Переспелый шоколад

 

 

ТРИЛОГИЯ "ЭКСПЕРИМЕНТ"

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

 

ПЕРЕСПЕЛЫЙ ШОКОЛАД

 

Петрозаводск, 2017-2019

 

 

 

1.

 

Знакомый оранжевый пакет ярким пятном вспыхнул на фоне битком набитых серых, черных и темно-синих мешков для мусора. Всегда чистенький и сухой, оранжевый пакет неизменно обнаруживался в мусорном контейнере каждое утро, но каждый раз она радовалась ему, как неожиданному новогоднему подарку, которого могло и не быть, - и всякий раз, увидев его, непроизвольно улыбалась. В таких оранжевых пакетах - фирменных пакетах ближайшего супермаркета - выбрасывала мусор красивая худенькая, еще совсем молоденькая девушка из четвертого подъезда соседней пятиэтажки - существо для нее далекое, как из другого мира, но странно знакомое.

Проходившая мимо дородная, неповоротливая из-за тяжелой дубленки, женщина, увидев ее, дернула за руку ребенка, которого тащила за собой, увлекая его поскорее прочь. Еще не старое, но уже «онекрасивевшее» от хронического недовольства жизнью обрюзгшее женское лицо исказила гримаса презрения и брезгливости. Она рефлекторно шарахнулась было в сторону, но, увидев, что женщина с ребенком быстро удалялись в сторону пешеходного перехода, вернулась назад к контейнеру. Ударом тока ослепившее было на мгновение чувство стыда и страха почти сразу сменилось блаженным онемением безразличия. Она извлекла свою добычу из зловонных недр помойки и направилась в сторону небольшого сквера за панельной пятиэтажкой. Ну как «сквер» - жалкий пятачок, засаженный кустами сирени и жасмина с несколькими чахлыми березками вдоль дальней границы, длиной с многоквартирный дом на четыре подъезда и шириной шагов десять. Одно название, слезы, а не сквер. Не самый ближний к ее району свет, но она откуда-то знала это место - и эту типовую старую пятиэтажку, и этот подъезд, и эту скамейку прямо напротив двери этого подъезда.

Единственное пространство для выгула собак жителей окрестных домов, слишком многочисленных для такого небольшого клочка земли, сквер провонял отходами собачьей жизнедеятельности. Собачьи экскременты вперемешку со склизкой «размазней» догнивающих листьев покрывали землю толстым слоем однородного глинообразного месива. В зарослях у сетчатой ограды, местами покосившейся, местами порванной, с торчащими обрубками проволоки, которой была огорожена территория бывшего детского сада, ныне приспособленного под разнообразные офисы, находилось ее тайное местечко - самодельная скамейка со спинкой. Кривобокая, абы какая, сейчас, в непогоду еще и мокрая и грязная, но хорошо упрятанная от посторонних глаз в дальнем укромном уголке. Где даже сейчас, когда листья уже почти полностью облетели и кусты просвечивали насквозь, чужого внимания можно было не опасаться - холодно, промозгло, волгло, стыло, редкие прохожие, укутанные в шарфы, спешат мимо, не глядя по сторонам, втягивая головы в вороты своих курток и пальто.

Примостившись на скамейке, она развязала оранжевый пакет. Как обычно, все пищевые отходы красивая молодая жительница квартиры из четвертого подъезда выбрасывала, предварительно поместив их в отдельные пакетики.

Она смотрела на эти пакетики и откуда-то из глубин ее руинизированного сознания всплыла картина: то ли кадр из виденного когда-то фильма, то ли осколок воспоминаний о прошлой и давно забытой жизни, то ли неожиданный протуберанец фантазии почти полностью разрушенного мозга. Руки: чьи? ее? чужие? - нет, она видит их в том ракурсе, в котором их может видеть только человек, глядящий на свои вытянутые руки - длинные тонкие руки с кожей цвета топленого молока складывают недоеденную пятилетней дочерью кашу в пакетик, прежде чем выбросить в мусорное ведро. Руки в буквальном смысле излучают чувство вины - это излучение «треплется» вокруг них, как прозрачная аура нагретого воздуха вокруг огонька свечи.

Богатые все стали, денег у всех до хрена, позажирались все. Во время войны люди крапиву варили, во дворе столько бездомных мрет с голоду, а они еду выбрасывают!

Она привыкла к этим голосам в своей голове и уже давно перестала обращать на них внимание. Этот неумолкаемый хор звучал в ее черепной коробке постоянно, она никак не могла заглушить его, пахнущая сероводородом геотермальная жижа чужих слов сочилась из синаптических каверн ее раскуроченной нейронной сети, как гнойная сукровица из обширной незаживающей раны. 

Ее сознание давным-давно стало похоже на дворовые помойки, которые она обшаривала в поисках чего-нибудь съестного: груда пустых консервных банок с зазубренными краями, шуршащих блестящих упаковок, порванных в торопливом желании поскорее извлечь их содержимое, и опорожненных коробок, смятых, чтобы поместились в мусорное ведро - все пустое, все лишенное наполнения и утратившее форму, сваленное в кучу, никак друг с другом не связанное и никак друг к другу не относящееся. Какое-никакое содержание если и попадалось, то только такое - несвежее, подпорченное, заплесневевшее, подгнившее и с ощутимым душком. Ее больной, почти полностью уничтоженный алкоголем мозг совершенно утратил способность к какой-либо мыслительной деятельности, однако в нем на холостом ходу еще шли какие-то то затухающие, то активизирующиеся процессы. Яркие цветные пятна - картины, образы, «пучки» ассоциаций - верхушкой айсберга «выторкивались» на поверхность сознания время от времени, и с утробным бульканьем снова погружались в хранящую их черную ледяную бездну.

Мам, я не хочу доедать кашу, я наелась, мой желудок не мусорное ведро, это неправильно, съедать больше нормы и набирать лишний вес, только потому, что еду нельзя выбрасывать. И позже доедать не хочу - разогретая, каша становится невкусной и несъедобной. Рассчитать же так, чтобы сварить ее ровно столько, сколько ребенок съест, просто невозможно. Сваришь меньше - не хватит, придется еще раз варить, тратить время, которого утром совсем нет. Сваришь с небольшим запасом - этот запас как назло и останется. В конце концов это же просто пара ложек копеечной каши, мы же не в блокадном Ленинграде, неужели это стоит всей этой нервотрепки?

Зачем складывать объедки в отдельный пакетик? Только пакеты переводишь!

Я видела, что бездомные достают пакеты и доедают выброшенную еду

То есть, ты им, как кость собакам, бросаешь свои обслюнявленные огрызки с барского плеча? Это вообще-то люди. Живые люди. Положи тогда уже нож и вилку, раз такая культурная!

Она потрясла головой, отгоняя непонятные тревожащие видения, и развязала пакетик. Внутри обнаружился кусок чуть зачерствевшей творожной запеканки - ее обдало запахом ванилина, самым вкусным, самым уютным, самым «домашним» запахом в мире - запахом кухни, на которой с любовью готовился ужин для большой семьи. Откусив немного, она начала жевать, не чувствуя вкуса. Еда давно перестала быть для нее удовольствием, более того, она стала страшно обременительной необходимостью. С каждым днем заставлять себя отправиться на «промысел» по поиску пропитания стоило все больших усилий по преодолению собственной чугунной апатии. Если бы только было можно вообще не есть!

Она откинулась на спинку скамейки и закинула голову назад. Отечное, раздутое, словно тело утопленника, небо было покрыто сетью черных бескровных склеротических «вен» - переплетенных на его фоне голых ветвей деревьев. Раньше в такую непогоду она любила сидеть дома, наслаждаясь полным моральным правом никуда не выходить, читать, время от времени бросая взгляды в окно и ежась от зловещих завываний ветра.

Выйди погуляй, пропердись хоть, до геморроя так скоро досидишься!

Голоса в голове звучат, как рев взлетающих самолетов в квартирах домов, неудачно расположенных вблизи аэропортов, от шума которых не спасает ни звукоизоляция, ни беруши, ни какие-либо другие ухищрения и приспособления.

Ты куда собралась? Ты что, не видишь, что на улице делается? Куда тебя несет? Дома ей не сидится! Шило в заднице!

Она достала из кармана куртки початую бутылку дешевого фруктового вина, отвинтила крышку и отхлебнула из горлышка, как вдруг ее рука, удерживавшая драгоценный сосуд, исчезла. Пропала. Перестала существовать. Пустой рукав куртки мягко опустился на сиденье скамейки, бутылка упала к ее ноге. Она покосилась по сторонам, сканируя местность на наличие случайных свидетелей, одновременно неожиданно расторопно наклоняясь и подхватывая второй рукой упавшую бутылку, из которой на мокрую землю толчками выливалась живительная жидкость. Сейчас все пройдет. Сейчас, сейчас, такое обычно не длится долго.

Это происходило с ней постоянно. То одна нога вдруг становилась намного длиннее другой, то внезапно резко увеличивался вес или отрастали волосы до пояса, то пропадали уши или пальцы. Но это еще куда ни шло, подобное еще можно было худо-бедно как-то скрыть, замаскировать. А вот когда «толстела» только одна половина тела, исчезал рот или нос, или одна половина лица вдруг становилась совершенно не похожей на другую: половины могли быть даже разного пола и расы - вот в такие минуты приходилось по-настоящему туго. Всякий раз она срывалась с места, пытаясь срочно убраться с глаз долой, но сделать это достаточно быстро ей удавалось далеко не всегда. Так что даже ее сожители, точнее, «сообитатели» городских чердаков и подвалов, в силу известных особенностей их психики особой наблюдательностью и сообразительностью не отличавшиеся, уже начали подозревать что-то неладное и почти не таясь шушукались у нее за спиной.

Раньше она хорошо владела собой и этой своей способностью - произвольно менять свои внешние данные. Точнее, не совсем произвольно: трансформации - придуманное ею самой определение, которым она называла эти свои преобразования - всегда запускались в ответ на определенное стечение факторов. Однако протеканием процесса, его интенсивностью и длительностью, управляла все же она. Иногда трансформации были совсем кратковременными и едва заметными, иногда она могла оставаться измененной до неузнаваемости часами. До некоторых пор. Система уже давно пошла вразнос, но в последнее время все совсем полетело к чертям.

Когда и как это началось? Когда это случилось с ней первый раз? Невероятно, но она не просто помнила - она очень хорошо помнила этот момент.

Первая трансформация произошла, когда ей было тринадцать.

Ты такая мелочная. Ты такая злопамятная. Ты помнишь все. Ты никогда ничего не забываешь. Ты столько лет помнишь всякую ерунду.

В тот день они с мамой возвращались домой в переполненном городском автобусе. На двух сиденьях перед ними развалилась необъятная деревенская тетка. Бесчисленные теткины баулы и котомки были свалены в проходе, из-за чего она не могла дотянуться до поручня и ехала, ни за что не держась. Автобус качнуло и она полетела вперед, наскочив на одну из торб. Огромное китовье тело на двух сиденьях заколыхалось от гнева. Эта картина впечаталась в память во всех деталях.

Скривившиеся толстые губы, выплевывающие какие-то ругательства.

Пузырящаяся в уголках рта пена.

Выпученные глаза.

