Переспелый шоколад

 

 

ТРИЛОГИЯ "ЭКСПЕРИМЕНТ"

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

 

ПЕРЕСПЕЛЫЙ ШОКОЛАД

 

Петрозаводск, 2017-2019

 

 

 

1.

 

Знакомый оранжевый пакет ярким пятном вспыхнул на фоне битком набитых серых, черных и темно-синих мешков для мусора. Всегда чистенький и сухой, оранжевый пакет неизменно обнаруживался в мусорном контейнере каждое утро, но каждый раз она радовалась ему, как неожиданному новогоднему подарку, которого могло бы и не быть, - и всякий раз, увидев его, непроизвольно улыбалась. В таких оранжевых пакетах - фирменных пакетах ближайшего супермаркета - выбрасывала мусор красивая худенькая, еще совсем молоденькая девушка из четвертого подъезда соседней пятиэтажки - существо для нее далекое, как из другого мира, но странно знакомое.

Проходившая мимо дородная, неповоротливая из-за тяжелой дубленки, женщина, увидев ее, дернула за руку ребенка, которого тащила за собой, увлекая его поскорее прочь, еще не старое, но уже «онекрасивевшее» от хронического недовольства жизнью обрюзгшее женское лицо исказила гримаса презрения и брезгливости. Она рефлекторно шарахнулась было в сторону, но, увидев, что женщина с ребенком быстро удалялись в сторону пешеходного перехода, вернулась назад к контейнеру. Ударом тока ослепившее было на мгновение чувство стыда и страха почти сразу сменилось блаженным онемением безразличия. Она извлекла свою добычу из зловонных недр помойки и направилась в сторону небольшого сквера за панельной пятиэтажкой. Ну как «сквер» - жалкий пятачок, засаженный кустами сирени и жасмина с несколькими чахлыми березками вдоль дальней границы, длиной с многоквартирный дом на четыре подъезда и шириной шагов десять - одно название, слезы, а не сквер. Не самый укромный уголок, но она откуда-то знала это место: и эту типовую старую пятиэтажку, и этот подъезд, и эту скамейку прямо напротив двери этого подъезда - и в последнее время ее так и тянуло сюда.

Единственное пространство для выгула собак жителей окрестных домов, слишком многочисленных для такого небольшого клочка земли, сквер провонял отходами собачьей жизнедеятельности, собачьи экскременты вперемешку со склизкой «размазней» догнивающих листьев покрывали землю толстым слоем однородного глинообразного месива. В зарослях у сетчатой ограды, местами покосившейся, местами порванной, с торчащими обрубками проволоки, которой была огорожена территория бывшего детского сада, ныне приспособленного под разнообразные офисы, кто-то соорудил самодельную скамейку, кривобокую, узкую, сейчас, в непогоду мокрую и грязную, но удаленную от посторонних глаз. И хотя сейчас, поздней осенью, листья почти полностью облетели и кусты просвечивали, чужого внимания можно было не опасаться: холодно, промозгло, волгло, стыло - редкие прохожие, укутанные в шарфы, спешат мимо, не глядя по сторонам, втягивая головы в вороты своих курток и пальто.

Примостившись на скамейке, она развязала оранжевый пакет. Как обычно, все пищевые отходы красивая молодая жительница квартиры из четвертого подъезда выбрасывала, предварительно поместив их в отдельные пакетики.

Она смотрела на эти пакетики и откуда-то из глубин ее руинизированного сознания всплыла картина: то ли кадр из виденного когда-то фильма, то ли осколок воспоминаний о прошлой и давно забытой жизни, то ли неожиданный протуберанец фантазии почти полностью разрушенного мозга. Руки: чьи? ее? чужие? - нет, она видит их в том ракурсе, в котором их может видеть только человек, глядящий на свои вытянутые руки - длинные тонкие руки с кожей цвета топленого молока складывают недоеденную пятилетней дочерью кашу в пакетик, прежде чем выбросить в мусорное ведро. Руки в буквальном смысле излучают чувство вины - это излучение «треплется» вокруг них, как прозрачная аура нагретого воздуха вокруг огонька свечи.

Богатые все стали, денег у всех до хрена, позажирались все. Во время войны люди крапиву варили, во дворе столько бездомных мрет с голоду, а они еду выбрасывают!

Она привыкла к этим голосам в своей голове и уже давно перестала обращать на них внимание: этот неумолкаемый хор звучал в ее черепной коробке постоянно, она никак не могла заглушить его, пахнущая сероводородом геотермальная жижа чужих слов сочились из синаптических каверн ее раскуроченной нейронной сети, как гнойная сукровица из обширной незаживающей раны. 

Ее сознание давным-давно стало похоже на помойные дворовые контейнеры, которые она обшаривала в поисках чего-нибудь съестного: груда пустых консервных банок с зазубренными краями вскрытых крышек, ворох шуршащих блестящих упаковок, порванных в торопливом желании поскорее извлечь их содержимое, нагромождение опорожненных коробок, смятых, чтобы поместились в мусорное ведро - все пустое, все лишенное наполнения и утратившее форму, сваленное в кучу, никак друг с другом не связанное и никак друг к другу не относящееся. Какое-никакое содержание если и попадалось, то только такое - уже несвежее, подпорченное, заплесневевшее, подгнившее, зачерствевшее и с ощутимым душком. Ее больной, почти полностью уничтоженный алкоголем мозг совершенно утратил способность к какой-либо мыслительной деятельности, однако в подсознании на холостом ходу еще шли какие-то то затухающие, то активизирующиеся процессы. Яркие цветные пятна - картины, образы, «пучки» ассоциаций - верхушкой айсберга «выторкивались» на поверхность время от времени, и с утробным бульканьем снова погружались в хранящую их черную ледяную бездну.

Мам, я не хочу доедать кашу, я наелась, мой желудок не мусорное ведро, это неправильно, съедать больше нормы и набирать лишний вес, только потому, что еду нельзя выбрасывать. И позже доедать не хочу - разогретая, каша становится невкусной и несъедобной. Рассчитать же так, чтобы сварить ее ровно столько, сколько ребенок съест, просто невозможно: сваришь меньше - не хватит, придется еще раз варить, тратить время, которого утром совсем нет, сваришь с небольшим запасом - этот запас как назло и останется. В конце концов это же просто пара ложек копеечной каши, мы же не в блокадном Ленинграде, неужели это стоит всей этой нервотрепки?

Зачем складывать объедки в отдельный пакетик? Только пакеты переводишь!

Я видела, что бездомные достают пакеты и доедают выброшенную еду

То есть, ты им, как кость собакам, бросаешь свои объедки с барского плеча? Это вообще-то люди. Живые люди. Положи тогда уже нож и вилку, раз такая культурная!

Она потрясла головой, отгоняя непонятные тревожащие видения, и развязала пакетик. Внутри обнаружился чуть зачерствевший кусок творожной запеканки: в одно мгновение ее словно окутало облаком тепла и запаха ванилина, самого вкусного, самого уютного, самого «домашнего» запаха в мире - запаха кухни, на которой с любовью готовился ужин для большой счастливой семьи. Откусив кусок запеканки, она начала жевать, не чувствуя вкуса: еда давно перестала быть для нее удовольствием, более того, это стало для нее страшно обременительной необходимостью - ежедневный поиск пропитания, с каждым днем заставлять себя отправиться на «промысел» стоило все больших усилий по преодолению собственной чугунной апатии.

Она откинулась на спинку скамейки и закинула голову назад. Отечное, раздутое, словно тело утопленника, небо было покрыто сетью черных бескровных склеротических «вен» - переплетенных на его фоне голых ветвей деревьев. Раньше в такую непогоду она любила сидеть дома, наслаждаясь полным моральным правом никуда не выходить, читать, время от времени бросая взгляды в окно и ежась от зловещих завываний ветра.

Выйди погуляй, пропердись хоть, до геморроя так скоро досидишься!

Голоса в голове звучат, как рев взлетающих самолетов в квартирах домов, неудачно расположенных вблизи аэропортов, от шума которых не спасает ни звукоизоляция, ни беруши, ни какие-либо другие ухищрения и приспособления.

Ты куда собралась? Ты что, не видишь, что на улице делается? Куда тебя несет? Дома ей не сидится! Шило в заднице!

Она достала из кармана куртки початую бутылку дешевого фруктового вина и отхлебнула из горлышка, как вдруг ее рука, удерживавшая драгоценный сосуд, исчезла. Пропала. Перестала существовать. Пустой рукав куртки мягко опустился на сиденье скамейки, бутылка упала к ее ноге. Она покосилась по сторонам, опасаясь нечаянных свидетелей, одновременно неожиданно ловко наклоняясь и подхватывая второй рукой упавшую бутылку, из которой на мокрую землю толчками выливалась живительная жидкость. Сейчас все пройдет. Сейчас, сейчас, такое обычно не длится долго.

Это происходило с ней постоянно: то вдруг одна нога становилась намного длиннее другой, то внезапно резко увеличивался вес или отрастали волосы до пояса, то пропадали уши или пальцы. Но это еще куда ни шло, подобное еще можно было худо-бедно как-то скрыть, замаскировать. А вот когда «толстела» только одна половина тела, или одна половина лица вдруг становилась совершенно непохожей на другую: половины могли быть разного пола и расы - исчезал рот или нос - вот в такие минуты приходилось по-настоящему туго. Всякий раз она срывалась с места, пытаясь срочно убраться подальше с чужих глаз долой, но сделать это достаточно быстро ей удавалось далеко не всегда, так что даже ее сожители, точнее, «сообитатели» городских чердаков и подвалов, в силу известных особенностей их психики особой наблюдательностью и сообразительностью не отличавшиеся, уже начали подозревать что-то неладное и почти не таясь перешептывались у нее за спиной.

Раньше она хорошо владела собой и этой своей способностью - менять свои внешние данные. Менять не совсем по своему желанию: трансформации - придуманное ею определение, которым она называла эти свои преобразования - всегда запускались самопроизвольно в ответ на определенное стечение факторов, однако течением процесса - его интенсивностью и длительностью - управляла все же она. Иногда трансформации были совсем кратковременными и едва заметными, иногда она могла оставаться измененной до неузнаваемости часами. До недавних пор. Пока вся система не вышла из-под ее контроля и все не полетело ко всем чертям.

Когда и как это началось? Когда это случилось с ней первый раз? Невероятно, но она не просто помнила - она очень хорошо помнила этот момент. Первая трансформация произошла, когда ей было тринадцать.

Ты такая мелочная. Ты такая злопамятная. Ты помнишь все. Ты никогда ничего не забываешь. Ты столько лет помнишь всякую ерунду.

