Переспелый шоколад

 

 

ТРИЛОГИЯ "ЭКСПЕРИМЕНТ"

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

 

ПЕРЕСПЕЛЫЙ ШОКОЛАД

 

Петрозаводск, 2017-2019

 

 

 

1.

 

Знакомый оранжевый пакет ярким пятном вспыхнул на фоне битком набитых серых, черных и темно-синих мешков для мусора. Всегда чистенький, сухой и аккуратный, оранжевый пакет неизменно обнаруживался в мусорном контейнере каждое утро, но каждый раз она радовалась ему, как неожиданному новогоднему подарку, которого могло бы и не быть, - и всякий раз, увидев его, непроизвольно улыбалась.

Именно в таких оранжевых пакетах – фирменных пакетах ближайшего супермаркета - выбрасывала мусор красивая худенькая, еще совсем молоденькая девушка из четвертого подъезда соседней пятиэтажки – существо для нее далекое, как из другого мира, но странно знакомое.

Проходившая мимо дородная, неповоротливая из-за тяжелой дубленки, женщина, увидев ее, дернула за руку ребенка, которого тащила за собой, увлекая его поскорее прочь, еще не старое, но уже не «по-молодому» некрасивое недоброе обрюзгшее женское лицо исказила гримаса презрения и брезгливости.

Она рефлекторно шарахнулась было в сторону, но, увидев, что женщина с ребенком быстро удалялись в сторону светофора у пешеходного перехода, вернулась назад к контейнеру. Ударом тока ослепившее на мгновение чувство стыда и страха почти сразу сменилось блаженным онемением безразличия.

Она извлекла свою добычу из зловонных недр контейнера и направилась в сторону небольшого сквера за панельной пятиэтажкой. Ну как «сквер» - это был жалкий пятачок, засаженный кустами сирени и жасмина и несколькими чахлыми березками вдоль дальней границы, длиной с многоквартирный дом на четыре подъезда и шириной шагов десять – одно название, издевка, а не сквер. Не самый укромный уголок, но она откуда-то знала это место: и эту типовую старую пятиэтажку, и этот подъезд, и эту скамейку прямо напротив двери этого подъезда.

Единственное пространство для выгула собак жителей окрестных домов, слишком многочисленных для такого небольшого клочка земли, сквер провонял отходами собачьей жизнедеятельности, собачьи экскременты покрывали землю толстым слоем однородного глинообразного месива. В зарослях у сетчатой ограды, местами покосившейся, местами порванной, с торчащими обрубками проволоки, которой была огорожена территория бывшего детского сада, ныне приспособленного под разнообразные офисы, кто-то соорудил самодельную скамейку, кривую, узкую, сейчас, в непогоду мокрую и грязную, но удаленную от посторонних глаз.

Примостившись на ней, она развязала оранжевый пакет. Как обычно, все пищевые отходы красивая молодая жительница квартиры из четвертого подъезда выбрасывала, предварительно поместив их в отдельные пакетики.

Она смотрела на эти пакетики и откуда-то из глубин ее больного, руинизированного сознания всплыла картина – то ли кадр из виденного когда-то фильма, то ли осколок воспоминаний о прошлой и давно забытой жизни, то ли неожиданный протуберанец фантазии почти полностью разрушенного мозга. Руки: чьи? ее? чужие? – нет, она видит их в том ракурсе, в котором их может видеть только человек, глядящий на свои вытянутые руки - длинные тонкие руки с кожей цвета топленого молока складывают недоеденную пятилетней дочерью кашу в пакетик, прежде чем выбросить в мусорное ведро. Руки в буквальном смысле излучают чувство вины – это излучение «треплется» вокруг них, как прозрачная аура нагретого воздуха вокруг огонька свечи.

- Богатые все стали, денег у всех до хера, зажрались все, в жопу им не лезет - еду выбрасывать, во время войны крапиву жрали, во дворе столько бездомных подыхают с голоду, а они еду выбрасывают, - зазвучал в голове чей-то, женский, голос.

Она привыкла к этим голосам и давно уже перестала обращать на них внимание: этот неумолкаемый хор звучал в ее голове постоянно, она никак не могла заглушить его, и чужие потоки текста сочились из раскуроченных синапсов ее в клочья изорванной нейронной сети, как сукровица из обширной незаживающей раны.    

- Мам, доедать кашу никто не будет, разогретая, она становится невкусной, несъедобной, рассчитать же так, чтобы сварить ее ровно столько, сколько ребенок съест, просто невозможно: сваришь меньше – не хватит, придется опять варить, тратить время, которого утром совсем нет, сваришь с небольшим запасом – этот запас непременно и останется. В конце концов это просто пара ложек копеечной каши, неужели это стоит всей этой нервотрепки? - раздался в голове другой, молодой, тоже женский голос, в котором слышались слезы.

- Зачем ты складываешь кашу в отдельный пакетик? Только пакеты переводишь!

- Я видела, что бездомные достают пакеты и доедают выброшенную еду

- То есть, ты им, как кость собакам, бросаешь свои обслюнявленные погрызенные объедки? Это вообще-то люди. Живые люди. А ты им свои помои с барского плеча… Положи уж тогда нож и вилку, раз такая культурная!

Она потрясла головой, отгоняя непонятные, а потому с одной стороны скучные, а с другой стороны неприятно тревожащие видения, и развязала пакетик. Внутри обнаружился чуть зачерствевший кусок творожной запеканки: в одно мгновение ее словно обдало теплом, окутало облаком запаха ванилина, самого вкусного, самого уютного, самого «домашнего» запаха в мире – запаха кухни, на которой заботливо, с любовью готовился ужин для большой счастливой семьи.

Откусив кусок запеканки, она начала жевать, не чувствуя вкуса: еда давно перестала быть для нее удовольствием, более того, это стало для нее страшно обременительной необходимостью - тратить время и силы на поиски пропитания в дворовых мусорных контейнерах.

И хотя сейчас, поздней осенью, листья полностью облетели и кусты не так хорошо закрывали собой потайную скамейку, чужого внимания и осуждения можно было не опасаться: холодно, промозгло, волгло, редкие прохожие, укутанные в шарфы, спешат мимо, не глядя по сторонам, втягивая головы в вороты своих курток и пальто.

Она всегда любила удушающе-тоскливое северное предзимье, это отечное, разбухшее, словно тело утопленника, небо с сетью черных пустых бескровных «вен» - переплетенных на его фоне голых ветвей деревьев; эту землю, смешанную со склизкой «размазней» догнивающих листьев; эти зловещие завывания ветра и напитанный сыростью воздух, который вливается внутрь струями жидкого льда, растекается по бронхам, затапливает колодец позвоночника, заполняет все внутренние полости и каналы.

Раньше в такую непогоду она любила сидеть дома, наслаждаясь полным моральным правом никуда не выходить, пить вино, читать, время от времени бросая взгляды в окно и ужасаясь густоте и плотности клубов водяной взвеси, которые гнали по улице ураганные порывы.

- Выйди погуляй, подыши свежим воздухом, тебе надо бывать на свежем воздухе, выйди хоть пропердись, до геморроя так скоро досидишься! – голоса в голове звучат, как рев взлетающих самолетов в квартирах домов, неудачно расположенных вблизи аэропортов, когда от шума двигателей не спасает ни звукоизоляция, ни беруши, ни какие-либо другие ухищрения и приспособления.

- Хватит тебе уже читать всякую херню, слепая, как крот, будешь, сядь ровно, и так уже вся кривая, не наклоняйся так низко, горбатая скоро станешь! Ты куда собралась? Ты что, не видишь, что на улице делается? Оденься! Куда тебя несет? Дома ей не сидится! Шило в заднице!

Сейчас, в своей жизни «вне дома», «без дома», она по-прежнему любила ненастную погоду, потому что это был единственный способ избавить от зрителей этот убийственный театр, на сцене которого ты каждую минуту своей жизни вынужден давать представление под непрекращающееся, полное злобы и ненависти шипение сквозь сжатые зубы, затхлыми могильными потоками хлещущее из темноты зрительного зала перед тобой.

Ее сознание давным-давно стало похоже на помойные контейнеры, которые она каждый день обшаривала в поисках чего-нибудь съестного: груда пустых консервных банок с зазубренными краями, ворох шуршащих блестящих упаковок, порванных в торопливом желании поскорее извлечь их содержимое, нагромождение опорожненных коробок, смятых, чтобы поместились в мусорное ведро. Все пустое, все лишенное наполнения и утратившее форму, сваленное в кучу, никак друг с другом не связанное и никак друг к другу не относящееся. Какое-никакое содержание если и попадалось, то только такое – недоеденное, уже несвежее, подпорченное, заплесневевшее, подгнившее, зачерствевшее и с ощутимым душком.  

Ее больной, почти полностью уничтоженный алкоголем мозг совершенно утратил способность к любой мыслительной деятельности, однако в подсознании на холостом ходу еще шли какие-то то затухающие, то активизирующиеся процессы. Яркие цветные пятна – картины, образы, «пучки» ассоциаций – верхушкой айсберга показывались на поверхности время от времени, и с утробным бульканьем снова погружались в хранящую их черную ледяную бездну.

Она достала из кармана куртки початую бутылку дешевого фруктового вина и отхлебнула из горлышка, как вдруг ее рука, удерживавшая драгоценный сосуд, - исчезла.

Пропала. Перестала существовать.

Бутылка упала к ее ноге.

Она рефлекторно со страхом покосилась по сторонам, опасаясь нечаянных свидетелей, одновременно неожиданно легко и проворно наклоняясь и подхватывая второй рукой упавшую бутылку, из которой на мокрую землю выталкивалась живительная спасительная жидкость.

Сейчас все пройдет. Сейчас, сейчас, такое обычно не длится долго.

Сама она уже давно привыкла к странному поведению своего тела. В последнее время такое стало случаться с ней все чаще и чаще. Разбалансированный организм разваливался на части в самом прямом смысле этого слова, и удерживать эти части соединенными ей становилось все трудней. Подобные «взбрыки» ее физической оболочки порой принимали самые причудливые формы: иногда одна нога вдруг становилась намного длиннее другой, резко увеличивался вес, или внезапно отрастали волосы до пояса. Но даже и это еще куда ни шло – подобное еще можно было худо-бедно скрыть, замаскировать. А вот когда самопроизвольно меняла свой цвет кожа, глаза становились разного цвета и размера, «толстела» только одна половина тела, или одна половина лица вдруг становилась совершенно непохожей на вторую половину, словно бы в одном лице соединялись лица двух абсолютно разных – даже разного пола! – людей, - вот в такие минуты приходилось, конечно, очень и очень непросто. Всякий раз в такие моменты она срывалась с места, пытаясь срочно убраться подальше, спрятаться с глаз долой, но сделать это достаточно быстро ей удавалось далеко не всегда. Хорошо еще, что круг ее общения, ее сожители, точнее «сообитатели» городских чердаков и подвалов, в силу известных особенностей их психики, особой внимательностью и наблюдательностью не отличались.

Раньше она хорошо владела собой и этой своей особенностью – способностью менять свой внешний вид. Менять не совсем по своему желанию: трансформации - как она сама называла для себя эти свои преобразования – всегда случались в ответ на определенное стечение обстоятельств и факторов, запускавших, как катализатор, определенные биохимические реакции, - однако самим процессом, его интенсивностью, скоростью и длительностью управляла все же она по своей воле. До недавних пор. Пока вся система не вышла из-под ее контроля и все не полетело ко всем чертям.

Когда и как это началось? Когда это случилось с ней первый раз? Невероятно, но она не просто помнила – она очень хорошо помнила этот момент. Первая трансформация произошла, когда ей было тринадцать.

- Ты такая мелочная. Ты такая злопамятная. Ты помнишь такие пустяки. Ты помнишь такие мелочи. Ты столько лет помнишь всякую ерунду.

Забудешь тут.

В тот день они с мамой возвращались домой в переполненном городском автобусе. На двух сиденьях перед ними развалилась необъятная деревенская тетка. Бесчисленные теткины баулы и котомки были свалены прямо в проходе, из-за которых она, тогда еще подросток, не могла дотянуться до поручня. Автобус качнуло и она, не сумев ни за что ухватиться, полетела вперед и наскочила на одну из торб - огромное китовье тело на двух сиденьях немедленно заколыхалось от бешенства и праведного гнева.

Та картина врезалась в память во всех мельчайших деталях.

Уродливые скривившиеся толстые губы, выплевывающие какие-то ругательства.

Пузырящаяся в уголках рта пена.

Выпученные глаза.

Красные одутловатые щеки, с фиолетовыми прожилками.

Трясущийся мелкой дрожью двойной подбородок.

Трясущиеся в такт подбородку тяжелые серьги в мясистых растянутых мочках ушей.

Трясущиеся «антеннки» «химзавивки» волос.

Визгливый голос, несвежее дыхание и волны неприятного запаха от неухоженного тела, как ударная волна от ядерного взрыва и следующее за ней радиоактивное излучение, поразили барабанные перепонки, опалили и иссушили слизистую полости носа и кожу, вызвали ожоги сетчатки и всей поверхности коры головного мозга.

- Корова неуклюжая, смотреть надо, куда прешь, идиотка безмозглая, смотри под ноги!

Стоявшая рядом мать схватила ее за капюшон куртки: как собаку за поводок - «к ноге!» - она захлебнулась вдохом.

- У всех дети как дети, а у меня проклятие какое-то, ты ненормальная что ли совсем, не соображаешь, что делаешь, совсем уже того, мозгов вообще что ли нету, и в кого ты такая идиотка?!

В тот момент это и началось. В ней начало нарастать нестерпимое, невыносимое, непередаваемое желание распылиться на атомы, раствориться в воздухе, развеяться в окружающей среде, перестать быть там, где она находилась, сделаться бесплотной невидимкой – что угодно, лишь бы исчезнуть из зоны поражения ядерного «гриба», как вдруг она почувствовала, что… висит в воздухе. Ей по-прежнему негде было стоять – вся поверхность узкого прохода была заставлена котомками - но она каким-то немыслимым образом располагалась в пространстве, располагаться в котором было физически невозможно: она в буквальном смысле «висела» над полом, в паре сантиметров над теткиными баулами, висела, ни за что не держась, потому что держаться ей тоже все так же было не за что. Ее тело просто перестало что-то весить – она смогла сделать так, что ее тело утратило вес: вес как величину, с которой физические объекты воздействуют на горизонтальную плоскость.

Чувствуя, что от перенапряжения она того и гляди вот-вот просто рухнет без сознания прямо на хлам под ее ногами, она из последних сил удерживала себя в подвешенном состоянии и «пролевитировала» таким образом три автобусные остановки.

