Внутри

Плещеницы, 1993 - 2017

 

«Вот так, подобно призракам без плоти, 
Когда-нибудь растают, словно дым, 
И тучами увенчанные горы, 
И горделивые дворцы и храмы, 
И даже весь – о да, весь шар земной. 
И как от этих бестелесных масок, 
От них не сохранится и следа. 
Мы созданы из вещества того же, 
Что наши сны. И сном окружена 
Вся наша маленькая жизнь...»

 

(Уильям Шекспир, «Буря»)

 

 

 

1. Приключения спинного мозга

 

 

И еще не известно, какой из них более реальный.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Вымышленного мира нет.

(Автор текста набирает сообщение…)

Есть то, что ты чувствуешь. Нет того, чего не ощущаешь.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Даже если оно на самом деле объективно есть?

(Автор текста набирает сообщение…)

Есть только иллюзии, фантазии о будущем и воспоминания о прошлом, в котором ты фантазировал о будущем. Мечты, перетекающие в воспоминания о мечтах.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Воспоминания о прошлом – это задокументированная мозгом череда событий, имевших место быть в некогда настоящем: бывших, в смысле – произошедших на самом деле.

(Автор текста набирает сообщение…)

Воспоминания – лишь ретушь, наложенная на фотоизображение. Сказка, рассказанная тебе твоим мозгом о жизни, которой у тебя никогда не было. Чем скучнее и невыразительнее окружающая действительность, чем гуще будет ретушь. Мозг компенсирует себе отсутствие ярких впечатлений, продуцируя искусственные, выдуманные.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Пусть и значительно отредактированное сознанием, воспоминание изначально, в сути своей – это реальный факт: может быть, действительно менее красочный и значительный, но существовавший в реальной физической действительности. Ретушь невозможно наложить на пустоту.

(Автор текста набирает сообщение…)

Реальная жизнь и есть пустота. И каждый заполняет ее в меру своего воображения – придавая ценность вещам и придумывая смыслы действиям – своим собственным и чужим. Каждый может дать себе сам все, что хочет.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

То есть, может придумать все, что хочет?

(Автор текста набирает сообщение…)

Это почти одно и то же.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Ты предлагаешь жить в мечтах?

(Автор текста набирает сообщение…)

Я хочу сказать, что мы все живем в мечтах.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

 

                                                                                                                      

Единственным источником освещения в подвале был струившийся с верхнего этажа свет, едва достигавший основания винтовой лестницы.

Уже в шаге от последней, нижней ступеньки – плотная, «волокнистая», физически ощутимая – поджидающая - темнота.

Просто запретить себе думать о чем-либо. Прекратить всю мыслительную работу сознания. Самое главное – контролировать дыхание. Спокойное, ровное дыхание обманывает ум – он «думает», что, раз тебе не страшно, значит, причин для страха нет.

Нельзя дать почувствовать твой страх тьме перед тобой.

Учитель говорил, что мысли человеческого мозга способны спровоцировать трансформацию окружающей действительности. Дело не в магии – никакой эзотерики - дрожь тела, ничтожнейшие вибрации воздуха, вызванные учащенным сердцебиением, запах секрета потовых желез, продукты распада гормонов в крови, выводимые наружу легкими с углекислым газом – все это совершенно материально, это все молекулы и атомы, которые вступают во взаимодействие с молекулами и атомами атмосферы, вызывая изменения и события, незаметные для человеческого глаза не столько даже потому, что они незначительны, сколько, скорее, потому, что они настолько удалены друг от друга во времени и пространстве, что отследить причинно-следственные связи становится практически невозможно.

Люди не чувствительны к этому процессу преобразования, физически не способны ощущать, как перестраиваются атомы в кристаллических решетках объектов окружающего мира.

Люди - но не они.

Люди, но не она.

Сейчас - пока - океан атомов вокруг относительно стабилен.

Нельзя нарушить это равновесие.

Человеческое тело, безусловно - наверное? - талантливо сработанное устройство, но пользование им имеет ряд серьезных неудобств. Управляемое нейромедиаторами и прочими химическими соединениями, оно не подчиняется требованиям разума: даже понимая всю непродуктивность, а зачастую и вовсе деструктивность эмоции, усилием воли прекратить ее не можешь. Пока фильтры организма не нейтрализуют выброшенный в кровь гормональный «коктейль», существующее словно параллельно сознанию тело так и будет и колотить дрожь, и с тебя так и будет литься ручьем, а позвоночный столб – от позвонка к позвонку от самого основания черепной коробки до крестца - так и будет сковывать льдом. Единственное, на что ты, относительно, можешь повлиять, – это попробовать предотвратить распоряжение центральной нервной системы произвести и впрыснуть в кровь ненужный тебе химический состав.    

Шагнуть вперед в самую глубину сырой склепной черноты со змеящимися, как струи в клубах дыма, угольными сгустками в ней. Не наткнуться бы на всякий ржавый лом, громоздящийся вокруг, едва угадываемые контуры которого, колеблющиеся в глазах от собственных шагов, и кажутся теми самыми сгустками-уплотнениями «спрутовьего» «тела» темноты.

«Иди на запах холодной воды», - говорил учитель. «Воду надо отворить», - звучали в голове его слова.

«Нужно пустить кровь больному организму мира».

Это все, что ей нужно знать о ее миссии. «Сделай, что должно, и возвращайся обратно».

Непослушными негибкими пальцами нащупать ручку нужной двери. Перешагнуть за порог.

В висящем на стене над раковиной зеркале - ее собственное отражение, пятно еще более концентрированной, по сравнению с окружающей, черноты.

Иди на запах холодной воды.

На ощупь найденный в темноте кран. Звук ударившей в раковину струи. Холод завесы влаги, распыленной вокруг извергающейся под напором воды.

Кровь, а вдруг это кровь - надо пустить кровь больному организму мира - сводящая с ума алая кровь льется в темноте на ее руки, изливается полноводным потоком, разлетаясь тяжелыми брызгами в мир и расталкивая галактики атомов вокруг?

«Океан» темноты пришел в движение, по его глади заколыхалась едва заметная, но чертовски опасная рябь.

Нет, прекрати. Это вода. Просто вода. Кровь гуще. Более тяжелая. И более липкая. Да и не может это быть кровь! Это вода. Обычная вода.

Дело сделано. Не испорти все!

Нет, никаких резких и быстрых движений. Обратный путь до лестницы – главное не побежать и не оглядываться назад: повернуться будет значить признать, что тебе страшно, и ослабить тем самым уверенность мозга в том, что причин для страха нет, - дамбы, которыми он отгородился от этой мысли, могут не выдержать бешеного напора, могут дрогнуть, пойти трещинами, и страх хлынет стометровой волной, затапливая доводы рассудка, смывая остатки воли, заливая все резервные, аварийные хранилища здравого смысла...

Проклятое человеческое тело, и без того неловкое, и еще более неповоротливое и неуклюжее в состоянии подступающей паники!

Проклятая лестница, по ней не взбежишь быстро, настолько она узка и отвесна! Развернуться спиной и начать подъем задом, чтобы держать в поле зрения колышущийся антрацитовый студень за спиной?

Нет. Одно неверное движение и там, за спиной, – там карточный домик. Упадет одна карта, - посыплются все остальные, и рухнет все.

Все дамбы трещат по швам.

Нет.

Там.

За спиной.

Ничего.

Нет.

Не.

Выдумывай.

Опустить ногу на первую скрипучую деревянную ступеньку. Внизу под лестницей, прямо под подошвами стоп - колодец с черной ледяной водой и редкими отзвуками звонкого эха тяжелых, обрывающихся со склизких колодезных стенок капель конденсата.

Ббб-уууууль…

От смертоносных глубин отделяет лишь тонкая доска узкой ступеньки: хищная затаившаяся пасть бездны прямо там. Под твоей босой пяткой. И между толщей воды и твоей теплой ступней из кожи, пульсирующей под ней крови, хрупких человеческих костей и уязвимых волоконцев мышц – лишь тонюсенькая дощечка толщиной в сантиметра полтора, и пара метров могильной высоты.

За спиной – комната, заполненная сгущенной темнотой, с пятном черного, до состояния полного ничто, зеркала в ней.

Собственное дыхание заглушает все остальные едва различимые шорохи и скрипы. Это только твои вдохи и выдохи, или под них маскируется, примешивается – взмеивается -еще что-то по(ту)стороннее?

Дело сделано, осталось только выбраться из этого сырого мрачного подземелья.

Сейчас все, что нужно - просто выбраться отсюда…

…наконец, освещенная дверь со стеклянной вставкой, ручка, нажать, толкнуть дверь от себя, шагнуть внутрь, в свет.

Повернуться, чтобы закрыть за собой.

Лестница уходит в густую и плотную темень – «падает» в нее и пропадает в ней.

Щелчок вошедшей в свое углубление «собачки» замка.

Будто «отсеченные» этим щелчком, щупальца страха, присосавшиеся к позвоночному столбу, вонзив в спинной мозг острые шипы и соединив его тем самым с подвижным, инертно шевелящимся, словно гигантское реликтовое морское животное, мраком внизу, оборвались, беззвучно соскользнули, прыгая по ступенькам, по лестнице вниз…

- Ты где была так долго? – Танька аккуратно складывала видео-кассеты на полке рядом с телевизором.

- В туалет ходила, - она вытерла вспотевшие влажные ладони о джинсы.

От горла до грудной диафрагмы, как кусок не проглоченного льда, внутренние стенки распирало чувство лихорадочного возбуждения от пережитого стресса и несколько истеричного облегчения, что все позади.

Катькин дом был построен на склоне холма, и конструкцию имел необычную: с улицы он был одноэтажным, а со двора, расположенного ниже улицы, - двухэтажным. На первом «недо-этаже» размещались традиционно захламленный гараж-мастерская, кладовка, ванная и туалет. А также колодец прямо под винтовой лестницей, ведущей наверх, в жилые комнаты.

- Там внизу лампочка перегорела. Темно, как у негра в жопе, - это было новое выражение, услышанное в одном из третьесортных боевиков, которыми они, тринадцатилетние «киноманки», засматривались на каникулах днями напролет.

Дурацкая фразочка невероятно ей понравилось, а потому она обрадовалась представившейся, наконец, возможности ввернуть оную в свое высказывание. Бровь Таньки легонько дрогнула от неожиданности, а уголок губ приподнялся в саркастичной полуулыбке: «лихое» ругательство из американского боевика в исполнении девочки-отличницы в интерьерах советской квартиры звучало ненатурально до легкой абсурдности, - она и сама почувствовала это, и пожалела, что ляпнула это.

- Твоя мама звонила, - Танька закончила с кассетами и начала поправлять скомканные покрывала на креслах и диване – последствия их попыток сделать стойку на руках: на диване делать стойку было удобнее, чем на полу.

- Блин. Уже так поздно! Надо ехать. Ты идешь?

- Я обещала Катьке помочь, - как ни в чем ни бывало, Танька продолжала неспешно и добросовестно наводить порядок в комнате.

Она почувствовала жгучую досаду на сложившееся положение вещей, изменить которое была не в силах, так что оставалось только завидовать и злиться: Танька жила по соседству с Катькой, их родители дружили между собой, а потому Таньке можно было оставаться у Катьки хоть до самого позднего вечера. А вот ей еще предстояло пилить через весь городок к себе домой - а это добрых полчаса! – и это при том, что она уже и так страшно опаздывала к тому времени, к которому ей было велено вернуться.

Родители Катьки сильно задерживалась на работе, и их отсутствие создавало ощущение, будто вечер - что и стало бы сигналом, что пора расходиться – еще не наступил. Поэтому правильнее было бы Таньку не ждать, а ехать домой, не теряя больше ни минуты, но хотелось убедиться, что разошлись все, и никто не остался продолжать общаться, веселиться и получать удовольствие от жизни дальше без нее, что было бы нестерпимо нечестно.  

К Катьке они с Танькой приехали, чтобы вместе посмотреть новый «ужастик». Танькины и катькины родители купили вскладчину видео-магнитофон, приобретение слишком дорогое, чтобы потянуть его в одиночку, и две семьи передавали его друг другу по очереди: две недели «видик» был у одних «совладельцев», следующие две – у других. Сейчас обладать «реликвией» настала очередь семьи Катьки.

Приехав в Катьке днем, последнюю гостьи застали в разгар нешуточного скандала с младшим братом. Обнявшись, те кружили по комнате: каждый пытался оттолкнуть противника, но, чтобы не упасть самому, одновременно вцепился в него, ухватив за плечи, и, удерживаясь за соперника от падения, тем самым удерживал от падения и самого соперника. Взаимное отталкивание-притягивание сопровождалась криками и камнепадами оскорблений. Появление свидетелей на процесс экспрессивного выяснения родственных отношений никак не повлияло.

Исчерпав свой убедительный и весьма впечатляющий запас ругательств, во многом почерпнутый, опять же, из американских «боевиков» и «ужастиков», младший брат прибегнул к последнему средству: поднатужившись, он с неожиданно громким залпом испортил воздух.

- Ну и что, ты же сам, придурок, будешь нюхать сейчас все это! – орала озверевшая Катька.

- Свое говно не пахнет! – ржал малолетний наглец, широко раскрывая свой большой рот с толстыми губами и обнажая ряд кривых зубов, которых он, впрочем, нисколько не стеснялся.

Бабушка большеротых людей назвала «лупатыми». Деревенский диалект среди них, современных «городских» подростков, считался явлением «позорным», демонстрирующим забитость и отсталость, а потому не только говорить – даже держать в уме какие-то бабушкины выражения и обороты она себе запрещала: в боевиках герои не ругаются старушечьими обзывалками. Всплывшее в памяти докучливое словечко она гнала вон, но оно – крайне, чего нельзя было отрицать, удачное - снова и снова непотопляемой пробкой всплывало-«выторкивалось» наверх и назойливой рыбкой-прилипалой кружило по поверхности сознания.

Лупатый. Лупатый. Лупатый.

Воспользовавшись тем, что сестра на секунду отвлеклась на приехавших подружек, задиристый паршивец вырвался из ее рук и бросился к выходу. Схватив подвернувшийся под руку предмет – им оказался горшок с цветком - Катька запустила его склочному гаденышу вслед. Тяжелый керамический горшок, не пролетев и метра, рухнул на пол и разбился, лишь разлетелись по полу комья земли и листья раскуроченного растения. Оказавшийся вне зоны поражения грозного метательного снаряда, торжествуя и злорадствуя от того, что, стремясь навредить ему, сестра, в итоге, добавила хлопот только самой себе, заливаясь сардоническим хохотом, «проклятый вонючка» шустрой белкой метнулся на улицу, ловко не запутавшись в занавеске в дверях. Сестра попыталась было рвануть за ним, но куда ей, пышке, бегущей, забавно отставив круглый зад! Прокричав еще что-то дезертиру с крыльца, взбешенная Катька вернулась в дом. Сквозь зубы изрыгая в пространство перед собой картины своего сурового отмщения, суть которых сводилась к тому, чтобы, сильно преувеличивая и сгущая краски, наябедничать о происшествии вечером маме, Катька открыла балкон проветрить комнату, после чего они все вместе, втроем, начали собирать осколки горшка и останки цветка, сметать разлетевшуюся по всей спальне землю и отмывать от мокрой грязи ковер.

Погибшим цветком оказалась не какая-нибудь «плебейская» герань, которую было бы не жалко, - на полу лежали искалеченные алые «раковины» буйно цветшего на момент происшествия зигокактуса.

- Тебе самой от мамы не влетит за разбитый вазон? – спросила она: Катька, видимо, до этого момента не допускавшая мысли о возможности и такого развития событий, задумавшись на долю секунды, отмахнулась.

- Да кому он надо!

- А можно я тогда заберу цветок? Попробую дома посадить. Вдруг приживется?

Катька равнодушно пожала плечами – забирай!