Водянистые мешки под глазами, оттягивающие нижние веки с гноем в уголках.

Трясущийся мелкой дрожью рыхлый двойной подбородок.

Трясущиеся в такт подбородку тяжелые серьги в мясистых отвисших мочках ушей и жиденькие «антеннки» «химзавивки» волос.

Стоявшая рядом мать схватила ее за капюшон куртки, как за поводок. «К ноге!».

Идиотка неуклюжая, у всех дети как дети, а у меня проклятие какое-то, и в кого ты такая...

В тот момент это началось. В ней стало нарастать нестерпимое, невыносимое желание распылиться на атомы, раствориться в воздухе, просочиться за пределы физического мира, как вдруг она ощутила, что… висит в воздухе. Ей по-прежнему негде было стоять и по-прежнему не за что было держаться, но она каким-то немыслимым образом в прямом смысле левитировала над теткиными баулами. Ее тело перестало что-то весить - она смогла сделать так, что ее тело утратило вес. Чувствуя, что от перенапряжения вот-вот просто рухнет без сознания прямо на хлам под ногами, она продолжала до самой остановки удерживать себя в этом подвешенном состоянии: оказывается, бывают ситуации, когда это выражение следует понимать абсолютно буквально.

Автобус, наконец, остановился, и она вырвалась из душного - безвоздушного - салона, метнулась в сторону на подкашивающихся, совершенно ватных ногах и, едва она успела добежать до ближайших кустов, как ее вырвало. Пересохшее горло растрескалось и желудочная кислота обожгла миндалины, отчего внутренние стенки пищевода саднило, словно она проглотила кусок наждачной бумаги. Она не понимала, что это такое только что с ней приключилось, но прекрасно понимала, насколько это ненормально, и каким идиотизмом было бы рассказать о произошедшем хотя бы одной живой душе на свете.

Такого не может быть, потому что так не бывает, поэтому такого не может быть, а раз такого не может быть, значит, ничего и не было, и - умоляю! - хватит об этом!

Темные пятна от упавших на ткань ее куртки первых капель дождя неостановимо разрастались, стремясь превратить всю площадь куртки в одно сплошное темное от влаги пятно. Дождь все усиливался, ветер оползнем срывался вниз откуда-то с нагромождения туч над землей, увлекая за собой камнепад тяжелых капель с мокрых ветвей деревьев. Хотелось пойти домой: недавно они с группой товарищей по несчастью обосновались, и с немалым комфортом, в заброшенной развалюхе в частном секторе на окраине города, - но это было рискованно. Ее новый друг, ее благородный рыцарь, до вечера на работе, он подрабатывал грузчиком на оптовой овощной базе, а пока его нет, ее некому защитить от малолетних извергов из расположенного по соседству с их домом интерната для трудных подростков, до смерти замучивших уже троих бездомных, проковыряв им ухо отверткой.

Нет, домой сейчас нельзя. И не только из-за сладких детишечек-садистов. Есть еще какая-то причина. Она не знала, почему - чего или кого - но знала, что ей надо еще немного подождать здесь.

Она сделала глоток из горлышка. У нее есть еще больше половины бутылки вина и кусок запеканки. До вечера она продержится. А вечером ее друг принесет еще выпить.

Исчезнувшая рука все не появлялась, но ее это мало волновало. Не появится - и не надо, левая рука тоже неплохо справляется с задачей по удержанию бутылки, а больше ничего от ее верхних конечностей на данный момент - да и вообще - и не требовалось.

 

 

 2.

 

Из пьяной полудремы, в которую она провалилась, ее выдернула подошедшая к ней собака, старый ожиревший бульдог, с трудом приковылявший к скамейке и лениво обнюхавший ее ноги. Пес уселся рядом, с собачьих брылей свисали нити мутных густых слюней, животное шумно сопело, всхрапывало и булькало. Лаять пес не стал - ему было тяжело дышать, не то, что лаять. Собаку выгуливал - если это можно было так назвать: парочка просто доходила до ближайшего дерева и стояла под ним минут пятнадцать, после чего возвращалась домой - подросток лет четырнадцати с таким же, как у его питомца, крепко лишним весом. Мальчишка стоял поодаль, но от него так разило потом, что этот запах ощущался даже на расстоянии - и это при том, что ее собственные обноски источали тоже далеко не аромат жасмина. Парень был абсолютно безучастен ко всему на свете и ему не было никакого дела до какой-то выпивошки на скамейке в глубине сквера. Он смотрел в пространство перед собой ничего не видящим сонным взглядом. Она осторожно отхлебнула из бутылки, на всякий случай косясь на парнишку и улыбаясь своей «фирменной» заискивающей улыбкой опустившегося человека - подросток по-прежнему не видел ее в упор и никак на нее не реагировал - и она снова расслабилась.

День был странный, не обычный. Все было как-то по-другому. Что-то должно было произойти, она знала это так же наверняка, как и то, что она сидела на скамейке, а у ее ног пристроился одышливый старый жирный пес - старинный знакомец. Тибальт. Собаку - она не знала, откуда она это знает, но знала точно - звали Тибальт.

Уровень жидкости в бутылке стремительно снижался, вызывая тоскливые предчувствия, что до вечера ее почти наверняка не хватит. Может, ее друг сегодня вернется с работы пораньше? Хотя с чего бы это...

Они познакомились в Доме ночного пребывания - месяц? полгода? год? - назад. Администрация города периодически проводила масштабные акции, во время которых местных бездомных массово отмывали, кое-как подлечивали, помогали восстановить документы и найти какую-никакую работу. «Работенку», как говорил ее «рыцарь». Дурацкое словечко, какое-то... ненатуральное, старомодное, «книжноватое» - но ее «рыцарь» ведь и был книгочей.

Когда она впервые увидела его, он стоял - голый, истощенный, с выпирающими ребрами, голубовато-фиолетовый от анемии - посреди кабинета дезинфекции. Вокруг него, как в фильмах про неизученный смертельный вирус, кружила, механически обрызгивая его из пульверизатора антисептиками, медсестра в длинном зеленом защитном халате, резиновых перчатках, шапочке и маске, целиком закрывавшей лицо. Все вновь прибывшие проходили такую санобработку, конвейер голых синих тел перед безэмоциональными глазами в прорезях маски не прекращался ни на минуту. Они встретились взглядами - дверь кабинета дезинфекции была открыта настежь, кого тут стесняться? - и ее будущий кавалер, смущенно улыбнувшись, трогательно-стыдливо прикрылся руками.

После душа всем выдавали чистую одежду и разрешали пройти в столовую, в которой, громко скрябая по дну алюминиевых мисок ложками, за длинным общим столом харчевничало - тоже словечко ее «рыцаря» - несколько десятков человек. Она сидела напротив будущего друга сердца и украдкой наблюдала, как тот ест свою порцию горячих щей. У таких, как они, людей, возраст определить трудно, но сидевший напротив мужчина был очевидно молод, на вид ему было около сорока пяти-пятидесяти лет - ровесник. У него были светлые, пшеничного цвета волосы и ярко голубые глаза - не совсем в ее вкусе, но не смешно ли в ее положении говорить о вкусах, тем более, что парень он оказался очень хороший.

- Конечно, наша работа - это сизифов труд. Большинство наших подопечных очень скоро снова окажутся на улице, - в помещение столовой вошла небольшая группа людей: директор ночлежки, высоченный верзила с огромным, как дирижабль, животом, удивительно, впрочем, для его комплекции подвижный и легкий на подъем, молодая и тоненькая, как тростиночка, девушка-журналист с блокнотом в руках и помятого вида фотограф, мучавшийся - уж она-то безошибочно определяла такое на глаз - сильнейшим похмельем.

- Вот, например, Серега, наша гордость - сиди-сиди, не вставай! - директор подошел к ее «рыцарю» и, встав у того за спиной, положил ему на плечи свои пудовые ручищи. - Наш постоянный бессменный «пассажир». В молодости Сережа был спортсменом, даже медали какие-то были, да, Сереж?

Польщенный, молодой человек самодовольно улыбался глуповатой улыбкой слегка слабоумного ребенка. Директор подошел к нему в тот момент, когда он пытался поднести очередную ложку ко рту: не донеся ложку, он так и держал ее на весу, и от похлопываний директора по его плечам рука с ложкой вздрагивала, бульон расплескивался, плюхаясь обратно в тарелку.

- В шестнадцать лет Серега установил рекорд в беге на четыреста метров. Пообщаешься с прессой, Серж? Расскажешь, что было дальше?

- Это можно, Павел Николаевич, - Сергей положил свою ложку обратно в тарелку.

- Можете задать ему свои вопросы, - приглашающим жестом подозвал директор растерянную журналистку.

Начинающий неопытный интервьюер, совсем молодая еще девушка страшно нервничала, это было заметно невооруженным взглядом, и беспомощно теребила блокнот.

- Эээ… расскажите о… вашей жизни, - обратилась журналистка к Сергею «на вы», похмельный фотограф за ее спиной громко хмыкнул.

- В восемьдесят шестом году, когда мы были на соревнованиях заграницей, меня дисквалифицировали, - начал свое повествование Сергей на поразительно грамотном литературном языке. - За драку с французами во время банкета. Сразу после этого меня исключили из института. Я учился в высшей школе тренеров. Служил в армии, попал в горячую точку, получил огнестрельное ранение. У меня нет одного глаза, у меня вместо глаза протез. Комиссовался, пытался заниматься бизнесом, задолжал бандитам, как это оно обычно бывает… Пришлось продать все, что было. Жена от меня ушла. У меня есть взрослая дочь, ей сейчас двадцать. Мать запретила ей видеться со мной, мы не общаемся. Поначалу, как все это завертелось, я ночевал то у одних друзей, то у других, но не будешь же вечно обременять людей. У всех свои семьи, своя жизнь, свои проблемы. Стал ночевать по вокзалам, подъездам. Так и понеслось... Документы где-то потерялись. Но ничего. Как-то перебиваюсь, подрабатываю то там, то сям.

- Серега у нас молодец, старается совсем уж не опускаться. Раз в неделю обязательно ходит в общественную баню, одежду старается содержать в опрятности, - пришел на помощь Павел Николаевич - Сергей закончил свой рассказ, новых вопросов журналистка так и не смогла придумать, а потому повисла неловкая пауза. - Мы не можем позволить бездомным жить здесь постоянно. По правилам в Доме ночного пребывания можно находиться не больше двух недель не чаще двух раз в год. За это время мы стараемся восстановить им документы и подыскать работу трудоспособным. Пожилых и больных пристраиваем в интернаты и больницы. Днем находиться в Доме ночного пребывания нельзя, все должны искать работу или работать, если уже устроены. Здесь можно только ночевать. У нас пятьдесят коек всего. А бездомных в городе - по самым скромным подсчетам - свыше двух тысяч. Мы бы и рады, как говорится, но… Как, хорошо тут у нас, Сереж? - снова обратился директор к своему протеже: все время своего монолога он так и стоял у него за спиной, то и дело машинально похлопывая обеими руками по плечам. - Даже не во всех студенческих общагах так чисто и красиво, как у нас, скажи!