В тот день они с мамой возвращались домой в переполненном городском автобусе. На двух сиденьях перед ними развалилась необъятная деревенская тетка. Бесчисленные теткины баулы и котомки были свалены в проходе, из-за чего она не могла дотянуться до поручня и ехала, не держась. Автобус качнуло и она полетела вперед, наскочив на одну из торб - огромное китовье тело на двух сиденьях заколыхалось от праведного гнева. Эта картина - как разрастающийся в замедленной съемке ядерный гриб - впечаталась в память во всех деталях. Скривившиеся толстые губы, выплевывающие какие-то ругательства. Пузырящаяся в уголках рта пена. Выпученные глаза. Водянистые мешки под глазами, оттянутые нижние веки с гноем в уголках. Трясущийся мелкой дрожью рыхлый двойной подбородок. Трясущиеся в такт подбородку тяжелые серьги в мясистых отвисших мочках ушей и «антеннки» «химзавивки» волос.

Стоявшая рядом мать схватила ее за капюшон куртки: как собаку за поводок - «к ноге!».

Идиотка неуклюжая, у всех дети как дети, а у меня проклятие какое-то, и в кого ты такая...

В тот момент это и началось. В ней стало нарастать нестерпимое, невыносимое желание распылиться на атомы, раствориться в воздухе, просочиться за пределы зоны поражения «гриба», как вдруг она ощутила, что… висит в воздухе. Ей по-прежнему негде было стоять и по-прежнему не за что было держаться, но она каким-то немыслимым образом в прямом смысле левитировала над теткиными баулами: ее тело перестало что-то весить - она смогла сделать так, что ее тело утратило вес - левитировала, чувствуя, что от перенапряжения она вот-вот просто рухнет без сознания прямо на хлам под ногами, но продолжая удерживать себя в этом подвешенном состоянии - оказывается, это выражение следовало понимать буквально.

Когда автобус, наконец, остановился, и она смогла вырваться из душного - безвоздушного - салона, она метнулась в сторону на подкашивающихся, совершенно ватных ногах и едва успела добежать до ближайших кустов, как ее вырвало. Пересохшее горло растрескалось и желудочная кислота обожгла миндалины, отчего внутренние стенки пищевода саднило, словно она проглотила кусок наждачной бумаги. Она не понимала, что это такое с ней приключилось, но прекрасно понимала, насколько это ненормально, и каким идиотизмом было бы рассказать о произошедшем хотя бы одной живой душе на свете.

Такого не может быть, потому что так не бывает, поэтому такого не может быть, а раз такого не может быть, значит, ничего и не было, и - умоляю! - хватит об этом!

Темные пятна от упавших на ткань ее куртки первых капель дождя неумолимо разрастались, стремясь превратить всю площадь куртки в одно сплошное темное от влаги пятно. Дождь усиливался, ветер оползнем срывался вниз откуда-то с нагромождения туч над землей, увлекая за собой камнепад тяжелых капель с мокрых ветвей деревьев. Хотелось пойти домой: недавно они с группой товарищей по несчастью обосновались - с немалым комфортом - в заброшенной развалюхе в частном секторе на окраине города - но это было небезопасно. Ее новый друг, ее благородный рыцарь, до вечера на работе - он подрабатывал грузчиком на оптовой овощной базе - и пока его нет, ее некому защитить от малолетних садистов из расположенного по соседству с их домом интерната для трудных подростков, до смерти замучивших уже троих бездомных, проковыряв им ухо отверткой.

Нет, домой сейчас нельзя, и не только из-за детишек-извергов. Есть еще какая-то причина. Она не знала, почему - чего или кого - но знала, что ей надо еще немного подождать здесь.

Она сделала глоток из горлышка. У нее есть еще больше половины бутылки вина и кусок запеканки. До вечера она продержится. А вечером ее друг принесет еще выпить.

Исчезнувшая рука так и не появлялась, но ее это мало волновало. Не появится - и не надо, левая рука тоже неплохо справляется с задачей по удержанию бутылки, а больше ничего от ее верхних конечностей на данный момент - да и вообще - и не требовалось.

 

 

 

2.

 

Из пьяной полудремы, в которую она провалилась, ее выдернул белый бульдог, приковылявший к скамейке и лениво обнюхавший ее ноги. С собачьих брылей свисали нити мутных густых слюней, страдающее ожирением животное всхрапывало и булькало, поэтому лаять старый пес не стал - ему было тяжело дышать, не то, что лаять. Собаку выгуливал - если это можно было назвать прогулками: парочка просто доходила до ближайшего дерева и стояла под ним минут пятнадцать, после чего возвращалась домой - подросток лет четырнадцати с таким же, как у его питомца, крепко лишним весом. Мальчишка стоял поодаль, но от него так разило потом, что этот запах ощущался даже на расстоянии - и это при том, что ее собственные обноски источали тоже далеко не аромат жасмина. Парень был абсолютно безучастен ко всему на свете и ему не было никакого дела до какой-то выпивошки на скамейке в глубине сквера: он смотрел в пространство перед собой ничего не видящим сонным взглядом. Она осторожно отхлебнула из бутылки, на всякий случай улыбаясь своей «профессиональной» заискивающей улыбкой опустившегося человека - подросток по-прежнему не видел ее в упор - и она снова расслабилась.

День был какой-то странный, не обычный. Все было как-то по-другому. Что-то должно было произойти, она знала это так же наверняка, как и то, что она сидела на скамейке, а у ее ног пристроился одышливый старый жирный белый пес - ее старинный знакомец. Тибальт. Собаку - она не знала, откуда она это знает, но знала точно - звали Тибальт.

Уровень жидкости в бутылке стремительно снижался, вызывая тоскливые предчувствия, что до вечера ее почти наверняка не хватит. Может, ее друг сегодня вернется с работы пораньше? - хотя с чего бы это.

Они с ее «рыцарем» познакомились в Доме ночного пребывания пару месяцев назад. Администрация города периодически проводила масштабные акции, во время которых местных бездомных массово отмывали, кое-как подлечивали, кормили, помогали восстановить документы и найти какую-никакую работу. «Работенку», как говорил ее «рыцарь». Дурацкое словечко, какое-то ненатуральное, старомодное, «книжноватое» - но ее «рыцарь» ведь и был книгочей.

Когда она впервые увидела его, он стоял - голый, истощенный, с выпирающими ребрами, голубоватый от анемии - посреди кабинета дезинфекции, а вокруг него, как в фильмах про неизученный смертельный вирус, кружила, механически обрызгивая его из пульверизатора антисептиками, медсестра в длинном зеленом защитном халате, резиновых перчатках, шапочке и маске. Все вновь прибывшие проходили такую санобработку, конвейер голых синих тел перед безэмоциональными глазами в прорезях маски не прекращался ни на минуту. Они встретились с ним взглядами - дверь кабинета дезинфекции была открыта настежь, кого тут стесняться? - ее будущий кавалер смущенно улыбнулся и трогательно-стыдливо прикрылся руками.

После душа и санобработки всем выдавали чистую одежду и разрешали пройти в столовую, в которой, громко скрябая по дну алюминиевых мисок ложками, за длинным общим столом харчевничало - тоже словечко ее «рыцаря» - несколько десятков человек. Она сидела напротив своего будущего нового знакомого и украдкой наблюдала, как тот ест свою порцию горячих щей. У таких, как они, людей, возраст определить трудно, но сидевший напротив мужчина был очевидно молод, на вид ему было около сорока пяти лет - ровесник. У него были светлые, пшеничного цвета волосы и ярко голубые глаза - эдакий классический русский витязь из старинных былин: не совсем в ее вкусе, но не смешно ли в ее положении говорить о вкусах, тем более, что парень он оказался очень хороший.

- Конечно, наша работа - это сизифов труд: большинство наших подопечных очень скоро снова окажутся на улице, - в помещение столовой вошла небольшая группа людей: директор ночлежки, высоченный громила с огромным круглым животом, удивительно, впрочем, для его комплекции подвижный и легкий на подъем, молодая и тоненькая, как тростиночка, девушка-журналист с блокнотом в руках и помятого вида фотограф, мучавшийся - уж она-то безошибочно определяла такое на глаз - сильнейшим похмельем.

- Вот, например, Серега, наша гордость - сиди-сиди, не вставай! - директор подошел к «витязю» и, встав у того за спиной, положил ему на плечи свои пудовые ручищи. - Наш постоянный бессменный «клиент». В молодости Сережа был спортсменом: даже медали какие-то были, да, Сереж?

Польщенный, молодой человек самодовольно улыбался глуповатой улыбкой слегка слабоумного ребенка. Директор подошел к нему, когда он пытался поднести очередную ложку ко рту: не донеся ложку, он так и держал ее на весу, и от похлопываний директора по его плечам рука с ложкой вздрагивала, бульон расплескивался, плюхаясь обратно в тарелку.

- В шестнадцать лет Серега установил рекорд в беге на четыреста метров. Пообщаешься с прессой, Серж? Расскажешь, что было дальше?

- Это можно, Павел Николаевич, - Сергей положил свою ложку обратно в тарелку.

- Можете задать ему свои вопросы, - приглашающим жестом подозвал директор растерянную журналистку.

Начинающий неопытный интервьюер, совсем молодая еще девушка страшно нервничала, это было заметно невооруженным взглядом, и беспомощно теребила блокнот.

- Эээ… расскажите о… вашей жизни, - обратилась журналистка к Сергею «на вы», похмельный фотограф за ее спиной громко хмыкнул.

- В восемьдесят шестом году, когда мы были на соревнованиях заграницей, меня дисквалифицировали, - начал свое повествование Сергей на поразительно грамотном литературном языке. - За драку с французами во время банкета. Сразу же после этого меня, естественно, исключили и из института: я учился в высшей школе тренеров. После этого я служил в армии, попал в горячую точку, получил огнестрельное ранение: у меня нет одного глаза, у меня вместо глаза протез. Комиссовавшись, я пытался заниматься бизнесом, задолжал бандитам, как это обычно бывает… Пришлось продать все, что было. Жена от меня ушла. У меня есть взрослая дочь, ей сейчас двадцать. Жена запретила ей видеться со мной, мы не общаемся. Поначалу, как все это завертелось, я ночевал у друзей и знакомых, но не будешь же вечно обременять людей. У всех свои семьи, своя жизнь, свои проблемы. Стал ночевать по подъездам, чердакам. Так и понеслось... Документы где-то потерялись. Но ничего. Как-то перебиваюсь, подрабатываю то там, то сям.