Не худышка, Катька не была красавицей – неправильный, как у брата, прикус, мышиные хвостики жидких, быстро жирнеющих волос, выпуклый лоб, - но она была невероятно обаятельной, смешливой и какой-то очень «мягонькой» и женственной. Женская энергия била в ней через край, часть тела под короткими шортиками с явным трудом умещалась под обтягивающей ее тканью, а уже вполне убедительно заполненный лифчик так и норовил выглянуть из выреза сильно растянутой футболки, то и дело соскальзывавшей то с одного, то с другого гладкого покатого плечика. «Распустила Дуня сиськи!», - перефразируя строчку из песни, дразнила Катьку ее собственная мать: уже в свои тринадцать Катька привлекала повышенное внимание противоположного пола, а по-настоящему независтливая и не ревнивая к чужому благополучию, без воодушевления относящаяся к сплетням, нелицемерно дружелюбная и открытая, самоироничная и жизнерадостная, умеющая получать удовольствие от жизни и не осуждающая за подобное умение других, - Катька удивительным образом даже почти не раздражала представительниц пола своего. По ее поводу не злословили даже самые матерые деревенские «инквизиторы» пенсионного и предпенсионного возраста, эти непоколебимые столпы непрошибаемого беспросветного пещерного ханжества.

Незапланированная уборка заняла приличное количество времени из имеющегося в их распоряжении, из-за чего запланированный «киносеанс» так сильно и задержался.

Закончив с наведением порядка, Танька перемотала остававшуюся в видеомагнитофоне кассету на начало эпизода, в котором главные герои невероятно элегантно, страстно и стильно танцевали танго, передавая друг другу розу, зажатую зубами.

- А давай поучимся так танцевать! – зачарованно глядя на экран, предложила Танька.

Устоять перед таким предложением было выше человеческих возможностей: ее саму тоже буквально завораживало это исполнение. Забыв о срочной необходимости возвращаться домой, она приблизилась к подружке и положила той руку на талию. Тринадцатилетние нескладные подростки, они по очереди «вели» друг друга, в нужных местах «ведущая» партнерша опрокидывала «ведомую» «в прогиб», после чего они снова перематывали кассету в начало засмотренной до дыр сцены, и снова и снова пытались в меру своих сил и сноровки повторить за актерами изысканные отточенные танцевальные па. В какой-то момент, нечаянно сбившись со счета, чья очередь вести, горе-танцовщицы ушли «в прогиб» одновременно обе: звякнули за стеклянными дверцами буфета сотрясенные падением двух костлявых тел «фамильные» хрустальные и фарфоровые сервизы.

- Вы припадочные, что ли? – еще из кухни начала орать привлеченная произведенным грохотом Катька, экстренно готовившая ужин для припозднившихся родителей.

Они с Танькой деланно хохотали, своей чрезмерной показной оживленностью пытаясь заглушить, прежде всего, собственное чувство испуга и неловкости: ситуация и вправду выглядела как-то глупо и стыдновато.

- Поедем мы уже! – потирая ушибленные и ободранные о ковер локти, любительницы танго направились к выходу, где обе, синхронно опустившись на коленки, начали завязывать шнурки на кроссовках.

Лохматая катькина кошка со сбившейся в струпья длинной шерстью потерлась, проходя мимо, об ее ногу твердыми комками своих колтунов. Содрогнувшись, она с брезгливостью оттолкнула от себя неухоженного зверька.

Отношение к котам в маленьком городке было весьма своеобразным: почему-то считалось, что кот в доме как будто непременно должен быть. Он путается под ногами, возле тарелки с едой устраивает раздражающий всех свинарник, а, поскольку все коты в деревне «полудомашние» и на улице проводят столько же, а летом так и намного больше времени, чем в доме, то и вид у питомца чаще всего соответствующий - грязный, вылинявший облезлый беспородный уродец. Которого все пинают, вышвыривают из дома с украденным рыбьим хвостом в зубах и желают скорейшей мучительной кончины. Но, едва с котом что-то случается, все начинают искренне озабоченно и деловито суетиться – кота бы где раздобыть!

Ничуть не обидевшись, кошка предприняла еще одну попытку потереться об ее ногу, но, будучи снова отодвинутой в сторону, урча и виляя хвостом, не спеша прошла вглубь дома, потираясь по пути своими ввалившимися боками об углы стен и косяки дверей.

- Так ты будешь, кстати, котенка брать? – спросила, возвышаясь над ней, коленопреклоненной, Катька.

Она замялась с ответом: она скрывала от Таньки, что пообещала Катьке взять у той котенка – подобное обещание несколькими днями раньше она уже дала самой Таньке, прекрасно осознававшей, что взять двоих котят никому и никогда однозначно не разрешили бы родители, - по правде говоря, мама, так-то, не давала своего согласия и на одного.

К тому же, катькин котенок был не очень красивый: какой-то «квадратненький», с вытянутой неаристократичной мордочкой. Но у него была удивительная особенность: самый кончик хвоста, «галстук» на шее и «тапочки» на лапках у абсолютно черного кота были белые, словно аккуратно нарисованные гуашью.

А вот у Танькиной кошки котята были чудо какие хорошенькие, пушистые и пропорциональные, но совершенно безынтересные в плане окраса. Она влюбилась в одного из них и мучительно разрывалась между оригинальными белыми тапочками посредственного кота и банальной пушистой шерсткой обладателя умилительной мордашки. Не в состоянии сделать выбор, она надавала опрометчивых обещаний обеим подружкам, а теперь не знала, как выпутаться из ловушки, в которую сама себя так неосмотрительно загнала: за длинный услужливый язык ведь никто не тянул…

К тому же она уже успела дать котам имена, и даже более того: «Барсик» и «Мурзик» уже стали «мой Барсик» и «мой Мурзик» - и вот как теперь от них откажешься?

Из кухни головокружительно пахло вкусной горячей домашней едой.

Кухня в катькином доме была с большими панорамными окнами, очень просторная и повсюду – на подоконниках, на полках, подвешенные на крюках в потолке - стояли и висели горшки с вьющимися цветами, совсем «по-южному» оплетая своими стеблями стены и нависая листьями над головой: зрелище у них, в предсеверном городке, редкое, непривычное, небывалое, а потому рождавшее противоречивые чувства. С одной стороны, безусловно, это было красиво, необыкновенно красиво. С другой стороны, поскольку подобное оформление интерьера относилось к категории «так никто не делает», оно вызывало подспудное недовольство и желание к чему-нибудь придраться, найти доказательства «неправильности» такого подхода к жизни. И хотя доказательств не находилось, домашний уклад, заведенный в семье Катьки, неизменно вызывал желание как-то «повоздействовать» на устав этого выбивающегося из общей массы монастыря: откуда-то ведь берется неискоренимая установка, будто существуют какие-то правила, которые нельзя нарушать, и убежденность, что ты – авторитетный эксперт и мерило этой раз и навсегда кем-то установленной правильности.

Попрощавшись с Катькой, Танька отодвинула занавеску, закрепленную в дверном проеме от комаров и мух, и они обе вышли на крыльцо.

- Котенка когда заберешь? – донеслось им в спину, но она опять сделала вид, что не расслышала.

- Катька спрашивала про котенка, - зато Танька расслышала все очень хорошо.

Она буркнула в ответ что-то невнятное.

- А у меня ты будешь брать котенка? Ты обещала! - с нажимом напомнила Танька.

- Угу, - она опять промямлила что-то максимально неразборчивое, но, в отличие от бесхитростной простушки-Катьки, Танька была гораздо более проницательной и скептичной: даже в темноте в ее глазах отчетливо читался плохо скрываемый укор.

- Ну-ну… - покивала головой Танька.

Чмокнув подружку на прощание в щеку, она вскочила на велосипед и что есть мочи понеслась по темной вечерней деревенской улице.

 

 

 

2. Параллельные миры

 

 

Непреодолимое очарование штампов фильмов категории «В» и романов Стивена Кинга.

(Автор текста набирает сообщение)

Люди во все времена любили страшные сказки. Одно из самых сильных, искренних и, как все базовые потребности, незатейливых человеческих удовольствий – знать, что кто-то нетривиально умер. Ну или хотя бы подвергался смертельной опасности. Чем безопаснее и спокойнее жизнь, тем она скучнее, и тем страшнее сказки – и тем они нужнее.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне)

Современный мир слишком безопасен?

(Автор текста набирает сообщение)

Слишком освещен и слишком полон жизни. Если в двадцатом веке умерли все боги, то в двадцать первом безвременно почили все исчадья ада. Потомки самых страшных монстров сегодня – любимые игрушки самых маленьких детей.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне)

Но почему отсутствие опасности и страхов это плохо?

(Автор текста набирает сообщение)

Инстинкт самосохранения – махина, которая на протяжении тысячелетий управляла человеческим поведением, позволяя человеку выживать. Ее нельзя отключить, она безостановочно сканирует окружающее пространство на наличие угрозы, не находя которой, начинает бояться чего-то, опасности абсолютно не представляющего, а даже наоборот, жизненно необходимого, как например, «неправильной» еды. На протяжении всей своей истории люди умирали от голода, но только сегодня голодная смерть наступает не вследствие отсутствия еды, а по причине отказа ее принимать. Чтобы эту махину отвлечь и помешать ей рождать чудовищ, ей их нужно предоставить. Человечество изжило все свои страхи.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне)

А как же страх смерти? Ведь человек по-прежнему смертен.

(Автор текста набирает сообщение…)

Но он больше не так мучительно, не так безвременно, не так разнообразно и не так массово смертен, как раньше. Смерть это больше не трагедия. Смерть сегодня лишь далеко не самый сенсационный информационный повод. Решив все свои проблемы, человечество столкнулось с новым вызовом.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне)

Отсутствием проблем?

(Автор текста набирает сообщение)

Что, как оказалось, серьезная проблема.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

И единственный выход - искусственно созданное неблагополучие?

(Автор текста набирает сообщение…)

Нет, скорее, фантомное ощущение опасности. Ничем не чреватые томные грезы о ней.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Когда все, как во сне.

(Автор текста набирает сообщение)

Чтобы все было, и тебе за это ничего не было.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Но витать в облаках тоже может наскучить.

(Автор текста набирает сообщение)

Кошка проводит во сне две трети своей жизни. Быть живой кошке нужно лишь для того, чтобы обеспечить себе возможность спать. Как говорил Ингмар Бергман, жить стоит во снах, а в действительность лишь наносить визиты.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Человек все-таки не кошка.

(Автор текста набирает сообщение)

Человек отличается лишь тем, что умеет делать вид. Изображать веру в смысл собственной абсолютно бессмысленной деятельности. Столько усилий, лишь бы не дать себе осознать - и честно в этом признаться хотя бы самому себе - что единственное, что человек по-настоящему любит в жизни – видеть сны и слушать сказки.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

 

 

Кресты были огромные, метров десять высотой.

Необъятное невообразимое кладбище протиралось от края до края и уходило за горизонт.

Вот что учитель имел ввиду, когда говорил, что выполнить миссию – это еще далеко не все. Еще нужно будет вернуться домой.

Именно поэтому и выбрали ее.

«Ты справишься!» - говорил учитель, ничем не выказав своей удрученности этим коллегиальным выбором.

«Моя девочка», - единственное, что выдало его.

Именно так обратился он к ней во время того – последнего – их разговора. Один единственный раз в жизни он назвал ее так. Один нечаянный раз, но, ох, видит бог, не стоило ему делать этого! Не стоило ему так подрывать ее железобетонный самоконтроль и веру в собственные силы… До этой его «моей девочки», она была воином, самураем, хладнокровным мастером своего дела, воплощенным самообладанием, рациональностью и волей к действию.

После она стала… сейчас она в смятении и полна жалости к себе. Его жалости к ней и его тревоги за нее.

Его любви и нежности к ней.

«Я буду рядом», - как заклинание, прокручивала она в уме его обещание снова и снова. «Я всегда буду рядом. К каждому заброшенному дому, случайно возникшему на твоем пути во время застигшей тебя грозы, тебя выведут мои незримые руки. Каждую ветку куста, усыпанного твоими любимыми ягодами, что неожиданно свесится перед тобой в тот момент, когда ты будешь голодна, - пригну для тебя я. От каждого костра, непотушенного невнимательным рыбаком на берегу реки, у которого ты присядешь обсохнуть и восстановить дыхание, будет исходить мое тепло».

«Ты справишься!»

«Моя девочка».

Полная луна, мелькающая в гонимые ветром по небу бреши, освещала узкие дорожки между рядами бетонных крестов, выстроившихся друг за другом геометрически строгими рядами. На дорожках ни травинки, между крестами ни кустика: белые линии крестов, черные линии дорожек – кроссвордная прямота пересекающихся прямых и сплошные прямые углы. Ни одной округлости, ни единой волнистости и извилистости.

Деревья, растущие по периметру кладбища, воткнулись костистыми «пальцами» своих голых веток в сдобное тучное «тесто» неба, вспученного от влаги. «Месят» черные комья туч, перемешивают разлитые над землей густые и вязкие, как – кровь? – кисель, чернила.

Тревожно гудят-стонут сосны, тяжело раскачиваются из стороны в сторону при порывах ветра, гулко ударяются, сталкиваясь, друг о друга своими корабельными стволами, скрипят зловеще, как двери в сам загробный мир. Так тягостно шуметь могут только хвойные, ели и сосны, - угрожающе, предвещая безвременье и лихолетье, нагнетая чувство обреченности и похоронной безотрадности. Лиственные, а уж тем более изнеженные садовые деревья так не шумят. Только хвойные, точно знающие, что добром это все не кончится, а потому предусмотрительно ощетинившиеся своими иглами.

Набирают они воздушные потоки в «меха» своих колючих крон, чтобы извергнуть его с этим душераздирающим надрывным выдохом-стоном.

Шумный вдох, шумный выдох. Вдох-выдох. Собственное учащенное дыхание оглушает.

Дело сделано.

Теперь осталось только вернуться домой.

Кресты медленно выступают из мрака, увеличиваются, «нарастают» при приближении, вот уже плывут рядом, мимо, уплывая назад. Ряд за рядом выступают из мрака все новые и новые очереди, попадают в свет луны, прожектором бьющей из-за плеча, и строй за строем уплывают за спину, в поглощающую все и вся непроглядную тень.

Всеми позвонками чувствовалось приближение сзади большого, колоссального, как черная дыра, концентрата недобра, некой бестелесной, бесчеловечно безжалостной, невыносимо страшной и неотвратимой силы, существование которой там, в беспросветности - все ближе и ближе - угадывалось по ощущению все нарастающей тяжести, уплотнения, угнетения воздуха вокруг по мере того как к ее собственному биополю примешивались потоки чужого, чуждого, чужеродного – настигающего – враждебного магнитного поля, заполняющего все прожилки ее ауры расплавленным сплавом.

Впереди показался узкий тоннель между двумя высокими глухими стенами: выход.

Переплетаются над спасительной тропой ветви кустов, образуя живой непроницаемый навес: протиснешься через это жерло, продавишь себя сквозь плотно смыкающиеся стены, сдирая кожу, перейдешь границу миров и там недосягаемость для.

Надо спешить, быстрее, уставшие натруженные ноги совсем сделались свинцовыми, колет в груди и ломит плотно сжатые челюсти – как только не крошатся зубы. Еще чуть-чуть, еще немного, темное узкое горлышко все ближе, вот-вот это жуткое кладбище останется вехой в прошлом, растаявшим мороком, дурным сном…

Просвет тоннеля сужается, темнота заветного прохода впереди медленно наезжает, заглатывает, обволакивает, вбирает в себя, пока чрево тоннеля не поглощает ее целиком, с хлюпаньем смыкаясь за спиной…

…колеса велосипеда, чавкнув, погрузились во что-то мягкое, жидкое, густое, и увязли в нем. Чтобы не упасть, она была вынуждена спрыгнуть: ноги утонули в некой непонятной жиже, в нос ударила волна ужасного смрада.

- Ой, смотри, смотри, там кто-то въехал в лужу говна! – захрюкал от смеха в темноте кто-то невидимый – и если сначала это был единичный смешок, то секундой позже раздалось уверенное дружное многоголосое ржание.

Черт, это действительно был жидкий куриный помет, разлитый прямо на узкой дорожке между расположенными друг напротив друга стенами живой изгороди: видимо, кто-то из жителей близлежащих домов удобрял днем свой огород и испаскудил тайный проход, позволявший срезать и здорово сократить путь.

Скулы, затылок и шею залило огнем от бессильной злобы и унижения. В темноте продолжали гнусно гоготать, хорошо, хоть темно, и глумливые твари не могли видеть ее лица, только силуэт.

С трудом она выкатила велик из тошнотворной зловонной лужи. На колеса налипло столько мерзости, что, тяжелые, они едва проворачивались в разъемах вилок.

Ну почему, почему это случилось именно сегодня, когда она и без того так катастрофически опаздывает?