- И библиотека тут просто огромная! - охотно «подпел» директорской самохвалебной филлипике Сергей. - Знаете, я очень люблю читать. Просто «глотаю» книги. Надо бы поберечь зрение, конечно, один глаз всего, но я не могу без чтения…

- Большинство наших обитателей это бывшие «детдомовцы» и заключенные. Но случаются и весьма экзотические экземпляры. Был у нас бывший разведчик, на трех языках говорил человек! Рассказывал о своих приключениях - мы только диву давались. Джеймс Бонд и рядом не стоял! Может, и привирал, конечно, но уж больно складно плел он свои небылицы. Был капитан дальнего плавания. Врачи, инженеры, фармацевты попадаются, люди с несколькими высшими образованиями! Как говорится, от сумы да от тюрьмы… - Павел Николаевич вздохнул с буддийским фатализмом. - Но у всех есть кое-что общее. Все, как одна, истории начинаются как? С каких слов?.. - склонившись к самому уху Сергея, директор выжидательно замолчал.

- «Потихоньку пил-пил…»… - с готовностью развил директорскую канву голубоглазый «рыцарь», улыбаясь все той же простоватой услужливой улыбкой, застывшей на его лице.

Павел Николаевич одобрительно причмокнул, очень довольный их с его собеседником взаимопониманием и единодушием.

- Потихоньку пил-пил, а потом все как в тумане... Какие-то люди отвели к нотариусу, уговорили поставить подпись на каких-то бумагах… Вернуть потерянную таким образом недвижимость впоследствии практически невозможно - подписи-то подлинные.

В этот момент в столовой появился новый донельзя колоритный персонаж: пожилой мужичонка с ноготок в нелепом ярком синем свитере с аппликацией оранжевого слона на груди.

- Ооо, кого я вижу! Вы только гляньте, кто к нам пожаловал! Давненько тебя не было видно, где пропадал?

Мужичонка улыбался во весь свой беззубый рот:

- Здоровеньки булы, начальник!

- Откуда такой красивый взялся? Где такой модный свитер взял?

- Ну, - замялся мужичок. 

- Своровал? - догадался Павел Николаевич.

Дядька лишь развел руками:

- Такая жизнь моя бичовская! 

Павел Николаевич беззлобно помахал толстым указательным пальцем.

- Жонки нас из дома выгоняют… что нам еще остается? - бездомный задиристо задрал подбородок и горделиво приосанился.

- Слышали мы уже! Как поживаешь? Все пьешь?

На глазах у мужичка выступили слезы от едва сдерживаемого душащего его смеха:

- Ну конечно!

- Давай-давай, сначала на обработку и в душ, - отмахнулся от него директор.

- Знамо дело, начальник, не первый раз замужем!

- Павел Николаевич, мне бы еще какую-нибудь шапочку и шарфик, - обратилась к директору вошедшая в столовую женщина лет пятидесяти с мокрыми - только что из душа - волосами, одетая в выданные ей заношенные, но чистые свитер и брюки.

Бездомная улыбалась, кокетливо поправляя прядки-перышки. Она недвусмысленно флиртовала с импозантным руководителем заведения, тот в свою очередь по-отечески приобнял ее за плечи одной рукой, второй отодвигая стул.

- Садись, поешь, потом подберем тебе что-нибудь, красавица, - «красавица» зарделась.

Повернувшись к растерянной журналистке, так и теребившей свой блокнот, Павел Николаевич вернулся к своей роли экскурсовода: 

- Всякое бывало. И окна били - наши же жильцы, и поджигали здание пару раз. Как я уже говорил, это сизифов труд, но кому-то же надо этим заниматься. И это надо даже не столько бездомным, сколько нам, горожанам. Пусть даже время от времени отмывая и подлечивая этих людей, мы хотя бы немного снижаем риск инфекций, которые они разносят, - Павел Николаевич ничуть не стеснялся говорить о своих подшефных в третьем лице: не из-за пренебрежения, хотя и из-за него тоже, скорее из-за понимания, насколько нечувствителен и безразличен ко всяким этикетам контингент его специфического учреждения. - Деньги нам выделяют из бюджета, небезразличные сознательные граждане много помогают. Как это ни парадоксально, но одежду и еду приносят, как правило, далеко не самые обеспеченные горожане. Пенсионеры, студенты, домохозяйки. И очень редко - состоятельные предприниматели. Если детским домам наши бизнесмены еще готовы помогать, то этим, как они их называют, «алкашам» - ни за что.

Павел Иванович приблизился к журналистке и покровительственно положил руку девушке на талию, мягко увлекая ее к выходу из столовой.

- Устаешь, конечно, очень устаешь от всего этого. И жалости на всех не напасешься. Но я не могу сказать, что мои сотрудники - циничные, загрубевшие сердцем люди. Душа болит у всех. Я сам стихи пишу в свободное время, если хотите - давайте встретимся как-нибудь, дам вам почитать! - продолжал вещать директор на ходу, «забыв» убрать с женской талии свою руку, чуть сползшую на несколько сантиметров ниже - волочившийся следом за парочкой фотограф в очередной раз говоряще кашлянул.

Директор все плотнее прижимался к журналистке, грузное мужское тело так и стремилось оказаться с девушкой в максимально тесной близости, а та пыталась отстраниться, но, насколько это было возможно, тактично - чтобы не обидеть своей демонстративной невзаимностью так искренне расположенного и льнувшего к ней и, в общем-то, безобидного интервьюируемого. Все тело девушки напряглось.

Кто-кто, а уж она-то знала, что это было за напряжение. Казалось, она даже слышала неуловимый для человеческого уха гул вибрирующих кристаллических решеток атомов девичьей физической оболочки.

Физической оболочки накануне трансформации. 

Из затруднительного положения трепетную газетную деву неожиданно спас несклонный к дипломатии толстокожий фотограф.

- Пошли уже! Нам еще в прокуратуру на прессуху надо успеть.  

Директор и его гости вышли из столовой, и за ними закрылась дверь.

 

 

3.

 

В свое время она сама работала в газете - давно, так давно, что уже и не вспомнишь с ходу, было то или не было, или примерещилось в пьяном бреду. Работала долго, лет пятнадцать, если не больше, совершенно искренне полагая, что всеми фибрами души обожает журналистику. Профессию, которая не просто не подходила ей - была ей прямо противопоказана. Клинический интроверт, перед каждым своим интервью она испытывала мучительнейшие, до рвоты, панические атаки, нахождение в группе численностью более двух человек вызывало у нее острые приступы социо- и агорафобии, хамство собеседников, с которыми приходилось общаться, вышибало из нее, абсолютно не умеющей выставлять психологические защиты, весь дух, начисто лишая веры в себя и работоспособности. Каждый, буквально каждый акт взаимодействия с другим человеком неизбежно заканчивался чудовищной мигренью.

Сверхъестественно эмпатичная альтруистка, она искренне мечтала помогать людям и бороться - вот же дуреха - с несправедливостью во всех ее проявлениях. В те времена СМИ еще позиционировались - одна из величайших иллюзий наивных идеалистов прошлого - как «четвертая власть»: во времена ее молодости журналистика еще не была настолько откровенной прачечной для промывания и без того девственно выполосканных мозгов. К тому же работа в газете в те годы считалась профессией престижной. Нет, тщеславие никогда не было присуще ей, просто, как любому ребенку, хотелось, чтобы «звездной» дочерью гордились родители. В-третьих, хотелось утереть нос глумливым злопыхателям, тыкавшим пальцем в спину и крутившим за глаза и в глаза пальцем у виска - опять же, не из-за ущемленной гордыни, исключительно восстановления справедливости для - она на дух не выносила давать повод для триумфа приверженцам старой доброй сволочной стратегии ведра с крабами.

Писать она любила с детства - уже тогда, когда еще не знала букв. Ребенком она брала большую канцелярскую книгу форматом А4, пухлую, со множеством страниц, отчего острие стержня приятно, не царапая, скользило по бумаге, а чернила ложились жирными, «вкусными» мазками - и просто выводила по строчкам волнистые линии, завитушки и черточки, имитируя письменный текст. Лет в восемь она начала писать коротенькие рассказы и стишки.

Кто - ты?! Не смеши мои тапочки! Писательница выискалась! Не с твоими мозгами соваться туда! Ага, ждут тебя там, заждались уже, все глаза проглядели! Только тебя там и не хватало! Это ж надо, какое самомнение! Мозги куриные! Писательница пальцем деланная!  

К подростковому возрасту у нее уже скопилась довольно внушительная стопка канцелярских книг с «романами» собственного сочинения - конечно же, о прекрасных влюбленных вампирах в окутанных туманами мистических готических замках в горах - хотя она жила в маленькой равнинной стране и ни гор, ни замков не видела никогда в жизни.

Журналистика казалась логичным выбором еще и с этой точки зрения, ей казалось, что это действительно «ее». Насколько сильно она ошибалась, она поняла только много позже: журналистика - это всего лишь процентов на двадцать, если не на десять - текст, и на все восемьдесят - общение с людьми.

Людьми, кажущимися - считающимися - такими увлекательно разными и захватывающе непохожими друг на друга, но в итоге неизменно оказывающимися до полной неразличимости одинаковыми. Одинаковыми посредственностями, мыслящими одинаковыми стереотипами, одинаково мелочными - мелкотравчатыми - страшно озлобленными и агрессивными. Одинаково не способными на чувство благодарности и не только не умеющими дать хоть что-то взамен в знак признательности за все хорошее, что для них было сделано, но и толком не умеющими оценить и взять это хорошее. Человеческое отношение. Расходуемые ею колоссальные объемы энергии не только не восполнялись хотя бы частично - они истощались совершенно впустую, как в тридцатиградусный мороз пытаться обогреть уличное пространство, открыв настежь все окна своего дома с жарко натопленной печью.      

Но не разочарование в людях и выбранной профессии - это и разочарованием-то назвать было нельзя, так, тоскливая брезгливость - стало спусковым крючком ее саморазрушения, хотя и внесло свою лепту. Ее разрушило нечто другое.

Сколько она себя помнила, она всегда изо всех сил старалась быть такой, какой хотели видеть ее окружающие. Сколько она себя помнила, она всегда безотказно давала людям то, что они ждали и требовали от нее.

В детстве она ходила в баскетбольную секцию, которую ненавидела всей душой. Она терпеть не могла командные виды спорта, к тому же у нее было плохое зрение, а контактных линз в те годы еще не изобрели. Играть в очках было неудобно и опасно, однажды ей попало мячом по лицу, линзы треснули, только чудом не искалечив осколками. Без очков же она попросту не видела мяча, не различала «своих» и «чужих», как и не разбирала, что там машет руками тренер, жестами дающий какие-то распоряжения и ценные указания. Но из-за ее «баскетбольного» роста тренер вцепилась в нее мертвой хваткой, а она не могла отказать и исправно посещала ненавистные тренировки. Более того, делала это с показным энтузиазмом. Более того - продолжала делать это даже после того, как врач категорически запретил ей из-за ее проблем с глазами любые физические нагрузки, а уж тем паче чреватые ударами по голове. Более того - она была одним из лучших игроков команды, на которого всегда можно положиться и который никогда не подведет, ездила на все соревнования, и - умирая от головной боли - изображала гипертрофированный экстаз, как предписывал канон, обнимаясь с такими же экзальтированными фанатами на трибунах после игры.