- Серега у нас молодец, старается совсем уж не опускаться. Раз в неделю обязательно ходит в общественную баню, одежду старается содержать в относительной чистоте, - пришел на помощь Павел Николаевич: Сергей закончил свой рассказ, новых вопросов журналистка так и не смогла придумать, а потому повисла неловкая пауза. - Мы не можем позволить бездомным жить здесь постоянно: по правилам в Доме ночного пребывания можно находиться не больше двух недель не чаще двух раз в год. За это время мы стараемся восстанавить документы и подыскать работу трудоспособным, пожилых и больных пытаемся пристроить в интернаты и больницы. Днем находиться в Доме ночного пребывания нельзя: все должны искать работу или работать, если уже трудоустроены. Здесь можно только ночевать. У нас пятьдесят коек всего. А бездомных в городе - по самым скромным подсчетам - свыше двух тысяч. Мы бы и рады, как говорится, но… Как, хорошо тут у нас, Сергей? - снова обратился директор к своему протеже: все время своего монолога он так и стоял у него за спиной, то и дело машинально похлопывая его, словно пытаясь спрессовать, обеими руками по плечам. - Даже не во всех студенческих общагах так чисто и красиво, как у нас, скажи!

- И библиотека тут просто огромная! - охотно «подпел» директорской самохвалебной филлипике Сергей. - Знаете, я очень люблю читать. Просто «глотаю» книги. Надо бы было поберечь зрение, конечно, один глаз всего ведь, но я не могу без чтения…

- Большинство наших обитателей это бывшие «детдомовцы» и заключенные. Но случаются и очень экстравагантные экземпляры. Был у нас бывший разведчик, на трех языках говорил человек! Рассказывал о своих приключениях - мы только диву давались, Джеймс Бонд и рядом не стоял! Может, и привирал, конечно, но уж больно складно плел он свои небылицы. Был капитан дальнего плавания. Врачи, инженеры, фармацевты попадаются, люди с несколькими высшими образованиями! Как говорится, от сумы да от тюрьмы… - Павел Николаевич вздохнул с буддийским фатализмом. - Но у всех есть кое-что общее. Все, как одна, истории начинаются как? С каких слов?.. - склонившись к самому уху Сергея, директор выжидательно замолчал.

- «Потихоньку пил-пил…»… - с готовностью продолжил развивать директорскую канву голубоглазый «витязь», улыбаясь все той же услужливой простоватой улыбкой, застывшей на его лице.

Павел Николаевич одобрительно причмокнул, очень довольный их с его собеседником взаимопониманием и единодушием.

- Потихоньку пил-пил, а потом все как в тумане - какие-то люди отвели к нотариусу, уговорили поставить подпись на каких-то бумагах… Вернуть потерянную таким образом недвижимость впоследствии практически невозможно: подписи-то подлинные.

В этот момент в столовой появился новый очень колоритный персонаж: пожилой мужичонка в нелепом ярком синем свитере с оранжевым слоном на груди.

- Ооо, кого я вижу! Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал! Давненько тебя не было, где пропадал?

Мужичонка улыбался во весь свой беззубый рот:

- Здоровеньки булы, начальник!

- Откуда такой красивый свитер взял?

- Ну, - замялся мужичок. 

- Своровал? - догадался Павел Николаевич.

Дядька лишь развел руками:

- Такая жизнь моя бичовская! 

- Ясно с тобой все, - беззлобно пожурил Павел Николаевич.

- Жонки нас из дома выгоняют… что нам еще остается? - бездомный задиристо задрал подбородок и горделиво приосанился.

- Слышали мы уже! Как поживаешь? Все пьешь?

На глазах у мужичка выступили слезы от едва сдерживаемого душащего его смеха:

- Ну конечно!

- Давай-давай, на обработку и в душ, потом сюда! - отмахнулся от него директор.

- Павел Николаевич, мне бы еще какую-нибудь шапочку и шарфик, - обратилась к директору вошедшая в столовую женщина лет пятидесяти с мокрыми: только что из душа - волосами, одетая в выданные ей заношенные, но чистые свитер и брюки.

Бездомная улыбалась, кокетливо поправляя мокрые жиденькие прядки и недвусмысленно флиртуя с импозантным руководителем заведения, тот в свою очередь по-отечески приобнял ее за плечи одной рукой, второй отодвигая стул.

- Садись, поешь, потом подберем тебе что-нибудь, красавица, - «красавица» зарделась.

Повернувшись к растерянной журналистке, так и теребившей свой блокнот, Павел Николаевич вернулся к своей роли экскурсовода: 

- Всякое бывало. И окна били - наши же жильцы, и поджигали здание пару раз. Как я уже говорил, это сизифов труд, но надо же кому-то это делать. И это надо даже не столько бездомным, сколько нам, горожанам. Пусть даже иногда отмывая и подлечивая этих людей, мы хотя бы немного снижаем риск инфекций, которые они разносят, - Павел Николаевич ничуть не стеснялся говорить о своих подшефных в третьем лице: не из-за пренебрежения, хотя и из-за него тоже, скорее из-за понимания, насколько нечувствителен к таким материем контингент его специфического учреждения. - Деньги нам выделяют из бюджета, небезразличные сознательные граждане много помогают: как это ни парадоксально, но одежду и еду приносят, как правило, далеко не самые обеспеченные горожане - пенсионеры, студенты, домохозяйки. И очень редко - состоятельные предприниматели. Если детским домам наши бизнесмены еще готовы помогать, то этим, как они их называют, «алкашам» - ни за что.

Павел Иванович приблизился к журналистке и покровительственно положил руку девушке на талию, мягко увлекая ее к выходу.

- Устаешь, конечно, очень устаешь от этого всего. И жалости на всех не напасешься. Но я не могу сказать, что мои сотрудники - циничные очерствевшие люди. Душа болит у всех. Я сам стихи пишу в свободное время, если хотите - давайте встретимся как-нибудь, дам вам почитать! - продолжал вещать директор на ходу, «забыв» убирать с женской талии свою руку, чуть сползшую на несколько сантиметров ниже: фотограф в очередной раз говоряще кашлянул, но на него никто не обратил внимания.

Директор все плотнее прижимался к журналистке, грузное мужское тело так и стремилось оказаться с девушкой в максимально тесном контакте, а та пыталась отстраниться, насколько это было возможно, тактично - чтобы не обидеть своей демонстративной невзаимностью так искренне расположенного к ней и, в общем-то, безобидного интервьюируемого. Тело девушки напряглось - уж она-то знала, что это было за напряжение. Казалось, она даже слышала, как, неуловимые для человеческого уха, звенят вибрирующие кристаллические решетки атомов девичьей физической оболочки: физической оболочки, балансирующей на грани трансформации. 

Из затруднительного положения трепетную деву неожиданно спас несклонный к китайским церемониям толстокожий фотограф.

- Пошли уже! Нам еще в прокуратуру на прессуху надо успеть.  

За директором и его гостями закрылась дверь.

В свое время она сама работала в газете - довольно долго, лет пятнадцать, совершенно искренне полагая, что всеми фибрами души обожает журналистику. Профессию, которая не просто не подходила ей - была ей прямо противопоказана. Клинический интроверт, перед каждым своим интервью она испытывала мучительнейшие панические атаки, нахождение в группе численностью более двух человек вызывало у нее острые приступы социо- и агорафобии, хамство собеседников, с которыми она была вынуждена общаться, вышибало из нее весь дух, начисто лишая веры в себя и работоспособности, каждый, буквально каждый контакт с другим человеком неизбежно заканчивался чудовищной мигренью.

Патологически эмпатичная альтруистка, она искренне мечтала помогать людям и бороться с несправедливостью во всех ее проявлениях, а СМИ позиционировались - одна из величайших иллюзий наивных идеалистов - как «четвертая власть»: во времена ее молодости журналистика еще не была настолько откровенной прачечной для промывания и без того девственно чистых мозгов. К тому же работа в газете в те годы считалась профессией модной и престижной: нет, тщеславие никогда не было ей присуще, просто, как любому ребенку, хотелось, чтобы «звездной» дочерью гордились родители. В-третьих, хотелось утереть нос глумливым злопыхателям, гигикавшим за глаза и в глаза - опять же, не из-за ущемленной гордыни, исключительно восстановления справедливости для: больше всего в жизни она не выносила прикосновений к своей коже крабьих клешней обитателей старого доброго ведра с крабами.

С самого детства она любила писать - даже тогда, когда еще не знала букв. Она брала большую канцелярскую книгу форматом А4, толстую, со множеством страниц, отчего острие стержня с приятной мягкостью, не царапая, скользило по бумаге, а чернила ложились жирными, «вкусными» мазками - и просто выводила по строчкам волнистые линии, завитушки и черточки, имитируя письменный текст. Лет в восемь она начала писать коротенькие рассказы и стишки.

Кто - ты?! Не смеши мои тапочки! Писательница выискалась! Не с твоими мозгами соваться туда! Ага, ждут тебя там, заждались уже, все глаза проглядели! Только тебя там и не хватало! Писательница пальцем деланная!  

К подростковому возрасту у нее уже скопилась довольно внушительная стопка канцелярских книг с «романами» собственного сочинения - конечно же, о прекрасных влюбленных вампирах в таинственных готических замках в горах, - хотя она жила в маленькой равнинной стране и ни гор, ни замков не видела никогда в жизни.

Журналистика казалась логичным выбором еще и с этой точки зрения, ей казалось, что это действительно «ее». Много позже она поняла, насколько сильно она ошибалась: журналистика - это всего лишь процентов на двадцать, если не на десять - текст, и на восемьдесят - общение с людьми.

Людьми, на первый взгляд кажущимися такими увлекательно разными и захватывающе непохожими друг на друга, но в итоге неизменно оказывающимися до полной неразличимости одинаковыми заурядными посредственностями, мыслящими исключительно стереотипами, страшно вдобавок ко всему мелочными и агрессивными, и, что самое противное - физически не способными на благодарность. Не способными не только дать хоть что-то взамен в знак признательности за все хорошее, что для них было сделано, но и толком не умеющими взять это хорошее - сочувствие, моральную поддержку, человеческое к ним отношение. Расходуемые ею колоссальные объемы энергии не только не восполнялись хотя бы частично - они расходовались совершенно вхолостую: как в тридцатиградусный мороз пытаться прогреть уличное пространство, открыв настежь все окна своего дома с жарко натопленной печью.      

Но не разочарование в выбранной профессии стало спусковым крючком ее саморазрушения - это и разочарованием-то назвать было нельзя, так - тоскливая брезгливость. Ее разрушило другое.

