Внутри

Плещеницы, 1993 - 2017

 

«Вот так, подобно призракам без плоти, 
Когда-нибудь растают, словно дым, 
И тучами увенчанные горы, 
И горделивые дворцы и храмы, 
И даже весь – о да, весь шар земной. 
И как от этих бестелесных масок, 
От них не сохранится и следа. 
Мы созданы из вещества того же, 
Что наши сны. И сном окружена 
Вся наша маленькая жизнь...»

 

Уильям Шекспир, «Буря»

 

 

 

1. Приключения спинного мозга

 

 

И еще неизвестно, какой из них более реальный.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Вымышленного мира нет.

Автор текста набирает сообщение…

Есть то, что ты чувствуешь. Нет того, чего не ощущаешь.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Даже если оно на самом деле объективно есть?

Автор текста набирает сообщение…

То, что ты называешь «объективно есть» - это комплекс когнитивных искажений и иллюзий. Фантазий о будущем и воспоминаний о прошлом, в котором ты фантазировал о будущем. Мечты, перетекающие в воспоминания о мечтах.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Воспоминания о прошлом это задокументированная мозгом череда событий, имевших место быть в некогда настоящем.

Автор текста набирает сообщение…

Воспоминания - лишь ретушь, сказка, рассказанная тебе твоим мозгом о жизни, которой у тебя никогда не было. Мозг не фиксирует события, мозг компенсирует себе их отсутствие, продуцируя миражи.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Ретушь невозможно наложить на пустоту.

Автор текста набирает сообщение…

Реальная жизнь и есть пустота. И каждый заполняет ее в меру своего воображения - произвольно назначая ценность вещам и высасывая смыслы из несуществующего пальца.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

А как же «роскошь человеческого общения»?

Автор текста набирает сообщение…

Гул эха в ведре с крабами. Переливание из пустого в порожнее истолченной в ступе воды и взаимообмен нотами протеста.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

Стремление к успеху?

Автор текста набирает сообщение…

Примитивная жажда доминирования, свойственная приматам.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

Прекраснодушные порывы изменить мир к лучшему?

Автор текста набирает сообщение…

Одна из брачных стратегий по привлечению партнера для размножения.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

Человек по природе своей существо не социальное даже - сверхсоциальное.

Автор текста набирает сообщение…

Когда речь идет о выживании. Сегодня для выживания человек человеку не нужен. Каждый может дать себе все, что надо, сам.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

То есть, может придумать себе все сам?

Автор текста набирает сообщение…

Это почти одно и то же.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Как и почти одно и то же «эскапизм» и «нулевой социальный рейтинг».

Автор текста набирает сообщение…

Не участвовать в гонке на вершину пищевой цепи не значит проиграть гонку.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Ты предлагаешь жить в мечтах?

Автор текста набирает сообщение…

Жить нужно в мечтах, а реальность лишь наносить визиты - Ингмар Бергман.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

Но нельзя жить в мечтах.

Автор текста набирает сообщение…

Мы все и так живем в мечтах.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

 

                                                                                                                      

Единственным источником освещения в подвале был струившийся с верхнего этажа свет, едва достигавший основания винтовой лестницы. Уже в шаге от последней нижней ступеньки - плотная, волокнистая - поджидающая - темнота.

Просто запретить себе думать о чем-либо. Прекратить всю мыслительную работу сознания. Самое главное - контролировать дыхание. Спокойное, ровное дыхание обманывает ум: он «думает», что раз тебе не страшно, значит причин для страха нет.

Нельзя дать почувствовать твой страх тьме перед тобой.

Учитель говорил, что мысли могут спровоцировать трансформацию окружающей действительности. Никакой магии, сплошная физика и материализм - электрические импульсы в мозге, не говоря уже о дрожи тела, ничтожнейших вибрациях воздуха, вызванных учащенным сердцебиением, запахе секрета потовых желез, продуктах распада гормонов в крови, выводимых наружу легкими с углекислым газом с дыханием - это все материально, это молекулы и атомы, которые вступают во взаимодействие с молекулами и атомами атмосферы, вызывая изменения и события, незаметные для человеческого глаза не столько даже потому, что они незначительны, сколько, скорее, потому, что они настолько удалены друг от друга во времени и пространстве, что отследить причинно-следственные связи становится невозможно.

Люди нечувствительны к этому процессу преобразования, неспособны физически ощущать, как перестраиваются атомы в кристаллических решетках объектов окружающего мира.

Люди - но не они.

Люди, но не она.

Сейчас - пока - океан атомов вокруг относительно стабилен.

Нельзя нарушить это равновесие.

Человеческое тело, безусловно - наверное? - талантливо сработанное устройство, но пользование им имеет ряд серьезных неудобств. Управляемое нейромедиаторами и прочими химическими соединениями, оно плохо подчиняется требованиям разума: даже понимая всю непродуктивность, а зачастую и вовсе деструктивность эмоции, усилием воли прекратить ее не можешь. Пока фильтры организма не нейтрализуют выброшенный в кровь гормональный коктейль, существующее словно отдельно от сознания тело так и будет бить дрожь, пот так и будет литься с тебя ручьями, а позвоночный столб - от позвонка к позвонку от самого основания черепной коробки до крестца - так и будет сковывать льдом. Единственное, на что ты - относительно - можешь повлиять, это попробовать предотвратить распоряжение центральной нервной системы произвести и впрыснуть в кровь ненужный тебе химический состав.    

Шагнуть вперед в самую глубину сырой склепной черноты со змеящимися, как струи в клубах дыма, угольными сгустками в ней. Не наткнуться бы на всякий ржавый лом, громоздящийся вокруг, едва угадываемые контуры которого, колеблющиеся в глазах от собственных шагов, и кажутся теми самыми сгустками-уплотнениями спрутовьего «тела» темноты.

«Иди на запах холодной воды», - говорил учитель. «Воду надо отворить», - звучали в голове его слова. - «Нужно пустить кровь больному организму мира».

Это все, что ей нужно знать о ее миссии. Людям кажется, что «воины света», посланные на землю: из будущего ли, с других планет ли, или из параллельных вселенных - с целью предотвращения некой мировой катастрофы, должны делать нечто сверхчеловеческое - при помощи сверхтехнологичного инструментария и с титаническими усилиями. На самом же деле иногда достаточно даже не взмаха крыла - пыльцы на крыльях - чтобы эффект бабочки привел к глобальному переустройству мира.

«Сделай, что должно, и возвращайся обратно». 

Изменить мир несложно. Сложно понять, что, как и зачем менять.

Непослушными негибкими пальцами нащупать ручку нужной двери. Перешагнуть за порог.

В висящем на стене над раковиной зеркале - ее собственное отражение, пятно еще более концентрированной, по сравнению с окружающей, черноты.

Иди на запах холодной воды.

На ощупь найденный в темноте кран. Звук ударившей в раковину струи. Холод облака аэрозоля, распыленного вокруг извергающейся под напором струи воды.

Кровь, а вдруг это кровь - надо пустить кровь больному организму мира - сводящая с ума алая кровь льется в темноте на ее руки, изливается полноводным потоком, разлетаясь тяжелыми брызгами в мир и расталкивая сонмища атомов вокруг?

«Океан» темноты пришел в движение, по его глади заколыхалась едва заметная, но чертовски опасная рябь.

Нет, прекрати, это вода, просто вода! Кровь гуще. Более тяжелая. И более липкая. Да и не может это быть кровь! Это вода. Обычная вода.

Дело сделано. Не испорти все! «Сделай, что должно, и возвращайся обратно».

Нет, никаких резких и быстрых движений. Обратный путь до лестницы - главное не побежать и не оглядываться назад: повернуться будет значить признать, что тебе страшно, и ослабить тем самым уверенность мозга в том, что причин для страха нет, - дамбы, которыми он отгородился от этой мысли, могут не выдержать, пойдут трещинами, и страх хлынет стометровой волной, затапливая доводы рассудка, смывая остатки воли, заливая все резервные аварийные хранилища здравого смысла...

Проклятое человеческое тело, и без того неловкое, еще более неповоротливое и неуклюжее в состоянии подступающей паники!

Проклятая лестница - по ней не взбежишь быстро, настолько она узка и отвесна! Развернуться спиной и начать подъем задом, чтобы держать в поле зрения колышущийся антрацитовый студень за спиной?

Нет. Одно неверное движение и там, за спиной – там карточный домик. Упадет одна карта - посыплются все остальные, и рухнет все.

Все дамбы трещат по швам.

Нет.

Там.

За спиной.

Ничего.

Нет.

Не.

Выдумывай.

Первая скрипучая деревянная ступенька. Внизу под лестницей, под подошвами твоих стоп - колодец с черной ледяной водой и редкими отзвуками гулкого эха от обрывающихся со склизких колодезных стенок тяжелых капель конденсата.

Буууууль… Буууууль… Буууууль…

От смертоносных глубин отделяет лишь тонкая дощечка узкой ступеньки: хищная затаившаяся пасть бездны прямо там. Прямо под твоей босой пяткой. И между толщей воды и твоей теплой ступней из кожи, пульсирующей под ней крови, хрупких человеческих костей и уязвимых волоконцев мышц - лишь тонюсенькая дощечка толщиной сантиметра полтора, и пара метров могильной высоты.

За спиной - комната, заполненная сгущенной темнотой, с пятном черного, до состояния полного ничто, зеркала в ней.

Собственное дыхание заглушает все остальные едва различимые шорохи и скрипы. Это только твои вдохи и выдохи, или под них маскируется, примешивается - взмеивается - еще что-то по(ту)стороннее?

Дело сделано, осталось только выбраться из этого сырого мрачного подземелья и вернуться домой.

Сейчас все, что нужно - просто выбраться отсюда…

…наконец, освещенная дверь со стеклянной вставкой. Ручка, нажать, толкнуть дверь от себя, шагнуть внутрь, в свет. Повернуться, чтобы закрыть за собой. Лестница уходит в густую и плотную темень - «падает» в нее - и пропадает в ней.

Щелчок вошедшей в свое углубление «собачки» замка.

Будто «отсеченные» этим щелчком, щупальца инертно шевелящегося, словно гигантское реликтовое морское животное, мрака, присосавшиеся к позвоночному столбу, оборвались и беззвучно соскользнули, прыгая по ступенькам, по лестнице вниз…

- Ты где была? - Танька аккуратно складывала видео-кассеты на полке рядом с телевизором.

- В туалет ходила, - она вытерла вспотевшие влажные ладони о джинсы.

От горла до грудной диафрагмы, как кусок непроглоченного льда, внутренние стенки распирало чувство лихорадочного возбуждения от пережитого стресса и несколько истерического облегчения, что все позади.

Катькин дом был построен на склоне холма, и для их равнинной местности конструкцию имел необычную: с улицы он был одноэтажным, а со двора, расположенного ниже улицы, двухэтажным. На первом «недо-этаже» размещались традиционно захламленный гараж-мастерская, кладовка, ванная и туалет. А также колодец прямо под винтовой лестницей, ведущей наверх, в жилые комнаты.

- Там внизу лампочка перегорела. Темно, как у негра в жопе, - это было новое выражение, услышанное в одном из третьесортных боевиков, которыми они, тринадцатилетние «киноманки», засматривались на каникулах днями напролет.

Дурацкая фразочка невероятно ей понравилась, а потому она обрадовалась представившейся, наконец, возможности ввернуть ее в свое высказывание. Бровь Таньки взметнулась от неожиданности, а уголок губ приподнялся в саркастической полуулыбке: «лихое» ругательство из американского боевика в исполнении девочки-отличницы в интерьерах советской квартиры звучало ненатурально до легкой абсурдности, - она и сама почувствовала это, и пожалела, что не удержалась и ляпнула это.

- Твоя мама звонила, - Танька закончила с кассетами и начала поправлять скомканные покрывала на креслах и на диване - последствия их попыток научиться делать стойку на руках: на диване делать стойку было удобнее, чем на полу.

- Блин. Уже поздно! Надо ехать домой. Ты идешь?

- Я обещала Катьке помочь прибраться, - как ни в чем ни бывало, Танька продолжала неспешно, на совесть, не абы как, наводить порядок в комнате.

Она почувствовала жгучую досаду на сложившееся положение вещей, изменить которое была не в силах, так что оставалось только завидовать и злиться: Танька жила по соседству с Катькой, их родители дружили между собой, а потому Таньке можно было оставаться у Катьки хоть до самого позднего вечера. А вот ей еще предстояло пилить до дома через весь городок - а это добрых полчаса! - при том, что она уже и так страшно опаздывала к тому времени, к которому ей было велено вернуться.

Родители Катьки сильно задерживались на работе, и их отсутствие создавало ощущение, будто вечер - что и стало бы сигналом, что пора расходиться - еще не наступил. Поэтому правильнее было бы Таньку не ждать, а ехать, не теряя больше ни минуты, но хотелось убедиться, что разошлись все, и никто не остался продолжать общаться, веселиться и получать удовольствие от жизни дальше без нее, что было бы вопиюще нечестно.  

К Катьке они с Танькой приехали днем, чтобы вместе посмотреть новый «ужастик». Танькины и катькины родители купили вскладчину видео-магнитофон: приобретение слишком дорогое, чтобы потянуть его в одиночку - и две семьи передавали его друг другу по очереди. Две недели «видик» был у одних «совладельцев», следующие две - у других. Сейчас обладать «реликвией» наступила очередь семьи Катьки.

Приехав к Катьке, последнюю гостьи застали в самый разгар нешуточного скандала с младшим братом. Обнявшись, родственники кружили по комнате: каждый пытался оттолкнуть противника, но чтобы не упасть самому, одновременно вцепился в него, ухватив за плечи, и удерживаясь за соперника от падения, тем самым удерживал от падения и самого соперника. Взаимное отталкивание-притягивание сопровождалась руганью и камнепадами оскорблений. Появление свидетелей на процесс экспрессивного выяснения родственных отношений никак не повлияло.

Исчерпав свой убедительный и весьма впечатляющий запас ругательств, во многом почерпнутый, опять же, из американских «боевиков» и «ужастиков», младший брат прибегнул к последнему средству: поднатужившись, он с неожиданно громким залпом испортил воздух.

- Ну и что, ты же сам, придурок, будешь нюхать сейчас все это! - ревела озверевшая Катька.

- Свое говно не пахнет! - ржал малолетний наглец, широко раскрывая свой большой рот с толстыми губами и обнажая ряд кривых зубов, которых он, впрочем, нисколько не стеснялся.

Бабушка большеротых людей называла «лупатыми». Деревенский диалект среди них, современных «городских» подростков, считался явлением «позорным», демонстрирующим отсталость, а потому не только говорить - даже держать в уме какие-то бабушкины выражения и обороты она себе запрещала: в боевиках герои не ругаются старушечьими обзывалками. Всплывшее в памяти словечко она гнала вон, но оно - крайне, чего нельзя было отрицать, удачное - снова и снова непотопляемой пробкой всплывало-«выторкивалось» наверх и кружило по поверхности сознания.

Лупатый. Лупатый. Лупатый.

Воспользовавшись тем, что сестра на секунду отвлеклась на приехавших подружек, мелкий паршивец вырвался и бросился к выходу. Схватив первый подвернувшийся под руку предмет - им оказался горшок с цветком - Катька запустила им в гаденыша. Тяжелый керамический горшок, не пролетев и пары метров, рухнул на пол и разбился, лишь разлетелись по полу комья земли и листья растения. Заливаясь сардоническим хохотом от того, что стремясь навредить ему, сестра в итоге добавила хлопот только самой себе, «проклятый вонючка» шустрой белкой метнулся на улицу, ловко не запутавшись в противокомариной занавеске в дверях. Сестра попыталась было рвануть за ним, но куда ей, пышке, бегущей, забавно отставив круглый зад! Прокричав еще что-то вслед дезертиру с крыльца, взбешенная Катька вернулась в дом. Сквозь зубы изрыгая в пространство перед собой угрозы о своем суровом отмщении, суть которых сводилась к тому, чтобы, сильно преувеличивая и сгущая краски, наябедничать о случившемся вечером маме, Катька открыла балкон проветрить комнату, после чего они все вместе втроем начали собирать осколки горшка и останки цветка, сметать разлетевшуюся по всей спальне землю и отмывать от мокрой грязи ковер.

