Плохойая

Моему персональному солнцу с беспредельной благодарностью за все

 

Все описанные персонажи и события вымышлены –

в жизни, конечно же, так не бывает, все совпадения, само собой, совершенно случайны

 

1998-2013

 

МАЛЕНЬКАЯ ТРИЛОГИЯ 

 ЧАСТЬ ВТОРАЯ 

 

ПЛОХОЙАЯ

 

 

ПЕРЕЧЕНЬ ПРИЛАГАЕМЫХ ДОКУМЕНТОВ:

  

1. Авторский вариант рукописи с замечаниями специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента;

2. Заключение главного специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента;

3. Исправленный и улучшенный вариант рукописи, рекомендованный к публикации коллегией специалистов отдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента

 

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДКОВЫМ НОМЕРОМ 1 (один)

 

Рукопись

 

 

Среда

 

Он-а бежала вниз по ступенькам настолько быстро, что казалось, уже летела над землей, вовсе ее не касаясь. Не на шутку рискуя подвернуть ногу или наступить на подол длинного платья и ухнуть к основанию широкой деревянной лестницы с высокими пролетами, он-а приподнимала ткань рукой, но нижняя юбка так и норовила выскользнуть и упасть прямо перед носком туфли.

Свои возможности он-а оценивала адекватно, и то, что он-а не падала в тот момент, а каким-то чудом удерживала равновесие на бегу, эти ее возможности превосходило, - этого он-а не могла не понимать. Как и того, что если об этом не думать, а продолжать так же доверяться своему телу и оставить его в этом режиме самоуправления, автопилота, оно само сделает все, что и как нужно.

И он-а отпустила все страхи-тормоза, блокирующие работу мышц. Здесь – это место здесь, между лопаток, где так часто возникает ощущение горба, валуна-преграды на пути сообщений мозга и тела. Если это место расслабить, мозг перестает относиться к телу лишь как к своему вместилищу, своей системе обеспечения жизнедеятельности, аватару, мозг начинает действовать с телом заодно, они становятся единым целым.

Боковым зрением он-а успевала заметить, как длинный белый, расшитый стразами подол ее платья, сверкая, широким шлейфом «кинематографично» скользит по ступеням сзади за ней.

Пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот.

Толкнув высокую деревянную дверь, он-а ворвалась в помещение гардероба и, ни секунды не мешкая, начала, тяжело и шумно дыша, раздеваться. Вынырнув из корсета, сразу же ощутила освобождение. Наслаждаясь вновь обретенной легкостью и глубиной дыхания, одновременно с этим, оставшись без чуть влажного тепла, скопившегося под плотными сдавливающими пластинами, мгновенно продрогла. Отяжелели, «опали» больше ничем не поддерживаемые живот, грудная клетка, просел спрессованный под тяжестью веса собственного тела позвоночник.

Стянула юбку через голову - та, брошенная на скамейку, соскользнула и белым озерцом растеклась на полу. Дрожащими пальцами расстегнула кружевную рубашку, как можно более бережно, насколько это было возможно в такой спешке, скатала по бедрам один за другим белые чулки с красивой широкой ажурной резинкой. Лихорадочно запихала снятую одежду в сумку, не складывая аккуратно, как платье того заслуживало и требовало, а так, комом - некогда.

Натянула джинсы, футболку, завязала кроссовки. Быстрей.

Входная дверь. Приближается чуть «прыгая» перед глазами от торопливых шагов.

Туг-туг-туг пятками по паркету.

Тух-тух-тух – пульс в ушах, глазах и словно распухшем от волнения горле.

Спина задеревенела от ожидания окрика «Эй! Эй, ты! А ну стой!»

После дождя вымытый уличный воздух был свежим и чистым. Городок уже спал, большинство окон было не освещено. Неяркие оранжевые фонари освещали совершенно пустую, даже ни одной бродячей собаки, улицу, светофоры мигали «ночным» желтым, с ними в унисон на угольно-черном, мокром от дождя асфальте вспыхивали пятна света.

Напряженная спина все ждала, как на улицу из темноты подворотни, откуда только что вышла он-а сама, вот-вот выплывет тень преследующего автомобиля и ее оцепеневшую фигуру оближет зловещий свет фар…

…Он-а всегда проспалась за полсекунды до того, как противная веселенькая мелодия будильника начинала играть, и успевала выключить телефон аккурат в тот момент, когда тот только-только собирался завибрировать.

Просыпаться не хотелось.

Сознание то медленно вырастало на поверхность из глубокой теплой темной «подъяви» сна, то, выцепив немного окружающей действительности сквозь ресницы: кусок одеяла, бокал с недопитым вином на прикроватной тумбочке, крошечная фотография в пошлой золотистой овальной рамке, - снова медленно «втягивалось» внутрь, соскальзывало, проваливалось вниз, во все еще устойчивые, трехмерные конструкции красивого, просторного, хотя и несколько тяжеловатого сновидения.