Тренер хотела видеть в ней спортсменку - она дала тренеру спортсменку.

Согласно существующей установке, что ребенок должен посещать как можно больше развивающих секций в школьные годы, она беспрекословно училась играть на баяне в музыкалке, занималась народными танцами и ходила в кружок по инкрустации соломкой, всей душой ненавидя баян, танцы и треклятую соломку.

Связавшись с «плохой компанией» в старших классах, она курила, пила украденный у деда самогон и вступала в беспорядочные половые связи, оправдывая все стереотипы о «трудных подростках», хотя ей самой не хотелось ни сигарет, ни алкоголя, ни связей. Она не любила многолюдных компаний, громкого смеха и похабных шуточек, ее коробили пьяные откровения и пьяная сентиментальность с пьяными слезами: книгочейка и отличница, она была - да - хорошей девочкой. «Принцесса» - шипела сквозь зубы, отвешивая ей пощечины - ни за что, просто «потому что бесит» - одна асоциальная одноклассница, из тех бичей божих, с которыми не справляются ни учителя, ни родители, ни специалисты коррекционных заведений. Как ни тужилась она «быть проще», она все равно была вопиюще интеллигентна и до кровавых чертей в глазах раздражала подобных одноклассниц своими аристократическими тонкими длинными пальцами, тонкой белой кожей и огромными умными глазищами «олененка Бемби» - прозвище, приставшее к ней с легкой руки той же одноклассницы-социопатки. 

Ты что, считаешь себя лучше других? Тебе что, больше всех надо? Всех все устраивает и только некоторым вечно все не так! Самая умная, что ли? Выискалась тут! Скромнее надо быть! Выскочка! Это ж надо, какое самомнение, как только наглости хватает! Вы только посмотрите на нее! Эгоистка, ты думаешь только о себе, а на остальных тебе плевать!

После окончания школы, в состоянии сильнейшей депрессии от накрывшего ее раскаяния за грехи молодости, она ударилась в религию и какое-то время самозабвенно доводила себя постами, молитвами и церковными богослужениями до голодных полуобмороков, хотя в глубине души ни на секунду не переставала отдавать себе отчет, что религиозного благоговения в ней не больше, чем любви к баскетболу, народным танцам, баяну и соломке вместе взятым. Как и не переставала осознавать, что их батюшка - обыкновенный недалекий тиран, упивающийся своей властью над бесхребетными прихожанами, считающими главными достоинствами человека отсутствие у человека чувства собственного достоинства и вообще каких-либо достоинств.

Когда у нее родилась дочь (Друзья, аларм, мы ее теряем! Ты не боишься утонуть у супе? Кухонное рабство. Ты просто как кусок мяса! Наша Человек-Мать и Женщина-Жена! Ну что ты как наседка) она нашла няню (К чему это дворянское воспитание? Ребенок должен ходить в сад, там социализация, дисциплина и режим. Все должны ходить в садик, твоя мама ходит на работу, а ты должна ходить в садик, это твоя работа такая. Ой, смотрите, наплачетесь потом!) и вышла на работу, когда малышке было всего три месяца. Она отчаянно скучала по дочке и дому, она обожала свой дом, обожала создавать домашний уют, обожала когда в доме красиво, чисто, тепло и пахнет свежей выпечкой. Как бы ни внушали ей мысль о первостепенной важности и даже жизненной необходимости для женщины самореализации и карьерного роста ее подруги-феминистки, ей это было не близко, хотя она и не отрицала, что для кого-то это и вправду, а не только на словах, может иметь значение. 

«Овуляшкой», впрочем, она тоже отнюдь не была. В компании молодых мамочек на детской площадке она, конечно, в пух и прах разносила «карьеристок» и «чайлдфри» (часики тикают, стакан воды, топот маленьких ножек), но это происходило без участия сознания. Этот акт - рот открывался и произносил требующиеся по ситуации лозунги и штампы - осуществлялся организмом, как безусловный рефлекс - чихание, икота или зевок.

Причина ее тяготения к домашнему уединению заключалась в другом. До мозга костей индивидуалистка, она ненавидела любую коллективную работу и все виды «кучковых по*бищ», как отзывался о массовых мероприятиях один острый на язык коллега. Она любила заниматься собственным творчеством и признавала только личную ответственность. «Единоличница» - именно этого не мог простить ей одноклассник Васька, примкнувший к организованной вышеупомянутой драчливой одноклассницей травле. Васька, чей словарный запас нецензурных ругательств поражал воображение даже самых матерых школьных матершинников, конкретно ее обзывал только этим определением - как самым оскорбительным в его богатейшем лексиконе.

В какой-то период жизни она увлеклась йогой. Ей нравилось растягиваться, нравилось, как выглядело тело после регулярных тренировок, нравилось, как чувствовал себя после занятий организм. Но ей не нравилась индийская одежда, религия и музыка, не нравились благовония, постеры с лотосами и фигурки слонов - но без этого ведь «не считается». И она ездила - надолго оставляя дочку и отчаянно по ней скучая - в бессмысленные бесполезные ретриты в компании совершенно посторонних и неинтересных ей людей в какие-то дальние неинтересные ей страны. Она готовила много овощей, но недолюбливала вегетарианцев, как не выносила любую ограниченность, идеологическую зашоренность, ригидность мышления и фанатизм. В том числе и фанатизм представителей противоположного лагеря - бунтующих против ханжества и пуританства рокенрольщиков, которые в сути своей были ровно такой же тоталитарной сектой со своим обязательным строгим кодексом поведения, дресс-кодом, профессиональным сленгом и пищевыми предписаниями: неформал не может быть трезвенником и ЗОЖником точно так же, как йог не может не быть вегетарианцем.

Постепенно она научилась не просто подстраиваться, играть роль говорящей головы, декламирующей принятые в той или иной социальной группе прокламации. Она научилась - для максимально максимального соответствия - меняться на самом деле. Чтобы никого не обидеть своей стройностью и не вызвать ничьей зависти, в обществе полных подруг она увеличивала свое тело на два-три размера. В компании людей маленького роста она становилась ниже. Рядом с непривлекательным человеком уродовала себя: увеличивала нос, уменьшала и без того небольшую грудь, делала кривыми ноги, меняла густоту и длину волос. Иногда случались конфузы - волосы вырастали в носу или на груди, на руках появлялись лишние пальцы, губы могли оказаться перевернутыми вверх тормашками. Забавно, но из-за свойственных человеческому сознанию когнитивных искажений восприятия ее собеседники, как правило, этих бесконечно странных странностей не замечали. Точнее, они подсознательно чувствовали, что что-то не так, но не могли понять, что именно с этим не так не так, и лишь, стараясь не коситься, все же косились на нее с легким подспудным беспокойством.

Когда-то в ее далеком-далеком прошлом ей довелось присутствовать в одном пафосном дорогом ресторане на дегустации вина.

- Что вы чувствуете? - наливая собравшимся новый образец, каждый раз предлагала описать свои ощущения харизматичная сексапильная девушка-сомелье.

Дегустаторы с самым деловым и экспертным видом покачивали свои бокалы, старательно принюхиваясь к вину и силясь догадаться, какие ноты им полагается распознать в букете.

- Я слышу нотки переспелого… - начала было одна высокомерная чванливая дама, по-снобски удерживая бокал за ножку двумя пальцами, - шоколада.

Прозвучавшей глупости никто не услышал - девушка-сомелье вдруг совсем неэлегантно сплюнула вино в предназначенную именно для этого емкость и замахала руками:

- Я очень, очень извиняюсь! Не пробуйте это вино! Оно «задохнулось»! Оно не испорчено, нет, не волнуйтесь те, кто уже успел пригубить его. Таким вином не отравишься. Просто бутылка была неправильно закупорена и вино выдохлось. У него нет никакого вкуса и оно совершенно ничем не пахнет!

Переспелый шоколад.

Несуществующие ноты несуществующего запаха. Пустота в двойной степени. Вдвойне пустая пустота.

Физический объект, обладающий свойствами, которыми данный объект не может, не должен обладать по всем законам физики, заставлять обладать которыми абсурдно, но обладать которыми его заставили - и он приобрел эти свойства вопреки всем законам природы и здравому смыслу.

Вот что такое она была.

 

 

4.

 

- Здравствуйте! - вдруг весь, как конь, встрепенулся и громко прокричал тучный подросток, выдернув ее из очередной пьяной отключки.

Мальчишка аж сиял: мимо по тротуару шла молодая женщина в мужской шляпе и приталенном плаще бежевого цвета - та самая хозяйка пресловутых оранжевых пакетов. На всякий случай она начала судорожно заталкивать ногой поглубже под скамейку пакет, извлеченный ею из контейнера часом ранее, чтобы бывшая владелица не опознала его. Однако все эти меры предосторожности были излишними - девушка разговаривала по телефону и не смотрела по сторонам.

- Привет, Андрюш! Как дела? - на ходу поздоровалась она с подростком, на секунду отрываясь от своего телефонного собеседника.

- У нас все хорошо! - расплылся в улыбке Андрюша, млея от внимания сногсшибательно красивой и очень нравившейся ему соседки. - А у вас как дела? 

- Тоже неплохо, спасибо! Гуляйте! - девушка махнула приветливому юноше рукой и вернулась к своему прерванному разговору.

- Передавайте привет Артуру Вадимовичу! - прокричал общительный мальчишка ей в спину, девушка обернулась и еще раз помахала ему в ответ.

- Пап, я не хочу никуда идти, - девушка остановилась у двери последнего подъезда и, прижимая телефон к уху плечом, начала искать в сумочке ключи. - У меня совсем, вот вообще нету настроения. Ты же знаешь, сегодня День рождения мамы. Сегодня десять лет, как она пропала. Я не копаюсь... Пап, я не хотела заставить тебя почувствовать себя бесчувственным крокодилом. Ну конечно ты имеешь право встретиться с братом, с которым давно не виделся. Я же ничего не говорила, это ты завелся. Я встречусь с дядей завтра. Вы не виделись два года, вам есть о чем поговорить. Я не злюсь на тебя, это ты злишься. А вот и злишься. Вот и не злись. Да, у меня все хорошо. Я позвоню тебе завтра. Передай дяде привет и скажи, что я его очень люблю! Хорошо. Хорошо. Ладно. Я тебя тоже. Пока.

В этот момент «запиликал» домофон и дверь открылась. На улицу вышел один из жильцов дома - девушка, так и не найдя ключей, воспользовалась случаем и вошла в подъезд, доводчик медленно и плавно закрыл за ней дверь.

Она увидела, что ее рука снова появилась, и не просто появилась. Произошла трансформация, и ее руки стали тонкими и молодыми, с чистой гладкой кожей без единой морщины и аккуратными ухоженными ногтями. Она взглянула на свое отражение на стекле бутылки - отражение было деформированным, но она и без зеркала чувствовала, как сильно преобразилась. Ушли отеки, подтянулся овал лица, заострились скулы, разгладились глубокие борозды на лбу и в зоне носогубного треугольника. Изменилось не только тело, изменилась одежда. Раньше она без особых затруднений проделывала этот трюк, но со временем он стал даваться ей все тяжелей и тяжелей, пока не перестало получаться совсем. Сейчас же как-то само собой, без малейших усилий с ее стороны, на ней оказалось красивое пальто, из-под которого выглядывали длинные стройные ноги в матовых колготках телесного цвета и классических туфлях на узком каблуке. В красивых женщин в своей прошлой жизни она трансформировалась крайне редко, гораздо, гораздо чаще ей приходилось всевозможными способами уродовать, ухудшать и упрощать себя.