Погибшим цветком оказалась не какая-нибудь «плебейская» герань, которую было бы не жалко - на полу лежали искалеченные алые «раковины» буйно цветшего на момент происшествия зигокактуса.

- Тебе самой от мамы не влетит за разбитый вазон? - спросила она: видимо, не допускавшая мысли о возможности и такого развития событий, Катька, задумавшись на долю секунды, отмахнулась.

- Да кому он надо!

- А можно я тогда заберу цветок? Попробую дома посадить. Вдруг приживется?

Катька равнодушно пожала плечами - забирай!

Не худышка, Катька не была красавицей: неправильный, как у брата, прикус, мышиные хвостики жидких, быстро жирнеющих волос, выпуклый лоб - но она была невероятно обаятельной, смешливой и какой-то очень мягонькой и женственной. Женская энергия и витальность били в ней через край, часть тела под короткими шортиками с явным трудом умещалась под обтягивающей ее тканью, уже вполне убедительно заполненный лифчик так и норовил выглянуть из выреза сильно растянутой футболки, то и дело соскальзывавшей то с одного, то с другого гладкого покатого плечика. «Распустила Дуня сиськи!», - перефразируя строчку из песни, дразнила Катьку ее собственная мать: уже в свои тринадцать Катька привлекала повышенное внимание противоположного пола, а - искренне независтливая, самоироничная и нелицемерно дружелюбная и доброжелательная - Катька удивительным образом даже почти не раздражала представительниц пола своего. По ее поводу - положа руку на сердце, дающему поводы для злословия - не злословили даже самые матерые и беспощадные «лавочные инквизиторы» пенсионного и предпенсионного возраста.

Незапланированная уборка заняла приличное количество времени из имеющегося в их распоряжении, из-за чего запланированный «киносеанс» так сильно и задержался.

Закончив с наведением порядка, Танька вставила в видеомагнитофон кассету со вчерашним фильмом, в котором главные герои неописуемо элегантно, страстно и стильно танцевали танго, передавая друг другу розу, зажатую в зубах. Добрый час после просмотра они с Танькой, как завороженные, пытались разучить удивительный танец: по очереди «водили» друг друга, опрокидывая «ведомую» партнершу «в прогиб», снова и снова перематывая кассету в начало засмотренной до дыр сцены и раз за разом пытаясь в меру своих сил и растяжки повторить за актерами изысканные отточенные танцевальные па. Сбившись со счета, чья очередь вести, горе-танцовщицы ушли «в прогиб» одновременно обе: звякнули за стеклянными дверцами секции сотрясенные падением двух нескладны костлявых тел «фамильные» хрустали и фарфоровые сервизы...

- Пойдем! - торопила она Таньку со все нарастающим раздражением в голосе.

- Сейчас, - Танька-то никуда не спешила. 

Она прошла к выходу и, обувшись, ждала подружку, прислонившись плечом к косяку кухонной двери, наблюдая за сноровисто хозяйничающей Катькой, экстренно готовившей ужин для припозднившихся родителей. На кухне умопомрачительно пахло вкусной горячей домашней едой.

Кухня в катькином доме тоже была необычная: с большими панорамными окнами и очень просторная - и вся утопала в цветах. Горшками был сплошь заставлен широкий подоконник, горшки стояли на полках и свешивались с крюков в потолке, «по-южному» оплетая своими стеблями стены и нависая над головой - дизайнерское решение для предсеверного городка невиданное, непривычное, а потому вызывавшее противоречивые чувства. С одной стороны, безусловно, это было красиво, необыкновенно красиво и как в кино. С другой стороны, поскольку подобное оформление интерьера относилось к категории «так никто не делает», оно вызывало подспудное глухое недовольство нарушением правил и капризное желание к чему-нибудь придраться, как-то «отредактировать» устав этого выбивающегося на общем фоне монастыря: откуда-то же берется эта неискоренимая установка, будто существуют какие-то правила, которые нельзя нарушать, и непоколебимая убежденность, что ты - авторитетный эксперт и мерило этой раз и навсегда кем-то установленной правильности.

 Об ее ногу, проходя мимо, потерлась твердыми комками своих колтунов лохматая катькина кошка со сбившейся в струпья длинной шерстью. Содрогнувшись, она с брезгливостью оттолкнула от себя неухоженного зверька.

Отношение к котам в маленьком городке было весьма своеобразным: почему-то считалось, что кот в доме как будто обязательно должен быть. Он путается под ногами, возле тарелки с едой устраивает свинарник, а поскольку все коты в деревне «полудомашние» и на улице проводят столько же, а летом так и намного больше времени, чем в доме, то и вид у питомца соответствующий - грязный облезлый беспородный уродец, которого все пинают, вышвыривают из дома с украденным рыбьим хвостом в зубах и желают скорейшей мучительной кончины. Но едва с котом что-то случается, все начинают озабоченно деловито суетиться - кота бы где раздобыть!

Ничуть не обидевшись, кошка предприняла еще одну попытку потереться об ее ногу, но будучи снова отодвинутой в сторону, урча и виляя хвостом, вальяжно прошла вглубь дома, потираясь по пути своими ввалившимися боками об углы мебели и косяки дверей.

- Так ты будешь котенка брать? - некстати спросила Катька как раз в ту минуту, когда в прихожке, наконец-то, объявилась Танька.

Она замялась с ответом: она скрывала от Таньки, что пообещала Катьке взять у той котенка - подобное обещание несколькими днями раньше она уже дала самой Таньке, а все присутствовавшие прекрасно осознавали, что взять двоих котят никому и ни за что не разрешили бы родители - по правде говоря, мама, так-то, не давала своего согласия и на одного.

Но дело было в том, что катькин котенок хотя и был не очень красивым, но имел редкую особенность: самый кончик хвоста, «галстук» на шее и «тапочки» на лапках у абсолютно черного кота были белые и идеально симметричные, словно нарисованные гуашью. А вот танькины котята были чудо какие хорошенькие, но совершенно безынтересные в плане окраса. Она влюбилась в одного из них и разрывалась между оригинальными белыми тапочками посредственного кота и банальной пушистой шерсткой обладателя умилительной мордашки. Не в состоянии сделать выбор, она и надавала опрометчивых обещаний обеим подружкам, а теперь не знала, как выпутаться из затруднительной ситуации, в которую сама себя так неосмотрительно загнала: за длинный услужливый язык ведь никто не тянул… К тому же она уже успела дать котам имена, и даже более того: «Барсик» и «Мурзик» уже стали «мой Барсик» и «мой Мурзик» - и вот как теперь от них откажешься?

Танька обулась и, попрощавшись с Катькой, они вышли на крыльцо.

- Так ты будешь брать кота? - снова прокричала Катька из кухни, но она опять промычала в ответ что-то невнятное.

- А у меня ты будешь брать котенка? Ты обещала! - с нажимом напомнила Танька.

- Угу, - неуверенно кивнула она, но в отличие от бесхитростной простушки Катьки, Танька была гораздо более проницательной: даже в темноте в ее глазах был хорошо заметен скепсис.

- Ну-ну… - протянула Танька.

Чмокнув подружку на прощание в щеку, она вскочила на велосипед и во весь дух понеслась по темной вечерней деревенской улице домой.

 

 

 

2. Параллельные миры

 

 

Непреодолимое очарование штампов фильмов категории «В» и романов Стивена Кинга.

Автор текста набирает сообщение...

Люди во все времена любили страшные сказки. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне...

Одно из самых сильных и, как все базовые потребности, незатейливых человеческих удовольствий - знать, что кто-то умер. 

Автор текста набирает сообщение...

Чем безопаснее жизнь, тем она скучнее, и тем страшнее сказки - и тем они нужнее.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне...

Современный мир стал слишком освещен и слишком полон жизни?

Автор текста набирает сообщение...

 Если в двадцатом веке умерли все боги, то в двадцать первом безвременно почили все исчадья ада. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне...

Самые страшные монстры сегодня - любимые игрушки маленьких детей.

Автор текста набирает сообщение...

Человечество изжило все свои страхи. Но инстинкт самосохранения - махина, которую нельзя просто взять и отключить. В отсутствие реальных она начнет рождать вымышленных чудовищ. Человеку необходимо чего-то бояться.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне...

А как же страх смерти? Ведь человек по-прежнему смертен.

Автор текста набирает сообщение…

Но он больше не трагично смертен. Смерть - один из далеко не самых сенсационных информационных поводов. У человечества не осталось проблем, кроме одной.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне...

Отсутствие проблем. 

Автор текста набирает сообщение…

Что огромная проблема.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Единственный выход - имитация неблагополучия?

Автор текста набирает сообщение…

Фантомная опасность. Как во сне.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Чтобы все было, но тебе за это ничего не было.

Автор текста набирает сообщение...

Кошка проводит во сне две трети своей жизни. По сути, быть живой кошке нужно лишь для того, чтобы обеспечить себе возможность спать. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Человек все-таки не кошка.

Автор текста набирает сообщение...

Человек отличается лишь тем, что умеет создавать видимость имеющей смысл бурной деятельности. Только бы не дать себе осознать, что единственное, что он любит по-настоящему - это видеть сны и слушать сказки.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

 

 

Кресты были огромные, метров десять высотой.

Бескрайнее невообразимое кладбище простиралось во все стороны и уходило за горизонт.

Вот что имел ввиду учитель, когда говорил, что выполнить миссию - это еще не все. Это не финал, и даже не кульминация. Это завязка действия. Сюжет этой пьесы другой - возвращение домой.

«Ты справишься!» - говорил учитель, ничем не обнаружив своей удрученности тем, что на задание было решено отправить ее.

«Моя девочка», - единственное, что выдало его.

Именно так обратился он к ней во время их последнего разговора-напутствия, разговора-наставления. Один-единственный раз в жизни он назвал ее так. Один нечаянный раз, но, ох, видит бог, не стоило ему делать этого! Не стоило ему так подрывать ее самурайский самоконтроль и концентрацию на поставленной задаче. До этой его «моей девочки», она была солдатом, машиной, первоклассным мастером своего дела. Само воплощение хладнокровия, самообладания и железной воли к действию.

После она стала… Сейчас она в смятении и полна жалости к себе. Его жалости к ней и его тревоги за нее.

Его любви и нежности к ней.

«Я буду рядом», - как заклинание, прокручивала она в уме его обещание снова и снова.

«Я всегда буду рядом. К каждой лесной хижине, неожиданно показавшейся в зарослях чащи во время застигшей тебя ночной грозы, тебя выведут мои невидимые руки. Каждую ветку куста, усыпанного твоими любимыми ягодами, что внезапно свесится перед тобой, когда ты будешь голодна, нагну для тебя я. Каждый случайно не погашенный костер на берегу реки, у которого ты присядешь обсохнуть и восстановить дыхание, будет разведен моими спичками. Помни!».

«Ты справишься!»

«Моя девочка».

Полная луна, мелькавшая в гонимых ветром по небу брешах, освещала узкие дорожки между рядами бетонных крестов, выстроившихся друг за другом геометрическими кроссвордными шеренгами. На дорожках ни травинки, между крестами ни кустика: белые линии крестов, черные линии дорожек - бескомпромиссная несгибаемость пересекающихся под прямым углом прямых, ни одной округлости, ни единой волнистости и извилистости.

Деревья по периметру кладбища воткнулись костистыми «пальцами» своих голых веток в сдобное тучное «тесто» неба, раздувшегося от влаги. «Месят» черные комья туч, перемешивают разлитые над землей густые и вязкие, как - кровь? - кисель, чернила.

Тревожно гудят-стонут сосны, тяжело раскачиваются из стороны в сторону при порывах ветра, гулко ударяются друг о друга своими корабельными стволами, скрипят зловеще, как двери в сам загробный мир. Так тягостно шуметь умеют только хвойные, ели и сосны - угрожающе, предвещая безвременье и лихолетье, нагнетая чувство обреченности и похоронной безотрадности. Лиственные, а уж тем более изнеженные садовые деревья так не шумят. Только хвойные, точно знающие, что добром это все не кончится, а потому предусмотрительно ощетинившиеся своими иглами.

Набирают они воздух в «меха» своих колючих крон, чтобы извергнуть его с этим душераздирающим надрывным выдохом-стоном.

Шумный вдох, шумный выдох. Вдох-выдох. Собственное учащенное дыхание оглушает.

Дело сделано.

Теперь осталось только вернуться домой.

Кресты медленно выступают из мрака, увеличиваются, «нарастают» при приближении, вот уже плывут рядом, мимо, уплывая назад. Ряд за рядом выступают из мрака все новые и новые очереди, попадают в свет луны, прожектором бьющей из-за плеча, и строй за строем уплывают за спину, в поглощающую все и вся непроглядную тень.

Туда, где притаилось большое, колоссальное, как черная дыра, нечто, концентрат недобра, некой бестелесной и невыносимо страшной силы, неотвратимое приближение которой - все ближе и ближе, все ближе и ближе, ближе и ближе - угадывалось по нарастанию плотности воздуха и наэлектризованности собственной ауры по мере того, как в нее внедрялись потоки чужого, чуждого, чужеродного - настигающего - небиополя.

Наконец, впереди показался узкий тоннель между двумя высокими глухими стенами. Граница миров. Спасительный проход. Заветный выход.

Переплетаются над тропой ветви кустов, образуя живой непроницаемый навес. Надо спешить, быстрее, уставшие натруженные ноги сделались совсем свинцовыми, колет в груди и ломит плотно сжатые челюсти - как только не крошатся зубы. Еще чуть-чуть, еще немного, темное узкое жерло все ближе, вот-вот это жуткое кладбище останется вехой в прошлом, растаявшим мороком, дурным сном. Просвет тоннеля всасывает, заглатывает, вбирает в себя, пока его чрево не поглощает тебя целиком, смыкаясь за спиной…

…с хлюпаньем колеса велосипеда погрузились во что-то жидкое и густое и увязли в нем. Чтобы не упасть, она была вынуждена спрыгнуть: ноги утонули в какой-то жиже, в нос ударила волна ужасного смрада.

- Ой, смотри, смотри, там кто-то въехал в лужу говна! - захрюкал от смеха кто-то в темноте, и если сначала это был единичный смешок, то уже секундой позже раздалось дружное многоголосое ржание.

Черт, это действительно был жидкий куриный помет, разлитый прямо на узкой дорожке между двумя стенами живой изгороди: видимо, кто-то из жителей близлежащих домов удобрял днем свой огород и испаскудил тайный проход, позволявший срезать и здорово сократить путь. Скулы, затылок и шею залило огнем от бессильной злости и унижения. Анонимные зубоскалы продолжали гоготать, хорошо, хоть было темно и они не могли видеть ее лица, только силуэт.

С трудом она выкатила велик из тошнотворной зловонной лужи. На колеса налипло столько мерзости, что они едва проворачивались в разъемах вилок. Ну почему, почему это случилось именно сегодня, когда она и без того так катастрофически опаздывает? Оттолкнувшись, она вскочила на велосипед и, с усилием давя на педали, рванула с места - подальше от смеха за спиной, подальше от разлитой на земле гадости. Подальше от устрашающей стройки, засмотревшись на которую, она и въехала в злосчастную лужу: рядом со школой начали возводить новый учебный корпус, установили огромные, высотой в три этажа, бетонные сваи с поперечными перекладинами - настоящие исполинские кресты - да так и бросили, даже не законсервировав. Поздним вечером заброшенное «кладбище» выглядело очень инфернально - впрочем, не менее колоритно оно выглядело и днем.

Колеса шуршали по обочине грунтовой дороги, «хрупая» и «чпокая» на попадавших камушках. Жадно хватая ртом холодный вечерний воздух, отчего становилось больно в груди, время от времени с глухим стуком жестко ударяясь передним колесом велосипеда о дно многочисленных ям так, что зубы каждый раз больно клацали друг о друга, а руль едва не вырывало из вцепившихся в него рук, она что есть сил налегала на педали, несясь сквозь притихший одичавший парк, потревоженный поздним вторжением.