Сколько она себя помнила, она всегда изо всех сил старалась быть такой, какой хотели видеть ее окружающие. Сколько она себя помнила, она всегда безотказно давала людям то, что они требовали от нее.

В детстве она ходила в баскетбольную секцию, которую отторгала всей своей сущностью: у нее было плохое зрение, контактных линз в те годы еще не существовало, а играть в очках было неудобно и опасно: однажды ей попало мячом по лицу, линзы треснули, только чудом не искалечив ее осколками. Без очков же она попросту не видела мяча, не различала «своих» и «чужих», как и не разбирала, что там машет руками тренер, жестами дающий какие-то распоряжения и ценные указания. Но из-за ее «баскетбольного» роста тренер вцепилась в нее мертвой хваткой, а она не могла отказать ей и посещала ненавистные тренировки - более того, делала это с показным энтузиазмом и даже более того - она продолжала делать это даже после того, как врач категорически запретил ей из-за ее проблем с глазами любые физические нагрузки, а уж тем более чреватые ударами по голове.

Тренер хотела видеть в ней спортсменку - она дала тренеру спортсменку: не умея играть, фактически слепая, она была одним из лучших игроков команды. Она бегала по залу, передавала пасы, забивала голы,  никогда не подводила и ездила на все соревнования, и - умирая от головной боли - припадочно, как предписывал канон, обнималась с экзальтированными фанатами на трибунах после игры.

В школьные годы: считалось, что ребенок должен посещать как можно больше развивающих секций - она беспрекословно училась играть на баяне в музыкалке, занималась народными танцами и ходила в кружок по инкрустации соломкой, так же всей душой ненавидя баян, танцы и растреклятую соломку.

Связавшись с «плохой компанией» в старших классах, она курила, пила украденный у деда самогон и вступала в беспорядочные половые связи, оправдывая все стереотипы о «трудных подростках», хотя ей самой не хотелось ни первого, ни второго, ни третьего. Она не любила шумных многолюдных компаний, громкого смеха и похабных шуточек, ее коробили пьяные откровения и пьяная же сентиментальность с пьяными слезами: книгочейка и отличница, она была - да - хорошей девочкой. «Принцесса» - шипела сквозь зубы, отвешивая ей пощечины - ни за что, просто «потому что бесит» - асоциальная одноклассница, из тех бичей божих, с которыми не справляются ни учителя, ни родители, ни специалисты коррекционных заведений. Как ни порывалась она «быть проще», она все равно была вопиюще интеллегентна и до кровавых чертей в глазах раздражала подобных одноклассниц своими аристократичными тонкими длинными пальцами, тонкой белой кожей и огромными умными глазищами «олененка Бемби», как обзывала ее та же одноклассница. 

Ты что, считаешь себя лучше других? Тебе что, больше всех надо? Всех все устраивает и только некоторым вечно все не так! Самая умная, что ли? Выискалась тут! Скромнее надо быть! Выскочка! Это ж надо, какое самомнение, как только наглости хватает! Вы только посмотрите на нее! Эгоистка, ты думаешь только о себе, а на остальных тебе плевать!

После окончания школы, в состоянии сильнейшей депрессии и накрывшего ее раскаяния вкупе с истеричным желанием исправить ошибки молодости, она вступила в религиозную секту и какое-то время самозабвенно доводила себя походами на службы до полуобмороков и полубезумия, хотя ни на секунду не переставала отдавать себе отчет, что религиозного благоговения в ней не больше, чем любви к баскетболу. Как и не переставала осознавать, что их пастор - банальный тиран, упивающийся своей властью над бесхребетными прихожанами, считающими главными достоинствами человека отсутствие у человека чувства собственного достоинства и вообще каких-либо достоинств.

Когда у нее родилась дочь (Друзья, аларм, мы ее теряем! Ты не боишься утонуть у супе? Тотал кухонное рабство. Ты просто как кусок мяса! Наша Человек-Мать и Женщина-Жена! Овуляшка. Наседка) она нашла няню (К чему это дворянское воспитание? Ребенок должен ходит в сад, там социализация, дисциплина и режим. Все должны ходить в садик, твоя мама ходит на работу, а ты должна ходить в садик, это твоя работа такая. Ой, смотрите, наплачетешь потом!) и вышла на работу, когда малышке было всего три месяца. Она отчаянно скучала по дочке и по дому, домоседка и перфекционистка, она обожала свой дом, обожала создавать домашний уют, обожала когда в доме красиво, чисто, тепло и пахнет свежей выпечкой. Как бы ни внушали ей мысль о престижности, первостепенной важности и даже жизненной необходимости для женщины самореализации и карьерного роста ее подруги-феминистки, ей это было не близко, хотя она и не отрицала, что для кого-то это в вправду может иметь большое значение. 

«Овуляшкой», впрочем, она тоже отнюдь не была: пусть в компании молодых мамочек на детской площадке она и разносила в пух и прах «карьеристок» и «чайлдфри» (часики тикают, стакан воды, топот маленьких ножек) - это происходило без участия сознания, этот акт - рот открывался и производил какие-то штампы - осуществлялся организмом, как безусловный рефлекс - чихание, икота или зевок. Причина ее тяготения к уединению была в другом: до кончиков ногтей индивидуалистка, она ненавидела командные виды спорта, любую коллективную работу и прочие «кучковые по*бища», как отзывался о массовых мероприятиях один острый на язык коллега - она любила заниматься собственным творчеством и признавала только личную ответственность. «Единоличница» - именно этого не мог простить ей одноклассник Васька, примкнувший к организованной вышеупомянутой драчливой одноклассницей травле.

Она любила йогу, ей нравилось растягиваться, нравилось, как выглядело ее тело, когда она регулярно тренировалась, нравилось, как чувствовал себя после тренировок организм. Но ей не нравилась индийская одежда и музыка, не нравились благовония и фигурки слонов - но без этого ведь «не считается». И она ездила - надолго оставляя дочку и дико по ней скучая - в бесконечные ретриты в компании совершенно посторонних и неинтересных ей людей в какие-то далекие, неинтересные ей страны. Она обожала фрукты и готовила много овощей, но терпеть не могла вегетарианцев, как не выносила всякую ограниченность, идеологическую зашоренность, ригидность мышления и фанатизм. И даже бунтующие против ханжества и ущемлений прав и свобод субкультуры в сути своей - ровно такие же тоталитарные секты со своим обязательным жестким кодексом поведения, дресс-кодом, речевым этикетом и пищевыми пристрастиями: неформал не может быть трезвенником и ЗОЖником точно так же, как йог не может не быть вегетарианцем.

Постепенно она научилась не просто подстраиваться, играть роль и декламировать принятые в той или иной социальной среде лозунги, она научилась - для максимально максимального соответствия чужим ожиданиям - меняться на самом деле. Чтобы никого не обидеть своей стройностью и не вызывать ничьей зависти, в обществе полных подруг она увеличивала свое тело на два-три размера, в компании людей маленького роста она становилась на пять-семь сантиметров ниже, рядом с непривлекательным человеком уродовала себя: увеличивала нос, уменьшала и без того небольшую грудь, делала кривыми ноги, меняла цвет, густоту и длину волос. Иногда случались конфузы: волосы вырастали в носу или на груди, на руках появлялись лишние пальцы, губы могли оказаться перевернутыми вверх тормашками - забавно, но из-за когнитивных искажений реальности, свойственных человеческому восприятию, ее собеседники, как правило, этих странностей не замечали - точнее, подсознательно чувствовали, что что-то не так, но не могли понять, что именно с этим не так не так, и лишь, стараясь не коситься, все же косились на нее с легким подспудным беспокойством.

Как-то в ее далеком-далеком прошлом ей довелось присутствовать в пафосном дорогом ресторане на дегустации вина.

- Что вы чувствуете? - каждый раз, наливая собравшимся новый образец, предлагала описать свои ощущения сексапильная девушка-сомелье.

Все присутствовавшие с самым деловым и экспертным видом покачивали свои бокалы, старательно принюхиваясь и силясь догадаться, какие нотки им полагается распознать в букете.

- Я слышу нотки переспелого… - начала одна чванливая дама, по-снобски удерживая бокал за ножку двумя пальцами, - шоколада.

Прозвучавшей глупости никто не услышал - девушка-сомелье вдруг сплюнула вино и замахала руками:

- Я очень, очень извиняюсь! Не пробуйте это вино! Оно «задохнулось»! Оно не испорчено, нет, не волнуйтесь те, кто уже успел пригубить его. Таким вином не отравишься! Просто бутылка была неправильно закупорена и вино выдохлось, у него нет никакого вкуса и оно совершенно ничем не пахнет!

Переспелый шоколад. Несуществующие ноты несуществующего запаха. Пустота в двойной степени. Вдвойне пустая пустота.

Физический объект, обладающий свойствами, которыми данный объект не может, не должен обладать по всем законам физики, заставлять объект обладать которыми абсурдно, но обладать которыми его заставили - и он приобрел эти свойства вопреки всем законам природы и здравому смыслу.

 

 

3.

 

- Здравствуйте! - вдруг встрепенулся и громко прокричал тучный мальчик, выдернув ее из очередной пьяной отключки.

Мальчишка весь аж сиял: мимо по тротуару шла хрупкая изящная молодая женщина в шляпе и элегантном приталенном плаще бежевого цвета - та самая хозяйка пресловутых оранжевых пакетов. На всякий случай она начала судорожно заталкивать ногой поглубже под скамейку пакет, извлеченный ею из контейнера часом ранее, чтобы бывшая владелица не опознала его. Однако все эти меры предосторожности были излишними: девушка разговаривала по телефону и не замечала ничего вокруг.

- Привет, Андрюш! Как дела? - поздоровалась с подростком девушка, на секунду отрываясь от своего телефонного собеседника.

- У нас все хорошо! - расплылся в улыбке Андрюша, млея от внимания сногсшибательно красивой и очевидно очень нравившейся ему соседки. - А у вас как дела? 

- Тоже неплохо, спасибо! Гуляйте! - девушка махнула приветливому юноше рукой и вернулась к своему прерванному разговору.

- Передавайте привет Артуру Вадимовичу! - прокричал общительный мальчишка, девушка еще раз помахала ему.

