствующие дюны полностью замели заложенный там в свое время крестоносцами рыцарский замок. Так что у наших избушек шансов не было тем паче, - Иван кивнул в сторону видневшихся чуть поодаль среди насыпей скрюченных домишек, к которым мы и направились.

Кое-где на склонах песчаных гряд из песка торчали деревянные кресты, покосившиеся, а то и вовсе рухнувшие на землю и в разной степени заметенные, то там, то тут из насыпей выпирали уголки каких-то полуистлевших деревянных ящиков, местами прямо на земле валялись кости, чему я не придала значения.

- Это старинное деревенское кладбище. Ветер постоянно раздувает здесь могилы. Жители близлежайших поселков собирают и перезахоранивают останки, но ветер вскрывает захоронения быстрее, чем люди успевают закапывать их, - смысл сообщения Ивана дошел до меня не сразу.

Лишь спустя несколько секунд я соотнесла, что выглядывающие из песка расщепленные остовы - это ничто иное, как древние гробы, а кости - человеческие. Еще через минуту мы увидели с десяток зияющих свежевырытых могил, подготовленных для перезахоронений.

Время от времени между инфернальных песчаных сугробов, добавляя пейзажу шизофреничности, пробегали раскормленные пушистые зайцы. 

Мы миновали кладбище и вошли в оставленную людьми деревню. Деревянный тротуар на центральной улице вел вдоль дворов с горбами песка за заборами к заброшенному храму, остроконечную шатровую крышу которого мы увидели еще издалека. Храм стоял на возвышенности, а потому дюны не добрались до него.

- Пойдем, покажу тебе кое-что, - движением головы показал на массивные деревянные входные двери Иван.

Мы вошли внутрь и начали подниматься по добротной каменной винтовой лестнице на колокольню высотой с пятиэтажный дом. Под крышей башни обнаружился чудом сохранившийся колокол с веревкой, привязанной к его внушительному языку.

- Хочешь позвонить?

- Он... работает?      

- Ага, - улыбнулся Иван, протягивая мне веревку.

Я машинально взяла веревку и потянула. Махина колокола тяжело подалась, начала раскачиваться, набирая скорость и увеличивая диапазон размаха. Я снова и снова то тянула на себя, то отпускала веревку, пока в какой-то момент не раздался оглушительный, сотрясающий стены и пол под ногами звон. Я видела, как мелко вибрируют воздушные толщи вокруг нас, долго-долго не замирая, словно треплющаяся вокруг огонька свечи аура, и это студенистое дрожание распространялось, расходилось во все стороны над невообразимым, фантасмагорическим пространством-перевертышем, где миры поменялись местами: некогда полная жизни деревня оказалась погребена под песком, в то время как на поверхность из-под земли оказались исторгнутыми давно погребенные мертвецы, разбросанные по экваториальной пустыне, почему-то вдруг расползшейся в приграничье Северного полюса...

В этот момент из переулка на центральную улицу вымершего поселка внезапно вышла лошадь, по всей видимости, привлеченная колокольным звоном. Следом за ней вышли еще четыре. Лошадки были приземистыми и коренастыми, чуть крупнее пони, и выглядели неухоженными, их гривы были спутанными, а на шкуре местами зияли проплешины и приставшая грязь, но ощущения изможденных и оголодавших животные не производили.

- У меня бред, да? От переутомления, от твоих страшилок, от хронического стресса...

- Один местный предприниматель много лет назад завез сюда якутских лошадок, чтобы туристов развлекать, - улыбнулся Иван. - Но, по всей видимости, что-то пошло не так... Он уехал, а лошадей бросил. Однако коняшки сумели приспособиться: летом их тут неплохо подкармливают туристы и рыбаки, зимой они питаются ягелем, как олени.  

- Видишь, язык нужен не только для того, чтобы выяснять отношения. Язык нужен еще и для обмена информацией. Вот как, к слову, сектанты учат своих детей?