Ночью в деревне страшно. Тишина полна шепотов, темнота полна теней, едва заметных движений и едва ощутимых колебаний воздуха. В залитых искусственным светом мегаполисах призраков не бывает, город распугивает их своими огнями и невниманием своих невдумчивых невосприимчивых обитателей. Обиженные, ожесточенные, вздыхают, всхлипывают привидения в деревенских полумраках, в деревянных поскрипывающих сараях, в старых заросших садах со скелетистыми деревьями в мертвенном неоне луны под небом, провисшем под тяжестью безучастных ко всему на свете звезд. В ночной деревне так охотно верится в необитаемость и безжизненность вселенной - более того, земля начинает казаться необитаемой, потому что становится трудно представить, что где-то может быть не так, как вокруг тебя, что где-то может не быть так тихо, темно и безлюдно. И так легко здесь поверить в то, что души ушедших не покидают своих родных при жизни мест, а бродят вокруг, растворенные в ночной прохладе, бесплотные или воплотившиеся в русалок, леших, домовых…

Фонари на улицах горели через один, а то и через два, но в это время еще светились окна почти во всех домах. Светились неярко: из экономии свет «не жгли», комнаты освещались экранами включенных телевизоров, своим голубоватым свечением не заявлявших в открытую - только намекавших, что в этих стенах теплится жизнь.

Там, внутри - тепло, светло и вкусно пахнет свежеприготовленным ужином. Здесь, снаружи - темно, холодно и нечеловечески одиноко. Пронзительный контраст, рождающий чувство неизбывного космического сиротства.

Наконец, калитка дома. Горит светильник над входной дверью, вьется рой ночной мошкары у тусклого, засиженного мухами плафона. Загнав велосипед в гараж, она пробежала по дорожке и вскочила на крыльцо. Оказавшись на освещенном пятачке под куполом света, почти физически ощутила, как рушатся устремленные на нее из темноты взгляды, не сумевшие преодолеть экранирующий барьер губительного для них потоков фотонов: чур меня, чур! Я «в домике»! Постепенно уходило напряжение из позвоночника, разливалось тепло, разносимое по венам кровью, до недавнего времени застывшей в сжатом, «скукоженном» от напряжения теле. Она разулась на улице и засунула грязные кроссовки поглубже под скамейку: завтра нужно будет их как-то отчистить.

- Так, подружка, еще раз ты так задержишься, и это будет твоя последняя поездка, - встретила ее мама - то есть, она нежданно-негаданно легко отделалась, надеяться на что ввиду ее ставшей в последнее время хронической вопиющей непунктуальности просто не приходилось.

Разомлевшая от облегчения, она клятвенно пообещала, что подобное больше не повторится, и мама ушла в свою спальню.  

Она переоделась, сложила грязную одежду в бачок с бельем для стирки, умылась холодной - горячей в доме не было - водой. Все действия, хотя она и изнывала от нетерпения - она выполняла не суетясь, обстоятельно, как важный подготовительный, предшествующий предстоящему основному священнодействию ритуал. Лишь в одном она сбилась с размеренного темпа: ужин - ставшие невкусными сырники, напитавшиеся подсолнечным маслом и сочащиеся им при надкусывании - она проглотила в один присест. Она была так голодна, что брала сырники один за другим, забыв о диетах, которых, напуганная своим интенсивным акселератским ростом, ошибочно принимаемым за набор веса, уже начала придерживаться со свойственным подросткам юношеским максимализмом.

Поужинав, она тихонько, стараясь не наступать на особо скрипучие половицы, на цыпочках, практически левитируя над рассохшимся полом, прокралась в свою комнату мимо спальни спящих родителей, включила настольную лампу и села за письменный стол. Рядом с лампой на столе стоял искалеченный зигокактус, привезенный от Катьки несколько дней назад. Широкий, некогда мясистый, а сейчас изрядно подувядший анемичный стебель безжизненно свешивался с края вазона, алую поверхность колокола цветка оплетали черные линии множественных переломов: неужели так и не приживется, не «очуняет» - словечко из бабушкиного лексикона - горемычный? Бесшумно, почти не дыша, чтобы не разбудить спящего пятилетнего братика, она достала из ящика стола свою секретную тетрадку с рукописью. Точнее, это была не тетрадь, а канцелярская книга форматом А-4: мама приносила такие с работы из бухгалтерии. С четкими линиями строк, плотными листами, толстые, отчего чернила ложились смачными жирными «мазками» - она обожала писать в этих книгах, и даже не имело принципиального значения, что: она впадала в легкий транс уже от самого процесса вождения стержнем по бумаге.

Она поднесла тетрадь к лицу и глубоко вдохнула запах бумаги. Сухой, «меловой», «пудровый» - она вдыхала его опять и опять, ощущая, как рот наполняется влагой, как при воспоминаниях о чем-то вкусном. Она открыла рукопись на первой странице. Катька, которой она давала почитать свои рассказы, без разрешения дала, в свою очередь, рукопись своему старшему брату, заинтересовавшемуся данным самиздатом. Рассказы молодому человеку настолько понравились, что он проиллюстрировал, хотя его никто об этом не просил, один из них. На внутренней стороне обложки инициативный самозванный оформитель изобразил массивный готический замок с остроконечными башнями, а на его фоне разместил поясные портреты главных героев повести: рокового вампира и длинноволосой красавицы с огромными глазами, обрамленными густыми ресницами, полностью - что было просто неслыханно - обнаженной. Скандальная картинка поначалу возмущала и смущала, но притягивала к себе взгляд, как магнитом: уж очень и замок, и парочка были хороши - и в итоге была перемещена из категории запретных секретных материалов в категорию бесценных произведений искусства.

Это было ее самое любимое состояние: вечером, когда все спят, писать в темноте и тишине при свете настольной лампы. Ты выполнил все поручения: сделал «домашку», навестил бабушку, принес ей воды из колодца и сходил за продуктами в магазин, приготовил обед, сделал уборку во всем доме - бабушка называла это «упорядковаться» - и теперь с чувством выполненного долга и полным на то моральным правом можешь уделить время себе и поощрить-побаловать себя, заслужившего. Все твои любимые люди рядом, у них, ты знаешь это наверняка, все хорошо, и за них совершенно точно можно не волноваться. Ты не один, но тебя никто не отвлекает, не дергает по пустякам, не ходит за спиной, не скрипит половицами, не хлопает дверями, не шмыгает носом, не порывается втянуть в неприемлемый для тебя в такие минуты светский диалог, не задает вопросов ни о чем и не зовет есть-сколько-можно-звать-стынет-давно-уже-все…

На столе перед тобой - приглашающе раскрытая тетрадь. Как портал в другое измерение. Граница миров. Подмостки самого волшебного на свете театра. Она смотрела на линии строчек, но видела уже не их - черное ночное кладбище с идеально ровными линиями выстроившихся в шеренги бетонных крестов цвета слоновьей кости.

«Кресты были огромные, метров десять высотой» - написала она, любуясь аккуратными буквами и своим красивым почерком. Уже совсем скоро, когда кисть устанет и мышцы руки начнет сводить судорогой аж до самого локтя, а на среднем пальце образуется глубокая, отполированная шариковой ручкой блестящая розовая выемка, рядом с которой вспухнет болезненный мозоль-бугорок, почерк станет размашистым и неразборчивым. «Разбрюхатевшие», как пузыри растянутых на коленках советских детских колготок, буквы расползутся на все пространство от одной линии строки до другой, и она будет страшно психовать из-за уродства собственной каллиграфии, но будет продолжать с рекордной скоростью водить ручкой по бумаге, чтобы успеть записать все мысли, которые, как полноводные весенние ручьи побегут-заструятся, сливаясь друг с другом, стоит лишь немного потревожить участок мозга, ответственный за генерирование текста.

 Она писала и писала, заполняя словами пространство листа, уже начала ныть шея и лопатки, «нытье» медленно, но верно распространялось вниз, на поясницу, и вверх, по затылку, до этого отдела в голове - по центру правой верхней четверти задней поверхности коры - здесь, текст рождается именно в этой части мозга, она знала это наверняка: именно там начиналась сильнейшая мигрень, когда она уставала от процесса сочинительства. Обессилевшие мимические мышцы уже не могли удерживать поднятыми верхние веки и те, как сломанные шторки, просто падали, воспаленную роговицу обоих глаз саднило и жгло - саднило и жгло, казалось, всю поверхность ее серого вещества.

Ох, да на часах же уже два ночи! Она убрала тетрадь в ящик стола и подошла к окну, чтобы закрыть форточку на ночь.

Уличный фонарь во дворе их дома освещал гараж и неказистые корчеватые яблони вокруг него.

Дом Катьки стоял на окраине поселка и с балкона ее комнаты - еще одно небывалое для их городка, где балконы считались начисто бессмысленным излишеством, архитектурное решение - открывался вид на лес. Не парк, не пригородное чахлое редколесье: за мелководной заболоченной речушкой, протекавшей за катькиным домом, сразу без прелюдий начинался полноценный лес с монументальными елями и крепким чащобным духом. Всякий раз, оказываясь у Катьки в гостях, она выходила на балкон - ей это доставляло какое-то прямо-таки неземное удовольствие - и, глядя на изломанный зубчатый край еловых верхушек, начинала представлять: там, в глубине - старинный заброшенный замок, обветшавший, но еще целый и волнительно… непустующий... Аккурат об этом замке и его таинственном владельце, к слову, и было ее сочинение, столь недурственно проиллюстрированное катькиным братом.

Из окна же ее комнаты открывался вид на глухой соседский забор, глядя на который она испытывала смертную тоску. Ну что за уродливый наискучнейший городок, что за заурядный, феноменально ничем не примечательный невзрачный край! Недосевер, недоюг, где нет замков, нет гор, нет ущелий и пещер, нет глубоких каньонов, нет моря, нет больших водоемов, нет водопадов, нет красивых мостов, нет вулканов, нет бескрайних степей, нет древних гробниц, нет разнообразия растений и цветов, где не бывает ураганов и смерчей, ливней и гроз, непроглядных туманов, где ничего, ровным счетом в самом буквальном смысле ничего нет. Лишь жухлые сорняки на неродящих лугах недолгим летом, то выжигающе-засушливым, то заупокойно-дождливым, и вечные хляби и распутица в межсезонье, поздней осенью и ранней весной, а межсезонье здесь большую часть года. Болота, какую-никакую местную экзотику, и те осушили, лишив эту землю единственной природной стихии, что могла бы продуцировать жизненную энергию для этого обескровленного вымороченного немощного края. И если бывают на земле места силы, то этот участок планеты - это место бессилия.

Сквозь открытую форточку в комнату струилась свежая весенняя прохлада и, хотя мама требовала закрывать окно на ночь, она, поколебавшись, решила не делать этого, уж больно вкусным был ночной уличный воздух. Выключив лампу, она нырнула под одеяло к брату. У Таньки была своя комната, у ее брата - своя, раздельные комнаты были у Катьки с братьями. Она же никогда не завидовала подружкам и не тяготилась соседством братишки: она панически боялась темноты и, даже будь у нее возможность отселиться, она не стала бы этого делать ни за что на свете. Побеспокоенный, малыш возмущенно пробормотал что-то сквозь сон, и она чуть отодвинулась, чтобы ему не было жарко и тесно: именно из-за этого ребенок и не любил, когда сестра забиралась к нему ночью под его теплый детский бочок.

Она с наслаждением вытянулась на кровати. В тишине было хорошо слышно, как шумят машины на огибающей городок автостраде. Куда они могут ехать в такое позднее время? Какие срочные неотложные дела могут быть глубокой ночью?

Со смешанными чувствами она прислушивалась к этому далекому шуму, являвшемуся радостным свидетельством населенности, обжитости мира, но одновременно вселявшему смутную тревогу. Ты не знаешь, каким может быть мир там, куда так спешат, шурша шинами по асфальту, прорубая фарами в монолите темноты тоннели света, бесчисленные автомобили. Но почему-то казалось, что он обязательно должен быть таким, каким ты его себе представляешь. Что он ждет тебя, чтобы предложить тебе развитие событий по любому из выбранных тобою сценариев, составленных из увиденного в кино и вычитанного в книгах. Так захватывающе было придумывать его, этот далекий шумный дивный мир, все эти будущие искрометные отточенные остроумные диалоги-дуэли, говорящие взгляды, выразительные полуулыбки одним уголком губ, страстные виртуозные танго, пленительную игру полутеней на лицах…

Два диаметрально противоположных ощущения: блаженное умиротворение от пребывания в тепле и безопасности маленького уютного любимого родного мирка, и непоседливое желание его покинуть ради чего-то незнакомого и манящего, переплелись, проросли друг в друга, растением-паразитом поднялись по внутренним стенкам, лишая возможности получать удовольствие от того, что здесь и сейчас, заранее отравляя чувством вины за предательство предвкушаемое удовольствие от «там и потом». Она не знала, чего бы ей хотелось больше: чтобы автострада все же шумела, разрушая абсолютную и абсолютно невыносимую деревенскую тишину, или чтобы этого шума, вызывающего зуд в волокнах нервов и внушающего сожаление о протекающей мимо тебя - кого не берут в игру - интересной и увлекательной жизни, не было, и эта протекающая где-то далеко интересная и увлекательная жизнь никак не давала о себе знать.

Чего-то так сильно хотелось… плакать… от какого-то сильного переживания… то ли усталости, то ли удовлетворения проделанной работой, то ли от нехватки чего-то, то ли переизбытка, то ли от плохих предчувствий, то ли от безосновательного детского оптимизма - то ли от чего-то, что и то, и другое вместе.

Обоих. Точно. Завтра она заберет - сколько можно тянуть кота за хвост! - обоих котят и будь что будет!

 

 

 

3. Волнительные полушария мозга

 

 

Мир не такой, каким ты представлял его в своей детской кроватке, но жизнь не кино.

Автор текста набирает сообщение…

Может, мы просто неправильно определяем жанр?

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Хочешь сказать, что это у бога хорошее чувство юмора?

Автор текста набирает сообщение…

Я не знаю замыслов бога. Творчество и есть попытка понять, что у бога на уме.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Мне казалось, что творчество это умение придумывать более совершенные миры. Бегство от реальности.

Автор текста набирает сообщение...

В другую реальность. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Галлюциноген.

Автор текста набирает сообщение…

Анальгетик.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Реальность безнадежна?

Автор текста набирает сообщение...

Реальность реальна.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Если с реальностью что-то не так, может, это бог предлагает нам доработать там, где он недоработал?

Автор текста набирает сообщение…

Он не недоработал. Реальность это сырье для творчества. Творчество - единственный убедительный и приемлемый вариант смысла жизни.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Но не жизнь.

Автор текста набирает сообщение…

Когда ты делаешь что-то и когда только представляешь, как ты делаешь это, в мозге активизируются одни и те же зоны и с приблизительно одинаковой интенсивностью. То есть, прожить ситуацию и просто подумать о ней для мозга по-сути одно и тоже

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Но от этого фантазия не станет реальностью. 

Автор текста набирает сообщение...

Ученые провели эксперимент: испытуемым сделали генетические тесты на выносливость, после чего отдельно сгруппировали самых выносливых и самых невыносливых. Третья группа была контрольной. На самом деле участников эксперимента распределили по группам в произвольном порядке. Все три группы выполняли физические упражнения и, как и следовало ожидать, наилучшие показатели выносливости были в первой группе, а наихудшие - во второй. Человек, который верил в то, что у него хорошая генетика и что он обладает повышенной выносливостью - что было не так - демонстрировал чудеса выносливости: делая фантазию реальностью.    

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Съесть вкусный ужин и вообразить его совсем не одно и тоже. Фантазиями сыт не будешь. 

Автор текста набирает сообщение...

Восемьдесят процентов ассортимента аптек это либо препараты с недоказанной эффективностью, либо препараты с доказанной неэффективностью. Но ученых обескуражил тот факт, что в группе больных ОРВИ, принимавших плацебо, выздоровление наступало быстрее в среднем на три-четыре дня, чем в группе пациентов, не принимавших никаких лекарств - более того, на пару дней раньше выздоравливали и те, кто были информированы о том, что принимают плацебо. Лечит не лекарство, лечит процесс приема лекарства, то есть, ритуал. Ритуал это ничто иное, как симуляция желаемой реальности - то есть, фантазия. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Настоящая магия.

Автор текста набирает сообщение...

Самовнушение действительно творит чудеса. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Но кто-то же должен спасать мир на самом деле, а не в воображении.

Автор текста набирает сообщение...