- Пап, я не хочу никуда идти, - девушка остановилась у двери последнего подъезда и, прижимая телефон к уху плечом, начала искать в сумочке ключи. - У меня совсем, вот вообще нету настроения. Сегодня День рождения мамы. Сегодня десять лет, как она пропала. Я не копаюсь... Пап, я не хотела заставить тебя почувствовать себя бесчувственным крокодилом. Ну конечно ты имеешь право встретиться с братом, с которым давно не виделся. Я же ничего не говорила, это ты завелся. Я встречусь с дядей завтра. Вы не виделись два года, вам есть о чем поговорить. Я не злюсь на тебя, это ты злишься. А вот и злишься. Вот и не злись. Да, у меня все хорошо. Я позвоню тебе завтра. Скажи дяде, что я его очень люблю! Хорошо. Хорошо. Ладно. Я тебя тоже. Пока.

В этот момент «запиликал» домофон и дверь открылась: на улицу вышел один из жильцов дома - девушка, так и не найдя ключей, воспользовалась случаем и вошла в подъезд, доводчик медленно и плавно закрыл за ней дверь.

В эту минуту она увидела, что ее рука снова появилась, и не просто появилась: произошла трансформация, и ее руки стали тонкими и молодыми, с чистой гладкой кожей без единой морщины и аккуратными ухоженными ногтями. Она взглянула на свое отражение на стекле бутылки - отражение было деформированным, но она и без зеркала чувствовала, как сильно преобразилась. Ушли отеки, подтянулся овал лица, заострились скулы, разгладились глубокие борозды на лбу и в зоне носогубного треугольника. Изменилось не только ее тело, изменилась одежда - раньше она без особых затруднений проделывала этот трюк, но со временем он стал даваться ей все тяжелей и тяжелей, пока не перестал получаться совсем. Сейчас же как-то само собой, без малейших усилий с ее стороны, на ней оказалось красивое пальто, из-под которого выглядывали длинные стройные ноги в матовых колготках телесного цвета и классических туфлях на узком каблуке. В красивых женщин в своей прошлой жизни она трансформировалась крайне редко, гораздо, гораздо чаще ей приходилось всевозможными способами уродовать, ухудшать и упрощать себя.

Она уже давным-давно забыла, какая она сама на самом деле, как выглядит в нетрансформированном виде: она не была уверена, что вообще знала это когда-нибудь. Трансформации начались в подростковом возрасте, когда ее собственный внешний вид еще не успел и появиться - не мог сформироваться, потому что она постоянно находилась в видоизмененном состоянии. Выходя из которого, она оказывалась в чем-то бесформенном, как сгусток газа, бескостном, почти не вещественном: паникуя, всякий раз она начинала рваться из этого странного и страшного бесплотного вместилища в какое-нибудь другое, какое угодно, сколько угодно несимпатичное, но похожее на тело тело. Постоянно пребывать в трансформированном виде было физически очень, запредельно трудно, но в молодости сил хватало. Уставала она неописуемо, нечеловечески, но справлялась, и даже более того: ее мастерство росло, ее возможности становились все более фантастическими.

Однажды подруга пригласила ее на выступление казачьего ансамбля, участницей которого сама являлась. Она не очень любила народную музыку, точнее не любила совсем, но она послушно сидела в первом ряду и бурно аплодировала после каждого номера. Под занавес шоу вошедший в кураж раззадоренный «атаман» начал, как это обычно водится, вытаскивать на сцену зрителей из зала с целью пуститься в дружную массовую финальную пляску. Понимая, что не сможет отказать пожилому атаману, если тот заметит ее - а, сидя в первом ряду, она находилась непосредственно в зоне риска - она попыталась тайком ретироваться из зала, но неожиданно проворный для своего почтенного возраста казачий предводитель коршуном перехватил ее и потащил за руку за собой. Леденея от ужаса: она до анафилактического шока боялась публичных выступлений - оказавшись на сцене, она пустилась в пляс и начала лихо выкидывать коленца - мышечная память, как оказалось, хранила все умения, приобретенные в злополучном кружке народных танцев в детстве. Не ожидавший от нее такой отзывчивости и удали, атаман восхищенно-одобрительно притопывал, хлопал и молодецки посвистывал.

В тот день она не успела ни позавтракать, ни пообедать, а день выдался суматошным и выматывающим: не снижая оборотов, она продолжала, подбоченясь, выбивать чечетку, как вдруг ощутила, что силы кончились. В прямом смысле, как бензин в баке, все, до донышка. Она потеряла сознание: перестала чувствовать нехватку кислорода и колющую боль в легких, головокружение и тошноту от гипогликемии, усталость, страх и ужас от своего положения. Но когда она пришла в себя и снова начала различать размытые, как под водой, силуэты, и до нее вновь стали долетать звуки окружающего мира, она, оторопев, не веря самой себе, обнаружила, что так и продолжала… танцевать. Ее тело - лишенное сознания - продолжало двигаться в заданном темпе, кружась, сцепившись локтями, уже с молодым улыбчивым большеротым казачком, видимо, в какой-то момент сменившим атамана, отправившегося в зал за новыми жертвами.

В ту минуту она во всей полноте осознала, что, даже перестав быть живой, даже умерев и утратив все связи со своими нервными окончаниями, она сможет заставлять свой бедный многострадальный, безбожно, нещадно всю жизнь эксплуатируемый организм делать все, что она ему прикажет - прикажет, лишь бы только никого не раздражать и не испортить никому праздника.

Но и это было еще не все: «на пике формы» она умела не только трансформироваться сама - она могла вызывать трансформации других людей. Чаще всего она проделывала это с собственной дочерью.

Впервые трансформацию своего ребенка она вызвала, когда малышке было пять. Ей нужно было на прием к стоматологу, но не с кем было оставить ребенка, и она взяла дочку с собой. Врач была ее старой знакомой, и она не предвидела никаких осложнений, а потому для нее стало полнейшей неожиданностью, когда доктор вдруг принялась активно выражать свое крайнее недовольство присутствием в кабинете посторонних. Почувствовав эту нескрываемую агрессию, ребенок, как и стоило ожидать, раскапризничался.

- Мам, пойдем домой, мам, я не хочу быть здесь, это плохое место, мам, я хочу домой, - причитала, ерзая на стуле, дочка.

- Ты понимаешь, что мамино здоровье приоритетнее твоих желаний? - ей показалось, что она ослышалась: неужели врач, взрослый человек с высшим образованием, сама мать двоих детей, всерьез рассчитывала успокоить и образумить пятилетнего ребенка, обращаясь к нему с таким пассажем в таких формулировках?

Понимая, что своими испепеляющим взглядом и инквизиторским тоном хозяйка зубного кабинета еще больше накручивает ребенка, но, лежа в кресле с открытым расширителем ртом и не имея возможности заступиться за дочь, она лишь мысленно молилась, чтобы ее стоматолог отцепилась от малышки и сосредоточилась, наконец, на своей работе. Но доктор даже не смотрела на нее, все ее внимание было сконцентрировано на крошечном существе, скукожившемся на стуле в углу кабинета.

- Это ей еще нету и шести, а она уже так уселась вам на шею! А что с ней дальше будет? Что вы с ней потом делать будете? Она же неуправляемая!

- Ты плохая! - доведенная до истерики, в голос разревелась девочка. - Ты злая!

Врач презрительно поджала свои узкие губы.

- Научите своего ребенка уважению к старшим! Мой вам совет - покажите ее психологу. Если еще не поздно. У нас в поликлинике есть прекрасный специалист.

И тогда она сделала это. Она каким-то диким образом… запечатала дочке рот и парализовала ее тельце. Насмерть перепуганная, малышка сидела, не шевелясь, и больше не издавала ни звука, лишь из бездонных детских глазенок с расширенными зрачками неиссякающим сплошным потоком сыпались крупные бусины слез.

Мой вам совет… Мало ли что она там хочет или не хочет, хочет - перехочет! Мой вам совет... Никого не интересует, что ты там хочешь! Мой вам совет... Хотеть не вредно! Мой вам совет... Думаете, мне все нравится? Нет, моя дорогая, мне тоже много что не нравится, но я же терплю! И ничего, все живы, слава богу! Мой вам совет... Знаешь, что было бы, если бы все делали только то, что им хочется? Это был бы хаос! Мой вам совет... Нет слова «хочу», есть слово «надо»! Мой вам совет... Я тоже много что хочу, но мама спит и я молчу! 

Почему она это делала? Зачем?

Во-первых - да, хотелось нравиться людям. Ей нравилось делать людям приятное и не нравилось вызывать негативные эмоции. Не нравилось расстраивать людей, особенно самых дорогих и близких, не нравились конфликты и ссоры, не нравилось ставить людей в неловкое положение и ранить их своим с ними несогласием, которое, к слову, как обнаружили психологи, человеческий мозг воспринимает, как реальную физическую боль. Не нравилось вызывать чью-то зависть демонстрацией своего превосходства, не нравилось делать людей - пусть даже в самой ничтожной степени - несчастными: она сама по своей собственной абсурдной доброй воле поступала с людьми так, как хотела, чтобы поступали с ней, и не поступала так, как не хотела бы, чтобы обошлись с ней самой - все дальше некуда просто, и все дальше некуда глупо.

Как любое живое существо, она нуждалась в том, чтобы ее любили, - это здоровое и естественное желание. Она свято верила, что, если она устранит все факторы, вызывающие чужую нелюбовь (если ты будешь хорошей девочкой, все будут говорить «посмотрите, какая хорошая девочка!»), она завоюет вожделенную любовь или хотя бы просто доброжелательное отношение к себе (все будут говорить, какая хорошая доченька у этой мамы, вот бы мне такую доченьку!). Хорошая девочка, она методично устраняла все эти факторы один за другим: не делала того, что делать запрещалось, не вела себя так, как нельзя себя вести, не говорила того, чего не стоило говорить, - и, дуреха, все ждала обещанного всеобщего обожания. Однако чем больше она лезла из кожи вон, тем более ураганный шквал раздражения и ожесточения она вызывала. Понадобилась целая череда сокрушительных крушений иллюзий, чтобы до нее, наконец, дошло, что любить «хороших девочек» никто не просто не собирается - равно как и вообще любить кого-либо - аккурат «хороших девочек» и не любят. «Хороших девочек» ненавидят, и чем они лучше, тем сильнее. 

Критикуют не с целью заставить тебя измениться, и уж тем более не с целью помочь тебе стать лучше - и уж тем более, не для того, чтобы потом любить тебя за твои приобретенные под чужим чутким руководством достоинства. Критикуют просто потому, что побивать камнями, забрасывать тухлыми яйцами и гнилыми помидорами, гонять по городским улицам голым и приколачивать к позорному столбу - для человека одно из самых любимых, если не самое любимое, зрелище в жизни. «Любовь к ближнему» - качество, человеческой природе от природы в принципе не свойственное, - немудрящая истина, но чтобы до нее докопаться, в преисподнюю все же пришлось спуститься.