Когда автобус, наконец, остановился, и она смогла вырваться из душного – безвоздушного - салона, она, ни секунды не мешкая, метнулась в сторону на подкашивающихся, совершенно ватных ногах и едва успела добежать до мусорки, как ее вырвало. Ноги киселем тряслись от слабости, пересохшее горло растрескалось, желудочный сок обжег миндалины, внутренние стенки пищевода саднило, как если бы она проглотила кусок наждачной бумаги. Тогда она еще не понимала, что это такое с ней приключилось, и насколько это нормально – точнее, ненормально – и уж тем более не имела ни малейшего понятия, что со всем этим теперь делать дальше.

Ясно было одно – рассчитывать ей придется только на себя, потому что даже в самом кошмарном сне ей не пришло бы в голову рассказать о произошедшем хотя бы одной живой душе на свете.

Поэтому первое время она просто отказывать верить в случившееся, и ей вполне удавалось убеждать себя в том, что все произошедшее ей просто показалось. Почудилось. Никакого зависания не было, она всего лишь смогла как-то пристроится между сумок, потому что люди не умеют висеть, не касаясь земли, ввиду действия земного притяжения тел к земле. Так не бывает, потому что такого не может быть, а, раз так не бывает, значит, ничего не было, и - умоляю! – хватит об этом!

Темные пятна от упавших на ткань ее куртки первых и пока единичных капель дождя, неумолимо разрастались, стремясь превратить всю площадь куртки в одно сплошное темное пятно. Дождь усиливался, ветер оползнем срывался вниз откуда-то с нагромождения туч над землей, увлекая за собой камнепад тяжелых капель с мокрых ветвей деревьев.

Можно было встать и пойти домой. В последнее время они – их группа товарищей по несчастью - жили в пустующей развалюхе в частном секторе.

Но не хотелось.

Ее новый друг - ее благородный рыцарь - был на работе: он подрабатывал грузчиком на оптовой овощной базе, - и пока его нет, ее некому защитить, а в последнее время участились случаи нападения на лиц без определенного места жительства. Звероватые мальчишки-садисты из соседнего интерната для трудных подростков до смерти замучили уже троих бездомных: проткнули каждому уши отверткой.  

Нет, не пойдет она домой сейчас.

Она сделала еще один глоток из горлышка. У нее есть еще больше половины бутылки вина и кусок запеканки. До вечера она запросто продержится. А вечером ее друг принесет еще выпить.

Исчезнувшая рука так и не появлялась, но ее это мало волновало. Не появится – и не надо, левая рука тоже неплохо справляется с задачей по удержанию бутылки, а больше ничего от ее рук и не требовалось.

 

 

 

2.

 

Выдернув ее из блаженной пьяной дремы, в которую она погрузилась, к ней подбежал и обнюхал ее ноги белый бульдог. С сильно отвисших собачьих брылей свисали тошнотворные нити слюней, которыми пес запачкал ее штанины. Собаку выгуливал чудовищно толстый мальчик: на вид ему было всего около четырнадцати лет, но весил он не менее ста килограмм. Подросток стоял поодаль, прислонившись к стволу дерева: даже неспешные недолгие прогулки были для него изнурительны, от него так разило потом, что запах ощущался даже на расстоянии – и это несмотря на то, что ее собственные лохмотья источали тоже далеко не аромат жасмина.

Парню было тяжело даже просто стоять, он тяжело и шумно дышал, а потому ему не было никакого дела до какой-то безобидной выпивошки на скамейке в глубине сквера, и он не проявлял к ней ни малейшего интереса. Косясь на парнишку и на всякий случай улыбаясь характерной заискивающей улыбкой опустившегося человека, она осторожно отхлебнула из бутылки. Парень по-прежнему не обращал на нее внимания и она выдохнула с облегчением, и снова расслабилась.

Это был какой-то странный, не совсем обычный день. Все было как-то по-другому. Что-то произойдет. Сегодня точно что-то произойдет, она знает это так же наверняка, как и то, что она сидит на скамейке, а у ее ног пристроился уродливый жирный белый пес, одышливый и малоподвижный, как его юный хозяин.

Уровень жидкости в бутылке стремительно снижался, вызывая тоскливые предчувствия, что до вечера ее почти наверняка не хватит. Может, ее друг сегодня вернется с работы пораньше? – хотя с чего бы это.

Они познакомились с ним в Доме ночного пребывания. Администрация города регулярно проводила масштабные акции, во время которых местных бездомных массово отмывали, по мере возможности подлечивали, кормили, помогали восстановить документы и найти какую-никакую работенку.

Когда она впервые увидела его, он стоял - голый, истощенный, с выпирающими ребрами, голубоватый от анемии - посреди кабинета дезинфекции, а вокруг него, как в фильме про неизученный смертельный вирус, кружила, механически обрызгивая из пульверизатора антисептиками, медсестра в длинном зеленом халате, резиновых перчатках, специальной шапочке и маске. Все вновь прибывшие проходили такую обработку, конвейер голых синих тел перед безучастными глазами в прорезях маски не прекращался ни на минуту.

Они встретились с ним взглядами и улыбнулись друг другу.

После душа и обработки всем выдавали чистую одежду и разрешали пройти в столовую, в которой, громко стуча и скребя по дну алюминиевых мисок ложками, обедало несколько десятков человек.

Она сидела напротив своего нового знакомого и украдкой наблюдала, как тот ест свою порцию горячих щей. У таких, как они, людей, определить возраст обычно бывает очень и очень трудно, но ее новый знакомый был очевидно молод, ему было не больше сорока лет. У него были светлые, пшеничного цвета волосы и ярко голубые глаза – эдакий классический русский витязь из старинных былин: не совсем в ее вкусе, но не смешно ли в ее положении говорить о такого рода предпочтениях, тем более, что парень он оказался хороший.

- Конечно, наша работа - это сизифов труд: большинство наших подопечных очень скоро снова окажутся на улице, - в помещение столовой вошла небольшая группа людей: директор ночлежки, незлой и искренне человечный, очень высокий мужчина с огромным круглым животом, молодая девушка-журналист с блокнотом в руках и фотограф, мучавшийся – уж она-то безошибочно определяла такое на глаз – сильнейшим похмельем.

Произнося свою тираду, директор широким жестом обвел рукой помещение, ничуть не смущаясь говорить о собравшихся там людях в третьем лице в их присутствии, но вовсе не из-за пренебрежения, а из-за выработавшегося за годы общения с данным контингентом понимания, насколько тот далек от всего происходящего.

– Вот, например, Сергей, наша гордость, - директор приблизился к ее «витязю» и положил тому на плечи свои пудовые ручищи. – Наш постоянный бессменный «клиент». Раньше, в нормальной жизни, Сережа был спортсменом: даже какие-то медали были, да, Сереж?

Польщенный, молодой человек самодовольно улыбался глуповатой улыбкой ребенка. Не донеся ложку до рта, он держал ее на весу - от похлопываний директора по его плечам рука вздрагивала и бульон расплескивался, плюхаясь обратно в тарелку.

- В шестнадцать лет Сережка установил рекорд в беге на четыреста метров. Пообщаешься с прессой, Сереж? Расскажешь, что было дальше?

- Можно, Павел Николаевич.

- Вы можете задать ему свои вопросы, - приглашающим жестом подозвал директор молодую журналистку.

Начинающий неопытный интервьюер, девушка, это было заметно невооруженным взглядом, страшно нервничала, выглядела абсолютно растерянной и беспомощно теребила блокнот.

- Эээ… расскажите о… вашей жизни, - обратилась журналистка к Сергею «на вы», фотограф громко хмыкнул.

- В восемьдесят шестом году, когда мы были на соревнованиях заграницей, меня дисквалифицировали, - начал свое повествование Сергей на поразительно грамотном, чистом языке. - За драку с французами во время банкета. Сразу же, естественно, меня исключили и из института: я учился в высшей школе тренеров. После этого я служил в армии, попал в горячую точку, получил огнестрельное ранение: у меня нет одного глаза – вместо глаза протез. Комиссовавшись, я пытался заниматься бизнесом, задолжал бандитам много… Пришлось продать все, что было. Жена от меня ушла. У меня есть дочь, ей сейчас шестнадцать. Поначалу, как все это завертелось, я ночевал у друзей и знакомых, но не будешь же вечно обременять людей. У всех свои семьи, своя жизнь, свои проблемы. Так и понеслось... Стал ночевать по подъездам, чердакам. Документы так где-то и потерялись. Но ничего. Как-то перебиваюсь, подрабатываю то там, то сям, сейчас вот на фирме работаю: мы сортируем и складываем гранит для надгробий.

- Серега у нас молодец, старается совсем уж не опускаться. Раз в неделю обязательно ходит в общественную баню, одежду старается содержать в относительной чистоте, - пришел на помощь Павел Николаевич: Сергей закончил свой рассказ, новых вопросов журналистка так и не смогла придумать, а потому повисла неловкая пауза, изредка прерываемая глумливыми смешками фотографа за спиной.

- Мы не можем позволить бездомным жить здесь постоянно: по правилам в Доме ночного пребывания можно находиться не больше двух недель не чаще двух раз в год, - продолжил экскурсию по своему заведению директор. - За это время мы стараемся помочь, насколько это возможно: восстанавливаем документы, подыскиваем работу трудоспособным, пожилых пытаемся оформить в интернаты, больных пристроить в больницы. Днем находиться в Доме ночного пребывания нельзя: все должны искать работу или работать, если уже трудоустроены. У нас здесь пятьдесят мест всего. А бездомных в городе – по самым скромным подсчетам – свыше двух тысяч. Мы бы и рады, как говорится, но… Как, хорошо тут у нас, Сергей? - снова обратился директор к своему протеже: все время своего монолога он так и стоял у того за спиной, то и дело машинально похлопывая его обеими руками по плечам. - Даже не во всех студенческих общагах так чисто, как у нас, скажи!

- И библиотека тут просто огромная! – охотно «подпел» директорской хвалебной оде Сергей. - Знаете, я очень люблю читать. Просто «глотаю» книги. Надо бы было поберечь зрение, конечно, один глаз всего ведь, но я не могу без чтения…

- Большинство наших обитателей – это бывшие «детдомовцы» и заключенные. Но бывают и очень экзотические экземпляры. Был у нас однажды бывший разведчик, на трех языках говорил человек! Рассказывал о своих приключениях – мы только диву давались. Может, и привирал, конечно, но уж больно складно плел он свои небылицы. Был капитан дальнего плавания. Врачи, инженеры, попадаются, люди с несколькими высшими образованиями! Как говорится, от сумы и от тюрьмы… - Павел Николаевич причмокнул языком, выражая буддийское философское отношение к превратностям человеческих судеб. - Но у всех есть кое-что общее. Все их истории начинаются как? С каких слов?.. - склонившись к самому уху Сергея, директор выжидательно замолчал.

- «Потихоньку пил-пил…»… - с готовностью развил его голубоглазый «витязь», улыбаясь все той же простоватой улыбкой, застывшей не его лице.

Павел Николаевич снова одобрительно причмокнул, очень довольный сообразительностью своего собеседника.

- Да, так и есть: потихоньку пил-пил, а потом все как в тумане - какие-то незнакомые люди отвели к нотариусу, уговорили поставить подпись на каких-то бумагах… Вернуть потерянную таким образом квартиру впоследствии практически невозможно: подписи-то подлинные.

В этот момент в столовой появился новый и очень колоритный персонаж: пожилой мужичонка в нелепом ярком синем свитере с оранжевым слоном на груди.

- Ооо, кого я вижу! Кто к нам пожаловал! Давненько тебя не было видно, где пропадал? И откуда такой красивый свитер взял?

- Ну, - заулыбался мужик в ответ во весь свой беззубый рот.

- Своровал? – догадался Павел Николаевич.

Дядька лишь развел руками:

- Такая жизнь моя бичовская! Жены нас из дома выгоняют… что нам еще остается? – бездомный сложил руки на груди и горделиво приосанился.

- Ясно с тобой все. Как дела? Пьешь? – беззлобно расспрашивал смешного мужичка Павел Николаевич.

На глазах у бездомного выступили слезы от едва сдерживаемого, душащего его смеха:

- Ну конечно!

- Давай-давай, на обработку и в душ, потом сюда! – отмахнулся от него директор.

- Павел Николаевич, мне бы еще какую-нибудь шапочку и шарфик, - обратилась к директору вошедшая в столовую женщина лет пятидесяти с мокрыми – по всей видимости, она была только что из душа – волосами, одетая в выданные ей заношенные, но чистые свитер и брюки.

Бездомная улыбалась «начальнику», кокетливо поправляя мокрые жиденькие прядки и недвусмысленно флиртуя с импозантным руководителем заведения, тот в свою очередь дружески похлопал ее по плечу.

- Садись, поешь, потом подберем тебе что-нибудь, красавица, - «красавица» зарделась.

Повернувшись к журналистке, так и теребившей свой блокнот, Павел Николаевич якобы «по-отечески» положил руку девушке на талию и мягко подтолкнул, приглашая проследовать в его кабинет.

- Всякое бывало, - рассказывал он на ходу, «забыв» убирать с женской талии свою руку, чуть сползшую на несколько сантиметров ниже: фотограф в очередной раз хмыкнул. - И окна били – наши же жильцы, и поджигали здание пару раз. Да, это, как я уже говорил, сизифов труд, но эту работу надо делать - и это надо даже не столько бездомным, сколько нам, горожанам. Хотя бы время от времени отмывая и подлечивая этих людей, мы хоть немного снижаем риск инфекций, которые они разносят. Деньги нам выделяют из бюджета, небезразличные сознательные граждане много помогают: как это ни парадоксально, но одежду и еду приносят, как правило, далеко не самые обеспеченные горожане – пенсионеры, студенты, домохозяйки, и очень редко – состоятельные предприниматели. Среди них спонсоров найти очень трудно: если детским домам наши бизнесмены еще готовы помогать, то этим, как они их называют, «алкашам» - ни за что. Устаешь, конечно, очень устаешь от этого всего. И жалости на всех не напасешься. Но я не могу сказать, что мои сотрудники – циничные и безразличные люди. Душа болит у всех. Я и сам, знаете ли, стихи пишу в свободное время, если хотите – давайте встретимся как-нибудь, я дам вам их почитать!

Грузное мужское тело так и стремилось оказаться с девушкой в максимально тесном контакте, директор все плотнее прижимался к журналистке, а та всячески пыталась отстраниться, сделав это, насколько это было возможно, тактично - чтобы не обидеть демонстрацией своей «не-симпатии» так искренне расположенного к ней, добродушного и, в общем-то, безобидного интервьюируемого.

Из затруднительного положения обходительную юную деву неожиданно спас циник-фотограф.

- Пошли уже! Нам еще в прокуратуру пилить на прессуху.  

За директором и его гостями закрылась дверь, а она еще какое-то время сидела, задумавшись, над своей тарелкой со щами, улыбаясь своим мыслям.