Оттолкнувшись, она вскочила на велосипед и, с усилием давя на педали, рванула с места – подальше и побыстрей от смеха за спиной, от разлитой на земле гадости, быстрей и подальше от устрашающей стройки, засмотревшись на которую, она и въехала в злополучную лужу: рядом со школой начали возводить новый учебный корпус, установили огромные, высотой в три этажа, бетонные сваи с поперечными перекладинами – настоящие исполинские кресты - да так и бросили, даже не законсервировав. Темным вечером заброшенное «кладбище» выглядело по-настоящему инфернально: впрочем, довольно инфернально оно выглядело и днем.

Колеса шуршали по обочине грунтовой дороги, «хрупая» и «чпокая» на попадавших под них камушках. Жадно хватая ртом холодный вечерний воздух, отчего становилось больно в груди, время от времени с глухим стуком жестко ударяясь передним колесом велосипеда о дно многочисленных ям так, что зубы каждый раз больно клацали друг о друга, а руль едва не вырывало из вцепившихся в него рук, она что есть сил налегала на педали, во весь дух несясь сквозь притихший, недоброжелательный одичавший парк, потревоженный поздним вторжением.

Ночью в деревне страшно. Тишина полна звуков, темнота полна теней, едва заметных движений и едва ощутимых колебаний воздуха.

В залитых искусственным светом мегаполисах призраков не бывает, город распугивает их своими огнями и невниманием своих невдумчивых, невосприимчивых и нечувствительных обитателей. Обиженные, ожесточенные, вздыхают, всхлипывают привидения в деревенских полумраках, в деревянных поскрипывающих сараях, в старых заросших садах со скелетистыми деревьями в мертвенном неоне луны под небом, провисшем под тяжестью безучастных ко всему на свете звезд.

В ночной деревне так охотно верится в необитаемость и безжизненность вселенной, более того, земля начинает казаться необитаемой, потому как трудно представить, что где-то может быть не так, как вокруг тебя, что где-то может не быть так тихо, темно и безлюдно. И так легко здесь поверить в то, что души умерших не покидают своих родных при жизни мест, а бродят вокруг, растворенные в ночной прохладе, бесплотные или воплотившиеся в неуловимых русалок, леших, домовых…

Фонари на улицах городка горели через один, а то и через два, но в это время еще светились окна почти во всех домах. Чаще всего из экономии свет «не жгли»: комнаты освещали не лампы и люстры, а экраны включенных телевизоров, подсвечивающих окна призрачным голубоватым или уютным оранжевым – в зависимости от цвета занавесок - мерцанием.

Там, внутри, - тепло, светло, защищенно и вкусно пахнет свежеприготовленным ужином.

Здесь, снаружи, - темно, холодно и нечеловечески беспомощно и одиноко.

Пронзительный контраст, рождающий чувство безысходного космического сиротства.

Наконец, калитка дома. Горит светильник над входной дверью, освещая крыльцо, вьется рой ночной мошкары у мутного, засиженного мухами стекла плафона.

Загнав велосипед в гараж, она бегом пересекла двор и взбежала на крыльцо. Оказавшись на освещенном пятачке, физически ощутила, как рушатся устремленные на нее из темноты взгляды, наткнувшись на лету на стену губительного для них света: чур! Я «в домике»! Постепенно уходило напряжение из позвоночника, разливалось тепло, разносимое по венам кровью, до недавнего времени застывшей в сжатом, «скукоженном» от напряжения теле.

Она разулась на улице и засунула грязные кроссовки поглубже под скамейку: завтра нужно будет их как-то отчистить.

- Так, подружка, еще раз ты так задержишься, и это будет твоя последняя поездка, - встретила ее, дрожащую от холода и перевозбуждения, мама, - то есть, она внезапно легко отделалась, надеяться на что ввиду ее ставшей в последнее время хронической непунктуальности просто не приходилось.

Совершенно разомлевшая от облегчения и счастья, она клятвенно пообещала маме, что подобное больше не повторится.

Мама ушла в свою спальню.  

Она переоделась, бросила снятую одежду в таз с грязным бельем, умылась холодной - горячей в доме не было - водой, съела в одиночестве остывшие и ставшие невкусными сырники, напитавшиеся подсолнечным маслом до состояния полупрозрачности и сочащиеся жиром при надкусывании, но она была так голодна, что заглатывала их один за другим, забыв о диетах, которых, напуганная своим интенсивным акселератским ростом, ошибочно принимаемым за набор веса, уже начала придерживаться.

Поужинав, она тихонько, стараясь не наступать на особо скрипучие половицы, на цыпочках, практически левитируя над рассохшимся полом, прокралась в свою комнату мимо спальни спящих родителей.

В комнате горела настольная лампа на письменном столе, рядом с лампой стоял искалеченный зигокактус, привезенный от Катьки несколько дней назад. Широкий, некогда мясистый, а сейчас изрядно подувядший анемичный стебель по-прежнему свешивался с края вазона, алую поверхность колокола цветка оплетали черные линии множественных переломов: неужели так и не оживет-не приживется, не «очуняет» горемычный?

Бесшумно, почти не дыша, чтобы не разбудить спящего пятилетнего братика, она села за стол и достала из ящика свою секретную тетрадку с рукописью.

Точнее, это была не тетрадь, а канцелярская книга форматом А-4: мама приносила домой такие с работы из бухгалтерии. С четкими линиями строк, с плотными листами, толстые, отчего чернила ложились смачными жирными «мазками» – она обожала писать в этих книгах, и даже не принципиально, что: она впадала в легкий транс уже от самого процесса вождения стержнем по бумаге.

Она раскрыла рукопись в том месте, где она заканчивалась. Некоторое время любовалась видом чистого листа. Поднесла тетрадь к лицу, глубоко вдохнула запах бумаги. Сухой, «меловой», «пудровый», она вдыхала его снова и снова, ощущая, как рот заполняется влагой, как когда вспоминаешь о чем-то вкусном.

Самое любимое состояние – писать вечером, когда все спят. Ты выполнил все свои обязательства и данные тебе поручения: переделал всю «домашку», навестил бабушку, принес ей воды из колодца и привез продуктов из магазина, приготовил обед, сделал уборку во всем доме - бабушка называла это «упарадкавацца» - и теперь с чувством выполненного долга и полным на то моральным правом можешь уделить время себе и поощрить-побаловать себя, заслужившего. Все твои родные люди рядом, у них, ты знаешь это наверняка, все хорошо и ты совершенно точно можешь за них не волноваться. Ты не в одиночестве, но в комнате тихо и тебя никто не отвлекает и не дергает, не ходит за спиной, не скрипит половицами, не хлопает дверями, не шмыгает носом, не порывается вступить в неприемлемый для тебя в такие минуты диалог, не задает вопросов ни о чем и не зовет есть-сколько-можно-звать-стынет-давно-уже-все-на-столе… Горит неяркая настольная лампа, стоит цветок на столе, а перед тобой – приглашающе раскрытая тетрадь. Как портал в другое измерение. Граница миров. Подмостки самого удивительного на свете театра.

Она смотрела на линии строчек, но видела уже не их – черное ночное кладбище с идеально ровными линиями выстроившихся в шеренги белых бетонных крестов.

«Кресты были огромные, метров десять высотой» - написала она, любуясь аккуратными буквами и своим красивым почерком. Уже совсем скоро, когда кисть устанет и мышцы начнет сводить судорогой от косточки запястья до локтя, а на среднем пальце образуется глубокая, отполированная ручкой блестящая розовая выемка, рядом с которой вспухнет болезненный бугорок, почерк станет размашистым и неразборчивым. «Разбрюхатевшие», как пузыри растянутых на коленках советских детских колготок, буквы расползутся на все пространство от одной линии строки до другой, и она будет страшно психовать из-за уродства собственной каллиграфии, но будет продолжать с рекордной скоростью водить ручкой по бумаге, чтобы успеть записать все мысли, которые, как полноводные весенние ручьи, наскакивая друг на друга, то расплескиваясь, то сливаясь в порожистую мини-реку, побегут-заструятся, стоит лишь немного потревожить этот участок мозга, ответственный за производство текста.

Она писала и писала, заполняя словами пространство листа, начала ныть шея и лопатки, переутомление медленно распространялось вниз, на поясницу, и вверх, по затылку, до этого отдела в голове – сзади, по центру, чуть-чуть вправо и вниз: здесь, текст рождается именно в этой части мозга, она знала это наверняка именно по этой причине - аккурат там начиналась сильнейшая мигрень, когда она уставала от процесса сочинительства. Мимические мышцы не держали верхние веки и те, как сломанные жалюзи, просто падали, воспаленные глаза саднило и жгло, саднило и жгло, казалось, саму поверхность мозга.

Ох, да на часах уже два ночи!

Прежде чем убрать тетрадь на место в ящик стола, она еще раз взглянула на рисунок, сделанный на внутренней стороне обложки старшим братом Катьки, которой она давала почитать свое собрание сочинений в одном пока «томе». Молодой человек неплохо рисовал и решил, хотя его никто не просил, проиллюстрировать один из рассказов. На фоне готического замка с остроконечными башнями он изобразил поясные портреты обольстительного вампира и юной красавицы, большеглазой и длинноволосой, и – что было просто неслыханно – обнаженной. Скандальная картинка поначалу возмущала и смущала, но непреодолимо притягивала к себе взгляд снова и снова: и замок, и парочка были отменно хороши, - и в итоге была перемещена из отдела памяти с запрещенными материалами в отдел с собранием любимых сокровищ.

Она убрала тетрадь и подошла к окну, чтобы закрыть форточку на ночь.

Уличный фонарь освещал гараж, загораживавший собой улицу, и неказистые яблони на жалком пятачке земли перед домом.

Дом Катьки стоял на окраине поселка и с балкона ее комнаты – еще одно небывалое для их городка, где балконы считались начисто бессмысленным излишеством, архитектурное решение, - с катькиного балкона открывался вид на лес. Не на парк, и не на пригородное чахлое редколесье: прямо за мелководной рекой, протекавшей мимо катькиного дома, начинался настоящий полноценный лес с монументальными елями и крепким лесным духом. Всякий раз, оказываясь у Катьки в гостях, она выходила на балкон – ей это доставляло какое-то прямо-таки неземное удовольствие – и, глядя на изломанный зубчатый край еловых верхушек, представляла, будто там, в глубине непроходимой чащи - старинный заброшенный замок, пришедший в упадок, но еще крепкий и… не пустующий: именно об этом замке и его таинственном обитателе и был ее рассказ, столь недурственно проиллюстрированный самозванным художником-самоучкой.

Глядя на высокий сплошной соседский забор из окна своей комнаты, она всегда испытывала гнетущую тоску и отчаяние. Ну что за уродливый скучный городок, что за заурядная, ничем не примечательная невзрачная страна! Редкостное захолустье, недосевер, недоюг, где нет замков, нет гор, нет ущелий и пещер, нет глубоких каньонов, нет моря, нет больших водоемов, нет водопадов, нет красивых мостов, нет вулканов, нет бескрайних степей, нет древних гробниц, нет разнообразия растений и цветов, где не бывает ураганов и смерчей, ливней и гроз, непроглядных туманов, где ничего, ровным счетом ничего нет, - лишь пожухлые сорняки на лугах недолгим летом, то убийственно-засушливым, то заунывно-дождливым, и цветовая гамма картины «Грачи прилетели» в межсезонье, поздней осенью и ранней весной, а межсезонье здесь большую часть года. Болота, то немногое, чем мог похвастать этот клочок земной поверхности, и те осушили, лишив эту землю единственной стихии, что могла претендовать на роль генератора природной энергии для этого обескровленного обезвоженного обездоленного края. И если бывают на земле места силы, то этот во всех смыслах выхолощенный вымороченный бездыханный участок планеты – это место бессилия.

Сквозь открытую форточку струилась свежая весенняя прохлада и, хотя мама требовала закрывать окно на ночь, она, поколебавшись, не стала этого делать – уж больно вкусным был втекавший в комнату уличный воздух.

Выключив лампу, она нырнула под одеяло к брату.

У Таньки была своя комната, у ее брата – своя, раздельные комнаты были у Катьки с братьями. Она же никогда не завидовала подружкам и не тяготилась соседством братишки: она панически боялась темноты и, даже будь у нее возможность отселиться, она не стала бы этого делать ни за что на свете.

Побеспокоенный, малыш возмущенно пробормотал что-то сквозь сон, она чуть отодвинулась, чтобы ему не было жарко и тесно: именно из-за этого ребенок и не любил, когда сестра забиралась к нему ночью под его детский бочок.

Несмотря на то, что она лежала на самом краю кровати, она с наслаждением вытянулась даже в этом неудобном положении.

В тишине спящего дома было хорошо слышно, как шумят машины на огибающей городок автостраде. Куда они могут направляться в такое позднее время? Какие могут быть дела за полночь?

Она прислушивалась к этому далекому шуму, одновременно утешающему и вселяющему тянущую… «неупорядкованность», неустроенность. Ты не знаешь, каким может быть мир там, куда так спешат, шурша шинами по асфальту, прорубая фарами в массиве темноты тоннели света, бесчисленные автомобили. Но, почему-то казалось, что он обязательно должен быть таким, каким ты его себе представляешь. Что он ждет тебя, чтобы предложить тебе развитие событий по любому из придуманных тобою сценариев, составленных из увиденного в кино и вычитанного в книгах.

Так захватывающе было выдумывать его - этот далекий шумный мир, все эти будущие искрометные отточенные остроумные диалоги-дуэли, говорящие взгляды, выразительные полуулыбки одним уголком губ, страстные виртуозные танго, игру полутеней на лицах…

Два диаметрально противоположных ощущения: радостное умиротворение от пребывания в тепле и безопасности маленького уютного любимого родного мирка, и нетерпеливое, непоседливое желание его покинуть ради чего-то незнакомого и манящего, переплелись, проросли друг в друга, растением-паразитом поднялись по внутренним стенкам, лишая возможности получать удовольствие от того, что здесь и сейчас, и заранее отравляя чувством вины за предательство предвкушаемое удовольствие от «там и потом».

И она не знала, к чему она склонялась больше: чтобы автострада все же шумела, разрушая абсолютную и абсолютно невыносимую деревенскую тишину, даря понимание, что мир все-таки населен и обитаем, или чтобы этого тревожащего и дразнящего шума, внушающего сожаление о протекающей мимо тебя - неподвижного и бездеятельного - интересной и увлекательной жизни, не было, и эта интересная и увлекательная жизнь никак не давала о себе знать.

Чего-то так сильно хотелось… плакать… от какого-то сильного переживания… то ли от усталости, то ли от удовлетворения проделанной работой, то ли от нехватки чего-то, то ли от переизбытка, то ли от неясной тревоги, то ли от счастья - то ли от чего-то, что и то, и другое вместе.

Обоих.

Точно.

Завтра она заберет – сколько можно тянуть кота за хвост! - обоих котят и - будь что будет!

 

 

 

3. Волнительные полушария мозга

 

 

Кто из нас в детстве не писал романов о романе с вампиром! Мир действительно не похож на то, каким ты представлял его в своей детской кроватке-гнездышке, но жизнь не кино.

(Автор текста набирает сообщение…)

Может, мы просто неправильно понимаем жанр?

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Хочешь сказать, что это просто у бога хорошее чувство юмора?

(Автор текста набирает сообщение…)

Я не знаю, каков замысел бога. Творчество и есть попытка понять, что у бога на уме.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

А мне казалось, что это умение придумывать миры, реалистичные, как если бы они были в реальности.

(Автор текста набирает сообщение…)

Реалистичнее, чем в реальности.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Галлюциноген.

(Автор текста набирает сообщение…)

Анальгетик.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Реальность настолько безнадежна?

(Автор текста набирает сообщение)

Реальность реальна.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Слишком… физиологична?

(Автор текста набирает сообщение)

Все слишком по-настоящему. Во время фантазирования во мозге активизируются те же зоны, которые были бы задействованы, если бы все происходило на самом деле. То есть, прожить ситуацию и просто представить ее для мозга, по сути, едва ли не одно и тоже. Так к чему риски и дискомфорты реальности?

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Съесть вкусный ужин и вообразить его совсем не одно и тоже. Фантазиями сыт не будешь. Не одно и тоже воображать себя супергероем и быть супергероем.