В свою бытность журналистом она как-то брала интервью у одного именитого титулованного члена Союза писателей. Скрестив руки на внушительном животе, почтенный седовласый мэтр повествовал о том, как в годы послевоенного лихолетья они, жильцы бесчисленных битком набитых коммуналок, денно и нощно следили друг за другом, пресекая всяческие попытки одиноких мужчин заглянуть ненароком на огонек к какой-нибудь из вдов. Престарелый блюститель приличий и чужой чести предавался воспоминаниям с видом глубочайшего удовлетворения чувством выполненного долга и гордости за себя и - с сентиментальной ностальгией по тем временам, когда у людей были реальные рычаги управления и - наказания - любой паршивой с их точки зрения овцы.

Видимо, даже у тех представителей того страшного поколения, кто никогда в жизни не написал ни одного доноса, уже одно это понимание, что это можно, разрушило что-то в структурах их сущности. Что-то было необратимо сломано, какие-то бесконечно важные ограждения, самые главные «нельзя», удерживающие тебя в рамках твоей человечности. И эти люди передали свой зловещий ген, как родовое проклятие, по наследству своим детям, внукам и правнукам. Ген убежденности, что ты имеешь право любой ценой - запрещенных приемов и «стоп-слов» нет - заставить другого человека соответствовать твоим представлениям о том, каким он должен быть и как он должен жить. «Свои мозги не вставишь же!» - на голубом глазу сокрушаются над чужой неразумностью «лавочные» божьи одуванчики, не прочитавшие в своей жизни и пары книг, но пребывающие в непоколебимой уверенности в «эталонности» собственного мозга и его неоспоримом приоритете над мозгом того, чей мозг они с таким неудержимым рвением хотели бы заменить своим.

Старших надо уважать! Научите своего ребенка уважению к старшим! Не спорь со старшими! Слушайся старших! Делай, что говорят! Я старше, мне видней! Я лучше знаю, что тебе надо! Умру, что с тобой будет? Ты же без меня пропадешь!     

Много лет назад она как-то летела на самолете из Амстердама, возвращаясь из командировки. У входа в салон пассажиров по традиции встречали стюардессы, улыбаясь своими фирменными фальшивыми гипертрофированно-радушными улыбками.  

Во время полета у двери туалета в какой-то момент образовалась привычная очередь, в хвосте которой стоял симпатичный парнишка лет четырнадцати - один из небольшой организованной группы подростков, судя по всему, музыкантов - у ребят были с собой инструменты в чехлах.

- Так, что ты тут стоишь? - вдруг раздался громкий женский голос. - Чего ты тут стоишь, я тебя спрашиваю? Ты уже ходил в туалет! Что ты мне врешь? Ты у меня лично спрашивал, как пройти в туалет! Я видела, как ты ходил в туалет, не ври, зачем ты опять здесь околачиваешься? Что ты здесь забыл? Иди на свое место и чтоб я тебя здесь больше не видела!

Дородная стюардесса массивной каменной глыбой возвышалась над ссутулившимся ребенком, во всей бескомпромиссной безапелляционной полноте демонстрируя расстановку сил. Носитель общественной нормы - грубая, вульгарная, неумная, недобрая, некультурная, чудовищно бестактная, некрасивая немолодая женщина, нарушитель нормы - хорошо воспитанный, интеллигентный, образованный, талантливый молодой человек.

Паренек послушно вернулся на свое место, а потом случилось то, что должно было произойти с человеческим организмом в тех условиях, в которые его поместили: совершенно одуревший от происходящего с ним кошмара, мальчишка бегом бежал из приземлившегося самолета, судорожно пытаясь прикрыть курткой мокрое пятно на брюках…

Это было во-вторых. Почему и зачем она это делала с собой. Страх. Банальный парализующий (Все люди, как люди, один ты какой-то ненормальный! Все смеются над тобой! Как не стыдно? Стыдно должно быть! Ни стыда, ни совести!) страх. Все, как всегда, дальше некуда просто.  

Не стой тут! Не ходи туда! Не бегай! Не прыгай! Не лезь! Сядь на место! Не трогай! Не шуми! Не мешай! Не путайся под ногами! Не ной! Сядь на место, кому сказано? Не городи ерунды! Не задавай дурацких вопросов! Не возникай! Не позорься! Не смеши людей! Не беси меня! Не трепи мне нервы! Не дури! Не выдумывай! Не выделывайся! Не смейся! Не кричи! Не реви! Не нарывайся! Не сходи с ума! Место, я сказал!

Из черных пустот памяти «выбулькнуло» очередное воспоминание: как-то она как-то купила себе оранжевые «фантазийные» колготки с мелким узором в виде бабочек. Надев их первый раз, она какое-то время топталась у входной двери, не решаясь выйти из дома. Наконец, набрав в легкие воздуха, она шагнула за порог квартиры, словно в открытый космос. Темные очки - как забрало шлема космонавта, проводки наушников по груди - как трубки системы жизнеобеспечения. Мелко дрожащими пальцами она набрала подружку и болтала с ней ни о чем: с голосом в трубке было не так страшно.

Вместе весело шагать по просторам, по просторам, и конечно подпевать лучше хором, лучше хором! Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной! Без друзей меня чуть-чуть, без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много!

Прохожие даже не пытались прятать взгляды, которыми они рассматривали приковывающих к себе внимание нахальных бабочек, порхавших над весенними хлябями луж. Она представляла, как сейчас какой-нибудь красивый молодой человек, потеряв голову и не сдержав хлещущих через край эмоций, подойдет и пылко воскликнет: девушка, вы так прекрасны! И в этот момент она действительно вдруг услышала окрик: «Девушка, девушка! Девушка в оранжевых колготках! А можно вас на минуточку?». Ничего не подозревая - не до конца перестроившись с отполированных рельсов фантазии на колдобины реальности - она огляделась вокруг себя и увидела стоявшую на противоположной стороне улицы молодую женщину, возбужденно махавшую ей рукой. Она подошла к пешеходному переходу и, дождавшись, когда загорится зеленый, начала переходить улицу.

Женщина широко улыбалась и пританцовывала на месте от нетерпения. Она была заметно нетрезва, в проеме незастегнутой засаленной куртки виднелась растянутая тельняшка не первой свежести, давно немытые волосы мышиными хвостиками обрамляли узенькое личико, выражение которого было, впрочем, добродушным и довольно милым.

- Девушка, девушка, знаете, эти ваши колготки!.. - слегка заплетающимся языком затараторила ее неожиданная собеседница, когда она была еще на полпути к ней. - Эти ваши колготки! У меня нет слов! У меня просто нет слов!

Следите за тем, о чем вы молитесь, ибо вы можете это получить - с самоиронией подумала она, вспомнив свои только что грезившиеся ей грезы и улыбаясь в предвкушении намечающегося потока бесхитростных, но искренних комплиментов.

- Эти ваши колготки… Они уж-шасны! Это просто кошмар какой-то! Ваще! Идите домой и снимите их! Правда, так будет лучше! А то некрасиво. Наденьте лучше черные, - с мечтательным придыханием закатила глаза расхристанная модная гуру. - Черные колготки - это во! - широким театральным жестом растрепа вскинула вверх большой палец.

Продолжая - не успев перестроиться - улыбаться, она развернулась и пошла обратно, хотя зеленый уже вовсю мигал, и нервные водители автомобилей в унисон зло сигналили ей со всех сторон.

Ей врезалась в память картина: они с маленькой дочкой гуляли летом в парке, малышка ловила руками головастиков в пруду, зачерпывая воду сложенными вместе ладошками. Стояла замечательная погода, было свежо и не пыльно, пахло цветущими растениями, на поверхности воды плясали идиллические солнечные блики.

- Что вы делаете? - вдруг раздался голос у них за спиной.

Дочка мгновенно швырнула головастиков в воду и, подскочив на ноги, спрятала ручки за спину.

- Ради бога, простите, я не хотел напугать вас! - перед ними стоял обаятельный пожилой мужчина с густыми белоснежными волосами и аккуратной, такой же белоснежной, как волосы, бородой. Одетый в элегантный светлый льняной костюм, в летней шляпе и с тростью в руках, он казался ожившим героем чеховских пьес. - Я просто хотел немного поболтать, - смущенно улыбался он.

Условный рефлекс на человеческий голос может быть только таким. Немедленно перестать делать то, что ты делал, перестать быть таким, каким ты только что был, догадаться, каким ты должен быть с точки зрения обладателя этого голоса и сию же минуту стать таким. Я вам каким надо? - Нате!

Соседи, учителя, нянечки в детских садах, продавцы в магазинах, санитарки в поликлиниках, гардеробщики в кинотеатрах, водители троллейбусов, парикмахеры, кассиры в общественных туалетах, лица без определенного места жительства, просто случайные, не пришей кобыле хвост прохожие, мимоходом, походя, между делом, вколотят в твой гроб хотя бы один маленький гвоздик, а скорее прошьют гвоздями идеально ровной строчкой швейной машинки, не задумываясь, рефлекторно, без повода, на всякий случай, «для профилактики». Все, что ты скажешь и не скажешь, может и будет использовано против тебя, виновен во всех существующих и несуществующих грехах отныне и во веки веков без суда и следствия, без возможности досрочного освобождения и права переписки, приговор окончательный и обжалованию не подлежит именем революции во имя отца и сына, аминь!

Бутылка в очередной раз выпала из ее исчезнувшей руки: трансформация закончилась, и она снова была в своей заскорузлой ветхой куртейке не только без одной руки - пропала еще и левая нога. Черт, а вот это уже значительно хуже. Если нога не появится - как она доберется до дома, где ее ждет ее доблестный верный рыцарь с вином? Она наклонилась и с трудом дотянулась до бутылки: на этот раз вино не расплескалось, бутылка была предусмотрительно хорошо закрыта. Обреченным взглядом она посмотрела на бутылку: осталась всего треть. Надо бы растянуть как-то до вечера, но ведь нет, не растянуть же ж, как тут растянешь... 

 

  

 4.

 

Андрюша с бульдогом уже ушли, но запах пота и псины, казалось, все еще витал в пропитанном им воздухе.

Мозг продолжал выбрасывать из себя все новые и новые гейзеры каких-то странных и, казалось, давным-давно утраченных воспоминаний.