Она уже давным-давно забыла, какая она сама на самом деле, как выглядит в нетрансформированном виде. Она не была уверена, что вообще знала это когда-нибудь. Трансформации начались в подростковом возрасте, когда ее собственный внешний вид еще не успел и появиться - не мог сформироваться, потому что она постоянно находилась в видоизмененном состоянии. Выходя из которого она оказывалась в чем-то бесформенном, как сгусток газа, бескостном, почти не вещественном - паникуя, она всякий раз  начинала рваться из этого странного и страшного бесплотного вместилища в какое-нибудь другое, какое угодно, сколько угодно несимпатичное, но похожее на тело тело. Постоянно пребывать в трансформированном виде было физически очень, запредельно трудно, но в молодости сил хватало. Уставала она неописуемо, нечеловечески, но справлялась, и даже более того - ее мастерство росло, ее возможности становились все более фантастическими.

Однажды подруга пригласила ее на выступление казачьего ансамбля, участницей которого была. Она не очень любила народную музыку, точнее не любила совсем, но она послушно сидела в первом ряду, воодушевленно аплодируя после каждого номера. Под занавес шоу вошедший в кураж раззадоренный «атаман» начал, как это обычно водится, вытаскивать на сцену зрителей из зала с целью пуститься в дружную массовую финальную пляску. Понимая, что не сможет отказать пожилому атаману, если тот заметит ее - а, сидя в первом ряду, она находилась в непосредственной зоне риска - она попыталась бочком ретироваться из зала. Но неожиданно проворный для своего почтенного возраста казачий предводитель коршуном перехватил ее в проходе между рядами сидений и потащил за руку за собой. Леденея от ужаса: она до анафилактического шока боялась публичных выступлений - оказавшись на сцене, она сразу же пустилась в пляс и начала лихо выкидывать коленца. Мышечная память, как оказалось, хранила все умения, приобретенные в злосчастном кружке народных танцев в детстве. Не ожидавший от нее такого отклика и удали, атаман восхищенно-одобрительно притопывал, похлопывал и молодецки посвистывал.

В тот день она не успела ни позавтракать, ни пообедать, а день выдался суматошным и выматывающим. Не снижая оборотов, она продолжала, подбоченясь, выбивать чечетку, как вдруг ощутила, что силы кончились. В прямом смысле, как бензин в баке, все, до донышка. Она потеряла сознание. Выключилась. Перестала чувствовать нехватку кислорода и колющую боль в легких, головокружение и тошноту от гипогликемии, усталость, страх и ужас от своего положения. Но когда она пришла в себя и снова начала различать размытые, как под водой, силуэты, и до нее вновь стали долетать звуки окружающего мира, она, оторопев, не веря самой себе, обнаружила, что... так и продолжала танцевать. Ее тело - лишенное сознания - продолжало двигаться в заданном темпе, кружась, сцепившись локтями, уже с молодым улыбчивым большеротым казачком, видимо, в какой-то момент сменившим атамана, отправившегося в зал за новыми жертвами для танцевальной вакханалии.

В ту минуту она во всей полноте осознала, что, даже перестав быть живой, даже умерев и утратив все связи со своими нервными окончаниями, она сможет заставлять свой бедный, многострадальный, безбожно нещадно всю жизнь эксплуатируемый организм делать все, что она ему прикажет - прикажет, лишь бы только никого не раздражать и не испортить никому праздника.

Но и это было еще не все. На «пике формы» она умела не только трансформироваться сама - она могла вызывать трансформации других людей. Чаще всего она проделывала это с собственной дочерью.

Впервые трансформацию своего ребенка она вызвала, когда малышке было пять. Ей нужно было на прием к стоматологу, но не с кем было оставить ребенка, и она взяла дочку с собой. Врач была ее старой знакомой, и она не предвидела никаких осложнений, а потому для нее стало полнейшей неожиданностью, когда доктор вдруг принялась бурно выражать свое крайнее недовольство присутствием в кабинете посторонних. Почувствовав эту нескрываемую агрессию, ребенок, как и стоило ожидать, раскапризничался.

- Мам, пойдем домой, мам, я не хочу быть здесь, это плохое место, мам, я хочу домой, - причитала, ерзая на стуле, дочка.

- Ты что, не понимаешь, что мамино здоровье приоритетнее твоих желаний? - ей показалось, что она ослышалась. Неужели врач, взрослый человек с высшим образованием, сама мать двоих детей, всерьез рассчитывала успокоить и образумить пятилетнего ребенка, обращаясь к нему с таким пассажем в таких формулировках?

Прекрасно видя, что своим испепеляющим взглядом и инквизиторским тоном хозяйка зубного кабинета только еще больше накручивает ребенка, но лежа в кресле с открытым расширителем ртом и не имея возможности заступиться за дочь, она лишь мысленно молилась, чтобы ее стоматолог отцепилась от малышки и сосредоточилась, наконец, на своей работе. Однако доктор даже не смотрела на свою пациентку. Все ее внимание было сконцентрировано на крошечном существе, скукожившемся на стуле в углу кабинета.

- Это ей еще нету и шести, а она уже так уселась вам на шею! А что с ней дальше будет? Что вы с ней потом делать будете? Она же неуправляемая!

- Ты плохая! - доведенная до истерики, в голос разревелась девочка. - Ты злая!

Врач презрительно поджала свои узкие губы.

- Научите своего ребенка уважению к старшим! Мой вам совет - покажите ее психологу. Если еще не поздно. У нас в поликлинике есть прекрасный специалист.

И тогда она сделала это. Она каким-то диким немыслимым образом… запечатала дочке рот и парализовала ее тельце. Насмерть перепуганная, малышка сидела, не шевелясь, и больше не издавала ни звука, лишь из бездонных детских глазенок с расширенными зрачками неиссякающим сплошным потоком сыпались крупные бусины слез.

Мой вам совет… Мало ли что она там хочет или не хочет, хочет - перехочет! Мой вам совет... Никого не интересует, что ты там хочешь! Мой вам совет... Хотеть не вредно! Мой вам совет... Думаете, мне все нравится? Нет, дорогуша, мне тоже много что не нравится, но я же терплю! И ничего, все живы, слава богу! Мой вам совет... Знаешь, что было бы, если бы все делали только то, что им нравится? Это был бы хаос! Мой вам совет... Нет слова «хочу», есть слово «надо»! Мой вам совет... Надо, значит надо! Я тоже много что хочу, но мама спит и я молчу! Много хочешь, мало получишь! 

Сломать, подавить, закатать в асфальт, проехаться катком, чтобы мокрого места не осталось и духа не было, выкорчевать, выжечь каленым железом все до единого ростки индивидуальности, измельчить, перемолотить в шредере каждый чудом уцелевший фрагмент личности.

Почему она это делала? Зачем?

Ну, во-первых - да, хотелось нравиться. Ей нравилось делать людям приятное и не нравилось вызывать негативные эмоции. Не нравилось расстраивать окружающих, особенно самых дорогих и близких, не нравились конфликты и ссоры, не нравилось ставить людей в неловкое положение и ранить их своим с ними несогласием, которое, к слову, как обнаружили нейрофизиологи, человеческий мозг воспринимает, как реальную физическую боль. Не нравилось вызывать в других чувство подавленности демонстрацией своего превосходства, не нравилось делать кого-то - пусть даже в самой ничтожной степени - несчастным. Она сама по своей собственной абсурдной доброй воле поступала с людьми так, как хотела, чтобы поступали с ней, и не поступала так, как не хотела бы, чтобы обошлись с ней самой - все дальше некуда просто, и все дальше некуда глупо.

Как любое живое существо, она нуждалась в том, чтобы ее любили, - это здоровое и естественное желание. Она свято верила, что, если она устранит все факторы, вызывающие нелюбовь (если ты будешь хорошей девочкой, все будут говорить «посмотрите, какая хорошая девочка!»), она завоюет вожделенную благосклонность и доброжелательное отношение к себе (все будут говорить, какая хорошая доченька у этой мамы, вот бы мне такую доченьку!). Хорошая девочка, она методично устраняла все эти факторы один за другим. Не делала того, что делать запрещалось, не вела себя так, как нельзя себя вести, не говорила того, чего не стоило говорить, - и все ждала обещанного всеобщего обожания. Однако чем больше она лезла из кожи вон и рвала жилы, тем более ураганный шквал раздражения и ожесточения она вызывала. Понадобилась целая череда сокрушительных крушений иллюзий, чтобы до нее, наконец, дошло, что любить «хороших девочек» никто не просто не собирается - равно как и вообще любить кого-либо. Аккурат «хороших девочек» и не любят. «Хороших девочек» ненавидят, и чем они лучше, тем сильнее. 

Критикуют не с целью помочь тебе стать лучше, и уж тем более, не для того, чтобы потом рукоплескать тебе за твои приобретенные под чутким чужим руководством достоинства. Критикуют просто потому, что побивать камнями, забрасывать тухлыми яйцами и гнилыми помидорами, прогонять по городским улицам голым и приколачивать к позорному столбу - для человека одно из самых любимых, если не самое любимое, увлечений в жизни. «Любовь к ближнему» - качество, человеческой природе от природы в принципе не свойственное - немудрящая истина, но чтобы до нее докопаться, в преисподнюю все же пришлось спуститься.

В свою бытность журналистом она как-то брала интервью у одного именитого титулованного члена Союза писателей. Скрестив руки на внушительном животе, почтенный седовласый мэтр повествовал о том, как в годы послевоенного лихолетья они, жильцы бесчисленных битком набитых коммуналок, денно и нощно следили друг за другом, пресекая всяческие попытки одиноких мужчин заглянуть ненароком на огонек к какой-нибудь из вдов. Престарелый блюститель приличий и чужой чести предавался воспоминаниям с видом глубочайшего удовлетворения чувством выполненного долга, гордости за себя и - с сентиментальной ностальгией по тем временам, когда у людей были реальные рычаги управления - читай: наказания - любой паршивой - с их точки зрения - овцы.

Видимо, даже у тех представителей того страшного поколения, кто никогда в жизни не написал ни одного доноса, уже одно это понимание, что это можно, разрушило что-то в структурах их сущности. Что-то было необратимо сломано, какие-то бесконечно важные ограждения, самые главные «нельзя», удерживающие тебя в рамках твоей человечности. И эти люди передали свой зловещий ген, как родовое проклятие, по наследству своим детям, внукам и правнукам. Ген убежденности, что ты имеешь право любой ценой - запрещенных приемов и «стоп-слов» нет - заставить другого человека соответствовать твоим представлениям о том, каким он должен быть и как он должен жить.

«Свои мозги не вставишь же!» - на голубом глазу сокрушаются над чужой неразумностью «приподъездно-лавочные» божьи одуванчики, не прочитавшие в своей жизни и пары книг, но пребывающие в непоколебимой уверенности в «эталонности» собственного мозга и его неоспоримых преимуществах над мозгом того, чей мозг они с таким неудержимым рвением хотели бы заменить своим.