- Научные знания - это формулы. Если ты понимаешь формулы, ты понимаешь суть процессов и явлений, которые ими описываются. Если нет, то и при помощи слов будет очень трудно объяснить тебе что-либо, и ты все равно вряд ли что-то поймешь. Язык должен был бы помочь сократить дистанцию между теми, кто понимает, и теми, кто нет. Но если последние сами отказываются от усилий по преоделению этой дистанции, поскольку она им нисколько не досаждает, необходимость в языке тоже пропадает.

- Люди не смогут обходиться без языка. Большинство людей теряются и не понимают, как им воспринимать ту же фотографию в соцсети, если она не сопровождается пояснением. То есть, если ты не подпишешь "Как красиво: закат на море", посетители твоей страницы не поймут, что ты имел в виду, выкладывая фото заката на море.

- Да, но ведь и текстовое сообщение не воспринимается без картинки. Причем если картинка без текста еще худо-бедно может быть понята, то вот текст без картинки - однозначно нет. К тому же пояснение необязательно должно быть словесным: это могут быть - а чаще всего это они и есть - смайлы и всевозможные стикеры.

- То есть, ты клонишь к тому, что разделение, подобное тому, что произошло с вашими сектантами, ожидает всех людей?

- Мне кажется, это уже происходит, - рассказывая, Иван начал спускаться по лестнице вниз, взглядом пригласив меня следовать за ним. - Лингвисты проанализировали речи американских политиков и обнаружили, что обращения к народу кандидатов в президенты в шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годах состояли из слов, входящих в словарный минимум ученика восьмого-девятого класса. То есть, политики, стремясь быть понятными как можно большему количеству избирателей, ориентировались на интеллектуальный уровень выпускника средней школы, потому что приблизительно таким уровнем обладал среднестатистический представитель их электората. Проанализировав речи современных политических деятелей, филологи отметили, что их лексикон упростился до словарного запаса пятиклассника. Также после серии тестов стало известно, что айкью современных студентов снизился на несколько пунктов по сравнению с предыдущими двумя поколениями, а ученые, занимающиеся морфологией головного мозга, говорят о том, что его масса у современного человека уменьшилась и продолжает уменьшаться. Впрочем, это видно и невооруженным взглядом. Чудовищная безграмотность совсем крохотных текстов в соцсетях во всей красе демонстрирует абсолютную лингвистическую импотенцию современных носителей языка. Я не грамарнаци, но письменный текст - это как рентгенограмма мышления. Сегодня люди в прямом смысле не могут связать двух слов, они не знают значения слов, не знают, как называются те или иные явления и объекты окружающего мира. Их речь, устная и письменная, как горстка деталей лего, собрать из которых конструктор они не в состоянии, и они просто обмениваются друг с другом пригоршнями деталей - собирай, как хочешь, сам. Безграмотно пишут даже филологи, даже кандидаты наук, я лично знаю нескольких таких товарищей, сообщения от которых - это просто бессвязный поток сознания без знаков препинания и заглавных букв. И это не говоря уже о том, что любой логопед подтвердит, что сегодня масштаб пандемии приобретает рост расстройств, связанных с произношением и восприятием устной речи и написанием и чтением текста: всевозможные дислексии, дисграфии, дислалии и прочее.

- Безграмотность в сообщениях зачастую объясняется всего лишь бешеным темпом и загруженностью современной жизни: порой людям просто некогда проверять и исправлять свои ошибки.

- Язык - это очень инертный и громоздкий способ передачи информации, это действительно так. Это как вместо звонка в дверь использовать рояль. Представляешь: ты приходишь в гости к подруге и вместо того, чтобы позвонить, открываешь крышку, и, откинув фалды фрака, садишься за клавиши... Для обслуживания повседневного общения обычных людей вполне достаточно какой-нибудь простой знаковой системы наподобие пиктографического письма, а в устном общении люди вполне могут обходиться междометиями. Сектантов же язык не устраивает по той причине, что он катастрофически не успевает за скоростью их восприятия. Сектант улавливает содержание сообщения намного быстрее, чем слова последовательно, один за другим продуцируются речевым аппаратом. Американский писатель Тед Чан в одном из своих произведений описывал вымышленную языковую систему инопланетян, которая состояла из специальных знаков, похожих на иероглифы, но обозначающих не какое-то одно понятие, а целый блок информации, для передачи которой словами понадобилось бы написать абзац, а то и целую страницу текста. То есть, это были очень компактные и при этом очень "смысловместительные", "смыслоемкие" символы, позволяющие передать сообщение размером с "Войну и мир" сотней-другой закорючек.