В свое время она сама работала в газете и долго, очень долго, лет десять, совершенно искренне полагала, что обожает журналистику. Профессию, которая не просто категорически не подходила ей – была для нее противоестественна и прямо противопоказана. Чистой воды, с головы до ног, законченный, безнадежный «клинический» интроверт, она испытывала мучительнейшие панические атаки перед каждым интервью, компании людей численностью более двух человек вызывали у нее острые приступы социофобии и агорафобии, хамство людей, с которыми она была вынуждена общаться, надолго вышибало из колеи, лишая сил, вдохновения, веры в себя и работоспособности, каждый, абсолютно каждый контакт с другим человеком неизбежно заканчивался чудовищной, адской головной болью.

Как так получилось? Как такое вообще может быть? О чем она думала?

Ну, о чем она думала…

Во-первых, журналистика во времена ее молодости считалась профессией очень модной и престижной. Во-вторых, как любому ребенку, хотелось, чтобы «звездной» дочерью гордились родители. В-третьих, хотелось утереть нос всем злопыхателям, гигикавшим за глаза и в глаза.

- Кто - ты?! Не смеши мои тапочки! Корреспондентка выискалась! Не с твоими мозгами соваться туда! Ага, ждут тебя там, заждались уже, все глаза проглядели! Только тебя там и не хватало! Корреспондентка херова! Куда ты денешься с подводной лодки!  

К тому же, она с самого детства любила писать, даже тогда, когда еще не знала букв. Она просто брала большую канцелярскую книгу форматом А4, толстую, со множеством страниц, отчего острие стержня мягко скользило по бумаге, а чернила ложились жирными, «приятными» мазками – и выводила по строчкам волнистые линии, завитушки и черточки, имитируя письменный текст. Тогда же – в то время ей было лет пять - она начала придумывать в уме разные сказки, рассказы, коротенькие стишки. В подростковом возрасте у нее уже скопилась довольно внушительная стопка канцелярских книг с «романами» ее собственного сочинения - конечно же, о вампирах, замках и прекрасных искательницах приключений. Журналистика казалась логичным выбором еще и с этой точки зрения, ей казалось, что это действительно «ее». Только потом, много позже она поняла, как жестоко ошибалась, и что журналистика - это всего лишь процентов на двадцать написание текстов, и на восемьдесят – общение с людьми.

Людьми самыми разными, но преимущественно посредственными и заурядными, не стоящими и минуты времени, а даже если и интересными, то все равно утомляющими; людьми очень часто агрессивными и недоброжелательными, нередко – крайне недовольными ее публикациями, склочными и скандальными, а даже если и удовлетворенными статьей – многие герои ее материалов тщеславно показывали свои интервью в СМИ всем подряд, очень гордясь собой – то все равно неблагодарными, от которых не только не дождешься доброго слова – которые не вспомнят тебя, встретив пару дней спустя; людьми мелочными, неумными, недобрыми, подлыми, эгоистичными до состояния полного отсутствия эмпатии, общение с которыми отнимало колоссальное количество времени и сил, и не приносило взамен ровным счетом ничего.  

Она всегда, сколько себя помнила, исправно изо всех сил старалась быть такой, какой хотели ее видеть окружающие. Сколько она себя помнила, она всегда безотказно давала людям то, что они требовали от нее. В детстве она ходила в баскетбольную секцию, которую ненавидела всей душой. У нее было плохое зрение, контактных линз в те годы еще не существовало, а играть в очках было неудобно и по-настоящему опасно: однажды ей попали мячом по лицу, линзы треснули, только чудом не разбившись и не искалечив ее осколками. Без очков же она попросту не видела - ни мяча, ни игроков - ни «своих», ни «чужих», - ни машущего руками тренера, жестами дающего какие-то указания. Но из-за ее «баскетбольного» роста тренер вцепилась в нее мертвой хваткой, и она не могла отказать, и посещала ненавистные тренировки - более того, делала это с оголтелым показным энтузиазмом, и даже более того – она продолжала делать это даже тогда, когда из-за ее проблем с глазами врач категорически запретил ей любые физические нагрузки, а уж тем более чреватые ударами по голове.

Тренер хотела видеть в ней спортсменку – тренер получила в ее лице спортсменку: тренер получила в ней истовую фанатку спорта. Родители считали, что ребенок должен посещать как можно больше развивающих секций – она беспрекословно училась играть на баяне в музыкальной школе, занималась народными танцами и ходила в кружок по инкрустации соломкой, так же отчаянно ненавидя баян, танцы и соломку до самых глубин своей души.

«Связавшись» с «плохой компанией» в старших классах, она «как все» курила сигареты, пила алкоголь и вступала в беспорядочные половые связи, хотя ей самой не хотелось ни того, ни другого, ни третьего, это не доставляло ей ни малейшего удовольствия, как раз с точностью до наоборот, - вызывало внутреннее содрогание, ужас и отвращение.

Вырвавшись из этой компании после окончания школы, когда все разъехались, поступив в разные учебные заведения в разных городах, она в приступе «накрывшего» ее раскаяния, самобичевания и страстного желания исправить ошибки молодости, вступила в религиозную секту и какое-то время самозабвенно молилась и постилась, доводя себя до истощения и полубезумия, хотя ни на секунду не утрачивала трезвости мышления и полностью отдавала себе отчет, что она не религиозна, что их пастор – высокомерный, властолюбивый, патологически самовлюбленный, очень жесткий и жестокий, и при этом очень ограниченный и недалекий человек, что прихожане – это сообщество людей без цели в жизни, без амбиций, с низким уровнем образования и культуры, которым ничего в жизни не нужно и ничего не интересно, которые не хотят ничего знать, не хотят ничего делать, не хотят меняться и развиваться, но которые не позволят ни одной живой душе в мире захотеть чего-то из вышеперечисленного.

- Ты что, считаешь себя лучше других? Тебе что, больше всех надо? Всех все устраивает и только некоторым вечно все не так! Самая умная, что ли? Скромнее надо быть! Единоличница! Ты эгоистка, ты думаешь только о себе, а на остальных тебе плевать!       

Родив дочку, она нашла няню и вышла на работу, когда малышке было всего четыре месяца.

- Что ты как квочка! Ну ты и наседка! Друзья, мы ее теряем! Ты не боишься утонуть у супе? Как ты можешь мириться с домашним рабством? Ты просто как кусок мяса! Ты не мечтаешь о самореализации? Она же у нас Человек-Мать и Женщина-Жена! Это гормоны, ничего не поделаешь!

В компании молодых мамочек она в пух и прах разносила «карьеристок» и «чайлдфри», это происходило даже без участия сознания: ее рот открывался и произносил какие-то фразы, в продуцировании которых кора головного мозга никак не задействовалась, фразы порождались речевым аппаратом сами собой, как безусловный рефлекс, как чихание, икота или зевота.

- Часики тикают, стакана воды некому будет подать, топот маленьких ножек…    

А потом она научилась не просто изображать, играть роль, она научилась – для максимально соответствия - меняться на самом деле, реально становиться такой, какой от нее требовали быть.  

В обществе полных подруг она увеличивала свое тело на два-три размера, чтобы никого не обижать своей стройностью и не вызывать ничьей зависти. В компании людей маленького роста она становилась на пять-семь сантиметров ниже. В присутствии людей другой расы и национальности она меняла цвет кожи, разрез глаз и черты лица. При контактах с представителями нетрадиционной сексуальной ориентации меняла пол. Рядом с некрасивым человеком уродовала себя: увеличивала нос, уменьшала и без того небольшую грудь, делала кривыми ноги, она могла изменить даже цвет, густоту и длину волос, а иногда, дурачась, «отращивала» себе волосы в носу или на груди, или лишние пальцы на руках.

Однажды, в ее далеком-далеком прошлом, ей как-то довелось присутствовать в дорогом ресторане на дегустации вина.

- Что вы чувствуете? – обратилась к собравшимся девушка-сомелье.

Все присутствовавшие с деловым видом покачивали свои бокалы, старательно принюхиваясь к их содержимому, силясь догадаться, какие нотки им следует распознать в букете вина, чтобы прослыть его тонким знатоком и ценителем.

- Я слышу нотки переспелого… - чванливым тоном начала одна чопорная дама, - шоколада.

Однако прозвучавшей глупости никто не услышал: девушка-сомелье вдруг поспешно сплюнула вино, глоток которого она между тем сделала сделала, и замахала руками:

- Я очень, очень извиняюсь! Не пробуйте это вино! Оно «задохнулось»! Оно не испорчено, нет, не беспокойтесь те, кто уже успел пригубить его. Таким вином не отравишься! Просто бутылка была неправильно закупорена и вино выдохлось, у него нет никакого вкуса и оно совершенно ничем не пахнет!

Переспелый шоколад. Ей хорошо запомнился этот ляп. Он показался ей очень удачным определением ее самой. Физический объект, обладающий свойствами, которыми не может обладать, не должен обладать по всем законам физики и химии, предъявлять требования обладать которыми ему никто не имеет никакого права, потому что подобные требования – это дикость и абсурд, но обладать которыми ее заставили – и она приобрела эти свойства вопреки всем законам природы и здравому смыслу.

Притихший было дождь усилился, снова сделав ткань ее куртки пятнистой. Белый бульдог с бесконечной печалью на морде, тяжело дыша, булькая соплями и слюнями, похрюкивая, по-прежнему сидел у ее ног в смешной позе – развалившись на своих собачьих ягодицах, его толстый хозяин тоже все так же подпирал дерево: и таким образом эта парочка «гуляла» каждый раз, сколько она встречала их.

В этот момент она увидела, что у нее пропала еще и левая нога. Черт, а вот это уже хуже. Если нога не появится – как она доберется до дома, где ее ждет ее доблестный верный рыцарь с вином?

Она тоскливым, как у бульдога рядом с ней, взглядом посмотрела на бутылку. Осталась всего треть. Надо как-то растянуть до вечера.

 

 

 

3.

 

- Здравствуйте! – вдруг встрепенувшись, громко прокричал толстый мальчик, отрываясь от ствола дерева и подбираясь.

Он просто весь сиял, глядя на хрупкую изящную фигурку молодой женщины в шляпе и элегантном приталенном плаще бежевого цвета, шедшую по тротуару быстрым торопливым шагом: это была та самая хозяйка оранжевых пакетов, и на всякий случай она начала судорожно заталкивать ногой поглубже под скамейку один из них, извлеченный ею из мусорного контейнера некоторое время назад, чтобы бывшая владелица не приметила и не опознала его. Однако ее меры предосторожности были излишними: по скукожившейся на скамейке обитательнице социальных низов увлеченная разговором по телефону девушка скользнула бездумным невидящим взглядом, похоже, не заметив или не придав факту ее наличия в глубине сквера никакого значения.

- Привет, Андрюш! Как дела? – поздоровалась с подростком девушка, на секунду отрываясь от своего телефонного собеседника и почти сразу снова поднося аппарат к уху.

- У нас все хорошо! – расплылся в улыбке Андрюша, млея от внимания сногсшибательно красивой и откровенно очень нравящейся ему соседки. – А как у вас дела? – выкрикнул он новый вопрос, игнорируя занятость той, к кому он обращался.

- Отлично, спасибо! – девушка опять на секунду прижала телефон динамиком к ключице, чтобы поддержать светский обмен учтивыми репликами, после чего, махнув приветливому юноше рукой, вернулась к прерванному разговору.

- Передавайте привет Антону Вадимовичу! – все не унимался общительный мальчишка, но на этот раз девушка, по всей видимости, не услышала его и не обернулась.

- Пап, я не хочу идти на эту вечеринку, – девушка остановилась у двери четвертого подъезда и, прижимая телефон к уху плечом, начала искать в сумочке ключи. – У меня совсем, вот вообще нету настроения. Ты же знаешь, сегодня День рождения мамы. Сегодня десять лет, как она пропала. Нет, я не копаюсь во всем этом. Нет, я не хотела заставить тебя почувствовать себя дерьмом. Да, хорошо, вот такое я дерьмо. Я не собираюсь с тобой спорть и ругаться. Пап, я все понимаю, но мне совсем не хочется, правда, прости! Пап, я понимаю, что приехал твой брат, которого ты не видел пять лет, а ты понимаешь слово "не хочу"? Я встречусь с дядей завтра. Вы не виделись пять лет, вам есть о чем поговорить. Нет, я не злюсь на тебя. Да, у меня все хорошо. Я позвоню тебе завтра. Передавай всем привет! Хорошо. Хорошо. Я тебя тоже. Пока.

В этот момент «запиликал» домофон и дверь открылась: на улицу вышел один из жильцов – девушка, так и не найдя ключей, воспользовалась случаем и вошла в подъезд, доводчик медленно и плавно закрыл за ней дверь.

В эту минуту она увидела, что ее рука и нога снова появились, и не просто появились: произошла трансформация и ее руки стали тонкими и невероятно красивыми, чистыми, гладкими, без единой морщины и трещины, с длинными пальцами и аккуратными ухоженными ногтями. Она рефлекторно потрогала лицо и взглянула на себя в стекло бутылки. Отражение на выпуклой поверхности было искаженным, но она и без зеркала чувствовала, как сильно преобразилась. Отеки ушли, овал лица подтянулся, впали щеки, обострились скулы, исчезли похожие на наросты припухлости с век, разгладились глубокие борозды на лбу и в зоне носогубного треугольника: с мутного стекла на нее смотрела красивая молодая леди с огромными глазами и идеальной белой кожей без малейшего дефекта – без покраснений, шелушений и каких-либо высыпаний. Под глазами, правда, темнели глубокие впадины, еще больше усиливавшие ощущение какой-то неправдоподобной огромности блестящих глаз.

Изменилось не только ее тело, изменилась одежда – раньше она без особых затруднений проделывала этот трюк, но со временем он стал даваться ей слишком тяжело и почти перестал получаться совсем. Сейчас же как-то само собой, без малейших усилий с ее стороны, на ней оказалось красивое пальто, из-под которого выглядывали длинные стройные ноги в матовых колготках телесного цвета и классических туфлях на узком каблуке. Она сидела, силясь понять, как ей все это удалось: в красивых женщин в своей прошлой жизни она трансформировалась очень редко, гораздо, гораздо чаще ей приходилось всевозможными способами уродовать, ухудшать и упрощать себя.

Она уже давным-давно не помнила, какая она сама, какая она на самом деле, как выглядит в нетрансформированном виде, и забывать это она начала не в тот момент, когда у нее стали появляться первые проблемы из-за алкогольной зависимости: она не была уверена, что вообще знала это когда-нибудь. Трансформации начались в подростковом возрасте, и ее собственный внешний вид не успел сформироваться – не мог сформироваться, потому что она постоянно находилась в видоизмененном состоянии. Когда же она пыталась выходить из него, она оказывалась в чем-то бесформенном, как сгусток газа, бескостном, бессильном и страшно пугающем: паникуя, она рвалась из этого странного вместилища в другое, какое угодно несимпатичное, но похожее на тело тело. Оставаться в трансформированном виде было физически очень трудно, но в молодости сил хватало и, хотя она неописуемо уставала, чрезмерной проблемы это все же не составляло – она справлялась. И даже более того: ее мастерство росло, ее возможности становились все более фантастическими.