Старших надо уважать! Научите своего ребенка уважению к старшим! Не спорь со старшими! Слушайся старших! Старших надо слушаться! Делай, что говорят! Я старше, мне видней! Я лучше знаю, что тебе надо! Умру, что с тобой будет? Ты же без меня пропадешь!     

Много лет назад она как-то летела на самолете из Амстердама, возвращаясь из командировки. У входа в салон пассажиров по традиции встречали стюардессы, улыбаясь своими профессиональными фальшивыми улыбками.  

Во время полета у двери туалета в какой-то момент образовалась привычная очередь, в хвосте которой стоял симпатичный парнишка лет четырнадцати - один из небольшой организованной группы подростков, судя по всему, музыкантов: у ребят были с собой инструменты в чехлах.

- Так, что ты тут стоишь? - вдруг раздался громкий женский голос. - Чего ты тут стоишь, я тебя спрашиваю? Ты же уже ходил в туалет! Что ты мне врешь? Ты у меня лично спрашивал, как пройти в туалет! Я своими глазами видела, как ты ходил в туалет, не ври мне тут, зачем ты опять здесь околачиваешься? Что ты здесь забыл? Иди на свое место и чтоб я больше тебя здесь не видела!

Дородная стюардесса массивной каменной глыбой возвышалась над ссутулившимся ребенком, во всей бескомпромиссной безапелляционной полноте демонстрируя расстановку сил. Носитель и поборник общественной нормы - грубая, вульгарная, неумная, недобрая, некультурная, чудовищно бестактная, некрасивая немолодая женщина. Нарушитель нормы - хорошо воспитанный, интеллигентный, образованный, талантливый молодой человек.

Паренек послушно вернулся на свое место, а потом случилось то, что должно было произойти с человеческим организмом в тех условиях, в которые его поместили. Совершенно одуревший от происходящего с ним кошмара, мальчишка бегом бежал из приземлившегося самолета, судорожно пытаясь прикрыть курткой мокрое пятно на брюках…

Это было во-вторых. Почему и зачем она это делала с собой. 

Страх.

Банальный парализующий (Все люди, как люди, один ты какой-то ненормальный! Все смеются над тобой! Как не стыдно? Стыдно должно быть! Ни стыда, ни совести!) страх. Все, как всегда, дальше некуда просто.  

Не стой тут! Не ходи туда! Не бегай! Сядь на место! Не прыгай! Не лезь! Не трогай! Не шуми! Не мешай! Не путайся под ногами! Не ной! Не городи ерунды! Не задавай дурацких вопросов! Не возникай! Сядь на место, кому сказано? Не позорься! Не смеши людей! Не беси меня! Не трепи мне нервы! Не дури! Не выдумывай! Не выделывайся! Не смей! Да усядешься же ты, наконец, на место! Не реви! Не ври, тебе не больно! Сядь на место, сколько раз тебе повторять! 

Место, я сказала!

Из черных пустот памяти «выбулькнуло» следующее воспоминание. Как-то она купила себе оранжевые «фантазийные» колготки с мелким узором в виде бабочек. Надев их первый раз, она какое-то время топталась у входной двери, не решаясь выйти из дома. Набрав в легкие воздуха, она шагнула за порог квартиры, словно в открытый космос.

Темные очки - как забрало шлема космонавта.

Проводки наушников по груди - как трубки системы жизнеобеспечения.

Мелко дрожащими пальцами она набрала подружку и болтала с ней ни о чем: с голосом в трубке было не так боязно.

Вместе весело шагать по просторам, по просторам, и конечно подпевать лучше хором, лучше хором! Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной! Без друзей меня чуть-чуть, без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много!

Прохожие даже не пытались прятать осуждающие взгляды, которыми они рассматривали приковывающих к себе внимание скандальных бабочек, порхавших над весенними хлябями. Она шла, представляя, как сейчас какой-нибудь красивый молодой человек, напрочь потеряв голову и не сдержав хлещущего через край восхищения, подойдет и воскликнет: юная леди, вы так прекрасны! Аккурат в этот момент она действительно вдруг услышала окрик: «Девушка, девушка! Девушка в оранжевых колготках! А можно вас на минуточку?». Она огляделась вокруг себя и увидела стоявшую на противоположной стороне улицы молодую женщину, возбужденно махавшую ей рукой. Она подошла к пешеходному переходу и, дождавшись, когда загорится зеленый, начала переходить улицу.

Женщина широко улыбалась и аж пританцовывала на месте от нетерпения. Она была заметно нетрезва, в проеме незастегнутой засаленной куртки виднелась растянутая тельняшка не первой свежести, давно немытые волосы мышиными хвостиками обрамляли узенькое личико, выражение которого было, впрочем, добродушным и довольно милым.

- Девушка, девушка, знаете, эти ваши колготки!.. - слегка заплетающимся языком затараторила ее внезапная собеседница, когда она была еще на полпути к ней. - Эти ваши колготки! У меня нет слов! У меня просто нет слов!

Следите за тем, о чем вы молитесь, ибо вы можете это получить - с самоиронией подумала она, вспомнив свои только что грезившиеся ей грезы и улыбаясь в предвкушении намечающегося потока бесхитростных, но искренних комплиментов.

- Эти ваши колготки… Они уж-шасны! Это просто кошмар какой-то! Ваще! Идите домой и снимите их! Правда, так будет лучше! А то некрасиво. Наденьте лучше черные, - с мечтательным придыханием закатила глаза расхристанная модная гуру. - Черные колготки - это во! - широким театральным жестом растрепа вскинула вверх большой палец.

Продолжая - еще не перестроившись с отполированных рельсов фантазии на колдобины реальности - улыбаться, она машинально развернулась и пошла обратно, хотя зеленый уже вовсю мигал, и нервные водители автомобилей в унисон зло сигналили ей со всех сторон.

 Как-то летом они с маленькой дочкой гуляли в парке, малышка ловила руками головастиков в пруду, зачерпывая воду сложенными вместе ладошками. Стояла замечательная погода, было свежо и не пыльно, одурманивающе пахло цветущими растениями, на поверхности воды плясали идиллические солнечные блики.

- Что вы делаете? - вдруг раздался голос у них за спиной.

Дочка мгновенно вышвырнула головастиков в воду и, подскочив на ноги, спрятала ручки за спину.

- Бога ради простите, я не хотел напугать вас! - перед ними стоял обаятельный пожилой мужчина с густыми белоснежными седыми волосами и красиво постриженной, такой же белоснежной, как волосы, бородкой. Одетый в светлый льняной костюм, в летней шляпе и с тростью в руках, он казался ожившим героем чеховских пьес. - Я просто хотел немного поболтать, - смущенно улыбался он. - Погода изумительная, мне захотелось немного поболтать с кем-нибудь...

Условный рефлекс на человеческий голос может быть только таким. Немедленно прекратить делать то, что ты делал, перестать быть таким, каким ты только что был, догадаться, каким ты должен быть с точки зрения обладателя этого голоса и сию же минуту стать таким.

Я вам каким надо? - Нате!

Соседи, учителя, нянечки в детских садах, продавцы в магазинах, санитарки в поликлиниках, гардеробщики в театрах, водители троллейбусов, парикмахеры, кассиры в общественных туалетах, лица без определенного места жительства, просто случайные, не пришей кобыле хвост прохожие, мимоходом, походя, между делом, нет-нет да и вколотят в твой гроб хотя бы один маленький гвоздик, а скорее прошьют гвоздями длинную строчку со скоростью швейной машинки. Не задумываясь, рефлекторно, как поздороваться, без повода, на всякий случай, «для профилактики», чтоб жизнь малиной не казалась. Все, что ты скажешь и не скажешь, может и будет использовано против тебя, виновен во всех существующих и несуществующих грехах отныне и во веки веков без суда и следствия, без возможности УДО и права переписки, приговор окончательный и обжалованию не подлежит именем революции во имя отца и сына, аминь!

Бутылка в очередной раз выпала из ее исчезнувшей руки. Трансформация закончилась, и она снова была в своей заскорузлой ветхой куртейке не только без одной руки - пропала еще и левая нога. Черт, а вот это уже значительно хуже. Если нога не появится - как она доберется до дома, где ее будет ждать ее доблестный верный рыцарь с вином? Она наклонилась и с трудом дотянулась до бутылки. На этот раз вино не расплескалось, бутылка была предусмотрительно хорошо закрыта. Обреченным взглядом она посмотрела на уровень жидкости - осталась всего треть. Надо бы растянуть как-то до вечера, но ведь нет, не растянуть же ж, как ты тут растянешь... 

 

  

 5.

 

За то время, когда она снова ненадолго задремала, толстый Андрюша с бульдогом ушли, но запах пота и псины, казалось, все еще витал в пропитанном им воздухе.

Она отхлебнула из бутылки вина.

Мозг продолжал выбрасывать из себя все новые и новые гейзеры каких-то странных и, казалось, безнадежно утраченных воспоминаний.

Раньше это было для нее совершенно рядовым явлением. Ее сознание не прекращало процесса продуцирования текста никогда, в том числе - особенно - по ночам. Большая часть этого магматического потока бесследно уходила в никуда, как вода в песок, часть оставалась в памяти в виде выжимки из нескольких удачных формулировок и сравнений, которые она старательно запоминала, проговаривая про себя перед засыпанием по нескольку раз, чтобы все вспомнить утром. Иногда, когда пришедшие на ум куски текста оказывались слишком важны и хороши, она вставала посреди ночи, чтобы записать их, не откладывая до утра. Она всегда воспринимала свое сознание как некую надстройку, нечто отдельное от себя, несколько даже чужеродное, автономное и довольно безразличное к ее чувствам. Была она - затравленное, задерганное, зашуганное, не хватающее звезд с неба человеческое существо с обычными человеческими желаниями и потребностями, маниакально нуждающееся в чужом одобрении или хотя бы не-нападении, всегда ждущее разрешающей отмашки на все свои действия. И был ее мозг, что-то, что не совсем она, для чего она была просто резервуаром, обеспечивающим возможность его функционирования. Этот встроенный в нее механизм безостановочно все сканировал, фиксировал, обрабатывал и укладывал в разветвленные - настолько, что не всегда хватало возможности удерживать их все целиком в поле восприятия - причинно-следственные сети. Даже когда она смертельно уставала, когда тяжело болела, напивалась мертвецки пьяной и была совершенно не в состоянии думать, а уж тем более вставать из кровати посреди ночи и, борясь с жутким похмельем, тащиться, трясясь от холода, в темноте в кабинет, чтобы записать все то, что этот равнодушный к ее страданиям монстр в ее голове боялся позабыть к утру.

Но подобная мыслительная активность ушла далеко в прошлое, уже много лет этот палеовулкан казался навсегда потухшим - мертвее мертвого. Лавовые поля у его подножия давно остыли и окаменели, пепел осел, подземные толчки затихли, черный вулканический шлак успел порасти лишайниками и мхом. Сегодня же все ее нейроны словно взбесились и работали, как новенькие. Как в первый раз. Или как в последний. «Вся жизнь прошла перед глазами» - есть, кажется, такое выражение? Ей казалось, что есть, только она не могла вспомнить, что оно значит.