- Мне кажется, такой язык невозможно изобрести.

- Современные языки ведь как раз стремятся к этому. Немецкий язык любит объединять несколько слов в одно, образуя трех, четырех, пятикоренные слова. Сомнительный способ упростить и ускорить процесс передачи информации, конечно, но тенденция, как говорится, налицо. Русский язык славится своим мозголомным синтаксисом: любое сложносочиненное или сложноподчиненное предложение можно усложнять до бесконечности, навешивая на него всевозможные вставные и приставные, вводные и какие там еще бывают конструкции. Это тоже говорит о стремлении языка научиться передавать большие объемы содержания меньшим количеством "единиц техники".   

- Такое чувство, что ты уже рассказал мне о сектантах вообще все, и теперь я даже не знаю, зачем мне вообще к ним тащиться.

Тем временем мы приблизились к одной из избушек на окраине деревни, в которую Иван по-хозяйски вошел.

В покинутом доме сохранялась вся внутренняя обстановка: на кухне стояли стол, стулья, полки с кухонной утварью и пара небольших старых холодильников с прогнившими дверцами. В жилой комнате оставались оставленные хозяевами диван, продавленные кресла, кровать, заправленная тканым покрывалом, старенький телевизор на ножках, бережно покрытый классической вязаной кружевной салфеткой с лохмотьями свалявшейся пыли на зубцах фестона. На стене висела репродукция картины "Сватовство майора" в массивной гипсовой овальной раме, запыленной и оплетенной паутиной, подоконники были сплошь усеяны засохшими трупиками насекомых, под ногами хрустел песок. Старомодный массивный шкаф для одежды был пуст, как и буфет для посуды, на полках лежали лишь старые пожелтевшие газеты. В помещении пахло мышами, запустением, плесенью, многолетней спресованной пылью и "обезжизненностью".

Иван растопил печь на кухне, и я приготовила на обед рис с тушенкой. Рассиживаться мы не стали, наскоро перекусив, сразу отправились дальше.

Лошади, стоило нам только появиться в их поле зрения, моментально окружили нас - назойливые, прилипчивые, как мухи, они выпрашивали еду, кусаясь, гневно фыркая и издавая требовательное ржание. Иван на ходу кормил их сухарями, и попрошайки потом еще долго брели за нами, надеясь на добавку.

Ветер между тем разошелся не на шутку, сбивающие с ног порывы, словно выбросы мощной воздушной пушки, налетали с резкими гулкими хлопающими звуками, заглушая наши голоса и затрудняя дыхание, так что говорить было невозможно, к тому же мне казалось, что неослабевающие шквалы выдули у меня из головы все мысли, превратив внутричерепное пространство в выстуженную ледяную пещеру. Уже начало темнеть, когда мы пересекли мыс, через который двигались весь день, и вновь достигли моря.

- Осталось совсем чуть-чуть, - время от времени подбадривал меня Иван. - Смотри! - показал он рукой в сторону невысокой скалы, мимо которой мы проходили.

Над вершиной скалы трепыхалось, как полотнище флага, что-то непонятное, и до меня дошло далеко не сразу, что это подхваченная ураганными порывами вода водопада - водопада, не падающего вниз, а "короной" взмывающего вверх.

- Тебя ущипнуть? - улыбнулся Иван.

- Да нет, я уже привыкла... - до смерти уставшая, не способная не только удивляться - вообще хоть как-то реагировать на происходящее, я едва волочила ноги, не разбирая дороги, прямо по глиняной кремообразной жиже, по поверхности которой от моих шагов расходились гипнотические шоколадные волны.

- Нам туда, - свернул Иван к маяку, возвышавшемуся на небольшом утесе. 