Раньше это было для нее совершенно рядовым явлением - ее сознание не прекращало процесса продуцирования текста никогда, в том числе - особенно - по ночам. Некоторые куски этого магматического потока слов бесследно уходили в никуда, как вода в песок, некоторые оставались в памяти в виде выжимки из удачных формулировок и сравнений, некоторые она старательно запоминала, проговаривая про себя по нескольку раз, чтобы вспомнить утром, иногда, когда пришедшие на ум абзацы оказывались слишком важны и хороши, она вставала посреди ночи, чтобы записать.Она всегда воспринимала свое сознание как некую надстройку, нечто отдельное от себя, несколько даже чужеродное, автономное и довольно безразличное к ее чувствам. Была она - затравленное, не хватающее звезд с неба, непритязательное человеческое существо с обычными человеческими желаниями и потребностями, маниакально нуждающееся в чужом одобрении или хотя бы не-нападении, всегда ждущее отмашки, разрешения на все свои действия. И был ее мозг, что-то, что не совсем она, для чего она была просто резервуаром, обеспечивающим возможность его функционирования. Этот встроенный в нее механизм безостановочно все сканировал, фиксировал, обрабатывал и укладывал в обширнейшие - настолько, что не всегда хватало возможности удерживать их целиком в поле восприятия - причинно-следственные сети. Даже когда она смертельно уставала, даже когда серьезно болела, когда напивалась мертвецки пьяной и была совершенно не в состоянии думать, а уж тем более вставать из кровати ночью и, борясь с жутким похмельем, тащиться, трясясь от холода, в темноте в кабинет, чтобы записать все то, что этот равнодушный к ее мучениям монстр в ее голове боялся позабыть к утру.

Но подобная мыслительная активность ушла далеко в прошлое, уже много-много лет этот палеовулкан казался навсегда потухшим - мертвее мертвого. Лавовые поля у его подножия давно остыли и окаменели, пепел осел, подземные толчки затихли, черный вулканический шлак успел порасти мхом и лишайниками. Сегодня же все ее нейроны словно взбесились и работали, как новенькие. Как в первый раз. Или как в последний. «Вся жизнь прошла перед глазами» - есть, кажется, такое выражение? Ей казалось, что есть, только она не могла вспомнить, что оно значит.

Вино закончилось, она замерзла, хотелось домой. Дома матрас в углу, «витязь» откуда-то притащил, и несколько одеял. Она всегда любила спать так - запеленавшись в один плед, укутавшись поверх в другой и накрывшись третьим. Неудобно, ворочаясь ночью во сне обязательно запутаешься в этом коконе, но зато чувствуешь себя, как в гнезде - как у бога за пазухой. А еще у них в доме есть печь - она вся рассыпается и страшно дымит, но «витязь» умеет управляться с нею, и даже готовит в печи иногда. 

Ее сознание снова спроецировало «голограмму» еще одного случая из жизни. Она готовит борщ: натерла на терке свеклу и морковь, нарезала кубиками картофелину, мелко покрошила лук и чеснок - она любила готовить. На кухню заходит мать. Она кладет свеклу в сотейник, добавляет немного уксуса и ставит на медленный огонь, чтобы свекла замариновалась. «Замаринуй свеклу в сотейнике на маленьком огне!» - рекомендует мама. Она начинает обжаривать морковь с луком на сковородке. «Обжарь морковь с луком на сковородке!» - дает очередное указание мама. Она кладет картошку в закипевший бульон. «Положи картошку в бульон!» - руководит процессом мама. Она измельчает блендером помидоры с чесноком до состояния пасты и выливает в кастрюлю. «Добавь томатную пасту в борщ!».

Она не хочет злиться, не хочет ругаться, не хочет испытывать те переживания, которые зарождаются в ней, она хочет быть с матерью в других отношениях, но своим несопротивлением отношение матери к себе она не изменит. Стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни раздражения, ни обиды - она прекрасно знает, чем заканчиваются подобные разговоры и предчувствует чем - неминуемо - закончится этот, она говорит спокойным тоном: «Мам, зачем ты говоришь мне, что мне делать, в тот момент, когда я уже и так сделала это? Я умею варить борщ, я могу сварить его сама!».

- Вот вечно ты так! Вечно ты такая! Слова тебе не скажи! Вечно ты огрызаешься! И с такой злостью! С такой ненавистью! Хочешь помочь и тут на тебе! Уже и слова сказать нельзя! Все в штыки! Да делай ты, что хочешь! - мама, плача, уходит, она без сил опускается на стул.

Желудок сжимает ледяная рука, руки дрожат, в ушах стучит пульс, перед глазами расплываются темные круги.

Казалось бы - мелочь, ерунда (Вечно ты все преувеличиваешь! Ты слишком остро на все реагируешь! У тебя столько претензий к окружающим! У тебя все кругом враги! Ты слишком мнительная! Просто у тебя нет кожи! Тургеневская барышня! Трепетная лань!), но тебя почему-то трясет (Ты меня в могилу сведешь! Ты меня убиваешь! Смерти моей хочешь?)

Филолог, уж она-то знала, что все эти «я не это имел ввиду» и «это же просто слова» - это никогда не просто слова. Вербальная магия - это не магия, это биохимия. Каждое слово вызывает строго определенную эмоцию, эмоция - это выброс определенных гормонов и нейромедиаторов в кровь, процесс распада этих веществ - это процесс образования отходов метаболизма, метаболиты - это, по-сути, токсины. 

Не будь такой жадиной! Не будь такой плаксой! Не  будь таким нытиком! Не будь клоуном! Не будь таким единоличником! Не будь таким эгоистом! Не будь такой свиньей! Не будь таким лентяем! Не будь такой неряхой! Не будь таким параноиком! 

Мозг не слышит - не слушает - всю фразу целиком, для упрощения и ускорения процесса восприятия информации он выхватывает ключевые звенья, ядра - делает «конспект». Опущенные недостающие детали он восстанавливает потом - по памяти или по логике - и не всегда верно. Из родительских поучений (Родители хотели нам только добра, чтобы ты человеком вырос, для твоего же блага) сознание ребенка составит приблизительно следующий конспект.

не будь не будь не будь не будь не будь не будь не будь

Когда его наказывают, как заговоренный, ребенок в трансе повторяет одну-единственную мантру.

Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду!

Хорошие мальчики и девочки всегда слушаются маму. Мама сказала не быть, их и нет как нет.

Фраза «не возникай» значит «не перечь», «не качай мне тут права», «не отстаивай свой взгляд на вещи». Значение слова «возникнуть» - «появиться, образоваться, зародиться». В прямом смысле выражение «не возникай» значит «не появляйся, продолжать не существовать». 

«Убить тебя мало». Даже смерть не искупит твоего существования.

Мозг слышит то, что слышит. Человек всегда имеет ввиду то, что говорит, и всегда говорит именно то, что хотел сказать. Не будь. Не возникай. Убить тебя мало. Все люди, как люди, один ты какой-то ненормальный. У всех дети как дети, а у меня проклятие какое-то. Все смеются над тобой. «Я» - последняя буква алфавита. Ноль без палочки. Ты никто и звать никак. Без бумажки я букашка, а с бумажкой - человек! Без друзей меня чуть-чуть, - трансформации растут откуда-то отсюда. Оттуда, где должна была бы быть твоя личность. Оттуда, где должен бы был быть ты. 

Слушайся маму. Я лучше знаю, что тебе надо. Не ври, тебе не больно. Не надо мне тут на публику работать. Надень шапку, не жарко. Ешь, что дают. Никого не интересует, что ты там хочешь. Из тебя делают полый аватар, в который может вселиться - «вложить свои мозги» - любой желающий. Ты не компетентен прожить свою жизнь сам. Уступи место - это для твоего же блага, тебе хотят добра - кому-то более авторитетному и грамотному в этих вопросах.

Она писала статью о скандальном происшествии, произошедшем в годной из ородских школ. На урок музыки пришел молодой человек, который представился гинекологом, и объявил, что ему нужно провести обязательное массовое обследование всех девочек в классе. Учительница прервала занятие и освободила помещение, куда по очереди заходили старшеклассницы, раздевались, укладывались на парту и давали себя осмотреть. Учительнице не пришло в голову спросить у незнакомца с улицы хоть какие-нибудь документы, как и не возникло никаких сомнений и протестов со стороны «пациенток» лже-врача. Об инциденте стало известно не сразу, только несколько месяцев спустя одна из девочек случайно обмолвилась об этом в разговоре с матерью.

Научись уважению к старшим. Слушайся старших. Не спорь со старшими. Делай, что говорят. Скромнее надо быть. Ребенка нельзя запрограммировать слушаться только родителей, его можно выдрессировать быть послушным, научить подчиняться - вообще, в принципе.

Все люди, как люди. Тебе что, больше всех надо? Всех все устраивает и только некоторым вечно все не так. Если ты плюнешь в коллектив, коллектив утрется, если коллектив плюнет в тебя, ты захлебнешься. «Коллектив» - собирательное существительное, требующее глагола в единственном числе: язык и здесь предельно точен. Коллектив - это единый суперорганизм из сросшихся между собой полых аватаров - чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй - в пустые черепные коробки которого можно вложить любые мозги.

Мне стыдно за тебя. Мне за тебя стыдно. Мне было так стыдно за тебя! Я испытываю - твои - чувства за - вместо - тебя. Созависимость - это даже не столько жажда доминирования и самоутверждения за счет другого человека. Манипулятор стремится внедриться в сознание жертвы не для того, чтобы контролировать и управлять ею, а чтобы... поменяться с ней местами. Прожить за другого человека его жизнь. Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу, в чужом глазу соринку видно, а в своем бревна не видать - чужая боль не болит, чужая жалость к себе не мешает объективности. Чужую жизнь жить проще. Одновременно с этим манипулятор, эксплуатируя образ мученика, фактически приставляет жертве нож к горлу с вымогательством взаимности: пока я живу твою жизнь, ты должен жить мою. Живи моими проблемами, живи поиском путей их решения, забери мою боль, бойся за меня, переживай, не находи себе места, думай обо мне каждую минуту своего существования - отношения манипулятор тире жертва правильнее было бы называть манипулятор-жертва тире жертва-манипулятор. Потому что отказаться от этого обмена жизнями и вырваться из созависимых отношений практически невозможно: отказываясь жить жизнью манипулятора, жертва в буквальном смысле убивает его - если не ты, то больше некому. Ты эгоист, ты думаешь только о себе, а обо мне вообще не думаешь, ты меня в могилу сведешь, ты меня убиваешь, смерти моей хочешь, я без тебя умру - человек всегда говорит то, что говорит.   

У нее пропала вторая рука и нога, обрубок туловища кулем завалился за скамейку.