(Автор текста набирает сообщение)

Ученые провели эксперимент: испытуемым сделали генетические тесты на выносливость, согласно результатам которых всех разделили на три группы. В первую группу отобрали самых выносливых, во вторую – менее выносливых, третья группа была контрольной. На самом деле добровольцев распределили по группам в произвольном порядке. Все три группы выполняли физические упражнения и, как и следовало ожидать, наилучшие показатели выносливости были в первой группе, а наихудшие – во второй. Человек, который верил в то, что у него хорошая генетика и что он обладает повышенной выносливостью - что на самом деле было не так - демонстрировал чудеса выносливости.    

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Но супергерой, мечтающий о том, как он спасает мир, и супергерой, спасающий мир, - это, все-таки, разные вещи. А спасать мир кто-то же должен.

(Автор текста набирает сообщение)

Люди сильно преувеличивают степень своего влияния на мир. Все всегда происходит так и тогда, как и когда должно происходить: с их участием, или без них.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

От человека ничего не зависит?

(Автор текста набирает сообщение…)

Человеку свойственно пытаться влиять на то, что от него не зависит.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

А что от него зависит?

(Автор текста набирает сообщение…)

Его фантазии.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

И только?

(Автор текста набирает сообщение…)

Ты напрасно так упорно отрицаешь действенность самовнушения. Фармацевты не скрывают, что восемьдесят процентов всего ассортимента аптек сегодня – это либо препараты с недоказанной эффективностью, либо препараты с доказанной неэффективностью. Однако в ходе одного очень интересного эксперимента ученые с недоумением обнаружили, что в группе испытуемых, принимавших плацебо, выздоровление наступало быстрее в среднем на три-четыре дня, чем в группе, не принимавшей никаких препаратов, более того, на пару дней раньше выздоравливали и те испытуемые, которые знали, что им дают плацебо. Лечат не таблетки. Лечит процесс приема лекарств, лечит процесс лечения, то есть – ритуал. А ритуал есть ничто иное, как игра, а игра – это симулятор желаемой реальности.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Ты призываешь к бездействию?

(Автор текста набирает сообщение…)

Я призываю не тратить усилий на то, на что их тратить лишено смысла.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Если с реальностью что-то не так, может, это бог предлагает нам доработать там, где он сам недоработал?

(Автор текста набирает сообщение…)

Он не недоработал. Реальность – это сырье. Из которого каждый волен сделать, что сочтет нужным. Творчество – единственный приемлемый вариант смысла жизни и оправдания человеческого существования на земле.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

 

 

Это даже и к лучшему, что каморка такая крошечная: все пространство обозримо, и ты можешь быть уверенным, что тебе ничего не угрожает.

Наконец-то.

Ни в одной из дальних комнат. Ни в одном из темных длинных коридоров. Ни в одном из неосвещенных углов. Нет. Ни единой. Опасности. Материальной. И… нереальной.

Нет комнат. Нет коридоров. Нет углов. Крошечная деревянная избушка на берегу реки в лесу - крошечная и вся хорошо просматриваемая.

«К каждому заброшенному дому, случайно возникшему на твоем пути во время застигшего тебя дождя, в котором ты сможешь обогреться и укрыться от ненастья, - выведу тебя я»

Учитель!

Скрипучая тяжелая надежная дверь. Увесистая щеколда.

Шумит, гудит титан – высокий резервуар с кипятком, в топке которого шугает пламя, потрескивают поленья. Тепло. Наконец-то тепло!

Как божественно тепло…

«От каждого источника огня, у которого ты сможешь обсохнуть и восстановить дыхание, будет исходить тепло моих рук»

Любимый!

Изнутри, сквозь бугорки гусиной кожи, из-под наэлектризованных, едва ли не рассыпающих искры волосков, изо всех насквозь продрогших клеток, из самых глубин позвоночного столба выходит наружу исторгаемый согревающимся организмом холод.

Снять опостылевшую осточертевшую одежду: никакого от тебя проку, какой в тебе толк, если так холодно в тебе?

Окоченевшему телу горячая вода поначалу кажется нестерпимо обжигающей. Аккуратно, не спеша, опустить в наполненную ванну ступни и чуть постоять, давая им привыкнуть.

Поднимается пар над поверхностью водной глади, обволакивает, окутывает колдовским маревом, обнимает, как самые любимые любящие руки, бесстыдно, «по-хозяйски» проникает повсюду, скользит по коже, ласкает нежными касаниями и поглаживаниями самых желанных в мире пальцев.

«В каждом дуновении свежего ветра, напоенного целебным запахом твоих любимых трав и цветов, буду я»

Любимый!

Любимый…

Присесть, чуть подождать, давая себе освоиться в горячей среде, медленно и постепенно погрузиться в живительную влагу целиком.

А-хха-ах…

Тело просило отдыха, мозг просил сна. Уснуть, уснуть и проснуться перерожденным, новым, починенным, собранным в единое целое, сросшимся, напитанным новыми силами.

В тусклом свете лампочки клубится пар, густой, плотный, заполняющий собой все небольшое помещение, каждый кубический дециметр, отчего пространство перестает быть пустым – благословенная непустота, пустоты ей сейчас не вынести, не выдержать ни единого миллилитра.

Полумрак, гудит титан, потрескивают поленья, за дверцей топки пляшет, ярится, недовольное несвободой, пламя.

По крыше дома барабанят упругие струи ливня, ветер надрывается в бессильной злобе: рвет, треплет, расшвыривает растерзанный дым над трубой, - что ему никчемный пустотелый дым, добраться бы до его источника, до огня внутри, залить дождем, погасить, прекратить его существование, противостоящее холоду снаружи, спасающее от холода и ветра тех, кто внутри - укрыт, недоступен для угроз непогод, и согрет.

Чем сильнее неистовствует ветер, чем громче взревает он в трубе, тем радостнее ликование – внутри, ты внутри!  

Смыть страх, смыть усталость, смыть тревоги о прошлом и будущем.

«Каждая тень, заслонившая тебя от неприятельских взглядов, будет от моей спины»

Отмыть уставшие руки, отмыть измученные ноги, долго-долго омывать изнуренное лицо.

«Каждый раз, когда ты, споткнувшись, не упадешь, знай – это я подхватил тебя»

Только вода, только тепло, только уютный полумрак и всполохи огня в зазорах дверцы топки.

«Каждая постель, в которую ты ляжешь, будет согрета теплом моего тела»

Скрип половиц за дверью… или показалось?

В груди все схлопнулось, сжалось, горло сдавил страх.

Шаги. Шаги, определенно чьи-то шаги, приближающиеся к двери!

Перед глазами отчетливо возникла картина – старый сон? предчувствие предстоящего? воспоминание о давно забытом? способность видеть сквозь преграды? - большая темная выстуженная комната без стен. Висит черное окно в пустоте, на пустоте, входная дверь рядом – а вокруг ничего нет. Стен нет и ночь, темнота, и сам космос, и само ничто вот-вот ввалится внутрь. Светящиеся жала звезд в кромешной черноте и на их фоне – окно в воздухе и входная дверь, и она не заперта, она может распахнуться от самого легкого колебания, и она вот-вот распахнется, перестанет хранить, оберегать от того, что вне – «в» каком-то страшном непредставимом «не»...

Сомнений нет – шаги. Тихие, крадущиеся шаги оттуда, из той страшной комнаты без стен, к двери, все ближе, все ближе.

Кто-то - там - все ближе к - тут

- Я хочу в туалет! – поскребся в дверь младший брат.

Какое-то время, судя по всему, ребенок терпел, молча топтался под дверью, прислушиваясь, не зашумит ли душ, что будет означать, что совмещенный санузел вот-вот освободят.

- Сейчас. Уже выхожу! – крикнула она, доставая пробку из отверстия для слива воды.

Сполоснув после себя ванну, она подкинула в топку титана дров: после нее еще предстояло мыться остальным членам семьи.

Она очень любила это ощущение «норки», которое возникало в ванной: в доме сыро и холодно, а здесь тепло, живой огонь в топке, густой пар от воды, и все, что вызывает чувство неудобства – все то, от чего бывает неловко, не по себе, все смешки, хмыканье, хохотки, хихиканье, гиканье, гогот – все это за пределами этого гипер-уютного мирка.

Титан топили нечасто: экономили. Экономили воду, дрова, место в небольшом по объему септике. Мыться же ходили в больничную котельную, расположенную в двухстах метрах от дома: отец договорился с тамошними кочегарами, и те пускали в свой рабочий душ. Подобные банные процедуры, бесспорно, имели свою неповторимую специфику и техногенный колорит. Внушительных размеров сумрачное помещение котельной, пропахшее машинными маслами и дымом, было заставлено всевозможными грохочущими и лязгающими устройствами и механизмами, ржавыми, покрытыми копотью и спрессованной пылью, живо напоминающими воспроизведенные наяву декорации «Кошмара на улице Вязов», от вида которых внутри всякий раз все обмирало и леденело, но и вместе с тем щекотало падкие на всякую сладкую жуть нервишки.  

Надев махровый халат, она вышла из ванной – брат окинул ее гневным взглядом.

Прежде, чем пойти к себе в комнату, она в очередной раз за вечер проверила, отключен ли домашний телефон в прихожей. Телефон следовало отключить так, чтобы вилка оставалась в розетке: свисающий шнур привлек бы внимание и насторожил родителей, - но расположить вилку в розетке так, чтобы соединения не было.

Телефон – одно из самых дьявольских изобретений человечества. Маленький комнатный вулкан, непредсказуемый и в любой момент готовый к извержению скверных известий и неприятностей. Учителя-ябеды, бдительные остроглазые соседки-кляузницы, куча постороннего народа, с которым ты вообще предпочел бы не иметь никакого дела, только тем, кажется, и живет, чтобы отнимать у тебя время и отравлять тебе жизнь.

Вторжение. Самое страшное, что может случиться - недружественное проникновение, прорыв сквозь границы твоего личного пространства энергии из внешнего мира во внутренний, туда, где ты уязвим, безоружен и беззащитен перед атакой.

С изобретением телефона твой дом уже не твоя крепость, и он уже больше не твой, личный, - он давно уже публичный: всяк вхож, когда ему заблагорассудится, без приглашения и спроса. В оборонных стенах твоей крепости – брешь на бреши, и как гигантский невидимый спрут, внешний мир запускает свои щупальца-зонды в каждую из самых узких лазеек, ощупывает ими вслепую пространство, продвигается все глубже, все дальше, все ближе к тебе – цели его интервенции. Внешний мир не оставит тебя в покое, не простит равнодушия к себе, не оставит без внимания твое невнимание и невнимательность.

Безжизненный бездушный кусок пластмассы. Просто безжизненный бездушный кусок пластмассы, неподвижный, как камень, как надгробие, и такой же зловещий. Телефон и его провода - чертова пуповина, связавшая тебя с телом спрута, впрыскивающего в твое внутри чернила ядовитой информации.

Необходимость отключить телефон конкретно в тот вечер возникла по одной очень неожиданной и экстравагантной причине.

Днем они с Танькой гуляли по улице, и она дала свою «визитку» со своим номером телефона одному озорному деревенскому гуляке.

Точнее, все начиналось не так.

Накануне она дочитала очередной том Джеймса Хэдли Чейза о бравых частных сыщиках, одной левой распутывающих хитроумнейшие преступные хитросплетения, одновременно правой рукой обнимающих платиновых блондинок с «волнительными полушариями». После прочтения всей душой захотелось… Нет, не стать частным сыщиком, и нет, не стать платиновой блондинкой с «волнительными полушариями», хотя, да, и этого хотелось тоже – стать и сыщиком, и блондинкой, но еще больше хотелось… обзавестись визитками. Это казалось умопомрачительным – процесс извлечения из бумажника картонки с последующим непринужденным небрежным швырянием оной на стойку бара со словами «позвоните мне, если что-то узнаете».

Вчера вечером, несмотря на то, что на часах было уже ближе к полуночи, она, как подорванная, вскочила с кровати и, вырвав из альбома для рисования плотный лист, разрезала его на одинаковые прямоугольные карточки, на каждой из которых с воодушевлением старательно вывела буквами с завитушками свое имя, фамилию и номер домашнего телефона. Готовые «визитки» она сложила стопочкой – от возбуждения и азарта спать совсем не хотелось. Визитки, у нее теперь есть самые настоящие визитки! «Позвоните мне, если что-нибудь вспомните!»

Дело оставалось за малым: начать лихо их кому-нибудь вручать. И вот во время рокового дневного променада им повстречалась парочка деревенских детин лет двадцати, по традиции начавших приставать: «девчонки, можно с вами познакомиться?». Пройти мимо них с Танькой, не обратив на них внимания, у детин не было ни малейшего шанса: собираясь на прогулку, обе подружки густо накрасили ресницы и губы, в мамины лифчики было напихано ваты для создания эффекта «волнительных полушарий», одеты обе были в мамины же туфли на платформе и мини-юбки - все «по канону», все, как в книгах, все, как в кино... И как в кино, она сунула первому встречному незнакомцу одну из своих самодельных рукописных визиток.

Деревенский амбал смотрел на картонку с туповатым недоумением большого зверя: о таком диковинном чуде – визитках - в постсоветском провинциальном городишке начала девяностых еще слыхом не слыхивали.

- Что это? – спросил молодой человек.

- Там мой телефон, - уши полыхали и мучительно пульсировали, словно ее нещадно оттаскали за них: хотелось поскорее убраться подальше с этой импровизированной сцены, на которой она вдруг решила сыграть очередную пленившую ее роль.

Танька ушла далеко вперед и она бросилась за ней следом. Бежать в «шлепках» на высоченной платформе было ужасно неудобно, и пару раз она споткнулась, пребольно подвернув ногу.

- Подожди же ты, блин! – выругалась она в спину подружке, понимая, что та совершенно ни при чем: злилась она не на нее, - на себя.

- Нафига ты дала ему свой телефон? – вызверилась Танька.

Зачем? Все просто, дальше некуда. Ей хотелось вручить визитку. Просто хотелось – на самом деле, по-настоящему, в реальности - ощутить, что чувствует человек, вручая свою визитку. Только и всего.

От волнения ноги вспотели и скользили в неудобной обуви, отчего она то и дело снова и снова подворачивала ноги. Шпана на скамейке у одного из домов – смотри, смотри как она идет! - в открытую ухохатывалась за спиной. Не выдержав, она сняла распроклятые шлепки и пошла босиком, стараясь не вздрагивать от боли, причиняемой попадавшимися на пути острыми и колючими камушками: еще одного повода для торжества улюлюкающей кучке бездельников она не даст!

Танька – не демонстративно, скорее, рефлекторно - старалась держаться чуть на расстоянии, якобы они не вместе.

Молча, лишь шумно взволнованно дыша и время от времени нервно сглатывая слюну, они преодолели остаток пути до Танькиного дома, и только оказавшись за закрытой дверью, она смогла немного прийти в себя.

Какое-то время они в молчании сидели в танькиной комнате, изо всех сил делая вид, будто ничего такого не произошло, что они вовсе не поджали хвост и совсем не чувствуют себя нашкодившими котятами.

Хотелось в туалет, но она не могла отойти ни на минуту: казалось, что стоит Таньке исчезнуть из ее поля зрения, как любимая подружка переметнется на сторону освиставшей ее толпы. Ей было необходимо каждую секунду убеждаться в том, что в танькиных глазах нет чувства солидарности с противником.

Когда терпеть стало совсем невмоготу, она все же спустилась на первый этаж в санузел. Из зеркала над раковиной на нее смотрела жалкая, перепуганная, затравленная и растерянная, нелепо размалеванная глупышка. Господи!.. Она судорожно стерла помаду и смыла тушь, сняла лифчик, вытащила вату. Без этого громоздкого, натершего кожу протеза ткань блузки прилегла к телу гораздо ближе. «Волнительные полушария», как же… Боже, какой стыд!

Она выбросила вату в мусорное ведро. Туда, же, предварительно разорвав на мелкие кусочки, швырнула и все злосчастные «визитки».

Ослепив очередной вспышкой стыда, мелькнуло осознание, что в глазах деревенского бугая, которому она – боже, боже, боже! – сама легко и запросто вдруг взяла и дала свой телефон, она выглядела самой настоящей легкодоступной малолетней… Дальше на ум приходили определения, от которых снова болезненно запульсировала окантовка ушных раковин.

Что же делать? Что теперь делать? Отмотать бы время назад, пройти мимо окликнувших их жеребцов, или вовсе пойти по другой улице - господи, пусть бы она не выходила сегодня из дома вообще!