Людям свойственно преувеличивать степень своего влияния на мир. К тому же с чего люди взяли, что мир нуждается в том, чтобы его спасали? 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Ты призываешь к бездействию?

Автор текста набирает сообщение…

Творчество это не бездействие. Аккурат творчество это единственная активность, которую нельзя имитировать.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

 

 

Это даже и к лучшему, что хижина такая крошечная: все пространство обозримо каждую секунду из любого положения, и ты можешь быть уверен, что тебе ничего не угрожает.

Ни в одной из дальних комнат.

Ни в одном из темных длинных коридоров.

Ни в одном из неосвещенных углов.

Нет.

Ни единой.

Опасности.

Материальной. И… не.

Нет комнат. Нет коридоров. Нет углов. 

«К каждому заброшенному охотничьему дому, неожиданно возникшему на твоем пути во время застигшей тебя ночной грозы, в котором ты сможешь укрыться от ненастья, выведу тебя я».

Учитель!

Скрипучая тяжелая надежная дверь. Увесистая надежная щеколда. Крыша над головой.

Шумит, гудит печь, в топке пляшет пламя, потрескивают поленья. Тепло. Наконец-то тепло! Как божественно тепло…

«От каждого случайного источника огня, у которого ты сможешь обсохнуть и восстановить дыхание, будет исходить тепло моих рук».

Любимый учитель!..

Изнутри, сквозь бугорки гусиной кожи, изо всех насквозь продрогших клеток, из самых глубин позвоночного столба выходит наружу исторгаемый согревающимся организмом холод. Снять опостылевшую осточертевшую одежду: никакого от тебя проку, какой в тебе толк, если так холодно в тебе? Набрать ванну. 

Окоченевшему телу горячая вода поначалу кажется нестерпимо обжигающей. Осторожно, не торопясь, опустить в воду сначала только ступни. Постоять, давая им привыкнуть.

Густой пар поднимается над поверхностью воды, обволакивает, окутывает колдовским маревом, скользит по коже, как самые любимые любящие руки, нежные, ласкающие, бесстыдно, «по-хозяйски», повсюду.

«Каждое проструившееся в твоих волосах дуновение свежего ветра, напоенного целебным запахом твоих любимых трав, будет моим дыханием».

Любимый…

Присесть, чуть подождать, давая себе освоиться, медленно погрузиться в живительную влагу целиком.

Аххх - хххах…

В скупом свете маловольтной лампочки клубится пар, густой, плотный, заполняющий собой все небольшое помещение, каждый кубический дециметр, отчего пространство перестает быть пустым - благословенная непустота, пустоты ей сейчас не вынести, не выдержать ни единого миллилитра. Полумрак, гудит печь, потрескивают поленья, за дверцей топки пляшет, ярится, недовольное несвободой, пламя.

По крыше дома барабанят секущие струи ливня, ветер надрывается в бессильной злобе: рвет, расшвыривает, терзает дым над трубой - что ему никчемный пустотелый дым, добраться бы до его источника, до огня внутри, залить дождем, погасить, прекратить его существование, противостоящее холоду снаружи, спасающее от ветра тех, кто внутри - укрыт, недоступен для угроз и непогод, согрет. Чем сильнее неистовствует ветер, чем громче взревает он в трубе, тем радостнее ликование - внутри, ты внутри!  

Смыть страх, смыть усталость, смыть тревоги о прошлом и будущем.

«Каждая тень, заслонившая тебя от пронзающих неприятельских взглядов, будет от моей спины».

Отмыть уставшие намозоленные руки, отмыть измученные истертые ноги, долго-долго омывать изнуренные задубевшие от соли слез и пота скулы.

«Каждый раз, когда ты, споткнувшись, не упадешь, знай - это я подхватил тебя».

Только вода, только тепло, только уютный полумрак и всполохи огня в зазорах дверцы топки.

«Каждая постель, в которую ты ляжешь, будет согрета моим теплом».

Помни!

Моя девочка.

Тсс! Скрип половиц за дверью?! Или показалось?

Внутри все схлопнулось, сжалось, за горло взяла ледяная рука паники.

Шаги. Шаги, определенно это чьи-то шаги, приближающиеся к двери!

Перед глазами отчетливо возникла картина - старый сон? предчувствие неминуемо предстоящего? воспоминание о давно забытом? способность видеть сквозь преграды? - большая темная выстуженная комната без стен. Висит черное окно в пустоте, на пустоте, и входная дверь рядом - а вокруг ничего нет. Стен нет и ночь, темнота, и сам космос, само ничто вот-вот ввалится внутрь. Осколочное крошево звезд в кромешной черноте и на их фоне - окно в воздухе и входная дверь, не заперта и может распахнуться от самого легкого колебания, и она неотвратимо распахнется, перестанет хранить, оберегать от того, что вне - «в» каком-то страшном и непредставимом «не»...

Сомнений больше нет - за дверью слышны шаги. Тихие, крадущиеся шаги оттуда, из той страшной комнаты без стен, без пространства и времени. Все ближе, кто-то - там - все ближе к - тут

- Я хочу в туалет! - поскребся в дверь младший брат.

Какое-то время ребенок терпел, молча топтался под дверью, прислушиваясь, не зашумит ли душ, что будет означать, что совмещенный санузел вот-вот освободят.

- Сейчас. Уже выхожу! - крикнула она, доставая пробку из отверстия для слива воды.

Сполоснув после себя ванну, она подкинула в топку титана дров: после нее еще предстояло мыться остальным членам семьи.

Она очень любила это ощущение «норки», которое возникало в ванной: в доме сыро и холодно, а здесь тепло, живой огонь в топке, густой пар от воды, ты наедине с собой и все то, что так смущает в обществе людей, все то, от чего бывает неловко, неудобно и не по себе, все смешки, хмыканье, хохотки, хихиканье, гиканье, гогот - все это за пределами этого гипер-уютного мирка, твоего личного - единоличного - подпространства мира, твоего персонального частного ответвления мультивселенной.

Титан топили нечасто: экономили. Экономили воду, дрова, место в небольшом по объему септике, который приходилось самостоятельно откачивать, оплачивая вызов ассенизаторской машины. Поэтому отец всячески изыскивал альтернативные способы гигиены, один другого экстравагантнее. Иногда удавалось помыться у отца на работе, на автобазе. Когда-то для рабочих автобазы был сделан целый банный комплекс с душевыми кабинами, в том числе душем Шарко, вместительной сауной и даже вполне приличным спортивным бассейном. Однако из-за экономической разрухи в стране госпредприятие вынуждено было существенно в своих программах стимулирования лояльности ужаться. Сауну больше не включали, бассейн не наполняли водой, а потому ни там, ни там освещения не было. Худо-бедно функционировали только душевые кабины, но горела одна лампа из пяти, а потому в душевой было сумрачно и жутко холодно: вход в бассейн занавесили пластиковой занавеской и тепло уходило в соседнее просторное помещение, холодное, как ледник. На дне бассейна постоянно скапливался конденсат, отчего там стоял ядреный затхлый запах склепа, что не могло не оказывать сильнейшего возбуждающего эффекта на формирующееся писательское воображение. 

Порой семья отправлялась мыться в душ для рабочих котельной местной больницы, расположенной в полукилометре от их дома: отец договаривался с тамошними кочегарами за небольшую мзду в жидком агрегатном состоянии. Пропахшая машинными маслами, углем и дымом огромная котельная, заставленная грохочущими, лязгающими ржавыми механизмами, покрытыми копотью и спрессованной пылью, живо напоминала воспроизведенные наяву декорации «Кошмара на улице Вязов», что тоже изрядно щекотало падкие на всякую сладкую жуть подростковые нервишки.  

Надев махровый халат, она вышла из ванной - брат окинул ее гневным взглядом.

Прежде, чем пойти к себе в комнату, она в сотый раз за вечер проверила, отключен ли домашний телефон в прихожей. Телефон следовало отключить так, чтобы вилка оставалась в розетке: свисающий шнур привлек бы внимание и насторожил родителей - но расположить вилку в розетке таким образом, чтобы соединения не было.

Телефон - одно из самых дьявольских изобретений человечества. Маленький комнатный вулкан, непредсказуемый и страшно опасный, всегда готовый к извержению паршивых известий и новостей. Учителя-ябеды, бдительные соседки-доносчицы, куча посторонних зловредных кляузников всех мастей, с которыми ты вообще предпочел бы не иметь никакого дела, только тем, кажется, и живет, чтобы отравлять тебе жизнь.

Вторжение. Самое страшное, что может случиться - недружественное проникновение, прорыв сквозь границы твоего личного пространства деструктивной энергии из внешнего мира в твой внутренний, туда, где ты уязвим, безоружен и беззащитен перед атакой. С изобретением телефона твой дом уже не твоя крепость, и он уже больше не твой, личный - он давно уже публичный: всяк вхож, когда ему заблагорассудится, без приглашения и спроса. В оборонных стенах твоей крепости - пробоина на пробоине, и как гигантский невидимый спрут, внешний мир запускает свои щупальца-зонды в каждую из самых узких щелей, ощупывает ими вслепую пространство, продвигается все глубже, все дальше, все ближе к тебе - цели его интервенции. Внешний мир не оставит тебя в покое, не простит тебе твоего неучастия в нем, не оставит без внимания твое невнимание и невнимательность.

Безжизненный бездушный кусок пластмассы. Просто безжизненный бездушный кусок пластмассы, неподвижный, как камень, как надгробие, и такой же зловещий. Телефон и его провода - чертова пуповина, связавшая тебя с телом спрута, впрыскивающего в твое внутри чернила ядовитой информации.

Необходимость отключить телефон конкретно в тот вечер возникла по одной очень неожиданной причине: днем они с Танькой гуляли по городку, и она опрометчиво дала свой номер телефона одному случайно встретившемуся им незнакомцу.

Точнее, все начиналось не так.

Накануне она дочитала очередной том Джеймса Хэдли Чейза о бравых частных сыщиках, одной левой распутывающих хитроумнейшие преступные хитросплетения, одновременно второй правой обнимающих «платиновых блондинок» с «аппетитными полушариями». После подобного чтива не могло не захотеться - нет, не стать частным сыщиком, и нет, не стать «платиновой блондинкой» с «соблазнительными полушариями» - хотя, не совсем нет, и этого хотелось тоже - стать и детективом, и блондинкой, но еще больше хотелось… обзавестись визитками. Это казалось чем-то непередаваемо будоражащим - процесс извлечения из бумажника картонки с последующим непринужденным небрежным швырянием оной на стойку бара со словами «позвоните мне, если что-то узнаете».

И вот вчера вечером, несмотря на то, что на часах уже было ближе к полуночи, она, закончив читать, как подорванная, вскочила с кровати и, вырвав из альбома для рисования плотный лист, разрезала его на одинаковые прямоугольные карточки, на каждой из которых с воодушевлением старательно вывела буквами с завитушками свое имя, фамилию и номер домашнего телефона. Готовые «визитки» она сложила стопочкой. От возбуждения и азарта спать совсем не хотелось: визитки, у нее теперь есть самые настоящие визитки! «Позвоните мне, если что-нибудь вспомните!».

Дело оставалось за малым: начать лихо их раздавать. Молитесь с осторожностью, ибо вы можете получить то, о чем просите: во время фатального дневного променада им повстречалась парочка околачивавшихся на улице бездельников лет двадцати, естественно, тотчас же начавших приставать: «девчонки, а можно с вами познакомиться?». Пройти мимо них с Танькой, не обратив на них внимания, у великовозрастных оболдуев не было ни малейшего шанса: собираясь на прогулку, обе подружки густо накрасили ресницы и губы, в мамины лифчики было напихано ваты для создания эффекта «волнительных полушарий», одеты обе были в мамины же туфли на платформе и мини-юбки - все строго «по канону», все, как в книгах, все, как в кино... И как в кино, она сунула первому встречному одну из своих самодельных рукописных визиток.

Деревенский амбал смотрел на полученную карточку с туповатым недоумением большого зверя: о таком диковинном чуде - визитках - в постсоветском провинциальном городишке начала девяностых еще и слыхом не слыхивали.

- Что это такое? - спросил молодой человек.

- Там мой телефон, - уши полыхали и мучительно пульсировали, словно ее нещадно оттаскали за них: хотелось поскорее убраться подальше с этой импровизированной сцены, на которой она вдруг решила сыграть новую очаровавшую ее роль.

Танька тем временем ушла далеко вперед и она бросилась догонять подружку. Бежать в «шлепках» на высоченной платформе было ужасно неудобно, и пару раз она споткнулась, пребольно подвернув ногу.

- Подожди ты, блин! - выругалась она в спину подружке, понимая, что та совершенно ни при чем: злилась она не на нее, а на себя.

- Нафига ты дала ему свой телефон? - вызверилась Танька.

Зачем? Все просто, дальше некуда. Просто хотелось вручить визитку. Просто хотелось ощутить, что чувствует человек, вручая свою визитку, только и всего.

От волнения ступни вспотели и скользили в неудобной обуви, отчего она то и дело снова и снова подворачивала ноги. Разминувшаяся с ними компания старшеклассников - смотри, смотри как идет эта малолетка! - ухохатывалась над ней в голос. Не выдержав, она сняла распроклятые шлепки и пошла дальше босиком, стараясь не вздрагивать от боли, причиняемой попадавшимися на пути колючими камушками. Танька - не демонстративно, скорее, рефлекторно - старалась держаться чуть на расстоянии, якобы они не вместе. Молча, лишь шумно дыша и время от времени нервно сглатывая, они преодолели остаток пути до Танькиного дома, и только оказавшись за закрытой дверью, она смогла немного перевести дух и прийти в себя.

Какое-то время подружки молча сидели в танькиной комнате, изо всех сил делая вид, будто ничего такого не произошло, и что они вовсе не поджали хвост и совсем не чувствуют себя нашкодившими забившимися в угол котятами. Хотелось в туалет, но она не могла отлучиться и на минуту: казалось, что стоит Таньке исчезнуть из ее поля зрения, как любимая подружка переметнется на сторону освиставшей ее толпы. Ей был необходим ежесекундный контакт и бесперебойно обновляемые подтверждения того, что в танькиных глазах нет чувства солидарности с противником.

Когда терпеть стало совсем невмоготу, она все же спустилась на первый этаж в санузел. Из зеркала над раковиной на нее смотрела жалкая, перепуганная, затравленная и растерянная, нелепо размалеванная глупышка. Господи!.. Она судорожно стерла помаду и смыла тушь, сняла лифчик, вытащила вату. Без этого громоздкого, натершего кожу протеза ткань блузки прилегла к телу гораздо ближе. «Волнительные полушария», как же… Боже, какое позорище!

Она выбросила вату в мусорное ведро. Туда, же, предварительно разорвав на мелкие кусочки, швырнула и все злополучные «визитки». Ослепив очередной вспышкой стыда, мелькнуло осознание, что в глазах деревенского бугая, которому она - боже, боже, боже! - сама так легко и запросто вдруг взяла и дала свой телефон, она выглядела самой настоящей легкодоступной… Дальше на ум приходили определения, от которых снова болезненно запульсировали горячие ушные раковины.

Что же делать? Что теперь делать? Отмотать бы время назад, пройти мимо окликнувших их жеребцов, а лучше вовсе пойти по другой улице - господи, пусть бы она не выходила сегодня из дома вообще!

Она вернулась в комнату. Танька по-прежнему сидела, раскачиваясь, на стуле за столом.

- И что ты ему скажешь, если он позвонит? - задала Танька вопрос, от которого она сама всячески отмахивалась.

- Ой, блин… да просто пошлю его, и все! - они снова обе дружно сделали вид, что ничуть не сомневаются, что именно так все и будет.

«Боевой. Надо быть боевой», - требовала от нее бабушка, очень переживавшая за свою чересчур интеллигентную и рафинированную, не способную постоять за себя внучку. Бабушка хотела воспитать в ней бойцовский характер, хотела сделать ее чуть более нахрапистой, чуть более меркантильной и менее совестливой, более безразличной к чужим языкам и более «земной», укорененной в земле своими тоненькими подламывающимися олененковскими ножками.