Трансформации начали выходить из-под контроля, когда она стала требовать от своего тела чего-то совсем уж невозможного - быть одновременно толстым и худым, высоким и низким, с маленьким бюстом и большим, со светлыми глазами и темными, блондинкой и брюнеткой, мужчиной и женщиной, ребенком и стариком. 

Хватит уже жрать, и так уже ряха скоро будет шире плеч! Ты со своими диетами уже совсем с ума сошла, усохла уже вся! Оторвись от своего компьютера, сколько можно в него пялиться, займись чем-нибудь полезным, зарядку сделай хоть! Ты от своего спорта ошалела уже, сколько можно над собой издеваться? Сидишь целыми днями дома, на улице вообще не бываешь, сходи хоть с людьми пообщайся! Тебе твои друзья дороже семьи, волочишься целыми днями! Куда тебе столько тряпок, шкаф уже трещит от барахла! Чего ты постоянно носишь одно и тоже, прицепилась к этим штанам и не вылезаешь из них! Тебе не идут длинные волосы! Зачем ты так коротко постриглась? В твоем возрасте такие короткие юбки носить уже не стоит. Что ты как монашка, ты же молодая женщина, надень что-нибудь поярче! Ты такая болтливая - не заткнуть! А чего ты молчишь? Уже и слова сказать нельзя, слова им не скажи! Почему я все время должна говорить тебе, что делать, у тебя своя голова на плечах есть?

Можно, как Фея Крестная, выполнять все пожелания окружающих, но невозможно выполнить их все сразу - но она пыталась, она очень-очень старалась. 

Однажды в редакции ради написания статьи ее уговорили - прямо-таки заставили - принять участие в каком-то местном - местечковом - конкурсе красоты. Она никогда не забудет, как перед выходом на сцену организатор шоу, уже совсем не контролируя себя от нервного истощения, била ее кулаком между лопаток с криком: «Ты можешь выпрямиться? Ты можешь сделать спину прямой? У тебя что, сколиоз? Просто стань прямо, бл*дь, это что, так сложно?».

Оказалось, сложно. Не просто сложно - невозможно. Она никогда не ходила с прямой спиной и просто понятия не имела, как это, на что это похоже и какими мышцами выполняется это движение. Ей стало плохо, невыносимо дурно - от спертой, аж искрящейся от нервозности атмосферы и концентрации деревянных тел вокруг, неубедительно изображавших умение непринужденно ходить с прямой спиной - но организатор вытолкала ее на подиум. Она шла по ковровой дорожке, как вдруг ощутила, что все ее лицо свело судорогой, нижняя челюсть начала ходить ходуном, уголки растянутых губ заклинило в неестественной улыбке, скелет исчез и она резиновой куклой рухнула на пол. 

Это и стало началом конца. Организм работал, как сломанный часовой механизм: все шестеренки разболтались и проворачивались вхолостую, не цепляя нужных зубчиков, но задевая и приводя в движение те, которые должны были двигаться в обратном направлении, несмазанные подшипники скрежетали и хрустели, деревянный корпус весь содрогался, позвякивая выпавшими из своих пазов деталями, минутная стрелка дергалась на месте, как в конвульсиях, часовая аритмичными рывками шла назад… Ее часто рвало, она стремительно теряла вес, возвращаясь с каждого своего интервью, она вынуждена была полностью переодеваться - каждый раз ее одежда была насквозь мокрой от пота - ее одежду можно было отжимать. 

«Быть рас-строен-ным». «Чувствовать себя разбитым». «Разваливаться на куски». «Быть несобранным». «Быть не в себе». «Как сам не свой» - слово - это слепок состояние, а иногда посмертная маска. 

Состояние опьянения затормаживало трансформации, в состоянии опьянения она становилась собой, если, конечно, состояние, когда ты перестаешь быть кем-то, кем ты не являешься, можно назвать «быть собой». Но алкогольная интоксикация усугубляла хаотичность трансформаций, когда она приходила в себя. А потом трансформации начали происходить и в состоянии опьянения, и в состоянии пьяной комы.

Муж долгое время ничего не замечал и не о чем не догадывался. Не из-за его непроницательности, хотя и из-за этого тоже - как выяснилось, такое легко можно скрывать. Она переливала обычное пиво в бутылку из-под безалкгольного и могла, не прячась, безнаказанно пить в присутствии людей. Пустые бутылки она прятала в ящике со своим бельем, в стиральной машинке, в чемоданах в кладовке, за штабелями хлама на балконе: оказывается, даже в маленькой квартире можно найти столько укромных уголков, где можно устроить тайник! - и потом тайком выносила тару в рюкзаке, думая про себя, что из нее получился бы первоклассный шпион - она научилась так виртуозно врать, притворяться и выкручиваться, что ей удавалось скрывать даже свои колоссальные похмельные синдромы - в этом ей, правда, здорово помогали трансформации.

Дальше неинтересно. «Скорая», капельница. Пьяное падение и перелом ноги. «Скорая», капельница. Голый маленький ребенок, выбежавший в подъезд, потому что она не смогла встать, чтобы закрыть за медиками дверь, соседи, угрожающие сообщить в органы опеки. «Скорая», капельница. Увольнение из газеты. «Скорая», капельница. Ее тошнит, она поднимается, чтобы бежать в туалет, но не успевает, ее рвет, омерзительные зловонные брызги летят на тельце и личико спящего рядом ребенка. «Скорая»: «В следующий раз вызывайте платного нарколога, мы больше приезжать на ваши вызова не будем!».

Муж ругался, угрожал, уговаривал, умолял, запирал ее в доме. Однажды она пошла выбросить мусор и... так и ушла - в тапках и пижаме. Она собиралась спрыгнуть с крыши высотки, но поднявшись наверх встретила на чердаке их - ее новых друзей, ее новую форму существования. Сколько лет прошло с тех пор? Год? Пять? Десять? 

Еды хватало, им отдавали просроченные продукты в супермаркетах и подкармливали волонтеры во время благотворительных акций. Алкоголь тоже не переводился: для нее стало большим удивлением узнать, что деньжата - еще одно словечко «витязя» - у бездомных имелись всегда: кто-то подрабатывал, кто-то приворовывал, кто-то приторговывал найденным на помойке. На помойках можно было разжиться чем угодно, и какой только пожелаешь «одежонкой» - однажды «витязь» принес ей крутку Гуччи, но куртка ей не понравилась. А однажды она нашла у контейнеров огромного плюшевого слона с себя ростом и приволокла его к себе на чердак.

В тот день еще, помнится, у контейнеров остановилось несколько автомобилей, из которых высыпала целая толпа народа: мэр города с группой журналистов - она узнала некоторых бывших коллег - объезжал с инспекцией новостройки.

- Намусорили - уберите за собой! - погрозил пальцем стайке бездомных в сторонке градоначальник, высокий здоровенный дядька с огромной складкой-блином под подбородком.

- Конечно, Виктор Николаевич! - встал в стойку «смирно» и взял под козырек один из «расхитителей» мусорных гробниц. - Мы же с вами культурные люди!  

Несколько раз она попадала в больницу: их перевозили в мешках для трупов, чтобы ничем не заразить и не запачкать салон. Впрочем, трупами они и были.

Однажды кто-то из пациентов больницы узнал ее и назвал ее имя врачам, те связались с ее мужем. Казалось бы, какова вероятность того, что в одном отделении больницы в одно и то же время окажется два человека с одинаковыми именем, отчеством и фамилией, родившиеся в один день одного года и внешне похожие, как родственники? Это почти невозможно, но тогда случилось именно это: ее муж прошел мимо нее, не узнав ее из-за трансформации, в палату к ее полной тезке и, убитый разочарованием, через какое-то время вышел оттуда и ушел. Она не смогла - не могла позволить себе - окликнуть его, они были по разные стороны границы - она чувствовала себя призраком из иного мира и понимала, что «не-иной» мир уже не для нее.

Потом они познакомились с «витязем».

Она услышала, как запиликал домофон последнего подъезда пятиэтажки: на улицу вышла покурить хозяйка оранжевых пакетов. Время от времени затягиваясь сигаретой, девушка снова разговаривала с кем-то по телефону.

Стемнело, зажглись оранжевые фонари.

- Я так хорошо помню тот день, когда она ушла, - доносились до нее звуки голоса девушки. - Она сидела на полу в прихожей, пьяная, и только повторяла, снова и снова, снова и снова, снова и снова: «Я себя ненавижу. Я себя ненавижу. Я себя ненавижу». Не может быть так, чтобы никто не был виноват. Кто-то виноват. Да, я знаю, важно не то, что сделали из меня, важно то, что я сам сделал из того, что сделали из меня. Я тоже люблю это выражение. Я не оправдываю ее. Я не ищу виноватых, я просто хочу понять, как это могло произойти. Отец должен быть ее защитить. Я не злюсь на него, и мама, я знаю, тоже не злилась. Она не требовала от него того, что он не мог ей дать, она знала, что он не мог дать ей это. Она вообще ни от кого ничего не требовала. Она не умела защищать себя. Не, не надо приезжать, у меня все нормально, правда! Я тоже тебя люблю. Я тоже соскучилась, но сейчас я хочу побыть одна.   

С ней снова произошла трансформация - она опять была в образе молодой красивой женщины в пальто и туфлях. Очень-очень осторожно, чтобы не привлечь к себе внимания, она поднялась и тихонько присела на скамейку - она совсем окоченела лежа на земле. Но несмотря на темноту и все ее предосторожности, девушка заметила движение и начала приближаться к скверу. Понимая, что она не успеет ни убежать, ни спрятаться, она начала лихорадочно пытаться вызвать трансформацию и стать полностью невидимой. Никогда раньше ей этого не удавалось, исчезали лишь отдельные части тела, но никогда все тело целиком. Но сейчас это был ее единственный выход и она, надрываясь изо всех сил, старалась растворить себя в воздухе, как вдруг почувствовала, что начинает мерцать. Девушка подошла совсем близко и смотрела на нее широко распахнутыми ошеломленными глазами.      

- Мама?!

В этот момент она, слава богу, исчезла. 

- Да, я слышу, прости, я отвлеклась, - вернулась к своему телефонному разговору девушка: все это время она так и продолжала прижимать телефон к уху. - Просто мне показалось… Да нет, ничего, говорю же, просто показалось.   

Заметив под скамейкой оранжевый пакет, девушка недоуменно нахмурилась и взяла его, чтобы отнести в мусорный контейнер:

- А хотя, знаешь, ладно, приезжай. 

 

Другие материалы в этой категории: « Наработа Плохойая »

Дополнительная информация