Смотреть сны болели глаза под веками.

Глядя сны натерла мозоли на радужках.

За веками лучше.

Утро – самое страшное время суток, когда, выдернутый из спасительного, блаженного состояния ни о чем не думания и ничего не чувствования, ты вспоминаешь все то, от чего так хотел отдохнуть накануне, засыпая. И паническая атака впрыскивает в сосуды, прямо в кровь жгучую инъекцию кислоты разочарования: ничто никуда не исчезло. Все осталось на своих местах. Все, как вчера, тебе снова возвращаться в это неизменившееся это и жить в нем очередной такой же, как многие и многие предыдущие, длинный-предлинный, утомительный выматывающий скучный день.

Стыд, как гипсовый воротник на шее, сдавливает горло, подпирает нижнюю челюсть, больно впивается в ключицы. Душит, ни вдохнуть, ни выдавить из себя ни слова, ни проглотить ком в горле, ни повернуть головы. Ты - это мозг, заблокированный в черепной коробке, над и лишенное воли тело под этой стальной рукой, ухватившей тебя за горло.

Сон разрушился полностью, закрылось укрытие, тайное убежище, захлопнулось, сомкнулось, вытолкнуло из себя наружу окончательно. Сделалось ощутимым тело, оказалось, что страшно болит спина после вчерашней тренировки, а в комнате жутко холодно, но нужно вставать.

Он-а высунула руку из-под одеяла и, нащупав валявшиеся на полу домашние брюки, втащила их к себе внутрь, натянула на себя, стараясь не раскрываться, хотя все равно упустила, расплескала немного тепла, шевелясь. Встала, опустив босые пятки на ледяной пол, прошла к окну, раздвинула шторы.

За окном – чернота с мутными пятнами света фонарей на асфальте. Отдаленные звуки просыпающегося маленького города с трудом достигали сонной вялой коры головного мозга.

Пока не помоешь голову и не выпьешь кофе – не человек.

Включила музыку – обязательно, прежде чем что-то начинать, нужно непременно первым делом включить музыку. Музыка – анальгетик. Обволакивает внутренние проводники изолирующим гелем: «я в домике!»

Сделала себе бутерброд, невкусный: хлеб был уже несвежий, подсохший и какой-то жирный, - и без аппетита съела свой незавидный завтрак.

Неожиданно захотелось поиграть с самой собой в одну игру. Странную игру, в пристрастии к которой не всякий и не всякому отважиться признаться. Он-а уже давно, очень давно не играла в подобные нелепые игры, наверное, со времен далекого нежного отрочества. То есть, с того самого периода жизни, когда сознание уже становится достаточно взрослым, чтобы начать страстно жаждать испытать первый восторг от реальности, от которой оно ждет хотя бы отдаленного сходства с прочитанным в книгах и увиденным в кино, но еще недостаточно взрослым, чтобы на личном опыте уже убедиться, что ждать такого сходства от реальности крайне наивно и глупо, потому что с книгами и кино реальность имеет общего чуть больше, чем ничего. То есть, он-а не играла в эту игру с того самого возраста, когда первые девичьи томления и грезы уже появляются, а возможности хотя бы частично их реализовать - нет. Игру в придуманного – милого - друга. Эротические и полуэротические фантазии, проще говоря.

Правила игры были просты, дальше некуда. Без памяти влюбляешься в кого-нибудь и представляешь, будто он на самом деле рядом из плоти и крови, и настолько начинаешь в это верить, что даже боишься нечаянно оплошать и непроизвольно совершить в присутствии вымышленного друга какое-нибудь интимное действие, не предназначенное для посторонних глаз и ушей.

Он-а мыла посуду, представляя, будто Солнце сзади, прямо за спиной. Между лопаток, между всеми позвонками, между всеми «мурашками» гусиной кожи на руках то и дело потрескивали электрические мини-разряды, как бывало всегда, когда реальный Солнце подходил к ней в реальности. И прежде чем его пальцы касались ее плеч, он-а издалека успевала ощутить потоки надвигающегося, обволакивающего тепла, за облучением которым следовали легчайшие толчки невесомой звуковой волны от его шагов, после чего в протоплазму ее биополя проникало, внедрялось мужское биополе, - и все это задолго до того, как он-а почувствует тяжесть «материальных» мужских рук на своих плечах, запах мужской туалетной воды и горячие струйки дыхания у своего виска.

Элементы пропаганды гендерных стереотипов

Признаки сексуальной объективации женщин

Сцены не согласующегося с общепринятыми нормами морали характера

16+

Они были вместе три года. Не виделись - сегодня аккурат очередная «годовщина» - пять. После суда Солнце был вынужден уехать из города. Не из-за себя – из-за нее: чтобы «не бросать на нее тень». Он-а попыталась вспомнить: за все то время, что они с Солнцем не виделись, ей удавалось хоть иногда не думать о нем, или, все-таки, пусть не так сильно, как сейчас, но он-а скучала по нему каждую минуту каждого дня непрерывно, латентно, перманентно?