Чтобы немного отвлечься от своих растрепанных чувств, она подошла к книжному шкафу и с деланным интересом начала рассматривать до единого знакомые корешки книг, как вдруг ее внимание кое-что привлекло. Это был золотистый металлический сундучок, точнее, небольшая сувенирная шкатулка в виде сундучка, которую она подарила Таньке пару недель назад. Сундучок был одним из самых драгоценных ее сокровищ, и когда Танька, поражая своей беспардонностью, начала - не полунамеками, в открытую, даже нагло и крайне настойчиво - выпрашивать его у нее, она ответила категорическим отказом - нет, нет и нет. Да как только язык повернулся, такими раритетами не разбрасываются, не так много в окружающей их действительности вещественных фрагментов волшебства и сказки!

Ко всяческим милым безделушкам у них в городке отношение было однозначное и обжалованию не подлежащее: пылесборник, барахло и нецелесообразная трата денег. Однажды бабушкин брат, увидев на стене подаренную деду на юбилей картину в гипсовой раме, полюбопытствовал, а что это такое в зале висит: «Какой-то бог?» - предположил он. В представлении людей, выросших в условиях тотальной послевоенной нужды и повального дефицита, искусство как явление, бесполезнее которого в хозяйстве ничего не может быть, имело право на существование разве что в качестве применимых в быту допустимых ненужностей: музыка - в лице одного на несколько сел баяниста, играющего на свадьбах и похоронах, литература - в форме потешных анекдотов и частушек, в виде иконографии могла, так и быть, существовать живопись. Во всех остальных случаях книги, картины, музыкальные инструменты и всякое такое прочее маркировалось грифом «на черта оно надо?».  

Она нашла сундучок среди хлама на антресолях, и вопросом, откуда он там взялся, никогда не задавалась. Сундучок она обожала всей душой, но с недавних пор у них с Танькой в отношениях начали поблескивать невесть откуда взявшиеся первые пугающие льдинки. Раньше подружки были как сиамские близнецы: в школе сидели за одной партой, после уроков шли домой к одной из них, переделывали все домашние дела, потом шли переделывать все дела ко второй, затем хозяйка дома вызывалась провожать гостью и провожала до самого дома провожаемой, после чего та отправлялась провожать проводницу до ее дома - и так по несколько раз подряд. Но в последнее время что-то неуловимо изменилось, что-то стало не так. Кошки - блаженны несведущие! - на душе пока еще не скребли, но уже откровенно готовились к этому и точили коготки. И хотя мрачные подозрения и догадки пока еще удавалось от себя отгонять, некоторые превентивные меры предпринять на всякий случай подспудно хотелось. То ли желая задобрить Таньку и укрепить ослабшую связь, то ли подсознательно стремясь произвести, ни много ни мало, мини-ритуал самого настоящего жертвоприношения с целью заручиться содействием неких более могущественных сил, она, оторвав от сердца, решилась подарить подружке заветный сундучок: нужно было не просто что-то подарить - принципиально важно было презентовать что-то по-настоящему стоящее, что-то, чего было очень жалко себя лишать, чтобы впечатлить не только и не столько самим подарком, сколько масштабом самопожертвования.

Бабушка с присущим ей беззастенчивым деревенским прагматизмом любила угостить каких-нибудь маловажных гостей: детей дальних родственников или друзей внуков - завалявшимися засохшими конфетами, которые, невкусные, никто из своих есть не хотел. Всякий раз в таких ситуациях бабушка радовалась выгодной сделке: и гостей приветил, и себя не обделил, и избавился от того, что рука не поднималась выбросить. Она очень любила бабушку и прощала ей ее менталитет и ее жизненные установки, выплавившиеся из нечеловеческих обстоятельств послевоенного быта, но вместе с этим не могла не понимать, что в жизни все устроено не так. Так это не работает. Каким бы изворотливым и хитроумным ты сам себе не казался, тебе не удастся обмануть закона сохранения энергии: взамен ты получишь ровно столько, сколько отдашь.

И вот она, чувствуя, как единичные тревожные колокольчики на глазах разрастаются до размеров колокола, наблюдала свой подарок, заваленный макулатурой, что явно не говорило о бережном обращении, что в свою очередь явно не могло быть расценено как свидетельство того, что цель по гармонизации отношений была достигнута.

Танька перехватила ее взгляд и смутилась, это было заметно.

- Ты слышала этот альбом? - поспешно начала заговаривать ей зубы Танька, протягивая кассету с «Гранатовым альбомом» Сплина. - Не хочешь взять послушать?

Она вежливо кивнула, хотя ей не нравился Сплин. Рок считался музыкой социально неодобряемой и как будто не совсем приличной, но причина ее личного предубеждения против рока была даже не в этом. Рок это нарушение спокойствия, сопротивление, протест, конфликт, а она не выносила громких звуков, хаоса и деструкции. Как-то в детстве ее детсадовский дружок-сорвиголова затащил ее по сквозной железной лестнице на верхнюю площадку электроподстанции, чтобы сбросить оттуда на асфальт пустую стеклянную банку - исключительно с естествоиспытательными целями: посмотреть, что будет. Едва банка достигла земли и превратилась в месиво осколков, она свесилась через перила и ее вырвало: ей стало физически плохо от произошедшего на ее глазах акта разрушения, поломки, исчезновения чего-то, только что существовавшего. Нарастание энтропии она ощущала так же хорошо, как снижение или повышение температуры воздуха, и для нее, прирожденного созидателя, это было физически больно.

Танька же в последнее время начала увлекаться рок-музыкой не на шутку со всеми вытекающими: подружка прихвастнула, что уже пробовала алкоголь и сигареты, и вместе со своими новыми подругами лазала по связанным простыням на второй этаж мужского общежития училища олимпийского резерва в гости к парням-биатлонистам.

Танькины исповеди она слушала, пребывая в легкой оторопи. Она не была «монашкой»: секретные отцовские видео-кассеты, которые отец прятал в своем дипломате, который, в свою очередь, убирал на неприступную антресоль, были ими с Танькой обнаружены и досконально изучены. Ей не были близки по духу до смерти скучные «хорошие девочки», серые мышки, но и приоритеты «плохих девочек» тоже были не для нее. Хотелось чего-то третьего. Чего-то совсем другого.    

Зная, что слушать Сплин она скорее всего не станет, она засунула кассету в задний карман юбки. Уходить не хотелось, но Танька начала абсолютно недвусмысленно выпроваживать и подгонять ее, объясняя это своей занятостью и какими-то делами, переделывать которые присутствие подружки никогда прежде Таньке не мешало. Нужно было придумать, как добраться до дома: в туфлях на платформе она не смогла бы сделать больше и шага. Еще куда ни шло, вышагивать на этих ходулях, когда рядом Танька, сообщник и «подпорка» шаткой самооценки и такой же шаткой походки, но чтобы пойти в них в одиночестве - о таком даже подумать было боязно. Подходящей пары обуви не нашлось, у них были разные размеры, и Танька предложила отвезти босоногую подружку домой на велике. Это совсем не было похоже на проявление дружеского участия: Танька откровенно психовала и никуда не хотела тащиться - просто другого выхода не было. Танька почти не скрывала своего недовольства, но ей каким-то чудом удалось убедить себя, что она просто накручивает себя и сгущает краски. В конце концов, ничего же - ну так-то - не произошло. Ну подумаешь, какой-то там сундучок за книги завалился!

Это же ее Танька - это не «какой-то там сундучок»! - ее Танька - и он не завалился, его туда засунули с глаз долой из сердца вон! - лучшая подружка и одна из основных констант картины мира.  

Скрючившись на раме велика, чтобы не загораживать собой обзор, она старалась отодвигаться в сторону, но так, чтобы не укладываться на удерживавшую руль танькину руку у нее за спиной. От разгоряченного нагрузкой танькиного тела исходили волны влажного тепла, дыхание подружки приятно щекотало кожу под волосами на затылке. Все было как обычно, все как надо и все на своих местах: лето, Танька, велик. Немного омрачало настроение то, что на дворе стоял уже август, а значит, скоро в ненавистную школу, но пока еще можно было позволить себе об этом не задумываться. Несмотря на свое чертовски неудобное положение, она почувствовала, как постепенно отпускает, уходит из мышечных волокон напряжение, и ее заполняет беспримесное, возможное только летом и только в детстве счастье. Все хорошо и все будет хорошо - она зажмурилась, подставляя лицо приятно освежающему ветру: велик, все больше разгоняясь, летел с горки, аж свистело в ушах. Она представляла, что едет не на велосипедной раме, пребольно впивающейся в худосочные ягодицы, а на прекрасном породистом скакуне, а за спиной у нее не запыхавшаяся красная взопревшая Танька, а некто принцеподобный он.

Вернувшись домой, она, пока не приехали с работы родители, первым делом отключила телефон: она всей душой надеялась, что, не дозвонившись сегодня и завтра, амбал прекратит свои бесплодные попытки связаться с ней - должно же ему надоесть когда-нибудь слушать длинные гудки в трубке? Весь вечер она молилась, чтобы чертов телефон никому не понадобился и никто не хватился, что аппарат отключен. Она вздрагивала от каждого скрипа половиц в родительской спальне, принимая любой шорох за шуршание пальцев, ощупывающих стену в поисках провода: «А что это у нас с телефоном?» - «Не знаю, нормально работал же вроде!». И лишь когда все улеглись спать, она смогла, наконец, выдохнуть и расслабиться. Почистив зубы, она еще раз удостоверилась, что телефон не подает признаков жизни: не хватало еще, чтобы кошмарный звонок раздался ночью, с бугая станется!

Проходя мимо зеркала в прихожей, она на минуту задержалась, распахнула халат и придирчиво осмотрела свое отражение. А что если ныне отсутствующие «восхитительные полушария» и «внушительные прелести» так и не появятся - что делать и как жить? Потрогала живот - надо бы увеличить количество упражнений на пресс, и с бутербродами на ночь надо завязывать. Это только в трехгрошовых детективах герои могут без последствий - и обязательно со зверским аппетитом - поглощать огромные сэндвичи, гамбургеры и, кусок за куском, вишневые и черничные пироги. В удручающей реальности каждый поглощенный грамм оборачивается треклятыми сантиметрами…

Она выключила свет и отправилась в кровать. К ней в постель тот час же запрыгнул Мурзик, любимчик. Мама не одобряла совместного сна с котами, но она тайком игнорировала этот запрет: теплый пушистый урчащий комок рядом - что в жизни может сравниться с этим райским блаженством? Следом запрыгнул и Барсик: она просто взяла и привезла двух котов домой - поставленная перед фактом, мама как-то неожиданно легко смирилась, даже ничего особо и не сказав по этому поводу. Коты лежали у нее под боком, небольно выпуская и втягивая коготки, отчего вся поверхность ее кожи сделалась пупырчатой, а наэлектризованные волоски встали дыбом от удовольствия.  

Вдоль края кровати лежало скрученное в валик одеяло - он. «Тот», кто защитит от всего на свете, сильный, надежный, внимательный, нежно любящий и заботливый «тот», кто когда-нибудь, точно-точно, всенепременно будет на самом деле.

Обняв валик и прильнув к нему, она, улыбаясь, провались в крепкий красивый сон.

 

 

 

4. Унесенные рекой

 

 

Не каждому дано заниматься творчеством.

Автор текста набирает сообщение…

Смотря что понимать под творчеством.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Создание произведений искусства.

Автор текста набирает сообщение…

Творчество это процесс продуцирования красоты.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Взрослому человеку не пристало витать в облаках. Это что-то для подростков. 

Автор текста набирает сообщение…

Способность к фантазированию это действительно эволюционное изобретение для подростков. Уловка природы, механизм снижения в подрастающих особях градуса ужаса перед покиданием родительского гнезда. Мечта о прекрасной принцессе в замке удерживает фокус внимания на себе, отвлекая от дракона в кустах.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Да, но этот замок в облаках. 

Автор текста набирает сообщение...

Скорее, морковка перед носом осла.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Любой мираж когда-нибудь рассеется.

Автор текста набирает сообщение...

Станет капсулой времени. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Ложным воспоминанием.

Автор текста набирает сообщение...

Как и любое воспоминание. Самовнушение - встроенная система психологических самозащит.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

 Антидепрессант.

Автор текста набирает сообщение...

Консервант, замедляющий процессы старения клеток.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Каким образом?

Автор текста набирает сообщение...

Оказываясь в знаковых местах своего прошлого, ты видишь не реальную локацию, а три-Дэ реконструкцию локации многолетней давности, при виде которой в твоей нейронной сети активизируются те же цепи нейронов, что в детские годы. Мозг, «видя», что все твои «тринадцатилетние» зоны по-прежнему активны, начинает думать, что тебе все еще тринадцать, и не запускает процессов возрастных изменений.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Ты становишься консервами самого себя. Не развиваешься. Не эволюционируешь.

Автор текста набирает сообщение...

Не портишься. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

Чем тогда творчество отличается от игровой зависимости? 

Автор текста набирает сообщение...

Творчество это единственная доступная человеку форма истинной свободы. Человеческие взаимоотношения на девяносто процентов основаны на подавлении, подчинении и манипуляцииТворческого человека невозможно встроить в иерархию и принудить к субординации, потому что его нечем шантажировать. Творческой личности не нужно ничего из того, что ты можешь ей предложить, а лишить ее того, в чем она нуждается, не в твоих силах. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

Творческим людям ничего не нужно - даже близкие? Ты любишь кого-нибудь в реальной жизни хотя бы наполовину так же сильно, как своих персонажей?

Автор текста набирает сообщение...

Даже самых удачных своих персонажей я редактирую не по одной тысяче раз. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

Значит, ответ - нет.

Автор текста набирает сообщение...

Я не не люблю близких людей. Я живу своей жизнью, а не их, и не принуждаю их жить моей - а аккурат такого рода взаимозамещение люди путают с любовью.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне… 

 

 

Ветки кустов хлестали по плечам и рукам, под ногами с хрустом ломались сухие хворостинки и шишки, легкие с трудом вбирали свежий и испускали отработанный воздух.

Учитель, я смертельно устала, я больше не могу! У меня больше нет сил!

Заросли расступились, «выплюнув» беглецов на открытую поляну - до реки оставалось рукой подать, а в воде собака не сможет взять их след. Скорее, скорее, осталось еще совсем чуть-чуть.

Ты справишься!

Моя девочка!

Я рядом. Я всегда буду рядом. Помни!

Спрыгнув с высокого обрыва и больно ударившись ногами, она, не удержав равновесия, упала на холодную мокрую, еще не до конца оттаявшую, напитанную талой водой землю. Учитель подбежал к ней и, выхватив нож из внутреннего кармана куртки, вспорол ткань юбки между ее ног. Несмотря на усталость и нависшую над ними опасность, она мгновенно разомлела от интимности происходящего, голова закружилась, перед глазами все поплыло, внизу живота начало тянуть. Она лишь прикрывала ладонью то, что следовало прикрыть, пока учитель молча, быстрыми уверенными движениями завязывал на ее бедрах концы разрезанной юбки так, чтобы получились импровизированные шорты.

Узкая юбка была, безусловно, самым неподходящим для бегства от погони вариантом, но когда в лесную хижину посреди ночи откуда ни возьмись ворвался учитель и велел ей немедленно собираться, ей пришлось надеть первое, что подвернулось под руку.

Учитель поднял ее на ноги, и они бросились к старому мосту. Поскальзываясь на гнили прошлогодней травы, обнажившейся из-под сошедшего снега, они взбежали на деревянный настил без перил. Пес был уже в паре метров, соберись он прыгнуть - смог бы схватить ее зубами. Добежав до середины моста, они на секунду застыли на краю над потоком полноводной и порожистой по весне, вспененной на гребешках волн реки и, сговорившись взглядами, синхронно прыгнули в воду.

Ступни взрезали рябь ледяной желто-коричневой воды, следом сразу же в обжигающий холод погрузились бедра, туловище, и уже через доли долей секунды вода сомкнулась над макушкой: лентами водорослей взметнулись вверх волосы, «вскипела» «газировка» из пузырьков воздуха вокруг. Сильное течение увлекало за собой, легкие отчаянно молили о глотке кислорода, организм вопил о жизненной необходимости суши и тепла. Оттолкнувшись ногами от дна, она всплыла, жадно хватая ртом воздух, судорожно барахтаясь и пытаясь отыскать глазами знакомую голову среди волн.

Собака застыла на краю удаляющегося моста - поток стремительно относил ее прочь.