Дошло до того, что однажды… В этот момент ее сознание настолько четко, красочно и детально воспроизвело перед ее глазами картину далекого прошлого, что у нее возникло ощущение, будто она оказалась внутри голограммы.

Это случилось во время концерта казачьего ансамбля. Она не очень любила народную музыку, точнее не любила совсем, аккурат с точностью до наоборот, умирала от скуки и испытывала мучительную неловкость из-за старомодности, безвкусности и дилетантизма происходящего, но ее на концерт пригласила подруга – участница выступавшего коллектива, а потому она исправно сидела в первом ряду, старательно аплодируя после каждого номера.

Под занавес самодеятельного шоу вошедший в раж раззадоренный «атаман» начал, как это обычно водится, вытаскивать на сцену зрителей из зала с целью пуститься в дружный финальный пляс. Понимая, что не сможет отказать пожилому атаману, если тот заметит ее – а, сидя в первом ряду, она находилась в непосредственной зоне риска - она попыталась тайком ретироваться из зала, но неожиданно проворный для своего почтенного возраста предводитель казаков коршуном перехватил ее и потащил за руку на сцену. Леденея от ужаса: она до панических атак боялась публичных выступлений, - оказавшись на сцене, она пустилась в пляс и начала лихо выкидывать коленца - мышечная память, как оказалось, хранила все умения, приобретенные в злополучном кружке народных танцев в детстве. Не ожидавший от нее такой отзывчивости, удали и прыти, атаман восхищенно-одобрительно притопывал, похлопывал и подбадривающе посвистывал, нагнетая кураж.

В тот день она не успела ни позавтракать утром, ни пообедать днем, а день выдался очень суматошным и выматывающим: чувствуя, что от усталости она натурально вот-вот просто упадет в голодный обморок, она, не снижая оборотов, продолжала кружиться, подбочениваясь и выбивая чечетку, из последних сил, как вдруг ощутила, что они, силы, кончились. Все, до остатка, как бензин заканчивается в баке, после чего машина встает, как вкопанная. Это было похоже на «мини-смерть», смерть-«лайт»: она вообще перестала чувствовать что-либо, перестала чувствовать изнеможение, жуткую нехватку кислорода, колющую боль в легких, головокружение и тошноту, - сознание померкло и она отключилась, провалилась в черноту и тишину.

Когда после кратковременного забытья она постепенно снова начала различать размытые, как под водой, силуэты, и до нее вновь начали достигать звуки окружающего мира, - она, оторопев, не веря собственным глазам и ушам, обнаружила, что пришла в себя в теле, так и продолжавшем… танцевать на сцене. Ее тело - лишенное сознания - продолжало двигаться в заданном темпе, выплясывая уже с молодым улыбчивым казачком, видимо, в какой-то момент пришедшим на смену атаману, отправившемуся в зал за новыми жертвами.

В ту минуту она во всей полноте осознала, что, даже перестав быть живой, даже умерев и утратив все связи со своими нервными окончаниями, она сможет заставлять свой бедный, многострадальный, безбожно, нещадно эксплуатируемый организм делать все, что ей вздумается, лишь бы только никого не раздражать, не привлекать к себе внимания и не испортить никому праздника.

«Представляете, она в гробу так неприлично лежала, так неправильно сложила руки, сделала такой неуместный, неподходящий к случаю макияж и укладку, и такое вульгарное платье выбрала! Никакого вкуса, никаких представлений о том, как надо себя вести во время похоронной церемонии, ни ума, ни воображения, ни стыда, ни совести, стыд и срам один, страх и ужас, это ж надо было додуматься, и как у людей только наглости хватает!».

Но и это было еще не все: находясь «на пике формы», она поняла, что может не только трансформироваться сама – она может вызывать трансформации других людей. Чаще всего она проделывала это с собственной дочерью, но в особо напряженных ситуациях «подстраивала» под чужие ожидания и других, слишком несговорчивых и строптивых товарищей.

Впервые трансформацию чужого тела она вызвала в дочке, когда малышке было всего пять лет. Ей нужно было на прием к стоматологу, но не с кем было оставить ребенка, и она взяла его с собой: врач была ее старой знакомой, с которой они всегда довольно приятельственно общались, и она не предвидела никаких осложнений из-за своих немного изменившихся обстоятельств. А потому для нее стало полнейшей неожиданностью, когда доктор вдруг принялась демонстративно, что было совершенной бестактностью, выражать свое крайнее недовольство присутствием в кабинете посторонних. Почувствовав чужую, намеренно ярко выраженную агрессивность, ребенок вполне предсказуемо и закономерно испугался и раскапризничался.

- Мам, пойдем домой, мам, я не хочу быть здесь, это плохое место, мам, я хочу домой, - ерзала и причитала на стуле дочка.

- Ты понимаешь, что мамино здоровье приоритетнее твоих желаний? – ей показалось, что она ослышалась: неужели врач, взрослый человек с высшим образованием, сама мать двоих детей, всерьез рассчитывала успокоить пятилетнего ребенка, обращаясь к нему с таким пассажем в таких формулировках?

Понимая, что своими испепеляющими интонациями и инквизиторским видом хозяйка зубного кабинета еще больше провоцирует и взвинчивает ребенка, но, лежа в кресле с открытым ртом и не имея возможности заступиться за дочку, она лишь мысленно молилась, чтобы ее стоматолог отцепилась от малышки и сосредоточилась, наконец, на своей непосредственной работе.

Но докторша даже не смотрела на нее, все ее внимание было сконцентрировано на крошечном существе на стуле в углу кабинета.

- Это ей нет еще и пяти, а она уже так уселась вам на шею? А что с ней дальше будет? Что вы с ней потом делать будете?

- Ты плохая! – доведенная до истерики, в голос разревелась девочка. – Ты злая!

Врач презрительно поджала свои узкие бескомпромиссные губы.

- Вам следовало бы научить своего ребенка уважению к взрослым. Мой вам совет – покажите ее психологу. У нас в поликлинике есть прекрасный специалист, - стоматолог бросила выразительный взгляд на свою пациентку в кресле, давая понять, что родительская состоятельность последней вызывает у нее сильные сомнения.

И тогда она сделала это. Она каким-то диким безумным образом… запечатала дочке рот и парализовала ее ножки, чтобы она не могла встать со стула. Насмерть перепуганная, малышка судорожно ощупывала свое личико, пытаясь понять, что с ней случилось, но не издавала ни звука, лишь из бездонных детских глазенок с расширенными от ужаса зрачками не иссякающим сплошным потоком сыпались крупные бусины слез.

- Мой вам совет… Мало ли что она там хочет или не хочет, хочет - перехочет! Хотеть не вредно! Думаете, мне все нравится? – нет, моя дорогая, мне тоже много что не нравится, но я же терплю! Мы тоже много что хотели, но ничего, все живы, слава богу! Знаешь, что было бы, если бы все делали только то, что им хочется? Я даже представить себе не могу! Это был бы хаос! Нет слова «хочу», есть слово «надо»! Надо – значит надо! Мой вам совет… хочет – перехочет… мой вам совет… я тоже много что хочу… мойвамсовет… но мама спит и я молчу… мойвамсовет… и ничего, все живы… мойвамсоветмойвамсоветмойвамсовет…

Как порыв ветра в голове вдруг «взшелестнулись» ее неизменные неизбывные «внутричерепные» голоса, но так же, как ветер, постепенно утихли.  

Почему она это делала? Зачем?

Ну… Зачем-зачем…

Во-первых, ей действительно, на самом деле хотелось и нравилось делать окружающим приятное, и не нравилось вызывать негативные эмоции. Не нравилось расстраивать людей, особенно самых дорогих и близких, конфронтацией и своими отказами, которые, к слову, как обнаружили ученые, человеческий мозг воспринимает, как физическую боль. Не нравилось обижать и унижать друзей, ставя их, пусть даже они того и заслуживали, на место. Не нравилось вызывать чью-то зависть демонстрацией своего превосходства, тем паче, что последнее вдобавок ко всему еще и порицалось самым бескомпромиссным образом.

- Ты что, считаешь себя лучше других? Чем ты лучше других? Ты ничем не лучше других! Тебе что, больше всех надо? Всех все устраивает, и только некоторым, как обычно, вечно все не так! Бессовестная единоличница! Ты думаешь только о себе, а на остальных тебе плевать! Скромнее надо быть! У тебя совесть есть? Имей совесть! Подлая эгоистка!

Забавно, – и аккурат это, собственно, очень хорошо характеризует обоснованность большинства такого рода претензий – что обвинения в «отсутствии совести» и эгоизме предъявлялись человеку с клинической формой совестливости и альтруизма, граничащего с полным самоотречением. Она искренне никогда не понимала удовольствия, которое испытывали люди, обладавшие чем-то, чего не было у кого-то другого: красивой внешностью, здоровьем, талантами, успехом, благополучием. В ней никогда не было ни малейшей жажды доминирования, никакого духа соперничества и стремления во что бы то ни стало превзойти всех, пройти естественный отбор и оказаться на вершине пищевой цепи. Ей не хотелось никого «есть», не хотелось, чтобы «ели» ее, не хотелось участвовать в гонках – ей казалось, что все это как-то… нестерпимо ниже человеческого достоинства. Ей бы понравился мир, в котором у каждого было бы все, что ему нужно для счастья – ничуть не жалко.

То есть, неправдоподобно, но факт: она сама, по своей собственной абсурдной доброй воле - а, точнее, не задумываясь, автоматически - всегда поступала с людьми так, как хотела, чтобы поступали с ней, и не поступала так, как не хотела бы, чтобы обошлись с ней самой – все донельзя просто, и все донельзя глупо. Потому как данная стратегия, как показала печальная практика, не просто не работает в условиях существования в ведре с крабами, - в кишащем крабами ведре подобные взгляды на жизнь самоубийственны в самом прямом и буквальном смысле этого слова.

Но, к несчастью, это понимание пришло слишком не скоро.

Да, как любое нормальное живое, особенно малолетнее человеческое существо, она нуждалась в том, чтобы ее любили, - это здоровое и естественное желание. Она свято верила, что, если она устранит в себе все факторы, вызывающие чужую нелюбовь (если ты будешь хорошей девочкой, все будут говорить «какая хорошая девочка!»), она тем самым, по логике, завоюет вожделенную любовь или хотя бы просто доброжелательное отношение к себе (все будут говорить, какая хорошая доченька у этой мамы, вот бы мне такую доченьку!) Хорошая девочка, она послушно методично устраняла эти факторы: беспрекословно не делала того, что ей велели не делать, не вела себя так, как ей запрещали себя вести, не говорила того, озвучивание чего не поощрялось, и, наивная дурочка, все ждала обещанной награды.

Однако, чем больше она лезла из кожи вон, тем больший шквал раздражения и ожесточения она вызывала. Понадобилась целая череда сокрушительных крушений иллюзий и страшно травматических когнитивных диссонансов, чтобы она, наконец, пришла к шокирующему для себя открытию, что любить «хороших девочек» не просто никто не собирается - равно как и вообще любить кого-либо - аккурат «хороших девочек» и не любят. «Хороших девочек» ненавидят, и чем они лучше, тем сильнее, как ненавидят любое отклонение от нормы: люди изолируют и наказывают «плохих людей», но и «слишком хороших», если те не удалялись в добровольную изоляцию сами, во все времена во всех обществах высмеивали и вытравливали из группы. Люди не любят умственно недоразвитых, но и «умников» они до остервенения ненавидят тоже. Люди не любят уродство, но и к красоте они нетерпимы и беспощадны.  

Критикуют же они не с целью заставить тебя измениться, и уж тем более не с целью заставить тебя сделаться лучше – и уж тем более, не имея намерений любить тебя за твои приобретенные под их чутким руководством достоинства, а просто потому, что поливать помоями, побивать камнями, забрасывать тухлыми яйцами и гнилыми помидорами, прогонять по городским улицам голым, приколачивать к позорному столбу и прочие виды публичных порок – одно из очень немногих доступных человеческой сущности удовольствий в жизни.

Лежавшим на поверхности и вполне объяснявшим такое поведение казалось предположение, что менее «хорошие» крабы таким незамысловатым образом пытаются помешать своим товарищам «получше» из банальной зависти: чувства тоже не сказать, чтобы благородного, но по крайней мере понятного и извинительного, а даже вызывающего сочувствие. Ощущать себя хуже других действительно очень больно, и нельзя винить того, кто попытается от этого ощущения защититься, пусть даже и не самыми достойными методами: лихорадочно выстраивая жизненно необходимые слабому беспомощному расползающемуся разуму психологические защиты-подпорки, мозг редко заботится о таких пустяках, как достоинство.

Но когда она, осознав свое бессилие изменить что-либо и смирившись с этим, признала свое поражение и попыталась уползти с глаз долой, соглашаясь «не отсвечивать», «не маячить» и по возможности вообще не попадать кому-либо в поле зрения, защититься от агрессии или хотя немного снизить ее зашкаливающий, запредельный уровень ей это ничуть не помогло - и объяснять это завистью больше стало нельзя: завидовать было абсолютно нечему. Бегство из ведра с крабами, даже в виде эскапизма, невозможно, и, как выяснилось, объяснялось это намного проще, чем она думала. Крабам не нужен кто-то хороший, кого можно бы любить, крабы отчаянно нуждаются в ком-то, кто будет хуже их, и кого сильнее, чем их самих, окружающие будут сообща ненавидеть всем дружным крабьим коллективом. Краб не рвется на вершину пищевой цепи, краб занят рытьем ям у подножия пищевой пирамиды для своих собратьев – таков уровень его развития, такими он видит свое предназначение и жизненную сверхзадачу.

Хроническое же состояние недовольства: жизнью, окружением, погодой, климатом, самочувствием, властью, качеством продуктов, современностью, последними модными тенденциями – просто-напросто более привычное для психики, знакомое и понятное, и, как все знакомое и понятное – более приятное и комфортное. Человек с катастрофическим мышлением не умеет, не научен, ему нечем испытывать удовольствие от состояния удовольствия - у него нет специального отдела в мозге, отвечающего за это умение, он недоволен не потому, что у него есть объективные причины для недовольства, а потому, что он физически не способен не быть недовольным.

Понимание, что «любовь к ближнему» - качество, человеческой природе от природы не свойственное, и вообще не стоящее того, чтобы рвать из-за него жилы, - немудрящая истина, но чтобы до нее докопаться, в преисподнюю все же пришлось спуститься.