Впрочем, нет, днем удавалось отвлекаться. Фантомные боли ампутированной части твоей сущности мучительны по утрам и – особенно - вечерами, днем немного легче.
Солнечное сплетение сжалось в спазме, и он-а какое-то время не могла вдохнуть, лишь надавливала на уголки глаз, чтобы перекрыть слезные каналы и не дать несвоевременной влаге выступить наружу – некогда лить слезы, за окном просигналила машина: за ней заехал коллега, пора идти.

Выходить на улицу отчаянно не хотелось, дома, пусть даже и в «ненастоящих» мирах, уютнее и лучше, чем снаружи с настоящими, но куда более «не настоящими» и, что еще хуже, совершенно посторонними для тебя людьми.

Он-а быстро оделась, накинула на плечо сумку и, обувшись, вышла из дома, заперев за собой дверь.

- Всем привет! – поприветствовала он-а, усаживаясь на пассажирское сиденье, находящихся в машине коллег: молодого человека за рулем и немолодую корпулентную даму-корректора на заднем сиденье, которую в редакции называли Раневской - за язвительные изобличительные высказывания и некоторое внешнее сходство.

Раневскую он-а любила, и от ее остроумных фраппирующих пассажей всегда получала искреннее удовольствие, но сегодня он-а ощущала себя страшно подавленной, а потому привычной радости при виде сослуживцев не испытала: весь запас ее бодрости словно бы ушел на старательно-жизнерадостное приветствие.

- Вчера напилась, что ли? – видимо, то ли заметив, то ли ощутив ее отсутствующий вид, спросила Раневская, но, к счастью, настаивать на ответе не стала: ее внимание отвлекла парочка бальзаковских красавиц, чинно шествовавших по тротуару мимо их машины, встрявшей в утреннюю пробку.

- А это что за райские птицы? 

Волосы обеих проплывших мимо дам были заколоты заколками в виде огромного яркого цветка с торчащими во все стороны «усами» стеблей, раскачивающимися в такт ходьбе, щеки покрывал густой слой румян кирпичного цвета.

- К нам что, приехал бразильский карнавал? Это новая мода нынче такая? Слушай, они же видят себя в зеркало. Они же подходят к зеркалу и видят свое отражение, - они действительно считают, что это красиво? Им это и вправду нравится? И есть мужики, которым это нравится? 

Грубейшие нарушения требований соблюдения политкорректности

Недопустимые оценочные суждения сексистского характера

Выраженные элементы пропаганды дискриминации по половому признаку

18+

- А что не так? – молодой человек за рулем внимательно вглядывался в боковое окно и зеркало заднего вида, оценивая свои шансы на объезд длинной очереди автомобилей впереди.

Он-а очень любила, ее это невероятно успокаивало и приносило облегчение, когда Солнце разговаривал с ней так - отвечая между делом, будучи сосредоточенным на управлении машиной, как на чем-то гораздо более важном: понимание, что тревожащие ее обстоятельства не вызывают ни малейшей обеспокоенности у очень внимательного к ней собеседника, позволяло предположить, что, вероятнее всего, степень опасности этих обстоятельств ею просто-напросто преувеличена. И чем невнимательнее – но исправно старясь изображать заинтересованность - слушал ее ничуть не встревоженный ее рассказом Солнце, тем больше ослабевала ее собственная тревожность.

Отважившись на дорожное хамство, молодой человек решительно щелкнул рычажком указателя поворота, выехал на встречную и, надавив на газ сильнее, резко рванул вперед, - в очереди возмущенно засигналили им вслед.

- Ну о чем с тобою можно говорить? Ты даже не видишь целлюлита на ляжках нашей новой практикантки! – раздался деланно сокрушенный вздох с заднего сиденья.

- У нее нету целлюлита на ляжках! – отозвался напряженный водитель, продолжая свое беспардонное движение по встречной в объезд пробки.

- У нее есть целлюлит!

- У нее нет целлюлита!

- У нее есть целлюлит!

- У тебя у самой целлюлит!

- У меня целлюлит. У всех целлюлит. Но мой целлюлит ты замечаешь, а целлюлита на ляжках всяких практиканток в упор не видишь, хотя пялишься на нее не отрываясь, что, вообще-то, здорово попахивает харрасментом!

- Я не пялюсь на нашу новую практикантку, - несмотря на состояние выполнения сложного маневра, водитель бросил быстрый взгляд на свою пассажирку на переднем сиденье, чтобы оценить ее реакцию на происходящую в салоне перепалку: он-а знала, что очень нравится молодому человеку.

- Ты еще скажи, что гнездо на голове у нашего главного бухгалтера тебе нравится! – снова раздался несдающийся голос сзади.