Ты справишься, моя девочка!

Учитель!

Я буду рядом.

Где ты?

Помни!

К каждому заброшенному лесному дому, внезапно возникшему на твоем пути во время застигшей тебя ночной грозы, в котором ты сможешь обогреться и укрыться от ненастья, выведу тебя я.

Учитель!!!

От каждого костра, халатно не потушенного забывчивым рыбаком на берегу реки, у которого ты присядешь отдышаться, будет исходить тепло моих рук.

Где же ты?!

В каждом крике ночной птицы ты услышишь мой голос, заклинающий тебя не сдаваться.

Любимый, ради всех богов, где ты?

Теряя остатки сил и сознание, сквозь пелену в глазах она заметила нависающую над водой, как протянутая рука, длинную ветку дерева. Плохо подчиняющимися ей не гнущимися от холода пальцами она ухватилась за ветку…

…и выбралась на берег. Следом за ней неуклюже вскарабкалась такая же вконец окоченевшая Танька.

Вода лилась с них ручьями, зуб на зуб не попадал - так, что приходилось плотно сжимать челюсти, чтобы те не клацали друг о друга и не прикусили язык. Колотясь крупной дрожью, согнувшись пополам и обнимая себя, чтобы хотя бы чуть-чуть согреться, подружки побежали к тому месту, где побросали свои куртки и велики.

Видел бы их со стороны какой-нибудь деревенский рыбак - лишился бы дара речи: две тринадцатилетние дурехи, как ошпаренные, пулей выскочили из кустов и ни с того, ни с сего сиганули с моста прямо в одежде в холоднющую: конец апреля на дворе! - реку…

Блестящая идея нырнуть с моста в одежде пришла им обеим в голову после просмотра - ну само собой! - очередного боевика. В фильме был ошеломительный эпизод, в котором главный герой, ловкий прыгучий мастер восточных боевых искусств, спасал красавицу от преследующих ее головорезов. Чтобы той удобнее было бежать, главный герой, даже не соизволив поставить свою подопечную в известность о своих намерениях - не до того, времени в обрез! - вспорол ножом узкую юбку между ног девушки и завязал углы в узлы. Добежав до реки, беглецы бросились вниз с высокого моста, чтобы сбить своих преследователей со следа.

Им с Танькой тоже непреодолимо захотелось попробовать, ощутить самим, каково это - прыгнуть в реку с моста? В одежде?

На самом деле, конечно, гораздо больше хотелось совсем другого: побыть спасаемой умелым, сильным, бесстрашным и умопомрачительно привлекательным супергероем, для которого твоя безопасность и благополучие важнее собственного комфорта и даже жизни. А если быть честным совсем уж до конца, больше всего хотелось бы ощутить, как сильные мужские пальцы вспарывают прямо на тебе, изнывающей от стеснения и истомы, юбку между ног - молча, не произнося ни слова, действуя тебе во благо, но пренебрегая необходимостью заручиться твоим информированным согласием, потому что он знает лучше, как будет лучше, и сам сделает все, как надо.

Но если с прыгучими супергероями в поле зрения было несколько негусто, то какая-никакая река недалеко от их города имелась, а у бабушки в битком набитых всяким старьем закромах хранился ворох маминых студенческих нарядов: давным-давно забытой юбки никто бы не хватился. Нож они с Танькой тоже предусмотрительно захватили с собой: «дофантазировать» в итоге оставалось всего ничего - будто Танька, разрезающая юбку у нее между ног, это не ее верная Танька, а красавчик-каратист.

Полотенец и сменной одежды с собой подружки, между тем, не взяли: уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что едут заниматься какой-то донельзя странной ерундой и смущаясь этого, они делали вид, будто ничего подобного вовсе не замышляют, и что решение прыгнуть в воду станет «спонтанным», принятым под влиянием сиюминутного порыва - что будет выглядеть не так безумно, как спланированная и тщательно продуманная спецоперация…

Сев на велики, две мокрые курицы с фиолетовыми губами понеслись домой. Ее собака, мохнатое бревнышко на коротеньких лапках, верноподданически засеменила за ними. Трусишка так и не отважилась сигануть за хозяйкой в воду, а потому за свое позорное оставление хозяйки в беде всю дорогу из шкурки вон лезла, пытаясь реабилитироваться и выслужиться, демонстративно-старательно облаивая всех встречных собак, котов и прохожих.

- Давай собаку подождем! - Танька то и дело бросала взгляды за спину: пес не поспевал и все больше отставал от них.

- Да ну, догонит! - не шутя разозлилась она на Таньку за абсолютно неуместную жалостливость к братьям меньшим в ущерб интересам братьев больших, задубевших до состояния полной невменяемости.

К тому же надо было поторапливаться: до прихода родителей с работы оставалось всего ничего, нужно было успеть избавиться от улик - прополоскать и развесить сушиться мокрую одежду, пропахшую речной тиной, и выбросить распоротую юбку, объяснить непотребный вид которой сколь-нибудь вразумительно было бы совсем уж затруднительно. Собака же и сама прекрасно найдет дорогу домой.

Подъехав к перекрестку, подружки на ходу распрощались, и Танька свернула на свою улицу.

Дома она, переодевшись, сразу же постирала и развесила мокрую одежду на батареях под окнами, прикрыв ее шторами, после чего вымыла посуду и принялась за приготовление ужина. Натирая на терке овощи для винегрета, она вспомнила, как была потрясена, когда увидела, что в семье Таньки овощи для винегрета не натирают, а нарезают кубиками, и даже более того - добавляют в салат зеленый горошек! Это казалось настолько возмутительным нарушением канона, что она наотрез отказывалась попробовать «некошерный» продукт. Ей понадобится еще несколько лет, чтобы понять простую истину, что никаких правил нет, есть множество разнообразных рецептов и импровизаций - прописную и, казалось бы, самоочевидную истину, до которой, тем не менее, подавляющее большинство людей в своей жизни никогда так и не дойдут.  

Закончив с готовкой, она набрала воды в пластиковое ведро и отправилась поливать комнатные растения на подоконниках: чтобы этого не пришлось делать вечером маме, в результате чего вскрылся бы факт внештатной стирки. Поливать цветы она страсть, как не любила: попасть под густую листву было задачей не из простых, вода неизбежно проливалась и надо было вытирать подоконник, а это было легче сказать, чем сделать: подоконник был весь усыпан опавшими отцветшими сухими соцветиями, а потому приходилось по несколько раз ходить и вытряхивать тряпку. К тому же как минимум несколько петель штор, как бы аккуратно ты не старался сдвигать их в сторону, обязательно срывались с крючков и нужно было тащить стул, чтобы понадевать их обратно - одним словом, банальный полив цветов всякий раз оборачивался каким-то мини-глобальным субботником. 

Часы на стене «динькнули», сигнализируя о том, что пробило пять вечера: рабочий день закончился, а значит, родители будут дома через полчаса - она уложилась минута в минуту. Оставалось только сходить выбросить юбку в мусорные контейнеры во дворе.

В этот момент мимо окна ее комнаты черной тучей медленно проплыла грузная фигура. Это был местный сумасшедший, слабоумный мужик лет пятидесяти, здоровый, заросший косматой бородищей, с такими же густыми седыми цыганскими лохмами, в засаленном пальто, похожем на шинель - натуральный ямщик из русской классики. Все звали его Больничным Володькой: Володька жил в поселковой больнице, а конкретнее... в больничном морге. Ну то есть не в самом морге, а в каморке-привратницкой в здании, в котором размещалось много чего, в частности, гараж для карет скорой помощи. Тем не менее, этот пункт придавал образу Володьки, и без того весьма колоритному, дополнительный флер. Володьку она не боялась, он был безобиден, но беспредельно навязчив и докучлив: он без стука входил в дом, если дверь была не заперта, сунулся, не разуваясь, в своих грязных сапожищах в комнаты и начинал требовать еды и водки, причем в этом вопросе был привередлив и не всякую еду соглашался брать, настаивая, чтобы ему дали чего-нибудь повкуснее. Выставить его на улицу было не так-то просто, он бранился и упирался, а потому она метнулась к входной двери, чтобы запереть дверь на ключ.

Какое-то время, шумно сопя и кряхтя, Володька топтался на крыльце, названивая в дверь. Наконец, послышались удаляющиеся шаркающие шаги, скрипнула калитка и она, еще немного подождав для надежности, смогла выйти на улицу. Выбросив компромат, она увидела свою показавшуюся из-за поворота собаку. Ничуть не обиженный за то, что его бросили, бешено виляя хвостом так, что ходила ходуном вся задняя часть его небольшого тельца, пес, заливаясь восторженным лаем, бросился к своей юной боготворимой хозяйке.

Родители взяли эту дворняжку пару лет назад. К тому моменту у нее уже был непродолжительный опыт обладания собакой: щенок немецкой овчарки, не прожив у них и полгода, умер от чумки. Прихотливое породистое животное требовало особого ухода, специфической кормежки и прививок, чего в небольшом поселке обеспечить ему не могли по той простой причине, что в деревнях к собакам так никто не относился. Это же собака, пустобрех и кабыздох, их как грязи - какие уж тут прививки и кормежки. Кормили деревенских собак объедками, а сдохнет, так сдохнет - такова собачья доля. Не было в этом жесткосердия, один сплошной деревенский прагматизм: дворняги плодились без всякой меры, прокормить все поголовье все равно не было возможности, как и не было надобности в таком количестве собак. «Мир большой всех не нажалеешься!» - приговаривала бабушка, представитель поколения, детьми прошедшего страшную войну - их никто никогда не жалел, они сами не жалели себя, куда уж тут убиваться по собакам!

Щенка несколько дней рвало пеной, несмотря на какое-никакое самопальное лечение, а однажды утром его не обнаружилось в его конуре. Отец уверял, что щенок ушел со двора в поисках лекарственных трав, собаки же как будто умеют находить нужные им растения. Но скорее всего, это отец тайно закопал околевшее животное, чтобы не травмировать детей - так или иначе, щенка не стало.

Она долго искренне оплакивала питомца. Самобичевание с точки зрения эволюции совершенно нелогичный и необъяснимый процесс: как инстинкт самосохранения допускает эти противоречащие ему патологические саморазрушительные состояния, лишающие всякой воли к жизни? Впрочем, может, аккурат так природа придумала выбраковывать гены чересчур восприимчивых и жалостливых, не приспособленных к суровым реалиям существования на земле?

Вспоминались только самые болючие эпизоды из их недолгого совместного со щенком прошлого. Вот она пнула его в сердцах, путающегося под ногами, не рассчитав, сильнее, чем хотела, тот заскулил и забился в угол, как они это делают - маленькие зверьки, испуганно отступающие перед намного превосходящей силой, вдруг оказавшейся недоброй. Щенок смотрел на нее своими блестящими слезящимися бусинами: тогда она впервые доподлинно узнала, что значит выражение «взгляд побитой собаки» - душераздирающая смесь унижения, чувства вины, мольбы о пощаде и беспомощной готовности к продолжению издевательства. Она извинялась, умоляла простить, гладила, тянула к себе - щенок упирался лапами в пол и на руки не шел: не из-за злопамятности, из-за небеспочвенного теперь уже недоверия. А вот она, невнимательная, наступила ему на лапу - нечаянно! нечаянно! - щенок держал потом какое-то время больную лапку на весу... А взять тот день, когда она в очередной раз задержалась у Таньки до самой темноты, принеслась домой, а щенок, обрадованный, истосковавшийся, так прыгал, так просил поиграть с ним - не поиграла, было не до него - ну это же просто собака!

Душили рыдания и выворачивало наизнанку от чувства вины за то, что не дал того, что мог, тому, кто нуждался в этом. Теперь оставь это себе. Подавись.

Слезы облегчения не приносили. Степень твоей привязанности измеряется не количеством слез, пролитых тобою по ушедшему, а количеством слез, пролитых ушедшим по твоей вине при жизни.

А потом появился этот некрасивый щенок-дворняжка: впредь зареклись связываться с привередливыми породами. Новый питомец не нравился и любить его не хотелось: отчасти из верности только что покинувшему мир четверолапому другу, отчасти из чувства протеста - нравятся только овчарки и точка. Но щенок не был виноват ни в первом, ни во втором, и неприязнь к нему была незаслуженной - понимание несправедливости такого отношения усугубляло чувство вины, что рикошетом усиливало неприятие...

Щенок вырос в коротколапую собачонку-чурочку с длинной, в вечных колтунах грязной шерстью. Она регулярно стригла пса, он становился очень потешным: показавшиеся из косм лапы делались длиннее, голова и уши визуально увеличивались, постриженная шерсть покрывала крепко сбитое тельце «ступеньками» - густую, ее не могли прокусить даже внушительные клыки соседских волкодавов, частенько нападавших на задиравшую их недальновидную необучаемую брехливую мелочь. После стрижки собака, словно стесняясь своего нового внешнего вида, пряталась какое-то время в конуре, то ли привыкая к своему новому образу, то ли справляясь со стрессом: стричься пес не любил категорически, даже пытался укусить руку с ножницами, что на него было совсем не похоже - к хозяевам агрессии он не проявлял никогда ни малейшей.

Донельзя приставучий, пес так и норовил увязаться рыбой-прилипалой за хозяйкой, куда бы та ни направлялась. Его запирали во дворе - он делал подкопы под забором и вырывался наружу. Его охаживали веником - он ложился на землю и покорно сносил трепку, но обратно во двор ни в какую не шел. Трусил за велосипедом чуть поодаль, стараясь не мозолить глаза, будучи замеченным прижимал уши к голове и вроде как разворачивался в обратную сторону, но снова возобновлял свое сопровождение, едва только затихали шумные гневные хозяйские требования идти домой.

Компания собаки была чревата серьезными осложнениями: во-первых, пес провоцировал стаи больших полубродячих собак, спасаясь от которых, начинал закономерно жаться к лихорадочно прокручиваемым педалям, подвергая ноги на них нешуточному риску. Во-вторых, так же настырно, не выпинать, он протискивался за хозяйкой в помещения магазинов, кафе, поликлиники, библиотеки или куда еще хозяйка входила, вызывая ожидаемое бурное возмущение владельцев заведений.

Летом они с Танькой садились на скамейку возле дома: помечтать о том, о сем - пес неизменно пристраивался рядом, лез под свисающую ступню перекинутой через колено ноги, терся об нее спиной, выпрашивая внимания и ласки, но рука не поднималась его погладить, до того грязным он был. Свисающая ступня брезгливо отодвигала животное в сторонку, пес отходил, но недалеко, ложился на землю, короткими ползками исподтишка пытаясь тихой сапой сократить дистанцию. От малейшего шума - заведшейся где-то вдалеке машины, прошедшего мимо прохожего, вспорхнувшей с ветки вороны - пес молниеносно подрывался и заливался пронзительным лаем с целью демонстрации своей неустанной исправной службы, но вызывал тем самым не похвалу и вожделенное поглаживание по башке, а раздраженное сквозь зубы «да заткнись же ты уже, хоссспади!».

Но несмотря ни на что, пес обожал свою хозяйку, тяготившуюся этой любовью - неподдельной, самоотреченной, невзаимной и оттого еще более мучительной для объекта этой любви, этой любви не просившего, но получившего ее сполна: дававшему было не жалко.  

Собака с высунутым языком, виляя хвостом и повизгивая от распиравшей ее радости, со всех ног бросилась к ней. Она присела на корточки и погладила пса. Собака смотрела на нее бесценным взглядом создания, не способного распознать человеческие несовершенства и заизводить за них до смерти, и она испытала острый приступ благодарности за это безоговорочное безусловное собачье неосуждение, которое практически не встречается в среде себе подобных. Собак любят не за их хваленую преданность, собак любят именно за это - за их умение принимать хозяина без попыток кореркции и иссечений недостаточно соответствующих стандартам участков.

А если их с Танькой апрельские купания кто-нибудь все-таки видел? В маленьком городке нельзя сделать и полшага, не попав в видоискатель чьих-нибудь дальнозорких неусыпных глаз, ненасытно жадных до чужих оплошностей. Что, если о произошедшем на реке узнают все?

Из-за поворота показалась родительская машина и она, еще разок потрепав одуревшую от неслыханной хозяйской благосклонности собачонку за ухом, встала и пошла домой.