  

 

 

4.

 

Бутылка в очередной раз выпала из ее исчезнувшей руки, и звон ударившегося о землю стекла разбудил ее: она не заметила, как уснула. Пока она спала, трансформация закончилась, она снова была в своей заскорузлой ветхой куртейке без одной руки и ноги. Мальчик Андрюша с бульдогом тем временем уже ушли, но запах пота и псины, казалось, все еще сохранялся в напитанном им воздухе.

Она шумно кряхтя наклонилась и с трудом дотянулась до бутылки: на этот раз вино не расплескалось, бутылка была предусмотрительно хорошо закрыта. Она открыла ее, отвинтив крышку зубами, приложилась к горлышку и, уже не экономя, в несколько жадных глотков выпила почти все содержимое. Осталось совсем чуть-чуть на донышке – жаль: до встречи с ее рыцарем ей предстоит изрядно помучиться, если благословенный сон не поможет сократить время томительного ожидания.

Между тем ее мозг продолжал активно работать, выбрасывая из себя все новые и новые гейзеры каких-то странных и, казалось, давно утраченных воспоминаний.

Раньше это было для нее совершенно рядовым явлением - ее сознание не прекращало процесса продуцирования текста никогда, наблюдаемые ею картины, мысли, ассоциации, переживания и впечатления облекались в словесную форму каждую секунду ее существования помимо и даже вопреки ее воле, в том числе – особенно – по ночам. Некоторые куски этих «мысленных» текстов бесследно уходили в никуда, как вода в песок, некоторые цеплялись и оставались в памяти парой удачных формулировок и сравнений, некоторые она старательно запоминала, проговаривая про себя по нескольку раз, чтобы записать утром, иногда, когда пришедшие на ум абзацы оказывались слишком важны и хороши, она вставала посреди ночи, чтобы не рисковать забыть их, и заносила в блокнот.

Но подобная мыслительная активность ушла глубоко-глубоко в прошлое, уже много-много лет ее мозг не проделывал ничего даже отдаленно похожего, этот палеовулкан казался давно и навсегда потухшим, мертвее мертвого. Лавовые поля у его подножия давно остыли и окаменели, пепел осел, подземные толчки затихли, черный вулканический шлак успел порасти мхами и лишайниками.

Сегодня же с ее мозгом творилось черт-те что, все ее нейроны словно взбесились и работали, как оглашенные, как подорванные, как в первый раз. Или как в последний.

«Вся жизнь прошла перед глазами» - есть, кажется, такое выражение? Ей казалось, что есть, только она не могла вспомнить, в каких случаях его употребляют – ее мозг, увлеченный другими вещами, не хотел поискать для нее нужную информацию.

Она всегда воспринимала свое сознание как некую надстройку, как нечто отдельное от себя, несколько даже чужеродное, во всяком случае, довольно безучастное к ее судьбе. Была она – запуганное, затравленное, не хватающее звезд с неба, маленькое непритязательное заурядное человеческое существо с обычными человеческими желаниями и потребностями: потребностью в пище, сне, воде, сексуальном партнере, общении с друзьями, - паталогически нуждающееся в чужом одобрении, защите (или хотя бы не-нападении) и опеке (или, точнее, разрешении на действия, которые она намеревалась осуществить). И был ее мозг, что-то, что не совсем она, занятый своими делами, заинтересованный в ней просто как в резервуаре, обеспечивающем возможность его функционирования. Этот встроенный в нее какой-то злой силой дьявольский механизм безостановочно все впитывал, все подмечал, все фиксировал, все обрабатывал и укладывал в стройные картины, сплетая обширнейшие – настолько, что не всегда хватало возможности удерживать их целиком в поле восприятия - причинно-следственные полотнища. Даже когда она смертельно уставала, даже когда болела, когда напивалась мертвецки пьяной и была совершенно не в состоянии думать, а уж тем более вставать из кровати ночью, и, борясь с чудовищным похмельем, трясясь от холода и недосыпа, тащиться в темноте в кабинет, чтобы записать все то, что этот равнодушный к ее мукам и страданиям монстр в ее голове боялся позабыть к утру.

Но сегодня ее мозг не досаждал ей, они тихо-мирно сосуществовали параллельно друг другу, и трехмерные картины, что он то и дело прокручивал перед ее отсутствующим безучастным взглядом, никак не отзывались в ее душе.

Из черных пустот памяти «выбулькнуло» следующее воспоминание.

В свою незапамятную журналистскую бытность она как-то брала интервью у одного именитого пожилого члена Союза писателей. Самодовольно скрестив руки на внушительном животе, почтенный седовласый и уже опасно балансирующий над пропастью старческой деменции писатель рассказывал о том, как после войны они, жильцы бесчисленных, битком набитых коммуналок, неусыпно следили друг за другом, пресекая всяческие попытки одиноких мужчин заглянуть на огонек к какой-нибудь из великого множества в то мрачное лихолетье вдов: дабы соблюсти приличия и честь обоих. Повествуя об этом, пожилой писатель не только не допускал и тени предположения, что подобное поведение – контроль за взрослым самостоятельным человеком, который тебе ровным счетом ничем не обязан и ничего не должен – это просто немыслимая дичайшая дикость, самое настоящее преступление против личности, - пожилой писатель предавался сладким воспоминаниям о славных былых деньках с блаженной сентиментальной улыбкой, излучая волны глубочайшего удовлетворения чувством выполненного долга и гордости за себя. Понятия «психологические границы личности» для его такого же, как он сам, матерого, чугунного сознания, просто не существовало в принципе: никакого личного пространства, никакой свободы воли, никаких прав на приватность и частную жизнь, никакой отсебятины и самостоятельности в принятии решений.

У поколения пожилого писателя в свое время была одна по-настоящему кошмарная прерогатива, которой оно с леденящим душу огоньком пользовалось. Люди той страшной страны в то страшное время действительно - не понарошку, в реальности, на самом деле - могли физически устранять любую с ИХ точки зрения паршивую овцу. Находясь рядом с человеком, воспитанным в подобной идеологии, ты физически ощущаешь, что такой человек способен – и далеко не только на словах - на насилие, на любую жестокость, каждым своим вставшим дыбом волоском на коже ты ощущаешь патологическое отсутствие в нем жалости и то, насколько безнадежно невозможен какой-либо диалог и любые попытки воззвания к совести. Не так сложно объяснить человеку, что делать ближнему плохо – плохо. Но практически невозможно доказать человеку, что то, что он делает ближнему – это очень плохо, если этот человек фанатично убежден в том, что то, что он делает, - это хорошо, если он хочет верить в это, если ему нравится в это верить, нравится делать с ближним то, что он с ним делает.

И даже у тех представителей этого поколения, кто никогда в жизни не написал ни одного доноса ни на одну живую душу в мире, уже одно это понимание, одно уже знание, что это МОЖНО, это разрешено, видимо, что-то разрушило в структурах головного мозга. Что-то было необратимо сломано, какие-то бесконечно важные ограждения, самые главные «нельзя», удерживающие тебя в рамках твоей человечности, после чего толерантность к жестокости неизбежно повышается до критических показателей, непозволительные вещи начинают казаться вполне допустимыми, а то и вовсе не стоящей внимания полной ерундой - по сравнению с происходящим вокруг. Люди становятся не просто терпимыми – они становятся нечувствительными к грубости, унижению, хамству и невыносимому для человека с чувством собственного достоинства неуважению: людям не стыдно проявлять неуважение, и не стыдно вызывать его, они не видят в этом ничего такого.

Да, она родилась и росла намного позже того кошмарного периода тотального, не укладывающегося в голове психически здорового человека, доносительского помешательства, но она росла в обществе потомков тех людей, кто делал это, у кого поднялась и не дрогнула рука, в ком был этот зловещий ген, переданный, как родовое проклятие, по наследству детям, внукам и правнукам. Ген убежденности, что ты имеешь право любой ценой – запрещенных приемов и «стоп-слов» не существует - заставить другого человека соответствовать твоим представлениям о том, каким он должен быть и как он должен жить.

«Свои мозги не вставишь же!» - излюбленная присказка пожилых женщин, которую они, горько вздыхая, произносят, столкнувшись с вопиющим случаем чьей-то неуправляемости и отказом приводить собственноручно в отношении самого себя вынесенный ими смертный приговор. «Свои мозги не вставишь!» - на голубом глазу говорят божьи одуванчики, не прочитавшие в своих жизни и пары книг, пребывая в непоколебимой убежденности в «эталонности» собственного мозга и неоспоримом приоритете собственных представлений о жизни над жизненным опытом и познаниями того, чей мозг они с таким неудержимым рвением хотели бы заменить своим.

Ей вспомнилось, как много лет назад она летела на самолете, возвращаясь из командировки в Амстердам.

На входе на борт пассажиров по традиции встречали стюардессы, улыбаясь фальшивыми улыбками и изображая гипертрофированное и откровенно неискреннее радушие.  

Самолет поднялся в воздух, а через непродолжительное время у двери туалета образовалась привычная очередь, в хвосте которой стоял очень симпатичный парнишка лет четырнадцати - один из небольшой группы летевших тем рейсом подростков, судя по всему, музыкантов – у ребят были с собой инструменты в чехлах.

- Так, что ты тут стоишь? – вдруг раздался громкий визгливый женский голос. – Чего ты тут стоишь, я тебя спрашиваю? Ты уже ходил в туалет! Что ты мне врешь? Ты у меня спрашивал, как пройти в туалет! Я видела, как ты ходил в туалет, не ври, зачем ты здесь опять околачиваешься? Что ты здесь забыл? Иди на свое место и чтобы я тебя здесь больше не видела!

Дородная стюардесса массивной каменной глыбой возвышалась над ссутулившимся мальчиком, глядевшим на нее виноватым взглядом, и данная мизансцена не только красноречиво демонстрировала расстановку сил, но и прямо указывала на «легитимность», узаконивала такое положение вещей: представителем власти и хранителем «общественной нормы» - и, собственно, образцом этой нормы - провозглашалась грубая, агрессивная, вульгарная, неумная, недобрая, некультурная, чудовищно бестактная, некрасивая немолодая женщина, а не хорошо воспитанный, интеллигентный, образованный, талантливый молодой человек.

Паренек послушно вернулся на свое место, а потом случилось то, что должно было произойти с человеческим организмом в тех условиях, в которые его поместили: обезумевший от кошмарности своего положения мальчишка бегом бежал из приземлившегося самолета, пытаясь прикрыть курткой мокрое пятно на брюках…

Именно здесь и крылась вторая причина того, что она стала такой, какой стала.

Страх.

Да, банальный черный плотный удушающий парализующий страх. Люди предъявляют претензии и дают указания с такой непоколебимой железобетонной уверенностью в своем полном праве на это, что возникает ощущение, будто у них и впрямь есть полномочия предъявлять претензии, давать указания и применять санкции против тех, кто не подчинится им, - так что мысли об осознанном целенаправленном противлении, в общем-то, даже и не возникает.

- А ну стой! Куда лезешь? Куда прешь? Куда сунешься? Ты соображаешь, что делаешь? Совсем уже «того»? Совсем ненормальный? Совсем тупой? Мозгов вообще, что ли, нету? И в кого ты такой идиот? Так делать нельзя! Так делать некрасиво! Не делай так! Стыдно должно быть! Сядь на место и успокойся! Не лезь, куда не просят! Кому сказано? Сколько раз тебе повторять? Как тебе не стыдно? Глаза б мои тебя не видели! Стыдобище! У всех дети как дети, а у меня наказание божье! Не ребенок, а проклятие какое-то! Стыдно должно быть! Маленькое же ты говно, не знаю, как тебя еще назвать! Какая же ты сволочь! Ну ты и свинья! Какой бардак в комнате, засрался дальше некуда! Как тебе не стыдно? Какие хорошие детки у этой мамы, не то, что ты, вот бы мне таких детей! Научись сначала вести себя по-человечески! Все люди, как люди, один ты какой-то ненормальный! Как тебе не стыдно? Вечно у тебя все не как у людей! Такое могло случиться только с тобой! У тебя всегда все не слава богу! От тебя одни неприятности! Совсем головка слабенькая? Больной на всю голову! Проблемы выше шеи? Совсем котелок не варит? Стыдно должно быть! Что ты натворил?! Стыд какой! Ну что ты за человек? Позорище! Господи, ну сколько можно? Что скажут люди? Как тебе не стыдно? Все смеются над тобой! Стыдно должно быть! Убил бы! Убить тебя мало! Ты меня в могилу сведешь! Как тебе не стыдно, стыдно должно быть! Стыдностыдностыдностыдностыдно!

Кровавая баня критиканства и бесконтрольного контроля порой принимала и вовсе гротескные и фантасмагорические формы: она вспомнила один поистине анекдотичный, даже карикатурный случай, неправдоподобный настолько, что он мог быть только непридуманным.

В «бунтующем» студенчестве она как-то купила себе скандальные оранжевые колготки с мелким узором - бабочками. Надев их первый раз, она долго топталась у входной двери, не решаясь выйти из дома. Наконец, набрав в легкие воздуха, она шагнула за порог квартиры, словно в открытый безжизненный космос: темные очки – как защитный шлем космонавта, проводок наушников по груди – как шланги, подсоединенные к кислородным баллонам.

Чуть дрожащими от напряжения пальцами она набрала подружку и болтала в телефон всякое абы-что, лишь бы та не отключалась: с голосом в трубке было не так страшно, возникало ощущение присутствия рядом сообщника и единомышленника.

Вместе весело шагать по просторам, по просторам, без друзей меня чуть-чуть, без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много!..

Прохожие даже не пытались прятать взгляды – слишком ошарашенные, чтобы быть негодующими – которыми они рассматривали нахальных хулиганских бабочек, порхающих над грязным весенним тротуаром, но она воображала, как сейчас какой-нибудь красивый молодой человек, потеряв голову и самообладание, не сдержав хлещущих через край эмоций, подойдет и пылко воскликнет: девушка, вы так невероятно прекрасны!  
И в тот момент она действительно вдруг услышала за спиной голос, громко звавший ее: «Девушка, девушка! Девушка в оранжевых колготках! Ой, а можно вас на минуточку?». Ничего не подозревая – и не вполне перестроившись с воздушных коридоров фантазии на колдобины реальности – она повернулась и увидела стоявшую на противоположной стороне улицы молодую женщину, возбужденно махавшую ей рукой, приглашая подойти. Она вернулась к перекрестку и, дождавшись, когда загорится зеленый, начала переходить улицу.

Женщина широко улыбалась и пританцовывала на месте от радостного нетерпения. Она была заметно нетрезва, в проеме не застегнутой засаленной куртки виднелась растянутая тельняшка не первой свежести, давно немытые волосишки крысиными хвостиками обрамляли узенькое личико, выражение которого было, впрочем, добродушным, и, в общем-то, даже довольно милым и симпатичным.