- Давай прекратим этот опасно неполиткорректный, а главное, ужасно скучный разговор! - парировал молодой человек, ввинчиваясь в небольшую прореху между автомобилями на своей полосе.

Грубые нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Признаки мизогинии

Сцены категорически не согласующегося с общепринятыми нормами морали характера

18+

- Вот, полюбуйся! – активно порывшись в своей бездонной в сумке и пару раз ощутимо пнув коленками спинку ее сиденья, Раневская передала ей распечатанный сверстанный разворот свежего номера их журнала.

Он-а нехотя взяла протянутые листы.

На большой цветной фотографии, занимавшей всю полосу, была изображена восточная танцовщица со множеством украшений на руках, ногах и шее. На девушке была надета цветастая пестрая юбка с низкой талией, критически опасно обнажавшая живот.

Использование «фотографических изображений людей, соответствующих объективной реальности», в средствах массовой информации в рекламных целях не рекомендовалось, как «задевающие чувства потребителей с разными типами внешности и/или навязывающее стереотипы внешности и культивирующие эксплуатацию женского тела в качестве сексуального объекта». Для подобных целей рекомендовалось «использование рисованных изображений сказочных и мультипликационных персонажей, животных и неодушевленных объектов». Использование «фотографических изображений человеческого женского тела, соответствующего объективной реальности» не рекомендовалось, но не было запрещено – запрещалась лишь обработка фотографий в фотошопе, «как искажающая представления о реальном человеческом женском теле и психически травмирующая».

- Ну? И что ты об этом скажешь? – снова пнула ее спинку кресла возбужденная дискуссией Раневская.

Молодой человек тоже заинтригованно покосился на разворот:

- А что не так?

- Ты что, ничего не замечаешь? Ты правда ничего не видишь? У восточной красотки на фото нет пупка! Наша умница-верстальщица, стараясь сделать и без того безупречное брюшко еще более красивым, в эстетическом припадке стерла в фотошопе пупок! Ну и кто кому навязывает стереотипы? У меня есть одна моя фотография, которую я очень люблю, - в свойственной ей манере начала развивать свою мысль Раневская: издалека, как старый грузин, - с притчи. - Я на этой фотке смотрю поверх очков. Три морщины во весь лоб. Улыбка одним уголком губ. У меня такой вид, словно я знаю про того, на кого смотрю, какую-то симпатичную пикантную тайну, но не осуждаю за нее ничуть, наоборот – очень даже одобряю это очаровательное проявление человечности. «Выбрось этот ужас! – говорит мне моя пожилая родственница. – Никакой у тебя там не заговорщицкий вид, а самый что ни на есть ужасный!». Почему – ужас? – спрашиваю. Не ужас ведь вовсе! Нет, твердят все, как одна, пропагандистки бодипозитива и ярые противницы культа молодости и драконовских параметров 90-60-90. Ужас и все! Посмотри на картины прошлых веков: стандарты мужской красоты практически не менялись на протяжении всей истории человечества. Любой первобытный охотник, любой вавилонянин, любой боярин российской империи будет выглядеть приблизительно так же, как современный самый ультра-модный нарцисс. В то время как чего только не вытворяли со своей внешностью представительницы прекрасного пола: то выбривали себе лоб и брови, то толстели, то утягивали себя корсетами, то нахлобучивали себе на жопу подушки. И кто устраивал настоящую кузькину мать каждой вероотступнице от модных тенденций? Сами же настрадавшиеся от стереотипов и мужского произвола святые мученицы и устраивали. Мужики – они же вон даже целлюлита от не целлюлита отличить не могут!

Раневская была известна своими выпадами в адрес активисток феминистического движения, однако, несмотря на эту свою самоотверженную борьбу за, казалось бы, права мужчин, симпатией у последних Раневская не пользовалась: последовательная нескрываемая нелюбовь к представительницам слабого пола с теплым отношением к полу сильному в ней отнюдь не сочетались, отстаивание интересов противоположного пола было всего лишь побочным эффектом ее подрывной деятельности, главной и самодостаточной целью которой являлось изобличение глупости «индивидок» пола своего.

Грубейшие нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Несомненные признаки мизогинии

Категорически недопустимые оценочные суждения сексистского характера

Токсичная лексика, могущая быть приравненной к ненормативной

Строго 18+

Ей нравился бесстрашный сарказм Раневской, но больше всего ее завораживало то, что Раневская являла собой очень выпуклый убедительный пример успешного противостояния среде – противостояния, которое он-а сама в свое время с оглушительным треском проиграла.

И хотя после того эпического поражения пришло спасительное равнодушие, граничащее с абсолютной нечувствительностью, но при виде чужих удачных диверсий в отношении агрессивного ханжеского общества он-а все равно испытывала мстительное злорадное удовлетворение: он-а перестала болезненно-остро реагировать на окружающий мир, но окружающий мир не перестал болезненно-остро не нравиться ей.