Вино закончилось, она замерзла, хотелось домой. Дома есть матрас, ее «рыцарь» откуда-то притащил, и несколько одеял. Она всегда любила спать так - запеленавшись в один плед, укутавшись поверх в другой и накрывшись третьим. Неудобно, ворочаясь ночью во сне обязательно запутаешься в этом коконе, но зато чувствуешь себя, как в гнезде. Как у бога за пазухой. А еще у них в доме есть печь. Она вся рассыпается и страшно дымит, но «рыцарь» умеет управляться с нею, и даже готовит в печи иногда.

Раньше она тоже любила готовить. Или не она? Или не любила?  

Ее сознание снова спроецировало перед глазами новую «голограмму». Готовая сценка для театра. Только в театре такое не покажут. В театре покажут какое-нибудь псевдоинтеллектуальное претенциозное психологически недостоверное вымученное притянутое за уши высказывание на объявленную ультраостросоциальной тему. Высказывание, неитересное и скучное и актерам, и зрителям, но цель происходящего на подмостках не искусство, а возможность для всех собравшихся поиграть в его ценителей, посвященных, непростых смертных, богему и сливки нации. Ковыряться в себе больно, рефлексировать трудно, смотреть правде в глаза невыносимо, называть вещи своими именами страшно, раскрываться опасно, да и нельзя, чтобы зритель узнал себя - зрителя нельзя критиковать, а уж тем более призывать к саморазвитию и работе над собой. Зритель идет в театр, не для того, чтобы работать. Он идет в театр, чтобы отдохнуть.

Ее мозг с ней не церемонился. Ее мозг показывал ей совсем другие театры.

...Выходной, не нужно никуда идти, она готовит на кухне. За окном солнечно, играет новый альбом любимой группы. В комнате божественно пахнет, настроение потрясающее.

Она натерла на терке свеклу и морковь, нарезала кубиками картофелину, мелко покрошила лук и чеснок.

На кухню входит мать.

Она кладет свеклу в сотейник, добавляет немного уксуса и ставит на медленный огонь, чтобы свекла замариновалась.

«Замаринуй свеклу в сотейнике на маленьком огне!» - рекомендует мама. 

Она начинает обжаривать морковь с луком на сковородке.

«Обжарь морковь с луком на сковородке!» - дает очередное указание мама. 

Она кладет картошку в закипевший бульон.

«Положи картошку в бульон, закипел уже!» - руководит процессом мама. 

Она пюрирует блендером помидоры с чесноком и выливает в кастрюлю.

«Добавь томатную пасту в борщ!».

Она не хочет злиться, не хочет ругаться, не хочет испытывать те переживания, которые зарождаются в ней. Она хочет быть с матерью в других отношениях, но своим несопротивлением отношение матери к себе она не изменит. Сопротивлением, впрочем, не изменит тоже. Стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни раздражения, ни обиды - она прекрасно знает, чем заканчиваются подобные разговоры и предчувствует чем - неминуемо - закончится этот, она говорит спокойным тоном:

«Мам, зачем ты говоришь мне, что мне делать, в тот момент, когда я уже и так сделала это? Я умею варить борщ, я могу сварить его без подсказок».

- Вот вечно ты так! Вечно ты такая! Слова тебе не скажи! Вечно ты огрызаешься! И с такой злостью! С такой ненавистью! Хочешь помочь и тут на тебе! Уже и слова сказать нельзя! Все в штыки, все в штыки! Да делай ты, что хочешь!

Мама, плача, уходит, она без сил опускается на стул.

Желудок сжимает ледяная рука, пальцы дрожат, в ушах стучит пульс, перед глазами расплываются темные круги.

Мелочь, ерунда (Вечно ты все преувеличиваешь! Ты слишком остро на все реагируешь! У тебя столько претензий к окружающим! У тебя все кругом враги! Ты слишком мнительная! Просто у тебя нет кожи! Тургеневская барышня! Трепетная лань!), но тебя почему-то трясет (Ты меня в могилу сведешь! Ты меня убиваешь! Смерти моей хочешь?)

Филолог, уж она-то знала, что все эти «я не это имел ввиду» и «это же просто слова» - это никогда не просто слова. Вербальная магия - это не магия, это биохимия. Каждое слово вызывает строго определенную эмоцию, эмоция - это выброс в кровь определенных гормонов и нейромедиаторов. Процесс распада поступивших в кровь веществ, как любая химическая реакция, протекает с образованием отходов метаболизма. Метаболиты - это токсины. Слова могут вызывать интоксикацию. Слова могут быть смертельно ядовиты. 

Не будь плаксой! Не  будь таким нытиком! Не будь клоуном! Не будь таким единоличником! Не будь таким эгоистом! Не будь дурочкой! Не будь таким параноиком! 

Психологи говорят, что для экономии своих ресурсов, мозг не слушает всю фразу целиком. Для упрощения и ускорения процесса восприятия информации он выхватывает ключевые звенья - делает «конспект». Опущенные недостающие детали впоследствии он восстанавливает по памяти - или по логике - не всегда верно и не всегда в полном объеме. Из родительских поучений (родители хотели нам только добра, чтобы ты человеком вырос, для твоего же блага) сознание ребенка составит приблизительно следующий конспект.

Не будь. Не будь. Не будь. Не будь. Не будь. Не будь. Не будь. 

Когда его наказывают, ребенок, как заговоренный, словно в трансе повторяет одну-единственную мантру.

Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду!

Я больше не буду быть. Меня больше не будет. Потому что хорошие мальчики и девочки всегда слушаются (маму надо слушаться, слушайся маму) маму. Мама сказала им не быть - их нет как нет.

Фраза «не возникай» употребляется в значении «не перечь», «не качай мне тут права», «не отстаивай свой взгляд на вещи». Изначальный смысл слова «возникнуть» - «появиться, образоваться, зародиться». Когда ты «не это имея ввиду» употребляешь «просто слова» «не возникай» в отношении своего ребенка, ты говоришь ему «не появляйся, продолжай не существовать». Когда ты «не это имея ввиду» употребляешь (все так делают, а то еще неизвестно, что из него бы выросло) «просто слова» «убить тебя мало», ты говоришь ребенку, что даже смерть не искупит его существования.

Она не мнительная трепетная лань без кожи. Она просто, в отличие от подавляющего большинства людей, знает значения слов, только и всего.

Мозг слышит то, что слышит. Человек всегда имеет ввиду то, что говорит, и всегда говорит именно то, что хотел сказать. «Не будь. Не возникай. Убить тебя мало. Все люди, как люди, один ты какой-то ненормальный. У всех дети как дети, а у меня проклятие какое-то. Все смеются над тобой. «Я» - последняя буква алфавита. Ноль без палочки. Ты никто и звать никак. Без бумажки я букашка, а с бумажкой - человек! Без друзей меня чуть-чуть», - трансформации растут откуда-то отсюда. Оттуда, где должна была бы быть твоя личность. Оттуда, где должен бы был быть ты, но где тебя нет, как и завещали «желающие тебе только добра» неисчислимые доброжелательные обитатели ведра с крабами. 

«Слушайся старших. Я лучше знаю, что тебе надо. Я старше, мне видней. Не ври, тебе не больно, не надо мне тут на публику работать. Надень шапку, не жарко. Ешь, что дают. Никого не интересует, что ты там хочешь», - из тебя делают полый аватар, в который может «вложить свои мозги» любой желающий. Ты не компетентен прожить свою жизнь сам. Ты должен делигировать право принятия решений за тебя внешнему управлению. 

Когда-то она писала статью о скандальном происшествии в одной из городских школ. На урок музыки пришел молодой человек. Он представился гинекологом, и объявил, что ему нужно провести обязательное массовое обследование всех девочек в классе. Учительница прервала занятие и освободила помещение, куда по очереди заходили старшеклассницы, раздевались, укладывались на парту и давали себя осмотреть. Учительнице даже не пришло в голову спросить у незнакомца с улицы хоть какие-нибудь документы, как и не возникло никаких сомнений и протестов со стороны «пациенток» лже-врача. Об инциденте стало известно не сразу - только несколько месяцев спустя одна из девочек случайно проговорилась об этом в разговоре с матерью.

«Научись уважению к старшим. Слушайся старших. Не спорь со старшими. Делай, что говорят. Скромнее надо быть», - ребенка нельзя запрограммировать слушаться только родителей, его можно выдрессировать быть послушным и подчиняться вообще, в принципе.

«Все люди, как люди. Тебе что, больше всех надо? Всех все устраивает и только некоторым вечно все не так. Самый умный что ли? Если ты плюнешь в коллектив, коллектив утрется, но если коллектив плюнет в тебя, ты захлебнешься», - «коллектив» - собирательное существительное, требующее глагола в единственном числе: язык и здесь предельно точен. Коллектив - это единый суперорганизм из сросшихся между собой полых аватаров - чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй - в пустые черепные коробки которого можно вложить любые мозги.

«Мне стыдно за тебя. Мне за тебя стыдно. Мне было так стыдно за тебя!», - я испытываю - твои - чувства за - вместо - тебя. Созависимость - это даже не столько жажда доминирования и чувство собственничества. Манипулятор стремится внедриться в сознание жертвы не для того, чтобы подавить и управлять ею, а чтобы... поменяться с ней местами. Прожить за другого человека его жизнь. «Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу, в чужом глазу соринку видно, а в своем бревна не видать», - чужая боль не болит, чужая жалость к себе не мешает объективности. Чужую жизнь жить проще. Одновременно с этим манипулятор, эксплуатируя образ мученика, приставляет жертве нож к горлу: я буду жить твою жизнь, а ты должен жить мою. Ты должен жить моими проблемами и поиском путей их решения. Забери мою боль, бойся за меня, переживай, не находи себе места, думай обо мне каждую минуту своего существования - отношения манипулятор тире жертва правильнее было бы называть манипулятор-жертва тире жертва-манипулятор. Потому что отказаться от этого обмена жизнями и вырваться из созависимых отношений практически невозможно: отказываясь жить жизнью манипулятора, жертва в буквальном смысле убивает его - если не она, то жить за манипулятора его жизнь больше некому. «Ты эгоист, ты думаешь только о себе, а обо мне вообще не думаешь, ты меня в могилу сведешь, ты меня убиваешь, смерти моей хочешь, я без тебя умру», - человек всегда говорит то, что говорит, а мозг всегда слышит то, что ему говорят.   

У нее пропали вторая рука и вторая нога и обрубок туловища кулем завалился за скамейку.

Трансформации начали выходить из-под контроля, когда она стала требовать от своего тела чего-то совсем уж - как будто все остальное не было совсем уж - запредельного: быть одновременно толстым и худым, высоким и низким, с маленьким бюстом и большим, со светлыми глазами и темными, блондинкой и брюнеткой, мужчиной и женщиной, ребенком и старухой. 