Подойдя ближе, я вспомнила, что уже видела этот невысокий, метров тридцать, конусовидный деревянный маяк в норвежском стиле - на фотографиях на стене в доме Ивана. Давно недействующий, маяк, тем не менее, превосходно сохранился и выглядел, как новенький.

Нашим очередным прибежищем оказался домик бывшего смотрителя маяка.

Едва мы вошли внутрь, как я, не раздеваясь, рухнула в кресло-качалку, стоявшее в центре комнаты. От усталости у меня не было сил даже на то, чтобы лежать: у моего организма еле-еле хватало сил на то, чтобы осуществлять дыхательную функцию. 

Иван же принялся бодро и обстоятельно хлопотать по дому: зажег керосиновую лампу и растопил камин, после чего принес из колодца на улице два ведра воды, почистил мои грибы и взялся стряпать из них суп.

- Последний смотритель собирал предметы быта поморских рыбаков, много лет обшаривал все окрестные рыбацкие лачуги, выискивая завалявшиеся там раритеты. Все лампы, подсвечники, чайники, кружки, миски, рукомойники, все, что ты здесь видишь, - настоящее. Некоторым из этих вещиц не одна сотня лет, им нет цены. Сам их владелец говорил, что у него здесь самый настоящий полноценный музей, в котором экспонаты не только можно трогать руками - ими можно пользоваться.

Я безучастно обвела взглядом небольшое помещение, хотя, надо отдать должное, там действительно было на что посмотреть. На полках на стене выстроилась богатая коллекция антикварных керосиновых ламп, на широкой каминной полке были любовно расставлены старинные утюги и самовары, в углу ютилась деревянная прялка.

- Как это все не разворовали?

- Ну, наверное, сюда просто не добираются те, кому могла бы прийти в голову эта блестящая мысль.

Комнату заполнили божественные ароматы грибного супа и компота из сушеных ягод, найденных Иваном в холщовом мешочке в шкафчике на кухне.

- Смотри, что тут еще есть! - с горящими глазами Иван поставил на стол принесенный им откуда-то из соседнего помещения небольшой чемоданчик.

Я обратила внимание - но не нашла этому объяснения - что в наших временных жилищах: ни в тоне, ни в домике смотрителя - не было пыли, несмотря на явное отсутствие влажной, да и вообще какой-либо уборки. Вот и от водруженного на стол Иваном агрегата, вопреки ожиданиям - я уже приготовилась зажмуриться и расчихаться - в воздух не поднялось ни пылинки.  

- Обожаю эту штуковину! - чемоданчик оказался граммофоном: открыв его, Иван достал изнутри специальную металлическую ручку, вставил ее в боковое отверстие снаружи корпуса и несколько раз прокрутил, заводя пружину, после чего опустил массивную трубу иглодержателя на старую пластинку, извлеченную из кармана-хранилища на внутренней стороне крышки.

Раздались характерные и неожиданно громкие потрескивание, шуршание и хрипы, сквозь которые не без труда можно было различить звуки танго.

- Потанцуем? - с добродушной издевкой предложил Иван, я посмотрела на него испепеляющим взглядом.

- Ужин готов, - сразу же перевел разговор на другую тему он.

Я села за стол, все так же не снимая верхней одежды: меня знобило, я никак не могла согреться.

Еще никогда в жизни я не была такой голодной, а еда настолько вкусной. Горячий суп - это было лучшее, что только можно было придумать в подобном состоянии: он мгновенно согревал и возвращал к жизни.

Иван налил нам в красивые хрустальные рюмки морошковой настойки, которую я выпила зараз.

- Налить тебе еще супа? - спросил Иван.

- Спрашиваешь! Конечно!

- Еще настойки?

Я не удостоила его ответом и сама налила себе.   

Наевшись, я немного отошла, оттаяла, и смогла, наконец, снять куртку.

- А ты можешь раздеться полностью? - вдруг попросил меня Иван. 

Я наивно полагала, что уже привыкла к прямолинейности своего спутника, от которой, как от падения с высоты, перехватывало дыхание, но, как выяснилось, это было не так - от его просьбы у меня исправно перехватило дыхание.

- Раздеться?