Он-а бездумно смотрела на дорогу перед собой. Два широких потока: ослепительно-белый – навстречу, красный – им с ним про пути, к размазанному в тумане пятну зеленого, разрешающего.

- По мне, так каждый сам волен решать, что ему носить на своей голове или на жопе, - отозвался молодой человек, въезжая на парковку у здания редакции.

- А что это за девушка? – без особого интереса поинтересовалась он-а, возвращая Раневской разворот с танцовщицей.

- А, из какого-то там ансамбля песни и свистопляски. Это реклама их нового гастрольного тура.

- У нас не будет проблем из-за этой афиши?

- Будут, конечно, обязательно, всенепременнейше будут! Но уж больно нашему редактору бархатное пузико понравилось. Он вчера весь день мучился и колебался, метался туда-сюда по всей редакции: быть или не быть, пускать в печать или не пущать… В итоге все-таки решил пропустить – сказал, что готов заплатить штраф, если не удастся отбрыкаться – уж очень мягонький животик хорош, пусть даже и без пупка.

Они вышли из машины и втроем направились к зданию редакции.

– Пообедаем вместе? – спросил молодой человек, когда они остались в лифте наедине: Раневская вышла этажом ниже.

Он-а, вымученно улыбнувшись, кивнула.

Дверцы лифта захлопнулись, скрыв ее от вышедшего из кабины влюбленного коллеги.

Пять лет.

Сегодня уже пять лет. 

 

 

Про… ну это

 

Очень люблю это – когда рубашка без галстука и верхняя пуговица расстегнута.

В одежде все такие закрытые, такие защищенные, такие… «спрятавшиеся». И тут эта пуговица. Как очевидная тебе брешь в глухой и неприступной на вид крепостной стене. Ты знаешь, что там, за этими укрытиями, укреплениями, оборонными сооружениями – одушевленное, живое и теплое, уязвимое.

Рукава рубашки закатаны, часы со стильным ремешком на запястье, загорелые руки на руле, ноги под рулем непринужденно расставлены, ремень, шляпки болтов на джинсах.

Вы заезжаете на заправку, он выходит из машины, встречает знакомого. Останавливается. Пожимает ему руку, слушает его, сложив руки за спиной, кивая головой в знак согласия, понимающе улыбаясь и покачиваясь с носков на пятки.

Ты не знаешь, о чем таком важном они говорят с таким серьезным деловым видом. Но ты тоже знаешь кое-что.

Ты очень хорошо знаешь, что там - если нырнуть под ряд амбразур пуговиц, внутрь, туда, куда был допущен, потому что сочли достойным доверия, - там родное, хорошо изученное, исследованное вдоль и поперек, всякий раз послушно, обрадованно откликающееся на прикосновения твоих прохладных пальцев неровностью «гусиной» кожи…

Разговор тем временем подходит к концу. Он снова пожимает своему собеседнику руку. Своей рукой. Которой он сегодня ночью… Пошутив что-то на прощание, смеется. Его губы… где они только еще совсем недавно… Он возвращается в машину, видит тебя, прикусившую нижнюю губу с ликующим видом обладателя уникального тайного знания. «Что?», - спрашивает, недоумевая и на всякий случай немного смущаясь. «Не, ничего!» - «Точно?» - ты только киваешь. Точно!

А иногда вы смотрите вместе кино, и в какой-то момент ты начинаешь глотать смех – не потому, что там смешное что-то, а потому что происходящее на экране вызовет какую-то ассоциацию, воспоминание о каком-то курьезном случае в вашем совместном прошлом, а он легонько в шутку толкнет тебя локтем в бок, сердясь и обижаясь: мол, ну хватит уже, сколько можно вспоминать об этом! Казалось бы, не должен был тот эпизод фильма вызвать эти воспоминания, а уж тем более, вызвать эти воспоминания у вас обоих - связи неочевидные, но нет, ты почему-то подумала об этом, а он догадался, о чем ты подумала...

А иногда утром он собирается на работу и думает, что ты еще спишь. А ты наблюдаешь за ним сквозь ресницы. Звякнул пряжкой ремня. Застегнул рубашку, чуть замешкавшись с пуговицами на рукавах. Слегка сбрызнул себя туалетной водой. Закрыл за собой дверь, а в комнате еще долго будет ощущаться запах его воды. Откроешь шкаф – и тебя накроет этот запах. Его рубашек. Нет, это не запах стирального порошка, и не совсем запах его туалетной воды, это очень узнаваемый, очень его запах рубашек.

Наверное, это и есть… ну, это...

Фрагмент с неясно выраженным посылом и неконтролируемым подтекстом

Фрагмент художественной ценностью не обладает

18+

 

 

Вторник

 

«Имя унижает и ограничивает личность точно так же, как любые другие анкетные данные. Как можно уместить широчайший спектр характеристик личности в перечисление подобного рода ровным счетом ничего не сообщающих признаков, как биологический пол, возраст, место жительства, занимаемая должность, семейное положение, сексуальная ориентация?