Она вернулась в комнату. Танька по-прежнему сидела, раскачиваясь, на стуле за столом.

- И что ты ему скажешь, если он позвонит? – задала Танька вопрос, от которого она сама всячески отмахивалась.

- Ой, блин… да просто пошлю его, и все! - и они снова обе дружно сделали вид, что ничуть не сомневаются, что именно так все и будет.

«Баявой. Нада быць баявой», - требовала от нее бабушка, очень переживавшая за свою чересчур интеллигентную, утонченную, рафинированную и не способную постоять за себя внучку. Бабушка хотела воспитать в ней бойцовский характер, хотела сделать ее чуть более нахрапистой, более меркантильной, менее совестливой, более безразличной к чужим языкам, более прагматичной и «земной», более укорененной в землю своими тонкими подламывающимися олененковскими ножками.

Чтобы немного отвлечься от своих растрепанных чувств, она подошла к книжному шкафу и с фальшивым неубедительным интересом начала рассматривать до единого знакомые корешки книг, как ее внимание кое-что привлекло. Это был золотистый металлический сундучок, точнее, небольшая сувенирная шкатулка в виде сундучка, которую она подарила Таньке пару недель назад.

Сундучок был одной из самых любимых ее вещиц, и когда Танька начала, поражая своей беспардонностью, напрямую - не полунамеками, в наглую, крайне настойчиво - выпрашивать его у нее, она ответила категорическим отказом – нет, нет и нет. Такими раритетами так запросто не разбрасываются, не так много в окружающей их действительности вещественных фрагментов сказки.

К украшению интерьера и всяческим милым безделушкам у них городке отношение было однозначное и обжалованию не подлежащее: нецелесообразная трата денег. Ей вспомнилось, как однажды бабушкин брат, впервые увидев на стене подаренную деду на юбилей картину в гипсовой раме, полюбопытствовал, мол, а что это такое у вас в зале висит? «Нейкi бог?» - предположил он. В представлении людей, выросших в условиях тотальной послевоенной нужды, искусство как явление, бесполезнее которого в хозяйстве ничего не может быть, имело право на существование разве что в качестве применимых в быту допустимых ненужностей: музыка - в виде одного на несколько сел баяниста, играющего на свадьбах и похоронах, литература - в форме частушек, в форме иконографии могла существовать живопись. Во всех остальных случаях книги, картины, музыкальные инструменты и всякое такое прочее маркировалось грифом «на чорта яно табе нада?».  

В последнее время в их с Танькой отношениях что-то изменилось, что-то стало не так. Всегда раньше подружки проводили вместе сутки напролет: после уроков шли домой к одной из них, после чего хозяйка дома вызывалась провожать гостью, проводы, как правило, затягивались до самого дома провожаемой, после чего та отправлялась провожать проводницу, доводила ту до ее дома, и цикл снова возобновлялся, иногда по нескольку раз.

Но с недавних пор у Таньки все чаще стали случаться дни, когда она не могла уделить внимание лучшей подружке. Кошки – блаженны несведущие! - на душе еще не скребли, но не таясь готовились и точили коготки. И хотя мрачные предчувствия и догадки пока еще удавалось от себя отгонять, некоторые превентивные меры она все-таки решила предпринять. То ли банально желая задобрить Таньку и укрепить ослабшее расположение, то ли подсознательно стремясь произвести ритуал самого настоящего жертвоприношения, она, оторвав от сердца, презентовала подружке заветный сундучок: нужно было не просто что-то подарить – принципиально важно было вручить что-то по-настоящему ценное, что-то, чего было очень жалко себя лишать, чтобы впечатлить не только и не столько самим подарком, сколько масштабом самопожертвования.

Бабушка со свойственным ей деревенским прагматизмом, местами граничащем с цинизмом, любила угостить каких-нибудь маловажных гостей: детей дальних родственников или друзей внуков – завалявшимися засохшими конфетами, которые, невкусные, никто из своих есть не хотел. Всякий раз в таких ситуациях бабушка радовалась выгодной сделке: и гостей приветил, и себя не обделил, и избавился от того, что рука не поднималась выбросить. Она очень любила бабушку и прощала ей ее менталитет и жизненные установки, выплавившиеся из нечеловеческих обстоятельств послевоенного житья, но также она не могла не понимать, что все устроено не так. Так это не работает. Каким бы изворотливым и хитроумным ты себе не казался, тебе не удастся никого обмануть: ты получишь взамен ровно столько, сколько отдашь.

И вот она, ощущая, как тревожные колокольчики на глазах разрастаются до размеров колокола, наблюдала свой подарок, заваленный каким-то хламом, что явно не говорило о трепетном обращении с ним, и что явно не могло быть расценено как свидетельство того, что цель по гармонизации отношений можно считать достигнутой.

Танька перехватила ее взгляд и почувствовала, это было заметно, ее озадаченность увиденным: чтобы не поднимать эту непростую тему – прежде следовало хорошенько обо всем поразмыслить и сформулировать свое видение происходящего – она решила уйти от назревающего «нам надо поговорить» и взяла первый попавшийся предмет с полки. Им оказалась кассета группы Сплин – «Гранатовый альбом».

- Дашь послушать? – спросила она, Танька нехотя согласно кивнула.

Краем уха она что-то слышала об этой новой группе, и услышанное не очень понравилось ей. Это была рок-музыка, а рок-музыка – это музыка… нарушителей спокойствия, музыка людей, выбирающих не-непротивление, протест, конфликт, а это страшно и опасно. Такая музыка и такие настроения отпугивали ее – не из-за ее малодушия и трусоватости, отнюдь, просто она не выносила громких звуков, беспорядка и деструкции. Как-то в детстве ее сосед-дружок, местный сорвиголова, затащил ее с собой по железной лестнице электростанции на верхнюю площадку, откуда сбросил на асфальт пустую стеклянную банку – исключительно в естествоиспытательных целях: чтобы посмотреть, как это будет. В ту же секунду, едва банка превратилась в крошево осколков, она перегнулась через перила и ее вырвало: ей стало физически плохо от произошедшего на ее глазах акта разрушения, поломки, исчезновения чего-то, только что существовавшего. Увеличение энтропии она ощущала так же хорошо, как снижение или повышение температуры воздуха, и для нее это было мучительно: прирожденный созидатель, неприемлемые для нее факторы реальности она предпочитала игнорировать и обходить стороной, и была непоколебимо убеждена, что менять мир к лучшему стоит, пытаясь сделать его таким, каким хочешь видеть, а не путем ликвидации того, что тебе в нем не нравиться – последнее конструктивным подходом она не считала.

Танька же в последнее время начала увлекаться такой музыкой, признавалась она так же в том, что уже пробовала алкоголь, и что вместе со своими новыми подружками лазала по связанным простыням на второй этаж мужского общежития училища олимпийского резерва – в гости к парням-биатлонистам.

Танькины исповеди она слушала, пребывая в легкой оторопи. Она не была «монашкой»: секретные отцовские видео-кассеты, которые тот прятал в своем дипломате, который, в свою очередь, убирал на неприступную антресоль, были ими с Танькой обнаружены и досконально изучены. А потому любознательные подростки были и в курсе того, что между взрослыми людьми случаются не только платонические отношения, и в курсе того, что форм таких отношений существует превеликое множество. Однако недетская ночная жизнь не манила ее: ей не были близки по духу унылые, безнадежно ограниченные «хорошие девочки», но и приоритеты «плохих девочек» тоже были не для нее. Она не любила правил, но она не любила и нарушителей правил, потому что нарушители правил – это приверженцы других правил, а ей не хотелось выбирать или-или, ей хотелось чего-то третьего. Чего-то своего.    

Зная, что слушать кассету скорее всего не станет, но раз уж попросила, она засунула ее в карман юбки.  

Уходить не хотелось, но Танька начала недвусмысленно выпроваживать и подгонять свою гостью, объясняя это своей занятостью и какими-то неотложными делами, переделывать которые присутствие подружки никогда раньше Таньке не мешало.

Нужно было придумать, как добраться до дома: в туфлях на платформе она не смогла бы сделать больше ни шага. Еще куда ни шло, вышагивать на этих ходулях, когда рядом Танька, сообщник и «подпорка» шаткой самооценки и такой же шаткой походки, но чтобы пойти в них в одиночестве – о таком даже подумать было боязно.

- Можешь дать мне какие-нибудь свои кроссовки? – спросила она Таньку.

Подходящей пары обуви не нашлось, взамен этого Танька предложила отвезти босоногую подружку домой на своем велике – и честно говоря, это больше было похоже не на проявление дружеского участия, а на то, что Танька откровенно хочет побыстрее от нее избавиться, - но она каким-то чудом сумела убедить себя, что она сама себя накручивает и нагнетает ситуацию.

В конце концов, ничего же – так-то – не произошло. Ну подумаешь, какой-то паршивый сундучок за книги завалился!

Это же ее Танька – это не «какой-то паршивый сундучок»! - ее Танька – и он не завалился, его «завалили» - лучшая подружка, главная - основная - константа ее завораживающе красочной и яркой картины мира.

Скрючившись на раме, чтобы не загораживать собой обзор, она старалась отодвигаться в сторону, но так, чтобы не укладываться спиной на танькину напряженную руку сзади, удерживающую руль, но даже в этом чертовски неудобном положении умудряясь порисовать в своем воображении, будто она едет не на велосипедной раме, пребольно впивающейся в худосочные ягодичные мышцы, а на прекрасном породистом скакуне, а за спиной у нее не шумно дышащая от напряжения красная Танька, а некто восхитительный он.

Вернувшись домой, она, пока не пришли с работы родители, первым делом отключила телефон. К счастью, в тот вечер все семейство было слишком занято гигиеническими мероприятиями и телефоном интересовалось мало.

Она надеялась, что, не дозвонившись сегодня и завтра, амбал прекратит свои бесплодные попытки – надоест же ему когда-нибудь слушать длинные гудки в трубке?

Все оставшееся до отхода ко сну время она молилась, чтобы чертов телефон никому не понадобился и никто не хватился, что аппарат отключен. Она вздрагивала и дергалась, как от удара током, от каждого скрипа половиц в родительской спальне, принимая любой шорох за шуршание пальцев, ощупывающих стену в поисках провода: «А что это у нас с телефоном? - Не знаю, еще пару часов тому назад работал!»

И лишь когда все улеглись спать, она смогла немного расслабиться.

Прежде чем лечь, она прошла в ванную: в туалет и заодно еще раз удостовериться, что телефон не подает признаков жизни – не хватало еще, чтобы кошмарный звонок раздался ночью, а с бугая станется!

Протерев запотевшее зеркало в ванной, она распахнула халат и бросила беглый придирчивый взгляд на свое отражение: а что если ныне отсутствующие «восхитительные полушария» и «внушительные прелести» так и не появятся – что делать и как жить? Потрогала живот – надо увеличить количество упражнений на пресс, и с бутербродами на ночь надо завязывать. Это только в трехгрошовых детективах герои могут без последствий – и непременно со зверским аппетитом – поглощать огромные сэндвичи, гамбургеры и куски вишневых и черничных пирогов. В удручающей реальности, увы, каждый поглощенный грамм оборачивается проклятыми сантиметрами…

Закончив свой неутешительный визуальный осмотр, она отправилась в кровать. Следом в спальню вошел Мурзик и запрыгнул к ней в постель. Мама не одобряла совместного сна с котами, но она тайком игнорировала этот запрет: теплый пушистый урчащий комок рядом – что в жизни может сравниться с этим бесподобным ощущением? Чуть позже к ней запрыгнул и второй котенок – Барсик.

Мама, поставленная перед фактом: она просто взяла и привезла двух котов домой - как-то неожиданно легко смирилась с новыми обитателями их дома, даже ничего особо и не сказав по этому поводу.

Коты лежали у нее под боком и не больно выпускали и втягивали коготки, легонько царапая и вызывая цунами иголочек, разливающихся по всей поверхности пупырчатой гусиной кожи с наэлектризованными вставшими дыбом волосками.  

С другой стороны вдоль края кровати лежало скрученное в валик одеяло - «тот», кто защитит от всего на свете, сильный, надежный, внимательный, нежно любящий и заботливый «тот», кто когда-нибудь точно-точно, всенепременно будет на самом деле.

Обняв валик и прильнув к нему, она, улыбаясь, провались в крепкий красивый сон.

 

 

 

4. Унесенные рекой

 

 

Не каждому дано заниматься творчеством и получать удовольствие от творческого процесса. К тому же мечты и фантазии – это что-то, что не совсем пристало для взрослого человека. Это для подростков. Как самоудовлетворение в условиях отсутствия возможности найти себе реального партнера.

(Автор текста набирает сообщение…)

Способность к фантазированию, действительно, это особенность подростковой психики, одна из древнейших программ. Каждой подрастающей особи предстояло совершить нечто непредставимое: уйти из родительской семьи в непредсказуемую неизвестность. В никуда. Фантазии – это механизм психологической самозащиты, снижающий градус ужаса перед самостоятельным существованием. Фантазия - замок с принцессой, удерживающий на себе фокус внимания, отвлекая взгляд от дракона в кустах.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Да, но этот замок в облаках.

(Автор текста набирает сообщение)

Фантазия – это не замок в облаках. Скорее, это плакат с изображением замка, которым прикрыли лачугу на земле.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Баба на чайник.

(Автор текста набирает сообщение)

Красивый защитный чехол. Консервант. Капсула времени.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Каким образом?

(Автор текста набирает сообщение)

Когда ты оказываешься в памятных местах своего детства, твой мозг надевает эти чехлы на все окружающие объекты, которые за долгое время могли измениться до полной неузнаваемости, обветшать или вообще исчезнуть. Но всякий раз возвращаясь домой, ты погружаешься не в современную изменившуюся действительность, а в реконструкцию твоей старинной детской масштабной семь-дэ фантазии.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Память - склад баб на чайник.

(Автор текста набирает сообщение)

От вида которых в твоей нейронной сети активизируются те же цепи нейронов, что в детские годы. Мозг, «видя», что все твои «тринадцатилетние» зоны по-прежнему активны, начинает думать, что тебе все еще тринадцать, и не запускает процессов возрастных изменений. Ты не меняешься. Не стареешь.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Становишься консервами собственного прошлого. Не развиваешься, иными словами. Не эволюционируешь, не прогрессируешь.

(Автор текста набирает сообщение)

Не портишься.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

 

 

Ветки кустов хлестали по плечам и рукам, под ногами с хрустом ломались сухие хворостинки и шишки, легкие с трудом вбирали свежий и испускали отработанный воздух.

Учитель, я смертельно устала, я больше не могу бежать!

Заросли расступились, «выплюнув» беглецов на открытую поляну – до реки оставалось рукой подать, а в воде собака не сможет взять их след. Скорее, скорее, осталось еще совсем чуть-чуть.

Спрыгнув с высокого обрыва и больно ударившись ногами, не удержав равновесия, она упала на холодную мокрую, еще совсем недавно оттаявшую, напитанную талой водой землю. Учитель подбежал к ней и, выхватив нож из внутреннего кармана куртки, пропорол ткань ее юбки между ее ног. Несмотря на усталость от длительного бега, настигающую погоню и опасность, грозившую им, она млела от интимности момента, и лишь прикрывала ладонью то, что следовало прикрыть, пока учитель молча, быстрыми уверенными движениями завязывал на ее бедрах концы разрезанной юбки так, что получились импровизированные шорты.

Юбка, безусловно, очень сковывала и замедляла движения, но ничего другого под рукой попросту не оказалось: ее одежда была мокрой и грязной, и когда в избушку, выдернув ее из ванной, откуда ни возьмись ворвался учитель, приказавший ей немедленно собираться, ей пришлось надеть то единственное, что нашлось в старом пыльном шкафу - облегающую мини-юбку и вязаный мужской свитер.

Дернув ее за руку, учитель поставил ее на ноги и они бросились к старому мосту. Поскальзываясь на гнили прошлогодней травы, обнажившейся из-под сошедшего снега, они взбежали на деревянный настил без перил: пес был в паре метров от нее, захоти он прыгнуть – смог бы схватить ее зубами за ногу.

Добежав по мосту до середины полноводной и порожистой по весне, вспененной на гребешках волн, реки беглецы, сговорившись взглядами, шагнули с края моста.