 

 

 

5. Обитаемый островок

 

Синдром главного героя фильма. 

Автор текста набирает сообщение…

И вырастающий из этого главный психоз человечества.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

От несоответствия фантазии реальности.

Автор текста набирает сообщение…

От осознания, что протагонистом ты можешь быть только в одной из миллиардов сюжетных линий и - не более чем необязательной массовкой во всех остальных, многие из которых гораздо, гораздо увлекательней твоей.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Психоз от несоответствия фантазии фантазии.

Автор текста набирает сообщение…

Быть негероем тяжело.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Героем быть тоже не просто.

Автор текста набирает сообщение…

Ну, как минимум холодно. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Да и мама заругает. 

Автор текста набирает сообщение…

Жизнь не праздник.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Сублимация - праздник, который всегда с тобой. Но не все могут позволить себе кошачий сон. В современном мире вообще некогда спать.

Автор текста набирает сообщение…

Современный синдром гиперактивности это искусственно созданные рабочие места, профанация и имитация занятости. Хомячьи бега не на жизнь, а на смерть, в колесе мельницы, мелющей пыль в глаза.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Перепроизводство контента не дискредитирует ли саму идею творчества, как удела избранных, самых талантливых? Потянет ли вечность столько желающих остаться в ней имен?

Автор текста набирает сообщение…

 Вряд ли в вечности сохранится хотя бы доля процента имен производителей контента, о котором ты говоришь.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Если не с целью оставить след в истории, то зачем нужно творчество? 

Автор текста набирает сообщение…

Творят не для того, чтобы наслаждаться славой в загробной жизни. Творят, чтобы насладиться процессом творчества при жизни. 

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Не мелковато ли для сверхзадачи? 

Автор текста набирает сообщение…

Жизнь это полигон для сбора картин и образов, которые ты заберешь с собой в упомянутую тобой всуе вечность. Съемочная площадка, где каждый монтирует себе фильм, который будет смотреть после смерти.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Если всю жизнь провести в мечтах, много материала не собрать.

Автор текста набирает сообщение…

Мечты это тоже материал.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Зачем тогда так усложнять - делать крюк и проживать реальную жизнь?

Автор текста набирает сообщение…

Без реального мозга нечем мечтать.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Каждый архитектор собственной вечности?

Автор текста набирает сообщение…

Это та же концепция рая и ада с тем лишь отличием, что в этом случае у каждого будет свой собственноручно оформленный рай или ад.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Не опустеют ли ады? А как же возмездие за земные грехи?

Автор текста набирает сообщение…

О, люди мастерски громоздят ады. Да и с таким раем, каким его представляет подавляющее большинство людей, ада не нужно.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Но этих людей такой вариант рая вполне устраивает.

Автор текста набирает сообщение…

Что говорит о том, что эти люди уже достаточно наказаны.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Жизнь нужна, чтобы увидеть побольше снов перед тем, как уснуть вечным сном. Так себе перспектива. И так себе философская концепция.

Автор текста набирает сообщение…

Не лучше и не хуже прочих, но могу предложить и другую. Люди это... пчелы, собирающие пыльцу красоты для бога.

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Почему он тогда не занимается селекцией - большинство его пчел безнадежно профнепригодны?

Автор текста набирает сообщение…

С каждой паршивой овцы по клоку шерсти...

Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…

Честно говоря, божья пчелка - концепция как-то тоже не ахти, нет?

Автор текста набирает сообщение…

Создавать красоту и быть благодарным ее потребителем - это лучшее, что может быть.

 

 

Вопросов было много, но ответы на них перестали быть интересны. Учитель был рядом, а все остальное - так ли это важно? 

Все позади. Она сделала, что должно. Она выбралась из ада. Она отправляется домой. С ним.

Учитель. Благодаря ему она стала сильнее. Великий учитель. Благодаря ему она стала умнее. Любимый учитель. Благодаря ему она стала лучше.

Она слушала его, жадно ловила каждое слово, впитывала все до последней капли и готова была вбирать еще и еще.

В черных глазах учителя вспыхивали оранжевые отблески костра, время от времени, когда он улыбался, крошечные огненные искорки бликовали на его красивых белых зубах.

Учитель. Любимый учитель.

Любимый.

И хотя уже было все это: была эта его «моя девочка», было его внезапное ночное вторжение в лесную хижину, когда она, полуголая, металась по комнате в поисках какой-нибудь одежды, была разрезанная юбка - хотя все это было, и казалось, что… но она не могла знать этого наверняка.   

Учитель?..

Он говорил и говорил, и время от времени улыбался, и его красивые губы влажно поблескивали в свете огня, и влажно поблескивали его красивые зубы, и так хотелось… Но не сможет же она. Сама. Первой.

Учитель?

И вдруг она поняла, что он… не не хочет. Он... не решается.

О боги, да он же не не думает об этом - боги, да он же боится ее поцеловать!

Неужели он не понимает, что если не он, она не сделает этого, потому что ничего более непредставимого она и представить себе не может: самой поцеловать его - учителя, полубога - к черту - бога!

Учитель!

Ты не можешь не видеть, как я хочу этого!

Ты не можешь не видеть, как я этого боюсь…

Учитель замолчал. Посмотрел ей в глаза. Перестал улыбаться.

Тот самый момент. Который называют «время остановилось». Когда ты понимаешь, что вилка возможностей пройдена. Ты еще совсем-совсем близко к точке невозврата, ты, по-сути, все еще в ней, еще ничего не произошло, всего лишь колеса чуть повернулись в сторону выбраннного направления, но процесс запущен и теперь уже цепь событий может развиваться только строго определенным, заданным сделанным выбором образом. Первая костяшка упала и осталось лишь проследить взглядом за волной падающих костяшек, пока не упадет последняя из них. Томительное ожидание неминуемого - и желаемого - вкупе с паническим рефлекторным позывом отпрыгнуть, юркнуть в норку, сдать назад, пока не поздно, пока трансформация реальности не стала необратимой, пока не наступила новая - неизвестная, и как все неизвестное, пугающая - действительность, в которой будешь такой же изменившийся, другой, новый ты, отличающийся от себя прежнего сам себе незнакомец.

Учитель начал - как же может замедляться и растягиваться время! - движение навстречу: боги, сколько времени может занимать процесс приближения лица к лицу, если люди сидят вплотную друг к другу?

Медленно: секунда кажется не щелчком, а цилиндром, состоящим из нарезанных пластинок микродолей секунды, каждую из которых ты поочередно фиксируешь, не пропуская, одну за одной - его глаза все - хотя куда уж - ближе.

Ну же!

Пляшут искорки на радужках.

Его лицо.

Его губы, вот-вот

…сонные ночные деревенские окрестности огласил истошный оглушительный крик. Кричала мама:

- Ты где волочишься? Мы с отцом уже всех знакомых обзвонили и весь город объехали! А ну живо домой!

Вопрос «А ваша матушка не выскочит на крыльцо с поганой метлой, юная леди?» ее новоиспеченный кавалер задал ей в течение вечера несколько раз, раз пять, не меньше. Не потому, что он в самом деле опасался родительского «ремня»: эта шутка казалась ему необычайно остроумной и было видно, что молодому человеку нравилось острить подобным образом, так что он не мог отказать себе в этом маленьком нехитром удовольствии.

Ее юного незадачливого кавалера как ветром сдуло, она даже не успела уловить, в каком именно направлении он скрылся - парень как будто просто растворился в темноте. Она с ужасом представила, как будет смотреть ему глаза при следующей встрече: незазорные в провинциальном городке публичные выяснения отношений на потеху соседям, наверняка и в ту минуту сладострастно прильнувшим к окнам, всегда казались ей запредельно, нестерпимо унизительными.

Настроение, и без того неоднозначное, было испорчено, но в юности легко - почти - и запросто удается убедить себя, что вульгарная ситуация не вульгарная, а курьезная и смешная, и что в любом случае этот незначительный инцидент стоил волшебного свидания: заглушить подспудные сомнения в том, что свидание было волшебным, в юности тоже довольно несложно. В мои года не должно сметь свои суждения иметь и против стереотипов переть, а стереотипы незыблемы и недвусмысленны - свидание это нечто волшебное и всеми вожделенное, а безобразная сцена это просто забавный анекдот из жизни. Именно как анекдот она потом этот случай и рассказывала подружкам, а живописуя свой первый поцелуй всегда мечтательно закатывала глаза и загадочно улыбалась.

Ее первая любовь учился в выпускном классе, был круглым отличником и очень привлекательным молодым человеком при этом: следовательно, был самой завидной партией и первым парнем на селе. Поклонницы осаждали звездного мальчика, заваливая любовными записками и названивая на домашний телефон, номер которого выведывали посредством всевозможных шпионских ухищрений. Но на школьной дискотеке он пригласил на медленный танец ее, а потом - сам! - предложил проводить до дома, хотя, избалованный женским вниманием, инициативы - не царское это дело - никогда не проявлял. Безусловно, такое не могло не польстить самолюбию, к тому же, молодой человек и вправду был очень симпатичный и не деревенщина, а потому это спонтанное первое свидание вроде как искренне волновало и воодушевляло. Однако парадоксальное подсознательное сопротивление в течение всего вечера присутствовало тоже: она боялась какой-нибудь обидной - от него этого вполне можно было ожидать - бестактности с его стороны, боялась выставить себя - хотя от напряжения и волнения это было неизбежно - недалекой дурочкой и изнывала от повисших пауз. Она замерзла и устала, хотелось спать, от понимания, что дома здорово влетит за опоздание, била дрожь, она нервически хихикала и невпопад вставляла неуклюжие, лишь бы хоть что-то сказать, реплики.

Молодой человек, конечно, был кумиром и до обмороков нравился многим девчонкам, но для возникновения влечения - чего она на тот момент еще не знала - нужно, чтобы партнер нравился тебе, а не окружающим, а так ли это было в ее случае, оставалось вопросом открытым. Внешне нравился, но нравилось ли ей в нем что-то еще, кроме его внешности и завистливых девичьих взглядов, просверливших ей всю спину за время дискотеки?

По дороге домой они несколько раз присаживались на попадавшиеся им по пути уличные скамейки, чтобы немного отдохнуть и потянуть время: расстояние от школы до ее дома было совсем небольшим. Как выяснилось позже, потянуть время им удалось весьма успешно: дискотека закончилась в десять вечера, домой же она пришла за полночь - неудивительно, что родители так переполошились.

- Ну вы хоть целовались? - тормошила ее на следующий день Танька, требуя пикантных подробностей. - Ну и как? Тебе понравилось? Это… приятно?

Понравилось ли ей целоваться с самым красивым мальчиком школы старше ее на четыре года?

А ведь не понравилось.

Во-первых, молодой человек был все-таки чересчур самовлюблен и ничуть не стеснялся то и дело - мимоходом, исподволь - чем-нибудь прихвастнуть, похвалиться и еще как-нибудь нет-нет, да и продемонстрировать к месту и не к месту свое превосходство. Его нисколько не смущало называть себя - с псевдоиронией, конечно, но тем не менее - ни много, ни мало гением, это утомляло и раздражало. Во-вторых, несмотря на его, казалось бы, начитанность и эрудицию, с ним не о чем было говорить, у них не было общих тем, а абстрактные научные факты, которые он приводил, он рассказывал не столько для того, чтобы развлечь и удивить ее, сколько для того, чтобы, опять же, впечатлить своими энциклопедическими познаниями. Его собственные рассуждения при этом для такого умника оригинальностью не отличались и состояли преимущественно из клише и штампов: одним словом, положа руку на сердце, ей было с ним скучно.

А когда они подошли ко двору ее дома, оказалось, что аккурат за то время, пока она отсутствовала, родители растрясли на грядках… органическое удобрение, наполнявшее воздух характерным забористым амбре, никак не способствовавшим созданию романтической атмосферы. Страшно сконфуженная, она потащила своего нового друга прочь от их двора, вглубь сквера, где и состоялось эпохальное событие.

Первый поцелуй.

Именно там, в сквере, произошло «в-третьих». Молодой человек был ниже ее ростом, и их обоих это отчаянно смущало, хотя они и не показывали вида. Она сутулилась и всю дорогу шла фактически вприсядку, чтобы быть хоть чуть-чуть ниже: на лавочки они, к слову, так часто присаживались еще и по этой причине - мышцы икр и спины от такой специфической ходьбы сводило судорогой и жгло огнем, к тому же в положении сидя разница в росте нивелировалась. В сквере скамеек не было и находчивый молодой человек вышел из положения, заняв позицию на небольшой возвышенности - на кочке, если называть вещи своими именами - стоять на которой было, само собой, неудобно. Юный герой-любовник слегка пошатывался и соскальзывал, всеми силами пытаясь сохранять при этом невозмутимый непринужденный вид.

Она лихорадочно запрещала себе замечать и осознавать комичность происходящего, хотя на периферии сознания чертиками из табакерки скакали хлесткие бабушкины фразочки: узнав, что внучке нравится низкорослый парень - братик проболтался - бабушка высказалась в характерной для нее манере - «Маленький, но ебкий!».

Для бабушкиного менталитета такое мировосприятие было вполне органичным, и бабушке это шло, но вот в ее системе координат низведение настолько высоких материй до такого ветеринарного уровня вызывало практически травматический шок. И дело было даже не в ее эльфийской утонченности, хотя и в этом тоже, сколько в осознании, насколько легко - просто одним щелчком пальцев - можно поменять фильтры, сменить полюса, сделать белое черным, подрисовать усы портрету и опошлить любой шедевр. Мир, каким она хотела бы его видеть, был намного красивее, и для того, чтобы он был таким, ничего особенного не требовалось: чтобы сделать мир красивее, не нужно сверхусилий, более чем достаточно просто не прилагать усилий, чтобы намеренно изуродовать его.

Ну и под занавес - завершившее вечер феерическое явление родительницы на крыльце аккурат в тот момент, когда ее кавалер еще не успел договорить своего какого-то там по счету «А не выскочит ли на крыльцо с поганой метлой ваша матушка, юная леди?». А, и - да, он действительно называл ее в течение всего вечера «юной леди», позер, - а вот это, пожалуй, вполне тянуло на «в-четвертых»…

А еще громко урчало в животе от голода. А еще она вся взмокла, словно весь вечер разгружала вагоны, и окончательно окоченела. И проклятая узкая юбка все время ползла вверх и ее приходилось постоянно одергивать. И на колготке побежала «стрелка». И помада размазалась. Одним словом, как оказалось, на свидании ты испытываешь какие угодно эмоции, кроме воспетого в мелодрамах и романах упоения близостью с партнером.

Все было тотально, буквально во всем, в каждой мелочи, не как в кино - и вот как было признаться, как на духу, во всем этом Таньке? - привирать и приукрашивать она никогда не умела.

- Ну расскажи, ну расскажи! - не унималась между тем Танька, начиная не понарошку дуться. - Как это было? Как он сделал это? Просто взял и… да?

Ей не хотелось возвращаться во вчерашнее событие, но картина с телепающимся на кочке прекрасным принцем стояла перед глазами, пахнущая свежайшей, еще не высохшей краской.

- Можно тебя кое о чем спросить? - нагнетая интригу, издалека начал молодой человек.

- Можно.

- Точно?

- Спрашивай!

- Точно-точно можно?

- Да, о чем ты хотел спросить?

- Не скажу!

- Скажи!

- Не скажу!

- Говори! Ну говори! Ну говори, а то я обижусь!

- Точно?

- Да!

- Правда?

- Говори!

- Правда-правда можно?

- Можно!

- Честно-честно?

- Ну!

- Честное пионерское? 

- Говори уже!

- Можно...

- Что?

- Тебя...

- По...

- Ну?..

- …це…

Пауза.

- …ло…

Пауза.

- вать?

- Я не умею, - вдруг честно призналась она, хотя, не отреагируй она непроизвольно и возникни необходимость реагировать произвольно, как ей ответить на этот вопрос, она бы не нашлась.

Не ожидавший такой искренности и откровенности, молодой человек на секунду опешил:  

- Мне казалось ты... опытная.