Личность – это не то, кем человек работает, не то, в каком он-а училсялась в институте, не то, что можно обнаружить под нижним бельем, и не то, в какой день какого года он-а родилсялась или когда по медицинским показаниям произошел акт отсоединения созревшегоой человеческогоой младенца от проводов искусственной системы-симулятора внутриутробного развития.

В этом свете хорошей кажется идея использовать в качестве обращения к физическомуой лицу не имя, а номер телефона, который есть у каждого. Номер телефона – это не порядковый номер, это объективный фактор, ни к чему не обязывающее и предельно лишенное любого вида оценочных оттенков определение, не оскорбительное и не обезличивающее, но устраняющее все ненужные акценты, исключая тем самым возможность для любого вида дискриминации.

Как вариант, можно рассмотреть принятие каждым физическимой лицом нейтрального псевдонима: псевдоним – это своеобразное явление, культурный феномен, объект искусства, как название картины или книги, так же защищающий своегою обладателяльницу от опасности ущемления в егоее правах и оскорблении чувств.

Я – это не первичные половые признаки. Я – это не табличка на двери моего кабинета. Я – это не цифра в графе «возраст» и не щепотка букв в графе «имя» в паспорте! Я – это я!»

- Ты помнишь мой номер телефона? – спросила он-а Раневскую, работавшую за соседним столом, отрываясь от текста, принесенного ей на корректуру их новой практиканткой – той самой, о бедрах которой с таким азартом спорили утром в машине Раневская с водителем.

- Нет, конечно, а что? Он забит у меня в телефоне! – Раневская подъехала к ней на своем кресле на колесиках и, взяв с ее стола лист, который он-а вычитывала, пробежала глазами по строкам. – Очередное предложение по улучшению качества жизни от группы лиц с активной гражданской и жизненной позицией? «Физическое лицо», «человеческийая единица», «комплект органов» - у них есть из чего выбирать наиболее политкорректную формулировку. Ты, кажется, говорила, что твой ухажер звал нас пообедать с ним!

Признаки неполиткорректности высказываний

Риторика выраженной абьюзивной направленности

16+

- Не нас. Меня. И он не мой ухажер. К слову, выражение «ухажер» - это оценочное определение с негативными уничижительными коннотациями.

- «Физическийая лицо, исполняющее функции полового партнера в партнерском союзе семейного типа».

- Мы не спим с ним.

- Сколько ты еще собираешься играть в принцессу-недотрогу?

- Оборот «принцесса-недотрога» я бы тоже рекомендовала заменить на менее стилистически-окрашенное близкое по значению словосочетание.

- Ты собираешься ждать его? Сколько еще осталось?

Понимая, что заболтать Раневскую и избежать тяжелого разговора ей все равно не удастся, он-а, преодолевая внутреннее сопротивление, ответила:

- Нисколько. Сегодня пять лет – срок истек.

- Я что? Он вернется?

- Не знаю. Тогда мы с ним ни о чем не договаривались. Тогда все было слишком… сложно и… нервно. Я не знаю, чего мне ждать. Ждать или не ждать… Я не могу представить себе ни одной из ситуаций: ни того, что он вернется, ни того, что я больше никогда его не увижу.

- Такие отношения ведь не запрещены. Их просто нельзя «агрессивно навязывать в качестве единственно приемлемой общественной нормы».

- Я больше не хочу прятаться.

- А ты не прячься. Не нужно прятаться, просто не надо ничего афишировать. Не попадать в поле зрения, не маячить лишний раз перед глазами – это не значит прятаться.

- Можешь объяснить разницу? Я лично не вижу.

- «Прятаться» - это когда ты сам считаешь, что делаешь что-то неправильное и стыдишься этого, пытаясь скрывать от социума свои преступные посягательства на священные табу. А «не афишировать» - это когда ты не видишь в своем образе жизни ничего плохого и неприличного, но, прекрасно осознавая, как к твоему образу жизни относятся в социуме, предпочитаешь своих взглядов и убеждений не озвучивать, чтобы не вступать с социумом в бесплодную и бессмысленную конфронтацию. Не надо никому ничего доказывать, не надо ни перед кем оправдываться и объясняться. Если ты сама в припадке чувства вины не побежишь каяться в грехах перед каждым встречным-поперечным, от тебя никто не потребует покаяния, потому что никому ни до кого нет никакого дела.

- Ты не боишься осуждения, Раневская?

- Детка, все боятся осуждения. Все боятся нечистой силы, даже если не верят в нее. Просто я стараюсь существовать с обществом параллельно, как с неизбежным злом, которое, да, здорово портит настроение, но всерьез навредить все же не может.