Внутри все оборвалось и ухнуло вниз. Через мгновение ступни взрезали рябь желто-коричневой воды, затем в обжигающий холод погрузились бедра, туловище, через долю секунды вода сомкнулась над макушкой: лентами водорослей взметнулись вверх волосы, «вскипела» «газировка» из пузырьков воздуха над головой.

Сильное течение увлекало за собой, легкие отчаянно молили о глотке кислорода, организм вопил о жизненной необходимости суши и тепла.

Оттолкнувшись ногами от дна, она всплыла, жадно хватая ртом воздух и судорожно пытаясь отыскать глазами знакомую голову среди волн.

Собака застыла на краю удаляющегося моста – поток стремительно относил ее прочь.

«Ты справишься, моя девочка!»

Учитель!

«Я буду рядом».

Где ты?

«К каждому заброшенному дому, случайно возникшему на твоем пути во время застигшего тебя дождя, в котором ты сможешь обогреться и укрыться от ненастья, - тебя выведут мои незримые руки».

Учииитель!!!

«От каждого костра, непотушенного невнимательным рыбаком на берегу реки, где ты решишь остановиться на ночлег, будет исходить мое тепло».

Где же ты?!

«В каждом крике ночной птицы ты услышишь мой голос, умоляющий тебя не сдаваться».

Любимый, ради всех богов, ты где?

Сквозь пелену в глазах, теряя сознание, она успела заметить нависающую над водой, как протянутая рука, длинную ветку дерева. Плохо подчиняющимися ей негнущимися пальцами она ухватилась за ветку…

…и выбралась на берег. Следом за ней вскарабкалась Танька.

Вода лилась с них ручьем, от чудовищного холода зуб на зуб не попадал. Плотно сжимая челюсти, чтобы те не громыхали друг о друга, колотясь крупной дрожью, согнувшись пополам и обнимая себя, чтобы хотя бы чуть-чуть согреться, подружки побрели к тому месту, где побросали свои велики.

Видел бы их со стороны какой-нибудь случайный деревенский рыбак – просто лишился бы дара речи: две тринадцатилетние дурехи, как подорванные, пулей выскочили из кустов и ни с того с сего, сиганули с моста прямо в одежде в холоднющую: конец апреля на дворе! - реку…

Идея нырнуть – непременно с моста и непременно в одежде – пришла им обеим в голову после просмотра очередного боевика. В фильме был ошеломительный эпизод, в котором главный герой, ловкий прыгучий мастер восточных боевых искусств, спасал красавицу от преследующих ее головорезов. Чтобы той удобнее было бежать, главный герой, не спрашивая согласия своей подопечной и даже не соизволив поставить ту в известность о своих намерениях – не до того, времени в обрез! - вспорол ножом узкую юбку между ног девушки и завязал углы в узлы: момент, будоражащий до полуобморочного состояния. Добежав до реки, беглецы бросились вниз с высокого моста, чтобы сбить своих преследователей со следа.

Им с Танькой тоже непреодолимо захотелось попробовать, ощутить самим, каково это – прыгнуть в реку с моста? В одежде?

На самом деле, конечно, гораздо больше хотелось совсем другого: побыть спасаемой умелым, сильным, бесстрашным и невероятно привлекательным супергероем, для которого твоя безопасность и благополучие важнее собственного комфорта и даже жизни. А если быть честным совсем уж до конца, больше всего хотелось бы ощутить, как сильные мужские пальцы вспарывают прямо на тебе, изнывающей от стеснения и истомы, юбку между ног, - молча, не произнося ни слова, действуя тебе во благо, но пренебрегая твоим отношением к происходящему и не особо считаясь с твоими мыслями на этот счет – потому что он знает лучше, как будет лучше, и сам сделает все, как надо.

Но если с прыгучими супергероями в поле зрения дело обстояло несколько туговато, то какая-никакая река опоясывала их городок, а у бабушки в битком набитых всяким старьем закромах хранился ворох еще маминых девичьих нарядов: давным-давно забытой юбки никто бы не хватился. Нож они с Танькой тоже предусмотрительно захватили с собой: «дофантазировать» в итоге оставалось всего ничего – будто Танька, разрезающая юбку у нее между ног, - это не ее верная Танька, а красавчик-каратист. Учитель.

Полотенец и сменной одежды подружки, между тем, не взяли: уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что едут заниматься какой-то донельзя странной ерундой и смущаясь этого, они делали вид, будто ничего подобного вовсе и не замышляют, и что решение прыгнуть в воду станет «спонтанным», принятым под влиянием сиюминутного порыва искупнуться…

Подняв с земли свои брошенные велики, две мокрые курицы с фиолетовыми губами помчались домой.

Ее собака – мохнатое бревнышко на коротеньких лапках – обрадовавшись обретению упущенной хозяйки: трусишка так и не отважился прыгнуть за ней в реку, хотя отчаянно скулил и метался по мосту все время, пока та находилась в воде, - пытаясь реабилитироваться, «верноподданнически» семенила за велосипедами следом, демонстративно-старательно облаивая всех встречных собак, котов и прохожих.

- Давай собаку подождем! – Танька бросила взгляд за спину: пес изрядно подотстал от них.

- Да ну, догонит! – не на шутку разозлилась она на Таньку за абсолютно неуместную в той ситуации жалостливость к братьям меньшим в ущерб интересам братьев «больших», задубевших до состояния полной невменяемости.

К тому же она спешила домой: до прихода родителей с работы оставалось всего ничего, нужно было успеть избавиться от улик - прополоскать и развесить сушиться мокрую одежду, пропахшую речной тиной, и выбросить распоротую Танькой юбку, вид которой объяснить сколь-нибудь вразумительно представлялось затеей совсем уж неосуществимой. Собака же сама прекрасно найдет дорогу домой.

Доехав до поворота к дому Таньки, подружки, не останавливаясь и не слезая с великов, на ходу распрощались, и Танька свернула на свою улицу.

Дома она, не теряя ни минуты, переоделась и пристроила мокрую одежду на батареях под окнами, занавесив те шторами, после чего вымыла посуду и принялась за ужин.

Натирая на терке овощи для винегрета, она вспомнила, как была потрясена, когда увидела, что в семье Таньки овощи для салата не натирают, а нарезают кубиками, и даже более того – добавляют в винегрет зеленый горошек! Это казалось настолько вопиющим нарушением правил приготовления данного блюда, что она наотрез отказывалась хотя бы попробовать его: странный салат казался невкусным и вызывал отторжение, как любая «такнепринятость». Как-будто существуют некие незыблемые правила и как будто их нарушение хоть чем-либо грозит. Ей понадобится еще несколько лет, чтобы понять простую истину, что правил нет, есть множество разнообразных рецептов, - прописную и, казалось бы, самоочевидную истину, до которой подавляющее большинство людей вокруг никогда так и не дойдут.  

Закончив с готовкой, она набрала воды в пластиковое ведро и отправилась поливать комнатные растения на подоконниках: чтобы этого не пришлось делать вечером маме, в результате чего вскрылся бы факт ее внеурочной стирки. Поливать цветы она не любила: попасть под густую листву было задачей не из самых легких, а потому вода неизбежно разливалась и приходилось протирать подоконник, который тоже так просто взять и протереть не получилось бы – подоконник был весь усыпан опавшими отцветшими сухими соцветиями, а потому тряпку приходилось ходить вытряхивать по нескольку раз. К тому же как минимум несколько петель штор, как бы аккуратно ты не старался сдвигать их в сторону, обязательно срывались с крючков и приходилось лезть надевать их обратно – одним словом, такой пустяковый, казалось бы, акт, как поливка цветов, в итоге превращался в форменный субботник.

Часы на стене «динькнули», сигнализируя о том, что наступило пять вечера – рабочий день закончился, а значит, родители будут дома минут через двадцать. Но едва она собралась пойти выбросить искромсанную юбку в мусорные контейнеры во дворе, как увидела проплывшую мимо окна грузную фигуру.

Это был местный сумасшедший, безобидный слабоумный мужик лет пятидесяти, здоровый, заросший косматой бородищей, в засаленном пальто, похожем на шинель, как ямщик из русской классики, которого все звали Больничным Володькой за то, что он жил в поселковой больнице, а именно в больничном… морге. Положа руку на сердце, жил он не в морге, а в каморке непонятного назначения в большом здании, в котором располагались гаражи для машин скорой помощи, мастерские и морг. Выяснить, какая именно из доброго десятка дверей ведет в прозекторскую, им, страстным любительницам всевозможных «баек из склепа», хотя, конечно, они и пытались, так и не удалось, поэтому быть до конца уверенным, что Володька обитает не в покойницкой, было нельзя. Но пусть даже Володька жил не в самом морге, а всего лишь в одном здании с ним, это все равно придавало его образу, и без того от не от мира сего, дополнительный кладбищенский флер, а потому Володьку она не шутя боялась. Тем более, что тот был беспредельно надоедлив и докучлив: без стука вламывался в открытые двери, проходил, не разуваясь, в своих грязных сапожищах в комнаты и начинал требовать еды и водки, при чем в этом вопросе бывал привередлив и не всякую еду соглашался брать, настаивая, чтобы ему дали чего-нибудь повкуснее. Благо, немолодой, нездоровый, одышливый, тяжелый, передвигался он медленно, а потому она, пулей метнувшись к входной двери, успела запереть дверь на ключ.

Какое-то время, шумно сопя и кряхтя, Володька топтался на крыльце, она начинала все больше психовать: родители вот-вот приедут, выйти незамеченной будет не так просто. Наконец, послышались удаляющиеся шаркающие шаги, скрипнула калитка и она, еще немного подождав для надежности, вышла на улицу.

Избавившись от компромата, она собралась было возвращаться в дом, как увидела показавшуюся в конце улицы собаку. Ничуть не обиженный за то, что его бросили, бешено виляя хвостом так, что ходила ходуном вся задняя часть его небольшого тельца, пес, заливаясь счастливым лаем, бросился к своей юной боготворимой хозяйке.  

Родители взяли этого пса пару лет назад. К тому времени у нее уже был непродолжительный опыт обладания собакой. Щенок немецкой овчарки, не прожив у них и полгода, умер: прихотливое породистое животное требовало особого ухода, специфической кормежки и прививок, чего в небольшом поселке обеспечить ему не могли по той простой причине, что к собакам в деревнях так никто никогда не относился, если только речь не шла об охотничьих лайках и гончих – за такими собаками их владельцы - это было оправдано - ухаживали. В остальных же случаях собака – она и есть собака, не человек. Кормили деревенских дворовых пустобрехов объедками, сутки напролет сидели они на короткой цепи, а сдохнет – так сдохнет, такова собачья доля. Не было в этом жестокосердия, таковы условия деревенского существования: дворняги плодились, прокормить их всех все равно возможности не было, как и не было надобности в таком количестве собак, от щенков всячески избавлялись - какие уж тут прививки и кормежки!

Мосластого щенка овчарки несколько дней рвало белой пеной, несмотря на какое-никакое самопальное лечение, а однажды утром его не обнаружилось в конуре. Отец уверял, что собака уползла умирать, собаки как будто так делают: уходят подальше от дома, то ли предчувствуя смерть и стыдясь своей слабости перед хозяином, то ли в поисках лекарственных трав и помощи себе. Но, скорее всего, это сам отец закопал околевшее животное, чтобы не травмировать детей. Так или иначе, собаки не стало.

Она горевала и оплакивала питомца искренне и долго. Самобичевание – странный и с точки зрения эволюции совершенно нелогичный процесс. Впрочем, быть может, как раз наоборот именно так эволюция придумала выбраковывать чересчур сентиментальных и чувствительных, совершенно не приспособленных к суровым реалиям жизни, - запуская в них в каком-то роде даже гуманный, избавляющий от продолжительных страданий процесс саморазрушения?

«Свет вялiкi, усiх не нажалеешься!» - приговаривала бабушка, ребенком пережившая войну, представительница поколения, очень экономно расходующего участие и сострадание – их никто никогда не жалел, они сами не щадили себя, куда уж им убиваться по собакам!..

Но бабушкины присловья не помогали. Вспоминались только самые постыдные и болючие моменты из их недолгого совместного со щенком прошлого. Вот она пнула его, путающегося под ногами, не рассчитав, сильнее, чем хотела, тот заскулил и забился в угол, как они это делают – маленькие зверьки, покорно отступающие перед превосходящей их силой, вдруг оказавшейся недоброй и агрессивной. Она извинялась, умоляла простить, гладила, тянула к себе, целовала в лоб, а щенок сопротивлялся, упирался лапами в землю, поскуливал и на руки не шел. Не из-за злопамятности: из небеспочвенного теперь уже недоверия.

Ударить того, кто более слаб, и увидеть взгляд этих блестящих слезящихся бусин, тот самый взгляд, испуганный, униженный, с оттенками вины, мольбы о пощаде и покорным ожиданием продолжения издевательства, - бывает ли картина, вызывающая более удушливое чувство раскаяния и сожаления, чем эта?

А вот, невнимательная, она наступила ему на лапу – нечаянно! нечаянно! – но он потом, как подбитая птица, какое-то время держал пострадавшую лапку на весу… Или взять тот день, когда она в очередной раз задержалась у Таньки, и запыхавшаяся, принеслась домой, предчувствуя серьезный скандал, а щенок, обрадованный, истосковавшийся, так прыгал, так просил поиграть с ним, - не поиграла, устала, хотела есть и отдохнуть, короче, было не до него - ну это же просто собака!..

Слезы облегчения не приносили. Качество и «настоящесть» твоего отношения к другому живому существу измеряется не количеством слез, пролитых по нему, ушедшему, а количеством слез, пролитым им самим при жизни из-за тебя.

Душило, разрывало душу на части чувство вины. За то, что не дал того, что мог, тому, кто нуждался в этом.

Теперь оставь это себе.

Подавись.

А потом появился этот некрасивый щенок-дворняжка. Его и взяли, потому что зареклись впредь связываться с привередливыми и щепетильными породистыми собаками.

Новый щенок не нравился, и любить его совсем не хотелось: отчасти из верности погибшему четверолапому другу, отчасти из чувства протеста - нравятся только немецкие овчарки и точка. Но щенок был не виноват ни в первом, ни во втором обстоятельстве, и неприязнь к нему была незаслуженной, - понимание несправедливости такого отношения усиливало чувство вины и рикошетом еще больше увеличивало неприятие объекта, с которым все эти эмоции были связаны…

Вскорости щенок вырос в коротколапую небольшую собачонку-чурочку, с длинной-длинной, в вечных колтунах грязной шерстью. Она стригла пса регулярно, он становился очень забавным: оголенные лапы становились длиннее, голова и уши – больше, а сама шерсть покрывала крепко сбитое тельце неровными «ступеньками». Густую, ее не могли прокусить даже внушительные клыки более крупных соседских волкодавов, с неизменным постоянством нападавших на склочную, задирающую их недальновидную и ничему не учащуюся брехливую мелочь.

Всякий раз после стрижки собака, словно стесняясь своего нового внешнего вида, скрывалась в конуре какое-то время, то ли переживая стресс: стричься пес не выносил категорически, даже пытался как-то укусить руку с ножницами, что было ему совсем уж несвойственно, - то ли привыкая к своему новому образу.

Верный и преданный до раздражающей прилипчивости, пес постоянно увязывался за удаляющимся хозяйским велосипедом. Запираемый во дворе, а даже и не раз бывавший отлупленным, он делал подкопы под забором, обегал соседские дворы, но все равно настигал беглянку, держался от нее чуть поодаль, чтобы не быть наказанным снова, но сопровождал неотступно. Будучи замеченным, виновато опускал морду и прижимал уши к голове, останавливался, но возобновлял свое непрошенное сопровождение, едва затихали шумные злые хозяйкины требования идти домой.

Собачья компания могла бы быть даже приятной, если бы не два существенных нюанса: во-первых, безмозглая дворняжка привлекала внимание больших стай бродячих собак, облаивая их. Собака, конечно, таким образом, пыталась, в буквальном смысле, рискуя жизнью, защитить хозяйку, но услуга раз за разом получалась медвежьей, в результате чего велосипедистка оказывалась вынужденной, проклиная своего четверолапого спутника, спасаться бегством, как и сам мелкий провокатор, старающийся держаться поближе к велосипеду в поисках защиты, и подвергающий тем самым нешуточной опасности водительницу транспортного средства.