- Девушка, девушка, знаете, эти ваши колготки!.. - слегка заплетающимся языком возбужденно затараторила ее неожиданная собеседница, не дожидаясь, пока она приблизится, когда она была еще на середине пешеходного перехода.

Надо же! – с изумлением успела подумать она - бог и впрямь услышал ее мысли, но то ли что-то недопонял, то ли решил вот так подшутить над ней (что ж, и вправду смешно, спасибо, посмеялась), но он осуществил ее буквально только что случившиеся девичьи грезы, пусть даже и в таком варианте: хотя, если подумать, так получилось даже веселее и оригинальнее.

- Эти ваши колготки! У меня нет слов! – молодая женщина прямо-таки лучилась от распиравшего ее неподдельного воодушевления.

Она начала улыбаться в предвкушении бесхитростных и наивных, но искренних комплиментов: до конца перехода оставалось сделать еще пару шагов.

– Эти ваши колготки… Они уж-шасны! Это просто кошмар какой-то! Ваще! Идите домой и снимите их! Правда, так будет лучше! А то некрасиво. Наденьте лучше черные, - с мечтательным придыханием закатила глаза помятая расхристанная ценительница мод. - Черные колготки – это во! – широким театральным жестом она вскинула вверх большой палец.

Продолжая улыбаться, она развернулась и пошла обратно, хотя зеленый уже вовсю мигал, а водители автомобилей нервно и зло в унисон сигналили ей со всех сторон.

Виноват ты в чем-то или вообще ни сном ни духом, сделал ты что-то или не сделал, или сделал, но нечаянно – за нечаянно бьют отчаянно! – за малейшие, пустяковейшие прегрешения, невообразимейшую ерунду соседи, учителя, продавцы в магазинах, санитарки в поликлиниках, гардеробщики в кинотеатрах, водители троллейбусов, парикмахеры, кассиры в общественных туалетах, лица без определенного места жительства, просто посторонние люди, случайные, совершенно не пришей кобыле хвост прохожие мимоходом, походя, между делом, вколотят хотя бы один маленький гвоздик в твой гроб, а, скорее, прошьют его крышку гвоздями ровной строчкой со скоростью швейной машинки, абсолютно не задумываясь, рефлекторно, по делу или, чаще всего - да почти всегда! - абсолютно не по делу, без всякой причины, без малейшего повода, но обязательно самыми омерзительными, унизительными и оскорбительными формулировками, самым гнусным презрительным тоном, на всякий случай, «для профилактики», сделают замечание, одернут, поругают, осудят, заклеймят, ошельмуют, прочтут нотацию, попоучают, в чем-нибудь обвинят, за что-нибудь пристыдят, за что-нибудь покритикуют, пожурят, укорят, плеснут самой едкой кислоты, выжигающей твою самооценку подчистую до состояния полной аннигиляции. Каждую секунду твоего существования, не давая ступить ни крошечного шажочка, окружающие будут контролировать каждое твое телодвижение, запрещать, пресекать и не пущать, указывать, что тебе делать и как быть. Все что ты скажешь и не скажешь будет интерпретировано самым безумным иезуитским образом, все, что ты скажешь и не скажешь может и будет использовано против тебя. Виновен во всех существующих и несуществующих, мыслимых и немыслимых грехах отныне и во веки веков без суда и следствия, без возможности апелляции и права переписки, аминь!

- Не горбись! Не читай лежа! Не клади ногу на ногу! Не болтай во время еды! Не чавкай! Не хлюпай! Не шмыгай носом! Не сутулься! Не ставь локти на стол! Не стучи ложкой в чашке! Не смей оставлять еду не тарелке! Не сиди так долго в ванной! Не три глаза! Не трогай кота! Не снимай шапку! Не жарко! Не шуми! Не стой тут! Не ходи туда! Не бегай! Не лезь! Не шевелись! Не мешай! Не путайся под ногами! Не надо мне тут на публику работать, только попробуй мне заплакать! Не ври, тебе не больно! Не ной! Не городи ерунды! Не задавай дурацких вопросов! Не возникай! Не позорься! Не смеши людей! Не беси меня! Не трепи мне нервы! Не дури! Не глупи! Не выдумывай! Не выделывайся! Не выкаблучивайся! Не смейся! Не кричи! Не реви! Не дыши! Не живи!

Ее сознание снова спроецировало вокруг нее «голограмму» еще одной донельзя забавной сценки из жизни, которую запросто можно использовать в качестве готовой пьесы для театра абсурда.

«Она готовит борщ. Она уже натерла на терке свеклу и морковь, нарезала кубиками картофелину, мелко покрошила лук и чеснок. В этот момент на кухню заходит ее мать. Она кладет свеклу в сотейник, добавляет немного уксуса и ставит на медленный огонь, чтобы свекла замариновалась.

Мать: Замаринуй немного свеклу в сотейнике на маленьком огне!

Она начинает обжаривать морковь с луком на сковородке.

Мать: Обжарь морковь с луком на сковородке!

Она начинает класть картошку в закипевший бульон.

Мать: положи картошку в бульон!

Она измельчает блендером помидоры с чесноком до состояния пасты.

Мать: Добавь томатную пасту в борщ!»

- Мам, зачем тебе нужно говорить мне, что делать, в тот момент, когда я уже делаю это?! Зачем контролировать и комментировать каждое мое действие, если и так очевидно, что я все сделаю, как надо, сама, без подсказок? Зачем ты это делаешь?

- И вот вечно ты так! Вечно ты такая! Слова тебе не скажи! Уже и слова сказать нельзя! «Зачем ты это делаешь?» - и с такой злостью! С такой ненавистью! Хочешь помочь, и тут на тебе! Уже и слова поперек сказать нельзя! Все в штыки, все в штыки! Умные все стали! Чуть что не по их – сразу гыркать, как собаки! Да делай ты, что хочешь!

На первый взгляд, действительно - мелочи, подумаешь, ну что ты придираешься к словам, потерпи, пропусти мимо ушей, не придавай значения, не бери близко к сердцу, промолчи, спорить себе же дороже. Это же из самых благих намерений для твоего же блага: чтобы «сделать из тебя человека», а то еще неизвестно, что из тебя бы выросло! Но это только на первый взгляд - замыленный взгляд участника событий. Если посмотреть на ситуацию со стороны глазами не вовлеченного в нее наблюдателя, можно увидеть нечто принципиально иное. Каждое, абсолютно каждое твое действие, каждое принятое тобой решение отрицается, отменяется, демонтируется и заменяется на другое, привнесенное извне, чужое. Ты поступаешь не так, как сам хотел бы исходя из своих знаний, желаний, интересов, побуждений, настроения, самочувствия и мировоззрения, а так, как кто-то велел тебе поступить, исходя из своих тайных или явных, самых благих или черта с два, а даже и если и благих, то все равно чужих своекорыстных целей. Источник побудительных импульсов меняется с внутреннего на внешний, все твои коды переписываются, все программы переустанавливаются, все носители переформатируются, пока в какой-то момент ампутация твоей самости и имплантация в твою черепную коробку чужого незавидного мозга не заканчивается наиуспешнейшим – впрочем, как и всегда! – образом, без анестезии и самыми средневековыми топорными методами, но совершенно незаметно для тебя самого.

- Не будь такой жадиной! Не будь такой плаксой! Не будь таким нытиком! Не будь клоуном! Не будь таким единоличником! Не будь такой мелочной! Не будь такой злопамятной! Не будь такой мнительной! Не будь такой эгоисткой! Не будь таким параноиком! Не будь такой обидчивой!

«Наш разум реагирует не на все получаемое им сообщение целиком, а лишь на его часть, выхватывая суть, «ядро», ключевой фрагмент фразы», - из запущенных складских помещений памяти «выторкнулся» кусок ее давнишнего интервью с одной дамой-психологом, очень модным в те времена «оракулом» поппсихологии. «Когда родители говорят ребенку «не будь таким-то или таким-то», в подсознании ребенка намертво отпечатывается только первая часть этого настойчивого требовательного родительского послания. «Не будь». И сегодня мы имеем целое поколение таких детей - запрограммированных «не быть»».

Не будь… не возникай… убить тебя мало… что скажут люди… все смеются над тобой… никого не волнует, что ты там хочешь… хочешь – перехочешь… нет слова «хочу», есть слово «надо»… нравится-не нравится, привыкнешь!... не ври, тебе не больно… жри, что дают… «я» - последняя буква алфавита… ты никто и звать никак… ноль без палочки… без друзей меня чуть-чуть… все люди как люди, один ты какой-то ненормальный… сначала научись вести себя по-человечески… у тебя все, не как у людей… ты меня в могилу сведешь… еще неизвестно, что из тебя выросло бы…

Как филолог, она всегда очень хорошо знала, что у каждого слова есть свой радиационный фон. Некоторые слова «фонят» послабее, некоторые способны вызвать отказ внутренних органов и острую полиорганную недостаточность буквально за несколько сеансов облучения. Слова – это не просто называние, это создание ситуации: человек существует не в реальном мире, а в той картине, которую формирует его сознание – формирует из слов, которыми описывается мир.

«Не возникай». «Возникать» - в переносном значении: «возражать», «возмущаться». В прямом – «появиться чему-то, чего раньше не было». «Не возникай» - в переносном значении: «не претендуй на то, чтобы отстоять свой взгляд на вещи», в прямом – «не появляйся».

«Убить мало». Твои детские шалости и оплошности - это что-то, что страшнее смерти.

«Думай своей головой». Странное разрешение. Предполагается, что раньше тот, кому адресовано данное требование, раньше думал чьей-то чужой головой (головами).

«Не маячь перед глазами». Маяк – источник света, сигнализирующий судам о смертельно опасных местах или указывающий, где можно безопасно пристать к берегу. «Маячить» - от «маяк»: иметь некое сходство с маяком, выполнять схожие функции, - слово с выраженной негативной окраской. Синоним к фразе «не маячь» – «не отсвечивай» с той же семантикой.

И вневременной хит - «Не будь».

Что говорит ребенок, когда его наказывают? Как заговоренный, словно в трансе, он повторяет одну единственную фразу.

Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду! Я больше не буду!

Она читала статью об одном поразительном эксперименте: в три разных емкости поместили по горсти риса и залили водой. В течение какого-то времени над одной емкостью каждый день по нескольку раз произносили фразу «я люблю тебя», над другой с той же частотой повторяли «я тебя ненавижу», с третьей не делали ничего. В итоге рис из первой емкости пророс и дал хорошие, крепкие ростки. В третьей емкости рис тоже пророс, но ростки были более квелыми. Рис из второй емкости сгнил.

Вербальная магия – это не бабушкины сказки. Это работает. Как радиация, незаметно и неощутимо. Но чрезвычайно эффективно.

 

 

 

5.

 

- Эй, куда собрался, а ну стой, маленький засранец! – взрезал тишину громкий крик молодой женщины.

Два молодых человека, шедших по тротуару впереди кричавшей девушки, синхронно вздрогнули, замерли, втянули головы в плечи, ссутулились и немедленно обернулись. Оказалось, молодая мать обращалась с своему двухлетнему сыну, и в сторону парней даже не смотрела.

Мужчины продолжили свой путь. Они оба были высокие, широкоплечие, с элегантными модными бородами, оба в дорогих стильных пальто, оба явно избалованные женским вниманием, успешные и самовлюбленные, - это читалось на их холеных надменных лицах до того, как раздался женский окрик, после чего это выражение в одно мгновение сменилось выражением испуга, беспомощности и обреченной готовности к наказанию.

Она еще успела заметить все это, хотя практически в то же мгновение, как раздался этот громкий резкий вскрик, у нее случилась трансформация: пропала вторая рука и нога, и голова. Обрубок туловища кулем завалился за скамейку.

Голова появилась довольно быстро, через пару минут, а вот рук и ног все не было, и она лежала на земле, надеясь, что трансформация рано или поздно закончится. Ей не было холодно – к счастью, она была уже достаточно пьяна, чтобы не чувствовать ни холода, ни голода, ни какого-либо другого дискомфорта. Единственное, о чем она жалела, что не допила вино, пока у нее была такая возможность.

Она лежала в вонючей замызганной куртке на грязной мокрой холодной земле под голыми, облетевшими черными кустами, с которых на нее капали ледяные капли, а ее сознание показывало ей новую «театральную постановку».

Они с маленькой дочкой гуляли в парке летом, малышка подошла к воде небольшого пруда и начала ловить руками головастиков, набирая в две сложенные ладошки воды и увлеченно разглядывая, как в ее ручках мечутся черные бусинки. Был замечательный день, свежий, не жаркий, не пыльный, пахло цветущими растениями, на поверхности воды плясали идиллические солнечные блики.

- А что вы делаете? – услышали они вдруг голос рядом.

Малышка молниеносно отбросила, отшвырнула воду от себя, повернулась к источнику звука и спрятала ручки за спину.

- Простите, ради бога, я не хотел напугать вас! - перед ними стоял невероятно обаятельный интеллигентный пожилой мужчина в очках с густыми, белоснежными волосами и аккуратной, мягкой, и такой же белоснежной ухоженной бородой. Он был одет в светлый льняной костюм, в руках держал трость и казался ожившим героем чеховских пьес. – Такая чудесная погода сегодня. Я просто хотел немного поболтать, - смущенно улыбался он.

Она не помнила, чем закончилась та встреча: подружились они с милым старичком, или сразу ушли, но ей врезалась в память реакция ее пятилетнего ребенка. Малышка, едва услышав первые звуки чужого голоса, не просто вылила воду из ладоней – со страхом отшвырнула ее от себя и спрятала руки за спину. Потому что это условный рефлекс: если ты слышишь голос другого человека, это может значить только одно – сейчас тебе сделают внушение и потребуют прекратить делать то, что ты до этого делал, а потому на всякий случай лучше прекратить делать это сразу, чтобы не разъярить приблизившегося к тебе огнедышащего дракона еще больше…

Однажды в редакции ее просто заставили принять участие в каком-то местечковом конкурсе красоты. Больше месяца она ходила на репетиции и училась искусству дефиле. Она мало что помнила из того времени, но осколком застрял в памяти один момент: в последний день перед конкурсом организатор шоу, уже совершенно выйдя из себя от нервного перенапряжения, била ее между лопаток, крича: «Ты можешь выпрямиться? Ты можешь сделать свою чертову спину прямой? У тебя что, сколиоз? Просто стань прямо, я не могу уже больше, неужели это так сложно?»

Оказалось, сложно. Не просто сложно – невозможно. Она никогда не ходила с прямой спиной и не представляла, как это, на что похожи эти ощущения и как этого добиться. До того случая она всегда была уверена, что у нее если не идеальная, то вполне приличная осанка. Но, как выяснилось, она даже понятия не имела каково это: ходить с прямой спиной и поднятой головой уверенной в своей красоте и любви окружающих женщины.