Иван лишь молча утвердительно кивнул. На его лице не было ни тени дурашливости, призванной замаскировать смущение, как и не было ни тени смущения, и в который уже раз за время нашего общения его просьба вдруг волшебным образом перестала казаться странной и мне. Глядя на себя со стороны широко распахнутыми глазами, которыми я смотрела на себя все последние дни, я с некоторым вызовом встала со стула и сняла с себя все, что на мне было. Некоторое время я стояла перед ним, не только без затруднений выдерживая его рассматривающий взгляд - наслаждаясь его наслаждающимся разглядыванием.

Постоянно работая с текстом, со временем я начала все чаще замечать за собой, что порой мне нестрепимо, до состояния ломки, хочется отредактировать реальность, окружающую меня - отредактировать ситуацию, отредактировать людей, их поведение, их внешний вид и диалоги, интонации, мимику и положения их тел, мне хочется все переписать, дописать, вычеркнуть какие-то безобразные лишние абзацы, убрать провисшие детали, добавивать недостающие, укрепить слабые места, заткнуть дыры, подпереть завалившиеся сюжеты, "дожать" недожатые куски, переформулировать кривые корявые реплики. С Иваном у меня такого желания не возникло ни разу - создаваемые им ситуации были почти идеальным текстом, лучшим из всех, что мне когда-либо доводилось читать, лучшим, чем я могла бы написать сама.

- Ты фантастически красивая. На тебя так хочется смотреть. Тебя так хочется удерживать в зоне своего личного пространства, - с какой-то непонятной горечью сказал Иван спустя несколько минут своего созерцания. 

Не одеваясь, я села за стол на кипу своей одежды на стуле и взяла свою рюмку, снова предупредительно наполненную Иваном. В этот момент я поняла, точнее, извлекла из глубин подсознания и осветила внутренними софитами мысль, что если не прямо сейчас, то чуть позже, но так или иначе нам с ним предстоит определиться, как быть дальше.

Обычно, прежде чем принять какое-либо решение, люди, насколько это в их невеликих силах, пытаются охватить весь спектр возможных последствий их поступков и решений, взвешивают все "за" и "против", стремятся предугадать все потенциальные риски и оценить целесообразность усилий, соизмеримость затрат и предполагаемых приобретений, чтобы запастись сценариями собственного своевременного реагирования на коррективы, если те неожиданно будут внесены неучтенными жизненными обстоятельствами. Здесь, на этом полунеобитаемом полуострове полудрагоценных сокровищ с экваториальной пустыней в запольярье и текущими вверх водопадами со мной произошло нечто, чего я не могла бы представить себе раньше - и точно так же сейчас я не могла представить себе вариантов развития этого сюжета.

Я на секунду представила, как буду рассказывать дома друзьям обо всем произошедшем со мной в эти дни, рефлекторно, по дурацкой привычке "кадрируя" и приукрашивая картинку, подгоняя ее под вкусы моих собеседников, мечтательно закатывая глаза на вопросы подружек о том, а каков он "ну... в этом", и как бы между делом вворачивая сообщения о том, что "у них там любит рыбачить Эрик Клептон", словно бы пытаясь повысить в чужих глазах привлекательность того, что для меня бесценно, но что в этих чужих глаза какой-либо ценности и привлекательности лишено начисто. И этими своими жалкими, куцыми, шаткими и валкими попытками защищать, привирать и набивать цену, я тем самым как бы признаю правоту этих чужих глаз, меня всосет это тысячеглавое чудище с черными амбразурами пустых глазниц, сквозь которые я начну смотреть на себя. Я буду чувствовать себя мерзко, погано, я буду чувствовать себя вероотступницей, перебежчицей, так запросто отрекающейся от всего, что мне дороже всего на свете, отрекающейся ни за что, не за гроши даже - просто так, за лицемерное поддакивание совершенно посторонних для меня людей. Но мне никуда от этого не деться, я сделаю это, потому что оказавшись в своем привычном окружении, неизбежно почувствую нелепейшее, абсурднейшее ощущение, будто я всех подвела, завалила экзамен, нарушила правила, нарушать которые нельзя. Как будто существуют какие-то правила, и как если бы их нарушение могло иметь хоть какие-то последствия, кроме осуждения и непонимания людей, мнение которых обладает приблизительно таким же весом и ценностью, как горсть засохших комариных трупов на грязном подоконнике в давно пустующем мертвом доме.