Описания сцен, категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Недопустимая агрессивность формулировок

16+

- Может. Ты просто не знаешь, что это такое. Ты не сталкивалась с этим, ты не пережила того, через что пришлось пройти мне. Когда ты идешь по улице, слышишь смех за спиной, и вся сжимаешься, ссутуливаешься и спотыкаешься даже, потому что уверена в том, что смеются именно над тобой. И что, обернись, а там, сзади – частокол указательных пальцев тебе в спину и черные провалы осклабленных ртов. Иногда я закрываю глаза и вижу мозаику лиц. Лица-лица-лица, как отражения в поставленных друг напротив друга зеркалах. Бесконечное множество отражений и отражений отражений. Недовольные, презрительные, скривившиеся, они обвиняют, стыдят, попрекают, укоряют, смеются, мерзко хихикают, пряча или даже не пряча свои сволочные ухмылки.

- Это все ты, детка, понимаешь? Ты сама - та многочисленная толпа, которая снова и снова устраивает тебе публичную порку.

- То есть, ты хочешь сказать, что я параноик и что все это просто плод моего воображения?

- Что «это»?

- Шушукания у меня за спиной, чудовищные анонимные комментарии на сайте, освещавшем судебный процесс над Солнцем, саркастичные шуточки коллег на редакционных попойках…

Раневская болезненно поморщилась:

- Когда ты последний раз была на редакционной попойке, милочка?

Он-а тяжело вздохнула: он-а уже остро сожалела о своем только что случившемся приступе говорливости. Он-а ведь не нуждалась - давно уже перестала нуждаться - в жилетке, и уж тем более не хотела заставлять Раневскую почувствовать себя обязанной эту жилетку ей предоставить: они не были настолько близкими подругами для подобного вымогательства заботы и утешения, вымогательства непроизвольного, ненамеренного, но смутившего, это было заметно, Раневскую, оказавшуюся не готовой к возложенной на нее ответственности, да и не обязанной брать на себя такую ответственность.

Злясь на себя, он-а пыталась понять, что спровоцировало ее на эту незапланированную откровенность. Наверное, то, что кажущаяся такой магнетической поза отстраненного пересмешника, находящего выше озабоченной мышиной возней толпы, псевдонедостижимого для атак внешнего мира, насквозь искусственная и фальшивая, требует слишком много реальной, не показной силы, а это очень изнуряет. Поэтому иногда хочется взять и сказать все, как есть, не пытаясь выдавать свои слова за шутку, не мямля и не прячась за недосказанности, иносказания и уклончивые формулировки, называя вещи своими именами: любовь – любовью, страх – страхом, боль – болью. Забавно, но для подобного проявления слабости нужно недюжинное мужество: то есть, то, что он-а всегда принимала в себе за бесхарактерность и малодушие, на самом деле было проявлением несгибаемой силы воли и абсолютной неспособности к криводушию и позерству во всех его формах и видах.

- Так мы идем обедать? – без обиняков закрыла тему Раневская: непримиримая разрушительница высосанных из пальца светских церемониалов, в отношении себя нарушений протокола Раневская не терпела и была явно недовольна только что состоявшейся без ее письменного на то согласия душеспасительной беседой.

- Ты иди, я догоню.

Раневская с видимым облегчением воспользовалась полученным «увольнением» и вышла из кабинета.

Оставшись в одиночестве, он-а какое-то время сидела, уставившись в погасший экран монитора компьютера, пытаясь справиться с булькающим месивом разбереженных воспоминаний.

Солнце был главным редактором их журнала, они познакомились, когда он-а пришла устраиваться на работу в редакцию восемь лет назад.

Солнце – это была его фамилия. В редакции к нему все так и обращались. Звала его так и он-а сама, хотя это прозвище не очень ему шло и не очень нравилось ей. В обращении «Солнце» есть что-то покровительственное, опекающее: «солнцем» называют детей родители или влюбленные друг друга. Услышав обращение «Солнце» скорее представишь кого-то более ведомого, управляемого, а он-а не знала никого более независимого, самостоятельного и уверенного в себе, чем Солнце.

Солнце не был мизантропом, но многие считали его таковым: с подчиненными он держался интеллигентно-сдержанно, без принятого в журналистской среде деланного, старательно культивируемого и всячески подчеркиваемого панибратства, – не из-за высокомерия, из уважения к чужим и своим личным границам, а отсутствие гипертрофированного истерического экстаза от слияния с коллективом традиционно принимают за человеконенавистничество.

На одной из первых корпоративных вечеринок он сел на диван рядом с ней. Из-за своей «необщительности» Солнце «корпоративов» не любил. Он-а не любила тоже, но, в отличие от Солнца, саботировать и прогуливать их не решалась, хотя на этих изрядно поднадоевших сборищах изнывала от скуки и испытывала страшную неловкость за присутствующих. Одни и те же люди снова и снова вспоминали одни и те же анекдотичные случаи из жизни, каждый раз превращая свой рассказ в бесконечно повторяющийся мини-спектакль с одними и теми же «актерскими приемчиками», «искрометными» формулировками, «эффектными» паузами в одних и тех же местах и много раз разыгранными одними и теми же «блестящими импровизациями». И все много, даже по журналистским, очень и очень терпимым и снисходительным в этом вопросе меркам, пили.