Еще перед первым выходом ей стало плохо. Ей стало невыносимо дурно от обилия деревянных тел вокруг, от концентрации суммарного количества напряжения, исходившего от этих тел, тел, неубедительно изображавших умение ходить с прямой спиной, тел, разваливающихся на части, целостность которых удерживалась с огромным трудом, тел, с огромным трудом преодолевающих дикий страх, который, как газовая гангрена, распространился по всей их поверхности, вызвав обширнейшие некрозы ткани от пяток до макушки.

Она шла по подиуму, как вдруг ощутила, что все ее лицо свело судорогой, нижняя челюсть начала ходить ходуном, уголки неестественно растянутых в улыбке губ дрожали крупной дрожью, но она не могла перестать улыбаться и расслабить заклинившие мышцы. Скелет исчез и она рухнула на пол, как резиновая кукла.          

А потом ее бесхребетность вошла в привычку, если выражение «войти в привычку» применимо к такому качеству, как «бесхребетность». Не применимо, конечно. Хотя… Даже все понимая умом: даже прекрасно, отлично все понимая разумом – в какой-то момент ты вдруг обнаруживаешь, что ничего не можешь с этим сделать. Нервные импульсы хаотично носятся по твоей раскуроченной нейронной сети, как бог на душу положит, кто в лес, кто по дрова, искрясь, сверкая, шипя и потрескивая. Разорванные нейронные цепи – это не царапина на коленке, полученная при падении с велосипеда, их не сошьешь, не «перепроложишь». Можно, конечно, сформировать новые нейронные «дорожки», но с огромной долей вероятности электрический сигнал побежит по старым - глубоким, проторенным, «намоленным» рвам.

Ты как сломанный часовой механизм: шестеренки разболтались, разошлись, отдалились друг от друга, сблизившись с колесиками, которые задевать не должны, и, вот, прокручиваясь, они либо проворачиваются вхолостую, не цепляя нужных шестеренок, либо приводят в движение шестеренки, должные двигаться в обратном направлении. Разлаженное, разбалансированное устройство работает, содрогаясь от натуги, скрежещут не смазанные подшипники, скрипят ржавые сочленения шаткой конструкции, минутная стрелка дергается на месте, как в конвульсиях, в то время как часовая аритмичными рывками идет назад, корпус ходит ходуном, позвякивают выпавшие из своих пазов детали и болты…  

В какой-то период трансформации стали спонтанными, бесконтрольными и беспорядочными. Нельзя быть такой, чтобы устраивать сразу всех, нельзя быть одновременно толстой и худой, высокой и низкой, с маленьким бюстом и большим, со светлыми глазами и темными, блондинкой и брюнеткой, мужчиной и женщиной, ребенком и стариком.

Хватит жрать, и так уже ряха скоро будет шире плеч! Ты со своими диетами совсем с ума сошла, уже усохла вся! Оторвись от своего компьютера, сколько можно него таращиться, займись чем-нибудь полезным, зарядку сделай хоть! Ты от своего спорта ошалела уже, сколько можно над собой издеваться? Сидишь целыми днями дома, на улице вообще не бываешь, сходи хоть с людьми пообщайся! Тебе твои друзья дороже семьи! Куда столько тряпок, шкаф уже трещит от барахла! Чего ты постоянно носишь одно и тоже, прицепилась к этим штанам и не вылезаешь из них! Тебе не идут длинные волосы! Зачем ты так коротко постриглась? В твоем возрасте такие короткие юбки носить уже не стоит. Что ты как монашка, ты же молодая женщина, надень что-нибудь поярче! Так хочется внуков! Куда столько детей, чем вы их кормить собираетесь? Ты такая болтливая – не заткнуть! А чего ты молчишь? Уже и слова сказать нельзя, слова им не скажи! Почему я все время должна все говорить, у тебя своя голова на плечах есть?

А еще есть такое удивительное слово - «слишком». Безобидное словечко, не самостоятельная – служебная часть речи, своего рода ноль в математике: сам себе – ноль он и есть ноль. Но если этот ноль поставить после единицы, картина кардинально меняется.

Если к совершенно нейтральному определению добавить эту, по-сути, частицу, во фразе - простой утвердительной фразе, произнесенной повествовательным тоном - мгновенно появляется осуждение и даже недвусмысленная угроза. «Слишком умный». «Слишком веселый». «Слишком общительный». «Слишком независимый». «Слишком самоуверенный».

При помощи этого же реагента можно поменять значение прилагательного на прямо противоположное, плюс на минус: «Он красивый!» - «Слишком красивый». «Он добрый» - «Слишком добрый». «Он хороший» - «Он какой-то слишком хороший». Вуаля! Блестяще! Даже делать ничего не нужно, не нужно подбирать слов, не нужно мучительно формулировать свою мысль, подбирать аргументы, доказывать свое утверждение. Ты просто берешь готовую фразу твоего оппонента, капаешь туда каплю этого волшебного зелья и реакция нейтрализации происходит в ту же минуту и тебя на глазах – и вот тот, о ком идет речь, дискредитирован и обесценен с ног до головы.

«Лишки» - это то, что остается, когда взят нужный объем, это что-то ненужное, что можно отдать или выбросить. И вот так какой-то садовник с замашками демиурга постоянно отсекает от тебя все, что, по его мнению, лишнее. Пока от тебя не остается карликовое деревце бонсаи – если вообще остается что-то.

Начало конца пришлось на тот момент, когда она уверовала в свое всемогущество и отсутствие пределов своих возможностей. Именно попытки стать «сразу всякой» и привела к предсказуемой сокрушительной катастрофе.

Удерживать трансформации стало даваться ей ценой колоссальных нечеловеческих усилий. Возвращаясь домой после совсем непродолжительных интервью, она была вынуждена полностью переодеваться: все, что было на ней, вплоть до нижнего белья, оказывалось мокрым насквозь, как если бы она принимала ванну в одежде. Все чаще и чаще прощаясь со своим собеседником, она оказывалась вынужденной закрывать от того спиной кресло, в котором она сидела, потому как на сиденье оставались полноценные двусмысленные лужицы – пот лил с нее литрами. Пот ручьями лился из-под волос на затылке и бежал вдоль позвоночника, струилось из подмышечных впадин, небольшие водопады изливались из впадин под коленками. Задавливаемые трансформации рвались из-под ее управления, мышцы распирало, кости хрустели, ее трясло и корежило, как оборотня перед полнолунием, и так же хотелось выть от ужаса, тоски и безысходности.

От сумасшедшего перенапряжения ее рвало, она стремительно теряла вес, теряя вместе с ним последние силы, нужные для того, чтобы сохранять остатки контроля над своим взбунтовавшимся телом.

«Быть рас-строен-ным», «чувствовать себя разбитым на куски», «разваливаться на части», «не могу прийти в себя», «не могу собраться с мыслями», «не могу собраться в кучу» - оказывается, язык зафиксировал подобное состояние и даже дал ему множество – с учетом всех нюансов и оттенков этой патологии – определений.

«Ты такой несобранный!», «Соберись!» - быть не «собранным», значит, быть «разобранным». «Не собранным» человек обычно бывает, когда пытается удержать в уме слишком много вводных данных, слишком много входящих вызовов: учесть пожелания, советы и настойчивые требования нескольких «руководителей» - бабушки, мамы, папы, дедушки, учительницы, мамы подружки и папы соседки.

«У тебя голова на плечах есть?» - и снова мотив отрицания «целостности», отказ признавать способность к самостоятельному мышлению и принятию осмысленных осознанных решений.

«Приди в себя!» – стань таким, каким мы привыкли тебя видеть, по щучьему велению, по моему хотению, сделайся таким, каким я тебя вижу, каким я хочу тебя видеть.

Она сама всегда очень боялась как-то вмешаться в структуру другого человеческого существа: как никто, она знала, что каждый окрик, каждое одергивание, каждое замечание – как удар молотком по позвоночнику, послабее или посильнее, но каждый из которых «расшатывает» внутренние конструкции личности, пока в какой-то момент те не рассыпаются на составляющие. Она ощущала себя кучкой таких деталей, которые она протягивала всем и каждому, позволяя собрать из этих деталей, все, что ему будет угодно. Поначалу эта игра в конструктор нравилась тем, кому она себя так нежадно, безоглядно и даже несколько навязчиво предлагала себя. Потом, и довольно быстро, как любая игрушка, эта игрушка тоже наскучивала своему игроку, и тот начинал относиться к ней небрежно. Что-то неизбежно терялось, что-то ломалось, пока деталей не осталось ничтожно мало и их стало отчаянно не хватать для того, чтобы собрать всю игрушку целиком.

Страшнее всего было – к счастью, такое случалось только в состоянии сильнейшей алкогольной интоксикации, то есть, в те моменты, когда она находилась дома, не в силах встать с кровати – когда исчезало… лицо. Исчезали глаза, рот, нос, оставляя после себя пустые глазницы, провал беззубого рта и отверстия ноздрей. Иногда - и этого зрелища ей не забыть до скончания веков – исчезала кожа, как если бы кто-то плеснул ей в лицо серной кислоты. Лицо постоянно горело, как от ожогов, отчего слезились глаза, шелушилась кожа и до крови растрескивались губы, словно бы организм отторгал этот имплантат: вечно чужое, и вечно, каким бы оно ни было, всем и ей самой не нравящееся лицо, неизменным на котором всегда оставалось только одно – концентрат страха, стыда и вины в глазах.

Алкоголь сначала казался выходом, но стал ловушкой. Состояние опьянения позволяло отдохнуть от трансформаций, побыть вне их, но, так получилось, что единственным образом себя настоящей, который она знала, оказался образ до смерти запуганной и смертельно уставшей от страха, сильно пьющей молодой женщины, у которой один за одним отказывали все инстинкты – самосохранения, самоутверждения, познавательно-исследовательский и, постепенно, даже самый неискоренимый - материнский.

Сначала она не сомневалась, что причина исключительно в ней самой, и что эта проблема присуща ей одной.

- У тебя нет кожи! Нельзя быть такой ранимой! Нельзя быть такой бесхарактерной! Наша трепетная лань! Бледная немочь! Вечно ты обижаешься! Ну что ты как маленькая! Когда ты уже повзрослеешь? Что ты так кипятишься? Ты слишком все преувеличиваешь! Ты сама притягиваешь это все в свою жизнь! Ничего этого нет, все - только в твоей голове! Почему для тебя это так важно? Тебе нужно понять, что пытается сказать тебе вселенная! Перестань прятаться от жизни! Тебе просто нехрен делать! Ты просто с жиру бесишься! Займись уже делом, помой посуду, табуретку сколоти! А кому легко? Я же не жалуюсь! Попей какие-нибудь витамины! Сходи к психологу! Сходи в качалку! Займись йогой! Заведи кота! Заведи любовника! Тебе надо почаще гулять! Тебе нужная новая работа! Тебе бы в горы! Тебя бы в деревню! Тебя бы на завод, к станку! Хватит ныть! Ты достала уже!

Однако ее убежденность в эксклюзивном характере ее проблемы поколебали два случая, об одном из которых ей рассказала близкая подруга, о втором же она писала большую громкую статью в журнал.

Подруга поведала ей очень неожиданную историю - из тех, в которых обычно не признаются даже самим себе. Когда подружке было лет тринадцать, они с отцом ехали в переполненном автобусе. Давка была ужасная, и в какой-то момент подружка почувствовала, как чьи-то пальцы шарят у нее под подолом платья: было лето и на ней был короткий сарафан. Она попробовала отстраниться, отодвинуться, но это было невозможно – пассажиры так плотно прижимались друг к другу, что несчастная жертва извращенных рук не могла даже обернуться, чтобы увидеть поганое лицо их обладателя. В следующий момент подружка ощутила, как этот некто невидимый, сдвинув ее белье в сторону, пытается… проникнуть в нее. В ее ягодицы неуклюже тыкался чей-то горячий эрегированный половой орган. Это было настолько немыслимо, невообразимо, невозможно, что какое-то время она просто отказывалась верить, что в нее тычется именно это - и потом, впоследствии, убеждала себя, что все произошедшее ей померещилось, что этого просто не могло быть. А тогда, в автобусе, она лишь всеми силами старалась оттолкнуть подонка бедром, уворачивалась и как можно крепче сжимала ноги, молясь, чтобы автобус быстрее доехал до остановки.

В тот день в автобусе ее, по-сути, едва не изнасиловали. А если вдуматься - изнасиловали в самом прямом смысле, без всяких «едва». В присутствии ничего не подозревающего отца. К которому дочь, однако, почему-то не посмела обратиться за помощью.

Удивительное совпадение, но буквально через несколько дней после того разговора по душам с подружкой, ей пришлось писать о неслыханном скандале, разразившемся в одной из городских общеобразовательных школ.  

Во время одного из уроков в седьмом классе в кабинет вошел молодой человек и, представившись гинекологом, объявил, что ему нужно произвести обязательное массовое медицинское обследование.

Учительница незамедлительно освободила класс, куда по очереди по одной заходили девочки, раздевались и беспрекословно укладывались на парту, позволяя себя осмотреть. Они об этом никому ничего не сказали. Не придали значения. Кто-то из родителей случайно узнал о произошедшем лишь несколько месяцев спустя. Молодой учительнице даже не пришло в голову спросить у зашедшего с улицы совершенно постороннего незнакомца хоть какие-нибудь документы, и уточнить, что это за обследование, с какой целью, с какой стати и почему таким странным образом – прямо в классе, а не медкабинете? Как и не возникло мысли отказаться от осмотра ни у одной из «пациенток» «лже-врача».

Как так вышло? Как такое вообще возможно?

Когда у нее родилась дочь, она стала частенько бывать на праздновании детских дней рождения. Она обратила внимание – не заметить этого было просто нельзя – что главное пожелание, которое произносят, обращаясь к малолетним именинникам на этих торжествах, - «Будь хорошей (хорошим) девочкой (мальчиком), слушайся маму!»

- Слушайся маму! Будь хорошей девочкой! Старших надо уважать! Будь хорошей девочкой! Взрослых надо слушаться! Научите своего ребенка уважению к старшим! Я лучше знаю, что тебе надо! Умру, что с тобой будет? Ты же без меня пропадешь! Слушайся маму! Будь хорошей девочкой! Я лучше знаю! Кому сказано? Делай, что я сказала! Старших надо слушаться! Будь хорошей девочкой! Старших надо уважать! Делай, что сказано! Слушайся! Я лучше знаю! Будь хорошей девочкой! Слушайся старших! Я старше, мне видней! Делай, что говорят! Не спорь со старшими!    

Так почему же так вышло?