Забавно, что он употребил это слово и забавно, что он ждал подобной опытности от нее, ведь она была намного младше. Она была уверена, что неубедительно строит из себя бывалую рокенрольщицу, которой сам черт не брат - ан нет, фальши в ее актерской игре ее толстокожий наивный ухажер не почувствовал. Она испытала очередное за вечер сильнейшее разочарование - она рассчитывала, что инициатива и дальше будет принадлежать тому, кто все это начал: знай она, что отвественность за продолжение действа повесят на нее, она не стала бы ввязываться в эту сомнительную авантюру.

Весь ее опыт в этих вопросах заключался в единственном мастер-классе, который как-то провела для нее Танька, игравшая в общежитии спортивного училища в бутылочку со старшеклассниками-биатлонистами, а потому уже обладавшая некоторыми познаниями и навыками. С заправским видом Танька поставила перед зеркалом в прихожей стул, села на него и приглашающе похлопала по своим тощим бедрам. Безостановочно нервически хихикая, она села подружке на колени, Танька обняла ее за талию и приблизилась к ее лицу - она шарахнулась. Танька снова попробовала приблизиться - она снова отшатнулась, и так продолжалось несколько раз. Каждый раз Танька порывалась свернуть безнадежную лавочку и прекратить безрезультатное обучение, но она начинала уговаривать - давай еще разок, я больше не буду. В итоге Танька прикоснулась губами к ее плотно сжатым губам.

- Открой немного рот, - деловым учительским тоном строго потребовала ее наставница.

Она послушно чуть расслабила челюсти и кончик языка подружки скользнул у нее между губ.

- Фуу! - закричала она, вытирая рот, Танька в сердцах столкнула бестолковую ученицу со своих колен:

- Да иди ты нафиг! Сама же просила! 

Делать нечего, нужно было как-то выходить из ситуации и она уже приготовилась было взять все в свои руки, надеясь, что несмотря на полученный у Таньки незачет, какое-никакое общее представление она все же для себя составила и кое-что усвоила. Но молодой человек, надо отдать должное, насильно принуждать ее к руководству процессом не стал. Он сам обнял ее и одновременно решительно-несмело прикоснулся губами к ее губам. Его пальцы неумело, но поразительно бесстрашно потянули ткань ее блузки, заправленной в юбку, проникли в зазор и коснулись ее горячей обнаженной кожи. Она вздрогнула и ударилась - совсем легонько, но это вызвало новый приступ дикого смущения - своими зубами о его зубы.

- Целоваться вы, юная леди, действительно не умеете, - улыбнулся он, как будто он умел.

Его пальцы между тем скользнули выше, к лопаткам.

- Ты не носишь лифчик? - удивился он, она же уже совсем ничего не соображала от волнения.

- Уже поздно. Продолжим завтра, юная леди, - вдруг остановил сам себя молодой человек, словно напуганный собственной дерзостью и ее растерянным несопротивлением, как бы разрешавшим дойти туда, куда он явно не рассчитывал добраться, и оказавшись где, не знал, что с этим делать и как быть дальше.    

Она вдруг поняла, что не хочет отпускать его: в ней возник синдром соучастника преступления, нести бремя последствий которого - раскаяние в содеянном, самобичевание и страх разоблачения - легче, ясное дело, вдвоем. От мысли, что вот-вот придется остаться в одиночку таким - сделавшим это - темнело в глазах и стучало в висках.

- Я позвоню завтра, - пообещал молодой человек, и на его красивых ровных белых зубах вспыхнул крошечный оранжевый блик от света уличного фонаря - что-что, а это на самом деле имело место: молодой человек был очень хорош собой.

Таньке ничего из этого она рассказывать не стала, не подозревая, что аккурат этим своим утаиванием нестрашных тайн заставляет подружку начать подозревать ее в том, что на ее первом невинном свидании произошли вещи куда более... требующие быть сохраненными в тайне.

- Давай по телефону поназыляемся, - предложила она Таньке, чтобы отвлечь внимание подружки от щекотливой темы, столь живо интересовавшей пубертатную любопытную Варвару.

«Назыляться» - это было бесконечно странное, но очень популярное среди их сверстников развлечение. Заключалось оно в следующем: на телефоне набиралась определенная или произвольная комбинация цифр, а когда на том конце провода снимали трубку, следовало прокричать что-то наподобие «Завтра ты умрешь!», похрюкать или издать какой-нибудь пищеварительный звук. Если же духа на «аудио»-провокацию не хватало, можно было просто набирать один и тот же номер снова и снова и бросать трубку, едва в ней начинали раздаваться крики доведенной до белого каления жертвы телефонного терроризма. Сколь-нибудь вразумительно объяснить, что именно доставляло удовольствие в том, чтобы донимать незнакомого человека почем зря, никто из грешивших подобными высокоинтеллектуальными забавами малолетних пакостников объяснить не сумел бы, тем более, что удовольствие это было крайне сомнительным: чаще всего хулиган прокручивал телефонный диск, не помня себя от страха.

Танька лишь вяло отмахнулась.

- Да ну, надоело!

- Поехали на наш островок, - внесла очередное предложение она.

«Наш островок» был их с Танькой личным тайным убежищем, про который они никому не рассказывали и приезжали туда только вдвоем. Островом, строго говоря, «наш островок» не был - это был небольшой холмик, с одной стороны омываемый рекой, а с трех остальных хорошо укрытый от посторонних глаз густыми кустами и соснами. У подножия этого холма они разводили костры и жарили картошку с салом на углях, лазали по удобным сосновым веткам, а также занимались растяжкой и дилетантской акробатикой: тянули шпагаты, пытались научиться делать стойку на руках и «колесо». Они называли это «Клуб ниндзя»: очарованные супер-способностями Жана Клода ван Дамма и прочими «американскими ниндзями» и «белыми самураями», подружки страстно мечтали о такой же или хотя бы отдаленно похожей физической форме.

Поначалу «Клуб ниндзя» базировался на чердаке бани, которую начал строить у себя во дворе ее дед. На чердаке сруба вкусно пахло древесиной, лежали бог весть откуда взявшиеся гантели и уж тем более бог весть откуда взявшиеся наинастоящие нунчаки, пожертвованные клубу - в качестве неустойки и с целью получения индульгенции - Катькой, самым неисполнительным членом клуба, злостной прогульщицей и халтурщицей. Там же, прикрепленные к балке, висели листы бумаги с иероглифами, срисованными с плакатов, подсмотренными в фильмах о мастерах восточных боевых искусств.

Но бабушка не одобряла подобного времяпрепровождения: с раннего детства приученная к каторжному деревенскому труду, всю жизнь проработавшая на заводе в советской стране с ее бесчеловечным эксплуататорским культом ударного труда, бабушка всю жизнь была страшно скупа на энергию - в деревне все жизненные силы расходовались исключительно на те виды деятельности, от которых напрямую и в самом прямом смысле слова зависело выживание. Идея тратить драгоценные не неистощимые ресурсы организма на спорт казалась бабушке преступно нецелевым их расходованием и невообразимым абсурдом. «Херня на постном масле» - так называла это бабушка: она не то, чтобы запрещала девочкам упражняться, просто язвительно подтрунивала над ними, а это вызывало желание не попадать в поле зрения неподготовленного неискушенного зрителя.     

- Что мы там будем делать? - со скукой в голосе отозвалась Танька.

- Можем покурить.

- У тебя есть?

Как раз накануне ей удалось стащить пару красивых длинных сигарет из пачки на столе начальника мамы, пока мама с владельцем пачки выходили из кабинета в цех по какой-то производственной надобности.

Какое-то время Танька в задумчивости раскачивалась на стуле. Ожидая ответа, она наблюдала за тем, как Танька накручивает на указательный палец прядку своих волос. Она любила наблюдать за людьми, ее завораживала человеческая мимика, ей нравилось подмечать - и перенимать - малейшие симпатичные жесты, прищуры, движения бровей, полуулыбки. Своих собственных отличительных особенностей, как, например, поглаживать подушечкой среднего пальца руки указательный палец - она ужасно стеснялась и в присутствии посторонних старалась себе не позволять, как проявления чего-то сугубо индивидуального, из разряда «никто так не делает», за что так любят ухватиться и карикатуризировать мастера татуажа усов чужим портретам.

Некрасивых людей, как, впрочем, и красивых, в сущности, не бывает. Самое привлекательное лицо может стать отталкивающим при некоторых выражениях, в то время как лица, на которых «боженька уснул», могут иметь невероятно обворожительные черты. Красота, как и некрасивость - это, скорее, специфическая аура, микроклимат, который создает вокруг себя человек, сплав интеллекта, чувства юмора, мировоззрения, темперамента и характера - внутренний каркас, от которого зависит, как будет проявлять себя внешнее покрытие-оболочка.

После долгих колебаний ехать на «наш островок» Танька тоже отказалась. В последнее время она постоянно отказывалась от всех предложений - подружки виделись все реже и реже, а их встречи делались все короче: вот и в тот день Танька согласилась увидеться только лишь для того, чтобы разведать, чем закончилась эпопея с резонансными проводами. Задание выяснить все подробности Таньке дала ее новая, стремительно становившаяся лучшей, подруга - одна из самых фанатичных поклонниц школьного красавчика-«гения». Не простив внимания последнего к сопернице, подлая ревнивая фурия из мести настроит Таньку против бывшей лучшей подруги, и Танька окончательно разорвет отношения с ней. 

На самом деле их дружба прекратится по той простой причине, что закончится их тринадцатилетие, неповторимый и ни с чем не сравнимый, несмотря на свою быстротечность, навсегда запоминающийся этап в жизни, когда ты - уже и еще - обладаешь удивительнейшей суперспособностью... ускользать от реальности, просачиваться сквозь нее. Не выпадать из здесь и сейчас, а как бы добавлять в свой трехмерный мир еще одно измерение, дополнительный слой, восприятие которого осуществляется какими-то другими органами чувств и дарит совсем другие ощущения. С возрастом эта способность утрачивается, эти органы атрофируются, но она научится использовать собственные воспоминания как тайный ход в эту расширенную версию реальности. И всякий раз, садясь писать, она будет переживать все те знакомые любимые состояния: ощущение проворота, сдвига по оси четвертого измерения и активизацию электрических импульсов в каких-то других рецепторах.

Говорят, клетки человеческого организма полностью обновляются - в этом месте какой-нибудь придира-биолог шумно причмокнет и выразительно закатит глаза - каждые семь лет. Но даже если какая-то незначительная часть клеток и не обновляется так часто, все равно с этой точки зрения каждые семь лет ты становишься в буквальном смысле другим человеком. К своему четырнадцатилетию они с Танькой подошли заготовками их будущей личности, еще далекими до завершения формирования, но уже четко определившимися, по какому пути это формирование пойдет: они стали разными. 

Какое-то время она будет пытаться вернуть Таньку и в своих методах не погнушается эмоциональным шантажом и самой топорной манипуляцией. Для начала она нанесет себе крошечную царапину на запястье - больно, черт! - но выступившая капля крови даст моральное основание говоряще - даже кричаще - живописно перевязать руку бинтом. Который потом в школе она будет время от времени обнажать, подергивая - как бы забыв о повязке - рукав и снова быстро испуганно - никто не видел? - опуская его. Однажды она заметит ироничную ухмылку на танькином лице - Танька подобные дешевые уловки видела насквозь: она и сама какое-то время ходила с бинтом на обоих запястьях.

На этом она не остановится и напишет Таньке письмо, в котором выкрутит душещипательность до предела. На письмо она капнет несколько капель соленой воды - она искренне пыталась расплакаться и залить бумагу слезами по-настоящему, но не вышло. Воду она предусмотрительно подсолит специально - вдруг Танька решит провести экспертизу подлинности и лизнет послание? Но мелованная бумага не впитала влагу и нужных разводов не получилось: Танька не догадалась о том, что некоторая покарябанность листа должна была сообщить о капавших на него слезах, которые автор письма не смог сдержать.    

С ее первой любовью они тоже расстались в то же время - после первого же свидания. Молодой человек не позвонил ей на следующий день, хотя обещал. Как выяснится много лет спустя во время случайной встречи, молодого человека положили в больницу с аппендицитом и он элементарно не мог позвонить, а она решила, что он бросил ее. Молодой человек в свою очередь обиделся на нее за то, что ее ни на толику не обеспокоило его исчезновение и она даже не попыталась разузнать, что с ним стряслось. Ее бездействие он расценил как проявление безразличия, а потому не стал звонить и после выписки, и в этих своих выводах он был не так уж и далек от истины: предательство Таньки было настолько болезненным ударом, что все остальное перестало иметь для нее значение. К тому же разъяренная ревнивица, отбившая у нее Таньку, устроила ей травлю с письмами с угрозами, поливанием помоями в глаза и за глаза, пощечинами и подножками, науськиванием на нее одноклассников и коллаборациями с ее заклятыми старинными недоброжелателями - она настолько боялась ходить в школу, что начала - ноги просто не шли - безбожно прогуливать. Прогуляла она в итоге чуть ли не всю четверть целиком: даже не верится, что это не привлекало внимания учителей на протяжении такого немыслимо долгого времени. Когда же все вскрылось, разразился такой грандиозный скандал, что ей тем более стало не до любовных томлений...

Много, много лет спустя, уже взрослыми, даже более того - уже сделавшись матерями уже повзрослевших детей, они с Танькой возобновят общение. Они будут видеться редко, когда по счастливому стечению обстоятельств пересекутся, приехав проведать родителей, в родном городке. Каждый раз Танька в приступе ностальгии будет тащить ее на «наш островок», но она, не склонная к сентиментальности, будет отнекиваться - ну посмотри как там все заросло, там же клещи нас до костей обглодают!

Однажды они встретятся в полдень и будут гулять, время от времени закуривая по новой сигарете, пока Танька не спросит ее, не пора ли им уже по домам, а когда она искренне удивится, с чего вдруг подружка так быстро засобиралась домой, Танька просто молча покажет ей часы: стрелки будут показывать десять вечера. И как тридцать лет назад она заспешит домой, подгоняемая, смешно сказать, давно забытым детским страхом - как же сейчас влетит за то, что она так задержалась!

В тот год зигокактус, привезенный от Катьки в незапамятные времена и преотлично в свое время прижившийся, несмотря на свой почтенный - больше четверти века - возраст, зацветет необычно пышно и будет весь усыпан крупными пурпурными цветами. И даже более того, он отцветет в то страшное лето - лето, когда после тяжелой болезни не станет мамы - дважды подряд.

Танька ничуть не изменится с возрастом, останется таким же угловатым тринадцатилетним подростком с почти плоской грудью, короткой мальчишечьей стрижкой, и так же, как раньше, не будет пользоваться косметикой и носить украшений: только джинсы, футболка, рюкзак, лаконичные, без изысков, часы на руке.

Она ни на секунду не кривила душой, когда утверждала, что никогда не испытывала обиды на Таньку. Да, тогда было очень больно, но за время их невероятной дружбы она приобрела нечто несопоставимо более ценное и это осталось с ней навсегда, не тускнея и не утрачивая своего хрустального кристаллического сверкания, в то время как горечь первой детской утраты с годами совершенно выветрилась.

В детстве у нее была шкатулка, в которой хранились ее любимые заколки, сережки, часики и колечки. Педант и перфекционист, она каждый день наводила в шкатулке идеальный порядок, складывая содержимое безукоризненно ровными рядочками. Однажды она потеряла одну заколку, очень красивую и уникальную, одну из самых, если не самую любимую. Потеря была очень ощутимой, и хотя вся остальная часть ее драгоценностей оставалась на своих местах в целости и сохранности, в ней возникло непримиримое отрицание - ну тогда и всего остального мне не надо! Все или ничего!

С возрастом она научилась справляться с этим категорическим неприятием нарушений заведенного порядка и лишений как одной из крайних форм этих нарушений. Научилась отпускать. Научилась терять.

Сначала ты привыкаешь терять вещи.

Потом питомцев.

Потом друзей.

Потом родных.

Внешний мир может отнять у тебя абсолютно все. Но есть что-то, что никто никогда не сможет забрать у тебя. То, что ты сам решишь взять из своего прошлого и оставить себе. Скорбь по утраченному или радость когдатошнего обладания. Когда-то полученные раны или лучшие моменты. Крупицы красоты или прогоршни уродства. Твои воспоминания - тайные ходы в иные реальности, которые каждый творит себе сам - и только тебе решать, по какому из этих проходов пойти. 

 

 

Другие материалы в этой категории: « Плохойая

Дополнительная информация