Несколько последних дней я находилась вне общества: целиком и полностью предоставленная сама себе, я принимала решения и осуществляла какие-то действия, не задумываясь, не пытаясь семьдесят семь раз отмерить, прежде чем отважиться взглянуть на ножницы, и,избавленная от вечных одергиваний, шиканья и леса чужих грозящих указательных пальцев перед моим носом, я была счастлива, впервые, быть может, в своей взрослой жизни абсолютно спокойна и счастлива ничем не омраченным, не запятнанным, не залапанным чужими грязными руками детским счастьем. Но стоило мне представить других людей - даже не оказаться среди них, просто подумать, вспомнить о них - как я сразу же делегировала, отшвырнула от себя, как горячий уголек, это свое неотчуждаемое право - право самостоятельного принятия решений - коллективному бессознательному, решающему за тебя в твоей жизни все. В результате чего ты в какой-то момент неминуемо обнаружишь, что ненавидишь и считаешь абсолютно бессмысленной свою работу, что не имеешь никаких общих интересов и точек соприкосновения с не особо симпатичными тебе людьми, тем не менее почему-то составляющими твой ближайший круг, что тебя с души воротит от всего того хлама, которым ты завалил свой дом, и стиля одежды, которую всегда носил, - и все ради того, чтобы произвести впечатление на тех, кто сам способен впечатлить разве что тем, что не может вообще ничем впечатлить, и кого тщиться впечатлить сродни попыткам впечатлить гранитный памятник.

- Знаешь, когда я ехала сюда, я загадала три желания, - прервала я затянувшееся и начавшее тяготить меня молчание.

- Знаю, - отозвался Иван.

- Знаешь? - оторопела я.

- Ты хотела увидеть северное сияние и шторм на северном море.

До этого момента я, развалясь, сидела перед ним, словно бы не была полностью голой - погрузившись в свои мысли, я и вправду на забыла, что на мне нет одежды - но после этой его очередной догадки кожу начало пощипывать, как от обширных ожогов крапивой. Не выдержав, я побралась и, подтянув ноги к себе, обняла себя за колени.

- Хорошо. А каким было мое третье желание? 

- Третьим желанием было кое-что понять.

- Что?

- Чего ты хочешь в жизни и что тебе на самом деле нужно.

- Ты думаешь, я не понимала этого раньше?

- Нет. Поэтому ты и здесь.

- А сейчас понимаю?

- Сама как думаешь?

- Похоже, ты знаешь это лучше, чем я.

- И все-таки скажи.

- Потому, почему здесь и ты?

Иван отрицательно покачал головой, чуть поморщившись, словно от приступа терпимой боли, и улыбнулся очень странной улыбкой - какой-то... как если бы он очень хотел, чтобы все было так, как это видится мне, но все было - и он, в отличие от меня, знал это наверняка - не так, а иначе.

Не понимая, что с ним творится, я начала судорожно подыскивать слова, чтобы как-то спасти ситуацию, которую не знала, как спасать, потому что не имела понятия, почему ее нужно спасать, но будучи уверенной, что спасать ее точно надо. На миг мне показалось, что его состояние вызвано опасениями, что я, типичная современная "светская львица" и "офис-леди", паталогически неспособная интересоваться чем-то кроме карьеры и салонов красоты, пресытившись экзотикой нашего приключения, сочту наши отношения не стоящими продолжения, и, вернувшись домой, легко выброшу наш мимолетный роман из головы.

- Иван... я не знаю, как сказать тебе то, что я хочу сказать... Я хотела бы законсервировать этот момент и остаться в нем, понимаешь? Все, что здесь случилось - оно родилось здесь, проросло на этой почве из этих корневищ. Я не знаю, как этот росток приживется на любой другой почве, как перенесет пересадку, и не знаю, как он смог бы расти здесь, даже будь у нас возможность оставить все, как есть. Я знаю лишь одно: сейчас мне так хорошо, что я хотела бы, чтобы так было как можно дольше. Я не хотела бы никуда отсюда уходить.