Во-вторых, так же настырно - не выпинать, даже если настойчиво выпинывать, - пес протискивался вслед за хозяйкой в магазины и дома, в которые она входила: воняющий псиной и грязный, даже когда постриженный, он вызывал ожидаемое возмущение хозяев помещений. Ошалевший от страха, пес ложился на пол, вжимался в землю, зажмуривался, но, осыпаемый градом ругани и пинков, прочь не убегал – пока сама хозяйка не выходила тоже. Казалось, что потребность в следовании его собачьему долгу охранять ее была настолько больше его небольшого совсем тельца и мозга, что у него не оставалось решительно никаких сил сопротивляться этому внутреннему императиву…

Теплыми летними вечерами они с Танькой усаживались на скамейку у дома и в тишине, которую нарушал только едва различимый шум отдаленной магистрали, огибающей их городок, принимались мечтать о том, что уже совсем, совсем скоро они будут там, куда так спешат, шурша шинами по асфальту, бесчисленные автомобили. А пес жался к ногам, робко выпрашивая внимания и ласки. Грязный, такой грязный! – бабушка назвала бы это «каравы» - рука не поднималась его погладить, и она сердясь, с отвращением отодвигала его ногой. Пес послушно отходил в сторонку, но недалеко, укладывался на землю, и немедленно вскакивал от малейшего колебания воздуха, заливался колокольчиком, демонстрируя свою неустанную бдительность и исправную службу, но вызывая тем самым не одобрение, а лишь раздраженное шипение сквозь зубы «да заткнись же ты уже!»        

Но несмотря ни на что, пес обожал свою хозяйку, такую неласковую, которая гнала прочь, брезговала гладить и тяготилась любовью, неподдельной, самозабвенной, самоотречённой, не взаимной, а оттого еще более мучительной для объекта этой любви, об этой любви не просившей, но получившей ее сполна: дававшему было не жалко.

Сейчас собака, с высунутым языком, виляя хвостом, сидела перед ней – ни капельки не осуждающий и, как могила, надежный хранитель идиотского секрета: господи, а если их с Танькой апрельские купания кто-нибудь все-таки видел? В маленьком городке нельзя сделать ни шага, не попав в видоискатель чьих-нибудь зорких неусыпных, жадных до чужих оплошностей глаз. Что, если о произошедшем на реке все узнают?

Собака смотрела на нее бесценным взглядом создания, не способного распознать чужую глупость и застыдить до смерти, и она вдруг испытала приступ благодарности и нежности за это безоговорочное безусловное собачье принятие, которого практически невозможно дождаться от себе подобных. Опустившись на корточки, она долго гладила елозящее по земле и то и дело взвизгивающее от распирающего его восторга и счастья животное.

 

 

 

5. Обитаемый островок

 

Третьесортный хлам, хлынувший на просторы рухнувшей советской империи в начале девяностых, прочно закрепился в неподготовленном стерильном сознании бывших пионеров как свод образцов красивой жизни. Всего-то и нужно – есть и не толстеть, и быть выдающимся, ничего для этого не делая.

(Автор текста набирает сообщение…)

Не выдающимся – востребованным. Тем, кто раздает свои визитки направо и налево. Но только при условии, что за этим больше ничего не последует.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Нельзя быть востребованным, если ты ничего из себя не представляешь и ничего не можешь предложить.

(Автор текста набирает сообщение…)

Сегодня аккурат самый высокий спрос на контент, не несущий в себе ровным счетом никакого содержания. Соцсети дают неограниченные возможности для симуляции наличия качеств, в реальности не имеющихся, и имитации деятельности при отсутствии деятельности и продукта деятельности.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Это ли не материализовавшаяся фантазия? Которая, как выяснилось, вовсе не является спасением от психозов, вызываемых реальной жизнью, аккурат наоборот, порождает психозы от несоответствия реальной жизни фантазии.

(Автор текста набирает сообщение…)

Психоз возникает не в следствие несоответствия реальной жизни фантазии, а от осознания, что чья-то фантазия...

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

…круче твоей?

(Автор текста набирает сообщение…)

Больше соответствует канону идеальной красивой жизни. Больше подходит под стандарт.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Колоссальное перепроизводство контента не дискредитирует ли саму идею творчества как одного из самых известных способов сохранить свое имя в вечности?

(Автор текста набирает сообщение…)

Вряд ли в вечности сохранится хотя бы для процента имен производителей контента, о котором ты говоришь.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Если не с целью оставить след в истории, то зачем нужно творчество? Зачем оно нужно, если не гарантирует рая после жизни?

(Автор текста набирает сообщение…)

Оно гарантирует рай при жизни. К тому же… а что если рая и ада нет, есть только твоя собственная коллекция воспоминаний, картин и образов, которые ты отбирал на протяжении всей своей жизни, чтобы забрать с собой в упомянутую тобой всуе вечность?

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

У каждого будет свой персональный собственноручно сконструированный рай или ад?

(Автор текста набирает сообщение…)

На земле, во всяком случае, все именно так и есть.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Не получится ли так, что рай в загробной жизни сможет обрести и тот, кто его не заслужил? И никакого торжества справедливости и посмертного воздаяния за грехи?

(Автор текста набирает сообщение…)

Как по мне, так с таким раем, каким его представляет подавляющее большинство людей, ада не нужно.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Но этих людей такой вариант рая вполне устраивает.

(Автор текста набирает сообщение…)

Что говорит о том, что эти люди уже наказаны.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

Воображение – печать любимчиков богов?

(Автор текста набирает сообщение…)

Архитекторов упомянутой тобой всуе вечности.

(Введите текст вашего сообщения в диалоговом окне…)

 

 

Я же говорил, ты справишься.

Ты справилась, моя девочка.

Вопросов было много, но ответы на них перестали быть интересны. Учитель был рядом. Он пришел, чтобы спасти ее. Чтобы забрать ее домой.

Все позади. Она сделала, что была должна. Она выбралась из ада. Она отправляется домой.

Отправляется с ним.

Все остальное – так ли это важно?

Он был ее учителем. Благодаря ему она стала сильнее. Благодаря ему она стала умнее. Благодаря ему она стала лучше.

Она слушала его, жадно ловя каждое его слово. Она впитывала все, что он говорил, до последней капли, и готова была вбирать еще и еще.

В черных глазах учителя вспыхивали оранжевые отблески костра, время от времени, когда он улыбался, крошечные огненные блики мелькали на его влажных красивых белых зубах.

Учитель. Любимый учитель. Любимый.

Ты пришел за мной. Ты пришел за своей девочкой.

И хотя уже было все это: была эта его «моя девочка», было его внезапное вторжение к ней в ванную, после чего она, голая и мокрая металась по избе в поисках какой-нибудь одежды, а он торопил ее, быстрей же, быстрей! – и была разрезанная прямо на ней юбка, и без того короткая, - хотя все это было, и казалось, что… но она не знала этого наверняка, а учитель вел себя так, словно ничего не было…  

Учитель?

Он говорил и говорил, и время от времени улыбался, и его красивые губы влажно поблескивали в свете огня, и влажно поблескивали его красивые зубы, и так хотелось… Но не сможет же она. Сама. Первой.

Учитель?

И вдруг она поняла, что он… медлит. Не решается.

Боги, да он же не не хочет, не не думает об этом – боги, да он же боится ее поцеловать!

И чего он ждет?

Не может же он не понимать, что она не сделает этого, потому что ничего страшнее и представить себе не может: взять и поцеловать его – Учителя, полубога, к черту – бога!

Учитель!

Ну же!

Ты не можешь не видеть, как я хочу этого!

Ты не можешь не видеть, как я этого боюсь…

Наконец, он начал движение навстречу. Боги, сколько времени может занимать процесс приближения лица к лицу, если люди сидят вплотную друг к другу?

Его глаза все, хотя куда уж, ближе. Пляшут искорки на радужках. Его лицо. Его дыхание, его губы, вот-вот коснущиеся ее губ…

…сонные ночные деревенские окрестности огласил истошный оглушительный крик. Кричала мама.

Если честно, она плохо понимала, что именно кричала мать с крыльца. Что-то про то, что они с отцом уже всех знакомых обзвонили и весь поселок объехали, пытаясь найти ее.

Ее юного незадачливого кавалера как ветром сдуло.

Она с ужасом представляла, как будет смотреть ему глаза при следующей встрече: ей было ослепительно стыдно за публичность семейного выяснения отношений, было стыдно за то, что маме не стыдно устраивать безобразную сцену на потеху соседям, наверняка все слышавших – жадно слушавших, прильнув к окнам.

Вопрос «А ваша матушка не выскочит на крыльцо с поганой метлой, юная леди?» ее новоиспеченный кавалер задал ей в течение вечера несколько раз. Раз пять, не меньше. Ему эта шутка казалась необычайно остроумной и было видно, что молодой человек получал от нее и от самого себя в образе острослова несказанное удовольствие.

Молодой человек учился в выпускном классе, был круглым отличником и считался самым привлекательным и, следовательно, самым завидным парнем в школе, и многие его поклонницы, не дожидаясь внимания своего кумира, беззастенчиво навязывались ему сами. Но на школьной дискотеке он пригласил на танец ее, а потом – сам! - предложил проводить до дома.

Безусловно, ей очень льстило расположение самого красивого отличника школы и волновало предстоящее самое настоящее первое в жизни «свидание», но и парадоксальное подспудное, неосознаваемое ею самой сожаление присутствовало тоже. Было страшно, тревожно, непредсказуемо и непонятно, хотелось домой, в знакомую обстановку и гарантированную безопасность. К тому же, молодой человек, конечно, нравился многим девчонкам, но для удачного свидания - чего она на тот момент еще не знала - нужно, чтобы партнер нравился тебе, а было ли это так в ее случае, вопрос оставался открытым.

По дороге домой они несколько раз присаживались на попадавшиеся им на пути уличные скамейки, чтобы немного отдохнуть, поболтать и – потянуть время: расстояние от школы до ее дома было совсем небольшим. Как выяснилось потом, потянуть время им удалось весьма успешно: дискотека закончилась в десять вечера, она же пришла домой почти в час ночи – неудивительно, что родители так переполошились!

Поэтому встретившись на следующий день с Танькой, жаждавшей - и не скрывавшей этого - сенсационных откровений, на все вопросы она лишь многозначительно закатывала глаза – мол, это было нечто. Танька была заметно разочарована.

- Ну вы хоть целовались? – тормошила Танька немногословную подружку, вымогая пикантных подробностей. - Ну и как? Тебе хоть понравилось? Это… приятно?

Понравилось ли ей целоваться с самым красивым мальчиком школы старше ее на четыре года?

А ведь не понравилось.

Во-первых, избалованный собственной популярностью молодой человек был слишком самовлюблен и не стеснялся демонстрировать к месту и не к месту свое превосходство, не ощущая, насколько может быть бестактен, отталкивающе высокомерен и заносчив.

Во-вторых, им не о чем было говорить и они мучительно высасывали из пальца темы для натужной беседы. Справедливости ради следует признать, что первый отличник школы действительно был неглуп, и слушать его порой было занимательно и небезынтересно, но он слишком переигрывал, слишком злоупотреблял определением «гений» в свой адрес: он называл себя так в шутку, конечно, но в этой шутке доля истинного отношения к себе с ощутимым и весьма значительным перевесом превышала самоиронию. По итогу же выходило, что для настолько умного умника вещи он говорил довольно банальные и резонерские.

В-третьих, когда они подошли ко двору ее дома, оказалось, что аккурат за то время, пока она была на дискотеке, родители растрясли на грядках… органическое удобрение, которое наполняло воздух мощным характерным запахом, никак не способствующим созданию романтической атмосферы. Страшно сконфуженная, она оттащила своего нового друга чуть подальше, вглубь сквера, где и состоялось эпохальное событие. Первый поцелуй.

И именно там, в скверике, произошло «в-четвертых»: молодой человек был ниже ее ростом, и их обоих это очень смущало, хотя они и не показывали вида. Всю дорогу она сутулилась и шла фактически в присядку, чтобы быть хоть чуть-чуть ниже: на лавочки они, к слову, так часто присаживались еще и по этой причине – затекшие мышцы икр и спины сводило судорогой и она буквально валилась с ног, к тому же в положении сидя разница в росте становилась не заметна.

В голове, раздражая ее до слез, изводили и жалили, как летние кровососущие насекомые-паразиты, бабушкины фразочки: узнав, что внучке нравится низкорослый парень – братик проболтался - бабушка высказалась в характерной для нее манере - «Ну i што, что дробненькi. Маленькi, а ебкi!».

Ей не хотелось думать о своем потенциальном парне так, не хотелось знать таких выражений, не хотелось относиться так к кому-либо и вообще находиться в среде, где такие отношения возможны. Дело было не в ее эльфийской изнеженности и гиперчувствительности, просто ей не нравилось знать, что мир может быть таким, что мир такой, – мир, каким она представляла его себе, был намного красивее, и для того, чтобы он был таким, ничего особо не требовалось: не нужно каких-то сверх-усилий, чтобы сделать его красивее, более чем достаточно просто не прилагать усилий, чтобы намеренно уродовать его.

Но она уже знала эти обороты, они были частью ее сознания и эта часть с садомазохистским упорством, кривляясь и паясничая, снова и снова повторяла бабушкину формулировку, меткую, как все народные поговорки, и как все жемчужины народной мудрости, сермяжные, почти ветеринарные.

Непосредственно само «в-четвертых» заключалось в том, что в решающий момент находчивый молодой человек, с целью несколько выровнять их положения, занял позицию на стратегически выигрышном небольшом возвышении – на кочке, то есть, если называть вещи своими именами. Стоять на которой ему было неудобно и он то и дело соскальзывал, всеми силами сохраняя невозмутимый вид: скамейки поблизости не наблюдалось, приходилось все делать стоя.

Ну и пятым пунктом в этом скорбном списке причин разразившегося фиаско, стал бесславный финал с явлением родительницы аккурат в тот момент, когда юный герой-любовник еще не успел договорить свой очередной вопрос «А не выскочит ли на крыльцо с поганой метлой ваша матушка, юная леди?». Да, он действительно называл ее так в течение всего вечера. «Юная леди» – вот же позер! – и это, пожалуй, можно отнести к «в-шестых»…

И было холодно. И громко урчало в животе от голода. И узкая юбка все время ползла вверх и ее приходилось постоянно одергивать. И помада размазалась. Одним словом, как оказалось, на свидании ты думаешь о чем угодно и испытываешь какие угодно эмоции, но только не воспетое упоение обществом и близостью объекта симпатии.

Все было отчаянно, до нервической дрожи, до икоты от проглоченного разочарования, безнадежно не как в кино.

И вот как было признаться как на духу во всем этом Таньке? – а привирать и приукрашивать она никогда не умела, не научится она этому и потом, во взрослой жизни.

- Ну расскажи, - не отставала Танька, начиная обижаться. – Как это было? Как он сделал это? Просто взял и… Да?

Ей не хотелось возвращаться мыслями во вчерашнее событие, но как можно отгородиться от воспоминаний, если они вот – свежи, свежее некуда, и просто стоят прямо перед глазами?

- Можно тебя кое о чем спросить? – нагнетал интригу, балансируя на кочке, ее юный кавалер.

- Можно.

- Точно?

- Спрашивай!

- Точно-точно можно?

- Да, о чем ты хотел спросить?

- Не скажу!

- Скажи!

- Не скажу!

- Говори! Ну говори! Ну говори, а то я обижусь!

- Ты уверена, что хочешь это знать?

- Да!

- Правда?

- Говори!

- Можно…

- Ну!

- Тебя…

- Что?

- По…

- Что?

- …це…

- Можно что?

- …ло… вать?

- Я не умею, - неожиданно вдруг честно призналась она, хотя, не отреагируй она непроизвольно и возникни необходимость реагировать произвольно, как ей ответить на этот вопрос, она бы не нашлась.

Не ожидавший такой искренности и откровенности, молодой человек, изумленный оказанным ему доверием, тоже на минуту вышел из образа, перестал рисоваться и что-то корчить из себя, а просто предложил:  

- Хочешь, я могу показать.

Он обнял ее и прикоснулся губами к ее губам. Его пальцы осторожно и неуверенно выдернули ткань ее блузки из юбки, проникли внутрь и коснулись ее обнаженной поясницы. Она вздрогнула – пальцы были холодные – и нечаянно царапнула – совсем чуть-чуть, но это вызвало новый приступ дикого смущения – своими зубами о его зубы.