Хватит уже жрать, и так уже ряха скоро будет шире плеч! Ты со своими диетами уже совсем с ума сошла, усохла уже вся! Оторвись от своего компьютера, сколько можно в него пялиться, займись чем-нибудь полезным, зарядку сделай хоть! Ты от своего спорта ошалела уже, сколько можно над собой издеваться? Сидишь целыми днями дома, на улице вообще не бываешь, сходи хоть с людьми пообщайся! Тебе твои друзья дороже семьи, волочишься целыми днями, дома не появляешься! Куда тебе столько тряпок, шкаф уже трещит от барахла! Чего ты постоянно носишь одно и тоже, прицепилась к этим штанам и не вылезаешь из них! Тебе не идут длинные волосы! Зачем ты так коротко постриглась? В твоем возрасте такие короткие юбки носить уже не стоит. Что ты как монашка, ты же молодая женщина, надень что-нибудь поярче! Ты такая болтливая, трещишь и трещишь, болтун - находка для шпиона! Чего ты молчишь, как сыч? Уже и слова сказать нельзя, слова им не скажи! Почему я все время должна говорить тебе, что делать, у тебя своя голова на плечах есть? Все нормальные люди давно уже сделали это. У тебя вообще есть свое мнение, или если все пойдут вешаться, то ты тоже пойдешь? Смех без причины - признак дурачины. Ты грустный?

Можно, как Фея Крестная, выполнять все пожелания окружающих, но невозможно выполнить их все сразу - но она пыталась. Видит бог, честно-честно, правда-правда, честное пионерское, она очень-очень старалась. 

Однажды в редакции ради написания статьи о закулисных интригах и интрижках ее уговорили, прямо-таки заставили принять участие в каком-то местном - местечковом - конкурсе красоты. Ей врезалось в память, как перед выходом на сцену организатор шоу, уже совсем не сдерживая себя, била ее кулаком между лопаток с криком: «Ты можешь выпрямиться? Ты можешь сделать спину прямой? У тебя что, сколиоз? Просто стань прямо, бл*дь, это что, так сложно?».

Оказалось, сложно. Не просто сложно - неосуществимо. Она никогда не ходила с прямой спиной и понятия не имела, как это, на что это похоже и какими мышцами выполняется это движение. Ей стало плохо, нестерпимо дурно - от спертой, аж искрящейся от нервозности атмосферы и концентрации деревянных, полуобморочных от адского перенапряжения тел вокруг, неубедительно изображавших умение непринужденно ходить с прямой спиной - но организатор вытолкала ее на подиум. Она шла по ковровой дорожке, как вдруг ощутила, что ее лицо свело судорогой. Нижняя челюсть начала ходить ходуном, уголки растянутых губ заклинило в неестественной улыбке, скелет исчез и она резиновой куклой рухнула на пол. 

Это и стало началом конца. Ну или концом начала. Организм работал, как сломанный часовой механизм. Все шестеренки разболтались и проворачивались, не цепляя нужных зубчиков, но задевая те, которые должны были двигаться в обратном направлении, несмазанные подшипники скрежетали и хрустели, деревянный корпус весь содрогался, позвякивая выпавшими из своих пазов деталями, минутная стрелка дергалась на месте, как в конвульсиях, часовая аритмичными рывками шла назад… Ее часто рвало, она стремительно теряла вес, возвращаясь с каждого своего интервью, она вынуждена была полностью переодеваться, потому что каждый раз ее одежда оказывалась насквозь мокрой от пота - ее одежду можно было отжимать. 

«Быть рас-строен-ным». «Чувствовать себя разбитым». «Разваливаться на куски». «Быть несобранным». «Быть не в себе». «Как сам не свой». Слова значат то, что значат. Слово - это слепок состояния. А иногда посмертная маска. 

Поначалу алкогольное опьянение затормаживало трансформации. Пьяной она становилась собой, если, конечно, состояние, когда ты перестаешь быть кем-то, кем ты не являешься, можно назвать «быть собой». Но алкогольная интоксикация усугубляла хаотичность трансформаций, когда она приходила в себя. А потом трансформации начали происходить всегда - и в состоянии опьянения, и в состоянии пьяной комы, и в стадии похмелья, во сне и наяву.

Муж долгое время не догадывался об ее алкоголизме. Не из-за его непроницательности, хотя и из-за этого, безусловно, тоже. Как выяснилось, такое легко можно скрывать. Она переливала обычное пиво в бутылку из-под безалкогольного и могла безнаказанно пить в его присутствии - мужу и в голову не могло прийти, что она способна опуститься до такого. Пустые бутылки она прятала в ящике со своим нижним бельем, в стиральной машинке, в чемоданах в кладовке, за штабелями барахла на балконе: оказывается, даже в маленькой квартире можно найти столько укромных уголков для тайника! Она украдкой выносила тару в рюкзаке, обматывая бутылки тряпками, чтобы они не позвякивали предательски друг о друга. Она научилась так виртуозно врать, притворяться, избегать всех выдающих ее оплошностей - а если избежать их не удавалось, выкручиваться при помощи заранее продуманных заготовок-уловок - что из нее получился бы первокласснейший шпион. Ей удавалось скрывать даже свои колоссальные похмельные синдромы - в этом, правда, здорово помогали, первое время во всяком случае, трансформации.

Дальше неинтересно и можно пунктиром. «Скорая», капельница. Пьяное падение с лестницы и перелом ноги. «Скорая», капельница. Голый маленький ребенок, выбежавший в подъезд, потому что она не смогла встать, чтобы закрыть за медиками дверь, соседи, угрожающие сообщить в органы опеки. «Скорая», капельница. Увольнение из газеты. «Скорая», капельница. Ее тошнит, она поднимается, чтобы бежать в туалет, но не успевает, ее рвет, омерзительные зловонные брызги летят на тельце и личико спящего рядом ребенка. «Скорая», «В следующий раз вызывайте платного нарколога, мы больше приезжать на ваши вызова не будем!».

Муж ругался, угрожал, уговаривал, умолял, запирал ее в доме.

Она извинялась, огрызалась, билась в истерике, бросалась с кулаками, целовала руки. 

Однажды она пошла выбросить мусор и...

Так и ушла - в тапках и пижаме. Она собиралась спрыгнуть с крыши высотки, но поднявшись наверх, встретила на чердаке их. Ее новых друзей. Ее новую форму существования и среду обитания.

Сколько лет прошло с тех пор? Год? Пять? Десять? 

Еды хватало, им отдавали просроченные продукты в супермаркетах и подкармливали волонтеры во время благотворительных акций. Алкоголь тоже не переводился: для нее стало большим удивлением узнать, что деньжата - еще одно словечко «рыцаря» - у бездомных имелись всегда. Кто-то подрабатывал, кто-то приворовывал, кто-то приторговывал найденным на помойке. На помойках - еще одно открытие - можно было разжиться просто чем угодно. Посудой, мебелью, бытовой техникой, какой только пожелаешь «одежонкой». Однажды «рыцарь» принес ей куртку Гуччи, куртка ей не понравилась. А однажды она нашла у контейнеров огромного плюшевого слона выше себя ростом и приволокла его к себе на чердак.

В тот день еще, помнится, у контейнеров остановилось несколько автомобилей, из которых высыпала целая толпа народа. Это мэр города с группой журналистов, среди которых она узнала нескольких бывших коллег - объезжал с инспекцией новостройки.

- Намусорили - уберите за собой! - погрозил пальцем стайке бездомных градоначальник, высокий здоровенный дядька с огромным мясистым вторым подбородком.

- Конечно, Виктор Николаевич! - встал в стойку «смирно» и взял под козырек один из «расхитителей» мусорных гробниц. - Мы же с вами культурные люди!  

Несколько раз она попадала в больницу. Таких, как они, медики перевозили в каретах Скорой помощи в мешках для трупов, чтобы ничем не заразить и не запачкать салон. Впрочем, трупами они и были.

Однажды кто-то из пациентов больницы каким-то чудом узнал ее и назвал ее имя врачам. Сотрудники больницы связались с ее мужем. Казалось бы, какова вероятность того, что в одном отделении больницы в одно и то же время окажется два человека с одинаковыми именем, отчеством и фамилией? Но в тот день произошло именно это. Ее муж прошел мимо нее, не узнав, в палату к ее полной тезке, откуда через какое-то время вышел, убитый разочарованием, она лишь проводила его взглядом. Она не смогла - не могла позволить себе - окликнуть его. Они были слишком по разные стороны границы, пропасть между ними была уже совсем непреодолимой. Она была призраком, выходцем из иного мира - «не-иной» мир был уже не для нее.

Стемнело, один за другим начали зажигаться оранжевые фонари. Лежа за скамейкой, куда завалилось ее безногое безрукое тело, она услышала, как запиликал домофон последнего подъезда пятиэтажки. На улицу вышла покурить хозяйка оранжевых пакетов. Девушка снова разговаривала с кем-то по телефону, время от времени затягиваясь. В вечерней тишине ее негромкий голос был хорошо слышен даже на отдалении.

- Я так хорошо помню тот день, когда она ушла, - доносились до нее слова девушки. - Она сидела на полу в прихожей пьяная. И только повторяла, снова и снова, снова и снова, снова и снова. «Я себя ненавижу. Я себя ненавижу. Я себя ненавижу». Не может быть так, чтобы никто не был виноват. Кто-то виноват. Да, я знаю, важно не то, что сделали из меня, а то, что я сам сделал из того, что сделали из меня. Я не оправдываю ее. Я не ищу виноватых. Я просто хочу понять, как это могло произойти. Она не умела защищать себя. Отец должен был ее защитить. Я не злюсь на него. И мама, я знаю, не злилась. Она не требовала от него того, чего он не мог ей дать. Он от нее требовал, она от него нет. Она знала, что он не мог дать ей это. Она вообще ни от кого ничего не требовала. Хотя должна была. Если не из-за самоуважения, то хотя бы из инстинкта самосохранения. Я так злюсь на нее. Она не имела права поступить так с собой. Со мной. И мне так душераздирающе ее жаль. Нет, солнце, не надо приезжать, у меня все нормально, правда! Я хочу побыть одна. Я очень устала и уже скоро пойду спать. Я тоже тебя люблю. Я тоже соскучилась.  

С ней снова произошла трансформация. Она опять была в образе молодой красивой женщины в пальто и туфлях. Очень-очень осторожно, чтобы не привлечь к себе внимания, она поднялась и тихонько присела на скамейку - она совсем окоченела лежа на земле. Но несмотря на сумрак и все ее предосторожности, девушка заметила движение в кустах и - о нет! - начала приближаться, настороженно вглядываясь в тень. Понимая, что не успеет ни убежать, ни спрятаться, она начала лихорадочно пытаться вызвать трансформацию и стать полностью невидимой. Никогда раньше ей этого не удавалось, максимум могли исчезнуть отдельные части тела. Но сейчас это был единственный выход, вопрос жизни и смерти, и она надрывалась изо всех сил, как почувствовала, что начинает мерцать. Девушка подошла уже совсем вплотную и смотрела на нее широко распахнутыми ошеломленными глазами.

- Мама?!

В этот момент она, слава богу, исчезла полностью. 

- Это я не тебе, - вернулась к своему телефонному разговору девушка: все это время она так и продолжала прижимать телефон к уху. - Просто мне показалось… Ничего. Говорю же, просто показалось.   

Заметив под скамейкой оранжевый пакет, девушка недоуменно нахмурилась и, осмотревшись вокруг, подняла его, чтобы отнести в мусорный контейнер.

- А хотя, знаешь, приезжай. Или нет. Я сама сейчас к тебе приеду. 

 

Другие материалы в этой категории: « Наработа Плохойая »

Дополнительная информация