- Ответы, которые ты ищешь, не нужно искать. Все ответы уже найдены.

- Что ты имеешь ввиду?   

- Тебе нечего бояться. Все будет хорошо. Просто поверь.

Все больше нервничая и не зная, чем занять руки и что сказать, я дотянулась до патефона и завела старую пластинку.

- Знаешь, а давай и вправду потанцуем. 

- Да, давай потанцуем, - Иван встал со стула и подошел ко мне.

Крепко, так, что мне было трудно дышать, прижав меня, голую, к себе, он медленно, словно в трансе, начал кружить меня, как тряпичную куклу, где-то на забытом богом и людьми краю земли, в самом центре нашего личного частного мироздания.

- Я не хочу уходить отсюда, - повторила я, и Иван еще сильнее прижал меня к себе.

От него сильно и вкусно пахло дымом.

Музыка закончилась, но он не отпускал меня, лишь чуть ослабил хватку. Я начала раздевать его, он не сопротивлялся, но и не помогал мне. Оставшись в одних джинсах, он, словно очнувшись, вдруг поднял меня, забирая у меня инициативу. Я обхватила его ногами за бедра - легко удерживая меня, он отнес меня к растеленному на кровати спальнику и опустил на него, упав на меня сверху.

А утром я проснулась и поняла, что слова исчезли.

 

 

 

*******

 

 

 

Я не испугалась и ощущения, что я лишилась чего-то жизненно важного, без чего трудно будет обойтись, тоже не возникло. Возникло чувство облегчения, словно кто-то распорядился моей жизнью и принял за меня решение, на которое у меня самой не хватило бы духа. Гораздо лучше все выглядело бы, конечно, если бы это решение, все-таки, я приняла сознательно: лично я очень люблю людей, обладающих волей брать на себя ответственность за свою жизнь, и не уважаю тех, кто на такое не способен. Единственное, что может послужить мне некоторым оправданием: вряд ли это вообще в человеческих силах - принять такое решение. Для человеческого сознания это слишком противоестественно, как умереть. Может, ничего плохого там и нет, вполне быть может, там и вовсе хорошо, но как бы там ни было, там в любом случае все будет не так, и вряд ли кто-то в трезвом уме и твердой памяти захотел бы оказаться первопроходцем и выяснить, что именно с этим не так не так.

Мое новое самоощущение было похоже на то, как если бы мне удалили гигантскую опухоль, валунообразный горб между лопатками, которой лишал подвижности все отделы позвоночника, сдавливал дыхательные пути, гнул к земле, от тяжести которого крошились позвонки и коленные суставы. Все мое напряжение, все тревоги и внутреннюю неустроенность, настороженность и недоверие к миру, всю обиду, разочарования, сожаления, раскаяния, чувство безысходности, стыда и вины, – весь радиоактивный мусор, весь вулканический шлак, всю копоть, спрессованные в сверхплотную черную дыру, словно бы кто-то взял и убрал, вынул из меня, мне стало легко дышать, легко владеть послушным телом, легко думать и чувствовать, и только в тот момент я поняла, насколько же это надежный вид тюремного заключения - страх: это уже даже не камера, из которой в принципе невозможно сбежать, это шипованная изнутри "железная дева", облегающая тело, как перчатка, в которую тебя с инквизиторской безжалостностью беспощадно заталкивает токсичное агрессивное окружение, - и вот меня вынули из нее.