- Целоваться вы, юная леди, действительно не умеете, - улыбнулся он, но не отпустил ее.

Его пальцы между тем скользнули под блузкой выше, к лопаткам.

- Ты не носишь лифчик? – удивился он, исследуя руками ее спину под одеждой, а она начала лихорадочно соображать, как ей необидно остановить эти опасные манипуляции.

- Идем. Пора. Уже поздно, – вдруг остановил он сам себя, словно напуганный собственной дерзостью, ее растерянным не сопротивлением и молчаливым разрешением дойти туда, где он явно не рассчитывал оказаться, и оказавшись где, не знал, как дальше быть.    

Несмотря на усталость, поздний час, и эмоциональное переутомление, расставаться не хотелось: возник легкий синдром соучастника преступления, нести бремя последствий которого – раскаяние, самобичевание и страх разоблачения – легче, ясное дело, вдвоем, и от мысли, что придется остаться в одиночку таким - сделавшим это – делалось здорово не по себе.

- Я позвоню завтра, - пообещал молодой человек, и на его красивых чуть влажных губах вспыхнул крошечный блик от света уличного фонаря – что-то, а это на самом деле имело место быть: молодой человек был и вправду очень хорош собой.

Таньке она ничего рассказывать не стала, даже не подозревая, что своим утаиванием нестрашных тайн она заставляет подружку начать подозревать ее в том, на ее первом невинном свидании произошли вещи куда более требующие быть сохраненными в тайне.

Это потом, много лет спустя, она поймет, что некоторых вещей вовсе необязательно стыдиться, чаще всего в них вообще ничего нет, иногда могут быть чуть несуразны и нелепы, но это скорее забавно и смешно, чем стыдно, а порой даже и вовсе мило и трогательно. Да, не как в кино. Зато так… как в жизни.

- Давай по телефону поназыляемся, - предложила она Таньке, чтобы перенаправить внимание подружки в другое русло и закрыть, наконец, щекотливую тему, столь живо интересующую пубертатную любопытную Варвару.

«Назыляться» - это было бесконечно странное, но очень популярное среди их сверстников развлечение. Заключалось оно в следующем: на телефоне набиралась произвольная комбинация цифр, а когда на том конце провода снимали трубку, следовало прокричать что-то наподобие «Завтра ты умрешь!» - или что-нибудь не менее интеллектуальное. Если же духа на вербальную провокацию не хватало, можно было просто набирать один и тот же номер снова и снова, и бросать трубку, едва в той начинали раздаваться крики доведенной до белого каления жертвы телефонного терроризма. Сколь-нибудь вразумительно объяснить, что именно доставляло удовольствие в том, чтобы донимать незнакомого человека почем зря, никто объяснить не сумел бы, тем более, что удовольствие это было крайне сомнительным: чаще всего сам террорист прокручивал телефонный диск, будучи голубоватым и плохо соображающим от страха.

От заманчивого предложения Танька лишь вяло отмахнулась.

- Да ну, надоело!

- Поехали на наш островок, - внесла очередное предложение она.

«Наш островок» островом, строго говоря, не был – это был небольшой холмик на берегу их мелкой заболоченной речушки, отгороженный от дороги густыми кустами и соснами, хорошо укрытый от посторонних глаз. Здесь они разводили костры и жарили картошку и сало на углях, лазали по удобным сосновым веткам, а также занимались растяжкой и силовыми упражнениями: тянули шпагаты, приседали, отжимались, пытались научиться делать стойку на руках и «колесо». Они называли это «Клуб ниндзя»: очарованные супер-способностями Жана Клода ван Дамма и прочими «американскими ниндзями» и «белыми самураями», подружки страстно мечтали о такой же или хотя бы отдаленно похожей физической форме.

Поначалу «Клуб ниндзя» базировался на чердаке бани, которую начал строить у себя во дворе ее дед. На чердаке сруба вкусно пахло древесиной, лежали бог весть откуда взявшиеся гантели и уж тем более бог весть откуда взявшиеся наинастоящие нунчаки, пожертвованные клубу Катькой, самым неисполнительным членом клуба, злостной прогульщицей и халтурщицей. Там же, на чердаке, прикрепленные к балке, висели листы бумаги с иероглифами, срисованными с плакатов, подсмотренными в фильмах о мастерах восточных боевых искусств.

Но бабушка не одобряла подобного времяпрепровождения: рожденная в деревне и с раннего детства приученная к каторжному деревенскому труду, всю жизнь проработавшая на заводе в советской стране с ее бесчеловечным циничным эксплуататорским культом ударного труда, бабушка всю жизнь была страшно скупа на энергию – в деревнях все жизненные силы расходовались исключительно на те виды деятельности, от которых напрямую и в самом прямом смысле зависело выживание. Идея тратить драгоценные не неистощимые ресурсы на спорт казалась бабушке самым невообразимым абсурдом, что она могла себе вообразить. «Херня на постном масле» - так называла это бабушка: она не то, чтобы запрещала девочкам упражняться, просто высмеивала и подтрунивала, а это вызывало желание не попадать в поле зрения неподготовленного неискушенного зрителя – не столько даже из-за стремления уберечь себя от колкостей, сколько из-за понимания несоответствия объема корма размерам пищеварительного тракта коня.     

- Что мы там будем делать? – со скукой в голосе отозвалась Танька.

- Можем покурить.

- У тебя есть?

У нее было: как раз накануне ей удалось стащить пару красивых длинных сигарет из пачки на столе начальника мамы, пока мама с владельцем пачки выходили из кабинета в цех по какой-то производственной надобности.

Какое-то время Танька в задумчивости раскачивалась на стуле.

Она молча наблюдала за тем, как Танька накручивает на указательный палец прядку своих волос: она обожала наблюдать за людьми, ей бесконечно нравилось отмечать – и перенимать - чужие симпатичные жесты, прищуры глаз, выражения лиц, полуулыбки. Своих собственных немногих особенностей, как, например, поглаживать подушечкой среднего пальца руки указательный – она ужасно стеснялась и в присутствии посторонних старалась избегать, как проявления чего-то сугубо личного, индивидуального, следовательно, непохожего на всех, чего никто больше не делает – нетАкового.

Некрасивых людей, как и красивых, в сущности, не бывает. Бывает своеобычная, обворожительная аура, микроклимат, создаваемый человеком, комплекс качеств – интеллекта, чувства юмора, мировоззрения, темперамента, характера - делающий привлекательной самую неоригинальную внешность, в то время как вечно недовольное, усталое, укоризненное, хронически обиженное выражение способно изуродовать самое безупречное лицо, - впрочем, это банально.  

Поколебавшись, ехать на наш островок Танька все-таки отказалась, вновь сославшись на необходимость ее присутствия в другом месте.

Уже как-то совсем скоро, буквально через несколько дней случится то, по чем звонили тревожные колокола. Танька перестанет общаться с ней. Не потому, что они поссорятся, и не потому, что Танька предаст ее, хотя формально все будет выглядеть именно так: Танька примкнет к другой компании, где ее настроят против бывшей лучшей подруги, ну да это нисколько неинтересно и неважно.

На самом деле их дружба прекратится по той простой причине, что закончится их тринадцатилетие, тот самый неповторимый этап в жизни, когда ты со щенячьей восторженностью уже так многого ждешь от мира, но мир еще не успел с сокрушительным залпом не оправдать твоих ожиданий, - не столько даже разочаровав тебя тем самым, сколько разучив уметь бывать очарованным им.

Ее первая любовь ей тоже так и не позвонил, хотя обещал. Как выяснится много лет спустя во время случайной встречи, молодого человека положат в больницу и он элементарно не сможет позвонить, а она решит, будто он бросил ее после первого свидания. Болящий же обидится на нее за то, что ее ничуть не встревожило и не обеспокоило его исчезновение с радаров, что он в свою очередь примет за свидетельство полного безразличия к своей персоне, - и будет не так далек от истины в этих своих оценках.

Так или иначе, разрыв с Танькой станет для нее гораздо более травмирующим опытом, на фоне которого все остальное померкнет и отойдет на второй, если не на третий план.

Много, много лет спустя, уже взрослыми, более того – ставшими матерями уже взрослых детей, они с Танькой встретятся и их дружба возобновится. Они будут общаться редко, в те дни, когда по счастливому стечению обстоятельств обе, живущие в разных городах за полторы тысячи километров друг от друга, будут одновременно гостить в родном городке каждая у своих родителей.

Каждый раз Танька в приступе ностальгии будет тащить ее на «наш островок», но она, к сентиментальности не предрасположенная, будет отнекиваться – ну посмотри как там все заросло, там же клещи нас до костей обглодают!

Однажды они встретятся в три дня и пойдут гулять, время от времени закуривая по новой сигарете, пока Танька не спросит ее, не пора ли им уже расходиться, а когда она искренне удивится, почему Танька так быстро засобиралась домой, окажется, что на часах уже девять вечера, хотя она думала, что никак не больше пяти, несмотря на то, что солнце уже почти село. И она заспешит домой, подгоняемая старинным давно забытым детским страхом – как же сейчас влетит за то, что она так задержалась!

В тот год зигокактус, принесенный в незапамятные времена от Катьки, превосходно в свое время прижившийся, возраст которого на момент описываемых событий перевалит за четверть века, зацветет необычно пышно: почтенный старожил будет буквально усыпан цветами, и даже более того – он отцветет в то лето дважды подряд.

В то лето соседка отравит ее, точнее, родительскую собаку, годовалую дворняжку, невероятно верную, преданную, смышленую и общительную, которую она очень любила и собиралась забрать к себе домой в город за полторы тысячи километров. По прогнозам врачей неизлечимо больной соседке будет оставаться не больше двух месяцев, какое-то время она уже даже будет лежать без сознания, но дети настоят на продолжении лечения и откачают мать, подарив той еще несколько недель жизни, которые умирающая женщина использует лишь для того, чтобы велеть мужу отравить соседского щенка, ужасно раздражавшего ее тем, что раскапывал ее грядки. В то лето из-за болезни грядок соседка не посадит, а повзрослевший пес уже прекратит свои походы в ее огород, но соседка зачем-то отдаст мужу этот бессмысленно жестокий приказ, который муж, будучи не в силах отказать умирающей жене, беспрекословно выполнит и подсыплет собаке крысиного яда в миску с едой.

Просто потому что в деревнях к собакам все всегда так относились. Это же просто собака, а собака она и есть собака, не человек.

Соседка не была извергом, просто родители этого поколения, пережившие войну, ко всему, не способному быть полезным, относились крайне негативно: недееспособный калека или немощный старик, не производящие ресурсов, но потребляющие их, действительно были обузой и нешуточной угрозой голода для семьи в страшное послевоенное голодное нищее время. Поколение же их детей переняло эту патологическую родительскую скупость, остервенелость и клиническую нетерпимость ко всему бесполезному, как догмат, зачислив в категорию бесполезного красоту и украшательство всех родов, сострадание, человечность, альтруизм, любовь, увлечения, фантазии, мечты, искусство, спорт, гедонизм и вообще любые радости, праздники и наслаждения. Расходовать энергию можно только на принудительный рабский ненавистный труд, не приносящий ни удовольствия, ни удовлетворения, ни финансового благополучия, ни сколь-нибудь высокого статуса в обществе, но считающийся единственным оправданием человеческого существования на земле и единственным социально одобряемым занятием в жизни. Отдавая свой приказ мужу, соседка стремилась даже не столько сжить со света ничем ей не мешавшую собаку, до которой, положа руку на сердце, тяжелобольному человеку уже попросту не должно было быть никакого дела, - как сломанный андроид, управляемый заложенными в нем давным-давно устаревшими программами, соседка стремилась искоренить, каленым железом выжечь неправильность, а именно - терпимое и даже благосклонное отношение к бесполезному - в хозяйке несчастного пса, до кровавых всполохов в глазах раздражающей – всегда раздражавшей - своей «нетаковостью».

Ведь правила должны быть, правила должны быть незыблемы и правила должны быть одинаковыми для всех.

Все подростки в сути своей – гадкие утята. Но вот только, к огромному сожалению, подавляющее большинство из них с возрастом станет не лебедями, а законопослушными утками, управляемыми совсем простенькими, примитивными и ужасающе устаревшими животными программами.

Бедный пес умрет не сразу. Животное будет агонизировать четыре дня кряду, кровь будет идти из всех физиологических отверстий, и хотя она будет делать псу все необходимые уколы – антидота, обезболивающего и антибиотика, - собака все-таки не выкарабкается.

В то утро она позвонит Таньке – это же Танька, это же ее Танька - и они вдвоем отнесут мертвого щенка в лес, где закопают на песчаном пятачке под сосной. В тот день будет идти дождь, и между елей и сосен будет стелиться мистический, стивенкинговский туман, они закурят по сигарете, потом еще по одной, и вспомнят – конечно же - «Кладбище домашних животных», и все будет так, как в их незабываемом детстве, правильнее, отрочестве.

Струи дождя будут бежать по их лицам и они промокнут насквозь, но они закурят еще по третьей сигарете. Два маленьких стойких отважных самурая, два храбрых воина, ведущих неравный обреченный бой с окружающим им тотальным неизбывным непролазным «янотабенада».

Танька ничуть не изменится с возрастом, останется таким же угловатым тринадцатилетним подростком с почти плоской грудью, короткой мальчишечьей стрижкой, и так же, как раньше, не пользующейся косметикой и не жалующей никаких украшений. Только джинсы, футболка, рюкзак, часы на руке.

Стоя с сигаретой над пятачком свежевскопанной земли, она ощутит, что цикл завершился. Круг замкнулся. Ей больше не жалко. Не жалко сломанных андроидов. Точнее, ей душераздирающе жалко их за то, что они не вызывают жалости, что больше ей не хочется оправдывать их, что им нет оправданий, а в ней больше нет чувства вины за эту свою пришедшую с возрастом безжалостность: осталось только справиться с чувством вины за отсутствие чувства вины за отсутствие жалости…

Ничуть не кривя душой, она никогда не испытывала обиды на Таньку – с самого раннего возраста она обладала уникальной способностью принимать неизбежное, как должное, и умением отличать неизбежное от того, чего можно – что в ее силах – избежать.

Но она никогда не забудет ощущения, впервые испытанного в тот непростой для нее отрезок прошлого после расставания с лучшей подружкой.

В детстве у нее была шкатулка с «драгоценностями», в которой хранились ее любимые заколки, сережки, часики и колечки. Педант и перфекционист, она каждый день наводила в шкатулке идеальный порядок: ей безумно нравилось, когда содержимое лежало аккуратными рядочками на своих местах. Однажды она потеряла одну очень ценную заколку и в шкатулке образовалась пустота. Маленькая, почти незаметная пустошка, но вид этой зияющей незаполненной бреши вызывал странное отрицание – ну тогда мне не надо и всего остального! Все или ничего!

Со временем она научилась справляться с этим непримиримым неприятием пустот. Научилась терять, научилась жить со все новыми и новыми дырами без отторжения изменившихся обстоятельств, радуясь тому, что осталось, радуясь тому, что было.

Сначала ты привыкаешь терять вещи.

Потом – животных.

Потом людей.

Жизнь может отнять у тебя абсолютно все. Но есть что-то, что никто никогда не сможет забрать у тебя. Даже если самый близкий дорогой и незаменимый человек исчезнет из твоей жизни, твои ощущения, комплект счастливых переживаний, некогда созданный тобою микрокосм с его специфическим микроклиматом - это то, что навсегда будет принадлежать только тебе одному, потому что этот той персональный мир существует в иной реальности, - там, где тебя никто не сможет достать, куда нет хода никому, кроме тебя, куда никто не сможет впереться непрошенным в грязной обуви и не сможет ничего там изгадить. Никто не может сделать тебя несчастным, потому что счастье – это то, что ты сам решаешь взять от жизни и оставить себе, перенеся внутрь себя, самое надежное, неподдающееся взлому хранилище.  

Да, мир несовершенен и полон искалеченных нездоровых людей, не способных любить жизнь и красоту во всех ее проявлениях. И пусть не в твоих силах изменить этот мир, но ты наделен одной супер-способностью, о которой так мечтал в детстве.

Умением создавать альтернативные миры.

А, значит, ты имеешь возможность сбежать - ты не имеешь права не сбежать туда.

Другие материалы в этой категории: « Плохойая

Дополнительная информация