Потому что нельзя не соглашаться со взрослыми, нельзя не слушаться, нельзя не делать того, что от тебя требуют, нельзя не делать того, чего ты не хочешь делать, если кто-то хочет, чтобы ты это сделал.

- Будь хорошей девочкой… не будь такой мнительной… это ж надо было додуматься! И как только наглости хватает! Делай, что сказано! Ни стыда, ни совести… Ты никто и звать никак… ноль без палочки… почему ты придаешь этому столько значения? Не будь такой единоличницей! Ну ты и свинья… зажралась… засралась… с жиру бесишься… сходи пропердись… Бессовестная эгоистка! Мало ли что ты там хочешь! Я лучше знаю! Слушайся маму! Не возникай! Умные все стали! молоко на губах не обсохло! Добавь чеснок в бульон! Уже и слова сказать нельзя! Последняя буква… скромнее надо быть… головка совсем слабенькая? В жопу за умом сходи! Эээ, ты чет как будто на взводе? У тебя столько претензий к окружающим! У тебя все кругом враги! Ты слишком остро на все реагируешь! Ты слишком многого хочешь! Ты слишком высокого мнения о себе! Ты слишком много болтаешь! Ты слишком громко смеешься! Ты слишком много себе позволяешь! Ты слишком много пьешь! Ты слишком много пьешь! Ты слишком много пьешь! Ты слишком много пьешь! Ты слишком много пьешь!

Поначалу муж не хотел верить, что это происходит, что это начинает иметь место быть. К тому же, ей довольно длительное время удавалось ловко морочить ему голову при помощи трансформаций: она научилась виртуозно принимать вид трезвого, как стеклышко, человека, даже в те минуты, когда едва держалась на ногах.

Муж по-дружески подшучивал над ней по утрам, когда она по сотне раз за день бегала в туалет, где ее пустой больной желудок пытался извергнуть из себя уже давно извергнутые токсины.

Потом в этих шутках начало становиться все меньше незлой иронии, и все больше – тревоги.

Затем он стал осторожно намекать издалека.

Дальше начались ссоры, которые еще больше усугубляли проблему.

А после началась адская канитель. «Скорая», капельница, пьяное падение и перелом ноги, «скорая», голый маленький ребенок в подъезде, выбежавший, потому что дверь была не заперта, кричащие соседи, угрожающие сообщить в органы опеки, увольнение из газеты, «скорая», первая ночевка на скамейке в парке, «скорая», капельница, соседи, мокрые желтые простыни по утрам, «Скорая», «Скорая», «Скорая»: «в следующий раз вызывайте платного нарколога, мы больше приезжать на ваши вызова не будем!»

Лицо ребенка – чье? – ее собственное? – ее дочери? Вероятнее всего, второе: она видит его в том ракурсе, в котором можно видеть только лицо другого человека. Лицо ребенка, на которое летят брызги… Господи, почему я не умерла, господи, как ты не убил меня, не уничтожил на месте, не стер в порошок? Она вернулась домой под утро, пьяная, прокуренная, вонючая, и прилегла рядом с дочкой на кровать: на личико ребенка летят брызги рвоты, малышка морщится и смахивает ручками зловонные ошметки... Господи, убей меня, господи, прошу, умоляю, убей меня, почему ты не сделал этого раньше?

Вечером того дня она пошла выбросить мусор и не вернулась. Так и ушла – в тапках и домашнем костюме.

Она планировала пропить все деньги, что она захватила с собой, и спрыгнуть с крыши высотки.

Но поднявшись на крышу она встретила на чердаке их – ее новых друзей, ее новую семью, ее новую форму существования.

Сколько лет прошло с тех пор? Год? Пять? Десять? Это не имело никакого значения.

Еды было вдоволь – они знали «нужных людей» в супермаркетах и ресторанах, которые отдавали им просроченные продукты, так же их регулярно подкармливали волонтеры во время проведения благотворительных акций. Алкоголь тоже не переводился: его либо воровали, но, чаще покупали. Для нее стало большим удивлением узнать, что деньжата у бездомных имелись всегда: кто-то подворовывал, кто-то подрабатывал, кто-то приторговывал найденными на помойках вещицами. На помойках же запросто можно было разжиться какой только пожелаешь одежонкой. Однажды один из их товарищей извлек из контейнера крутку Гуччи, повертел перед глазами и так, и эдак, примерил и… выбросил обратно. Не понравилась.

А как-то она нашла огромного плюшевого слона с себя ростом. Она приволокла его на чердак и спала с ним. Так же она натащила найденных одеял и пледов, и ночами куталась в это тряпье, сооружая себе что-то наподобие гнезда – было очень уютно.

В один из дней у контейнеров, которые они обшаривали, остановилось несколько очень красивых и, судя по всему, дорогих автомобилей, из которых вышла целая толпа народа и приблизилась к ним. Как выяснилось, это мэр города с группой журналистов объезжал с инспекцией новостройки и, заприметив стайку бездомных у контейнеров, зачем-то решил остановиться.

- Намусорили – уберите за собой! – по-отечески погрозил пальцем мэр.

Это был высокий здоровый мужик с огромной складкой жира под подбородком, нависавшей над галстуком.

- Конечно, Виктор Николаевич! – расправил плечи и вытянулся один из «расхитителей» мусорных гробниц. И добавил, поправляя узел засаленного галстука, который он очень любил и носил, не снимая:

- Мы же с вами культурные люди!  

Их существование не было, конечно же, безоблачным, их состав постоянно обновлялся: бездомные мерли, как мухи. Она хорошо запомнила первую смерть: труп мужчины лежал на грязном черном весеннем снегу на пешеходной части моста, вход на которой с обеих сторон перекрывала натянутая желтая лента: желтый «хвост» флагом трепыхался на ветру. На обочине стояла «Скорая» с включенными мигалками, у неподвижного тела склонились санитары. А потом она увидела, как помещенное в мешок для трупов тело погрузили в салон «Скорой».

А даже если врачи подбирали бездомных еще живыми, они все равно перевозили их в мешках для трупов: чтобы не заразить и не запачкать салон. Впрочем, трупами их пациенты и были. Ходячими вместилищами для разложившихся внутренних органов.

Но в общем и целом – господи, неужели она сейчас подумала это? – то были хорошие денечки. На чердаке было тепло, светло, просторно. Не хватало только туалета, для этого использовались тазики, которые потом выливали прямо за окно – так они, собственно, и попались. Жильцы многоэтажки вызвали милицию, и их выставили на улицу, на дверь чердака повесили амбарный замок.

Потом какое-то, и довольно продолжительное, время она жила в доме престарелых: ей удалось трансформировать себя в благообразную старушку, и сотрудники ночлежки смогли пристроить ее в интернат. То тоже были хорошие деньки. Она потихоньку приворовывала деньги у старичков, покупала на них алкоголь, и ее долго не могли схватить за руку – у старичков плохо обстояло с запоминанием сумм, которыми они располагали, да и отношение к их невнятному лепету у нянечек и санитарок было известное какое – как к пустому месту.

А потом в ночлежке она познакомилась со своим «витязем».

Она услышала, как запиликал домофон двери одного из подъездов пятиэтажки, и этот звук вывел ее из транса, в котором она пребывала, убаюканная сказками своего мозга.

Она услышала голос хозяйки оранжевых пакетов.

- Да, пап, я знаю, прошло уже десять лет. Но меня не оставляет чувство вины и мысль, что мы должны были ее спасти. Мы должны были что-то сделать. Да, я знаю, что ее искали.

Она приподняла голову и увидела, что руки и ноги, слава богу, наконец-то на месте. Уже здорово стемнело, зажглись оранжевые фонари. Она села и выглянула из-за скамейки. Убедившись, что девушка не замечает ее, она подобрала свою вожделенную бутылку, и, присев на скамейку, с неземным блаженством допила последние капли. Куртка промокла насквозь, ну да уже можно собираться домой.

- Я так хорошо помню тот день, когда она ушла… - девушка сидела на скамейке, одной рукой прижимая к уху телефон, а второй, с зажженной сигаретой между пальцами, вытирая слезы со скул. - Она сидела в прихожей на полу и билась в истерике, повторяя снова и снова: «Я боюсь. Я себя ненавижу. Я боюсь. Я себя ненавижу. Я боюсь. Я себя ненавижу». Понимаешь? Страх и ненависть к себе – это были единственные чувства, которые она испытывала в своей жизни. Она страдала, бабушка, она ужасно мучилась! Ты не представляешь, как мне ее жалко! Ты не представляешь, как мне ее не хватает! Я все время думаю, что если бы она немного подождала, если бы дождалась, когда я немного подрасту, я смогла бы помочь ей. Я смогла бы… Бабушка, не может быть так, что никто не виноват. Кто-то виноват, бабушка, виноват! Я не могу не винить отца, бабуль. Почему не телефонный разговор? Мы вообще никогда не говорим об этом. Как случилось, как она стала такой? Кто сделал это с ней? Она была очень, удивительно, на редкость красивой женщиной, но она панически боялась привлекать к себе внимание, у нас почти не сохранилось ее фотографий, хотя с нее картины писать нужно было! Она была поразительно умной, она была одним из самых умных людей, из всех кого я знала, я читала ее статьи, бабуль, она была умнейшим человеком. Но она всегда терялась, бледнела и не могла связать двух слов, когда ей нужно было выступать публично или просто говорить кому-то что-то вслух: у нее дрожал голос и она задыхалась. На это было невыносимо смотреть. Она была невероятно талантлива, я нашла ее черновики, я читала фрагменты книг, которые она хотела написать, там есть совершенно гениальные места, но она бросила работу, уверенная в том, что она бездарная графоманка. Красивая, взрослая, умная - она была похожа на затравленного ребенка, постоянно ждущего наказания, и это выглядело не просто странно, это выглядело дико, это раздражало, потому что взрослый умный человек должен быть выше и сильнее, он должен диктовать свою волю, а не заискивать с полными слез глазами перед каждым встречным. Она была не просто сломана - она была переломана вся, как тело упавшее в высоты, в котором раздроблены все кости, весь скелет. Я знаю, бабушка, важно не то, что сделали из меня, важно то, что я сам сделал из того, что сделали из меня. Я тоже люблю это выражение. Но чем больше я читаю ее тексты и дневники, тем меньше я склоняюсь к тому, чтобы перекладывать вину на нее и оправдывать всех остальных. Ее самая главная беда была именно в этом. Она всегда придумывала оправдания людям, прощала им то, что прощать было категорически нельзя. В то время как окружающие обвиняли ее в том, чего она не говорила и не делала, и не прощали ей этого, не прощали ей того, в чем она не была виновата. А она верила им, понимаешь, в чем катастрофа? Она верила всему, в чем ее обвиняли, верила в то, что своим существованием делает окружающих несчастными, какими они выставляли себя, манипулируя ею. Ты знаешь, как было приятно находиться рядом с ней? Просто быть рядом. Это было... знаешь, это было как увлажнитель воздуха в жутко сухой комнате, когда от сухости шелушится и горит кожа лица, растрескиваются пересохшие губы и першит в горле. И вот кто-то включает увлажнитель и ты начинаешь дышать свежим вкусным, богатым кислородом воздухом, клубы которого обволакивают твое лицо, смягчяют дыхание, снимают это твое состояние одурелости. Бабушка, рядом с ней было неописуемо хорошо, понимаешь, и я знаю, что люди, которые ее знали, боялись лишиться ее и пытались удержать, всеми силами и всеми способами пытались удержать, но это было как удерживать бабочку за крылья. К крыльям бабочки нельзя даже прикасаться, а ей крылья намеренно и осознанно ломали, чтобы она точно не смогла улететь. Да, она не умела защищаться, не могла постоять за себя, не могла. Знаешь, есть такое известное выражение: ничто в мире не мотивирует человека быть человеком, только абсурдная добрая воля. Да, кажется, это сказал Кант. Так вот в ней не просто была эта добрая воля - она физически не могла не быть человеком. Ее чувствительность к грубости, пошлости и бестактности была поистине сверхъестественной. Она просто физически не могла позволить себе опуститься до такого уровня - уровня крысиной грызни, это было дня нее за гранью добра и зла. Бабушка, не ее нужно в этом обвинять, а тех, кто, зная ее, зная, что она такая, мог бы ее защить - должен быть ее защить - но не защитил. Да, я считаю, что отец должен быть ее защищать. Я считаю, что в том, что произошло с мамой, если и не полностью его вина, то очень, очень большая ее часть. Я не могу сейчас с ним общаться. Нет, я не злюсь на него, и мама, я думаю, не злилась. Она жалела его и не требовала от него того, что он не мог ей дать, зная, что он не может дать ей это. Да, бабуль, он мужчина, да, мужчины не разбираются в хитросплетениях тонкой женской нервной организации. Он мог ничего не знать о ее поломках и травмах, но если бы он любил ее, если бы он дал ей эту железобетонную уверенность в том, что он рядом, что он поддержит, что он целиком и полностью на ее стороне - она сама справилась бы. Но он этого не сделал. Он только брал, как и все, но ничего не давал ей. И точно так же хватал за крылья, хотя она не собиралась улетать. Бабуль, я не ссорилась с ним. Я ничего не говорила ему. Я лишь сказала, что не хочу сегодня праздничных застолий, потому что настроение у меня совсем не праздничное. Нет-нет-нет! Не надо ко мне приезжать! Я хочу побыть одна. У меня все нормально.     

В этот момент произошла трансформация: она снова стала той молодой изящной леди в плаще, что несколько часов назад. Привлеченная движением, девушка с телефоном насторожилась, и встав со скамейки чуть прошла вперед, желая получше рассмотреть женскую фигуру в глубине сквера, появившуюся словно бы ниоткуда.

- Мама?!

В этот момент она исчезла. Растворилась в воздухе как призрак, как фантом. Разом исчезло все: руки, ноги, туловище, только голова с глухим стуком упала за скамейку.

- Да, пап, я тебя слышу, - услышала она, как сквозь вату, взволнованный голос приближавшейся к скамейке девушки из четвертого подъезда. - Просто мне показалось… Нет, ничего, говорю же, показалось.

Она видела, как девушка внимательно осматривается по сторонам, но ее голова, к счастью, откатилась в кусты.

- А, хотя знаешь, пап, ты прав. Не могу я сегодня сидеть дома одна. Давай сходим на этот твой банкет. Дай мне полчаса собраться и заезжай за мной.  

Передавай привет Антону Вадимовичу, - подумала она, улыбаясь абсолютно счастливой улыбкой. – передавай привет папе, дочурка!

Настойчивая девушка, еще раз внимательно оглядевшись, на всякий случай пошарила ногой по земле под кустом, но там уже ничего не было.

Только оранжевый пакет стоял под скамейкой. Девушка взяла его и отнесла в мусорный контейнер.  

 

Другие материалы в этой категории: « Наработа

Дополнительная информация