- Да, я сразу понял, с кем имею дело, как только увидел тебя, - Иван сидел за столом напротив меня, я сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, согнув ноги в коленях перед собой и положив на них вытянутые руки. - Этот ваш взгляд, эти ваши глазища - это невозможно ни с чем спутать. А еще вы почему-то страшно боитесь темноты и пауков и сходите с ума от котов. Я уже отвез в общину несколько человек. Но раньше это были преимущественно мужчины. Большинство из них уже сразу приезжали сюда "такими". Некоторые, как ты, становились "вами" в общине. Нет, я сам, не знаю, к сожалению или к счастью, не из вас... Видимо, цветом глаз не вышел. Но я немного умею, как вы... подключаться, внедряться в чужие сознания - не знаю, как это правильнее назвать. Я умею чувствовать чувства других людей, чувствовать их рецепторами, думать их мозгом. Давай назовем это "умею читать мысли". Но так хорошо и полно прочувствовать кого-либо, как тебя, мне еще никогда никого не удавалось. Я знаю, что ты и так все это знаешь, но я никак не могу отучиться говорить, - Иван смотрел не на меня, а то ли в окно, то ли на свое отражение на оконном стекле.

Упираясь в пол носками ступней, он раскачивался на стуле, тихонечко постукивая спинкой о стену за ним. Свет из окна красивыми полосами падал на него, создавая на лице очень фотогеничные тени и полутени - я пожалела, что мне нечем и не на чем нарисовать его и я даже не могу сделать фото, потому что телефон окончательно разрядился: Иван был самим воплощением сектанской "сапиосексуальности", которой он был так очарован, заразив меня своей очаровывающей очарованностью.

- Я специально въехал в грязь. Знаю, что ты знаешь. Ты знала с самого начала, просто какое-то время не знала, что ты это знаешь, - он снова улыбнулся, но не виновато: он не чувствовал себя виноватым, и именно это мне нравилось в нем больше всего - отсутствие в нем больного, гипертрофированного, уродливого, как огромный лицевой нарост, хронического чувства вины. - Я не мог упустить такой шанс. Во-первых, потому, что хотел подольше побыть с тобой и... тобой. Мне очень понравилось быть тобой. Очень понравилось чувствовать все твои чувства, понравилось вызывать эти чувства в тебе. Знаешь, как это приятно, когда человек испытывает чувства, которые ты хочешь у него вызвать? Мы живем в препаскуднейшее время царевен-Несмеян, которым, хоть ты в кровавую лепешку расшибись, все равно все будет не то и не эдак. И, что самое противное, все эти неадекватные реакции, совершенно, казалось бы, невозможные, диаметрально противоположные тем, которых ты ждешь и на которые рассчитываешь, возникают даже не из-за детского упрямства, не из-за подростковых протестных настроений, не из-за девичьих капризов, и даже не из-за неврозов или каких-то там психологических травм и внутреннего неблагополучия, которые могли бы ну хоть как-то хоть что-то объяснить, и которые поддаются коррекции в случае чего. Так ведь нет, этот непродолимый встречный поток остервенелого нерассуждающего огульного отторжения возникает просто потому, что это такое состояние ума, такая новая жизненная позиция. Новая функция слуховых, зрительных, тактильных и прочих рецепторов: не принимать, как это всегда было раньше, а отражать, отбрасывать - с ходу, без разбора - все без исключения поступающие из внешнего мира сигналы. Эти три дня... Это было незабываемо. До сих пор не могу поверить, что это было на самом деле. Ты шутишь, а другому человеку смешно и он смеется, а не устраивает тебе ханжеский отлуп о неуместности подобных шуток. Ты поддерживаешь его, а он испытывает благодарность и искренне от души благодарит тебя, а не обвиняет в том, что ты навязываешься со своей непрошенной благотворительностью. Увидев, что ты чем-то расстроен, человек извиняется и на самом деле страшно сожалеет, что неосторожно задел тебя, и впредь старается быть осмотрительнее, а не упрекает тебя в чрезмерной мнительности, "отсутствии кожи", и в том, что у тебя слишком много претензий к окружающим. Ты не просишь о помощи, но тебе ее предлагают, а не заявляют в лицо, что ты тряпка и что тебе никто ничего не должен. Ты что-то говоришь, а другой человек знает значение всех употребленных тобой слов и понимает, о чем речь. Ты стараешься понравиться, и вдруг - о, боже! - видишь, что ты нравишься, ты действительно нравишься другому человеку, сильно, искренне, до мурашек по коже, - а вот это у