Но в тот раз Солнце остался - и даже без долгих уговоров. Он сидел на противоположном краю дивана на почтительном расстоянии от нее, но в какой-то момент якобы нечаянно «съехал» в центр, - впрочем, может быть, он и в самом деле сделал это не нарочно: диван был сильно продавлен в середине, отчего его бока взмывали вверх под приличным углом. Так или иначе, в какой-то момент они оказались вплотную друг к другу, их плечи соприкоснулись.

Он-а хорошо помнила, как напряглась в тот момент, но не отстранилась. Ситуацию еще можно было выставить, как вполне невинную, ситуация еще позволяла делать вид, что прижимаясь плечом к плечу они сидят по той лишь причине, что просто-напросто не замечают этого ни о чем таком не говорящего пустяка.

Как ни старалась он-а справиться с волнением, получалось у нее это из рук вон плохо. Ее выдавала чрезмерная оживленность: он-а много, но, надо отдать должное, довольно небанально шутила, корчила из себя рубаху-парня и душу компании, и мысленно молилась, чтобы этот момент длился как можно дольше. Ей хотелось еще вина, но он-а боялась встать и налить, опасаясь потерять место на диване, претендентов на которое хватало, а потому сидела с пустым бокалом – с пустым бокалом сидел и Солнце.

Это было лишь прикосновение плеча к плечу, но ошибки быть не могло: он-а знала, он-а чувствовала, как сильно нравится сидящему рядом мужчине, безумно, до дрожи нравящегося ей.

С одной стороны, ей очень хотелось как-то намекнуть, каким-то образом дать понять, послать по воздуху невербальное разрешение, приглашение к началу движения навстречу, но такое, чтобы в случае не-взаимности иметь возможность сохранить хорошую мину, сделав вид, будто ничего такого ты не имел ввиду, и немного застраховав себя тем самым от окончательного превращения в ветошь истрепанного, рваного-перерваного полотнища своей самооценки. Но как страшно отважиться на первый шаг и как непросто преодолеть этот страх – страх отказа, страх оказаться в наиунизительнейшем положении отвергнутого, чью протянутую руку отшвырнули с брезгливым равнодушием, сочтя твое предложение дружбы и тебя самого недостаточно стоящим и нужным.

Поэтому одновременно с желанием сближения очень хотелось сбежать, унести ноги пока не поздно: в ее жизни уже был опыт крайне бестактного, безжалостного и очень ввиду этого глубоко ранившего отказа, - он-а панически боялась пережить подобный опыт снова.

Элементы пропаганды гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

18+

«Зачем ты можешь быть мне нужна? Что ты можешь мне дать? Ты ничего не можешь мне предложить. Ты ничем не можешь быть мне интересна», - так отреагировал на ее осторожную попытку подружиться один из однокурсников в университете, и эти слова вот уже много лет звучали в голове заезженной пластинкой, как проклятие злобной ведьмы, которое ничем не снять. Первое время после того инцидента он-а несколько дней провела в постели, в буквальном смысле не в силах встать и выбраться из-под одеяла, куда он-а забилась, как зверек, с головой: ей казалось, что он-а больше никогда не сможет выйти из дома, потому что все вокруг уже наслышаны о ее позоре и знают о том, что ее прогнали взашей.

Поэтому, сидя в тот памятный день на диване рядом с Солнцем в итоге он-а все-таки выбрала второй вариант: не выдержав достигшего своего накала напряжения, он-а попросту удрала с вечеринки, не прощаясь, - то ли чтобы не дать Солнцу возможности сделать ей какой-то более недвусмысленный прозрачный намек, то ли, наоборот, страшась, что никаких намеков не последует вообще, и их соприкосновение плечами окажется действительно просто случайным и ничего не значащим.

Снова почувствовав подступивший к горлу ком, он-а надавила на слезные протоки, перекрывая выход слезам. Веки покраснели и припухли, и он-а пошла в туалет умыть лицо холодной водой.

Вытирая руки бумажной салфеткой, какое-то время он-а рассматривала себя в зеркале. Огромные глаза, очень умные, очень… «знающие», а потому не ждущие от окружающих того, чего от них не стоит ждать, точнее, всегда готовые к тому, что от людей можно ждать чего угодно. За этот ее взгляд Раневская называла ее – и нельзя сказать, что с доброй дружеской иронией - «олененком Бемби».

Мешковатая футболка подчеркивала ее болезненную худобу, но цвет лица был на удивление здоровым и даже сияющим. Было видно, как в глубокой впадине над ключицей бился частый пульс, дыхание было «ступеньчатым», как у наплакавшегося ребенка.

На мгновение мелькнула мысль, мимолетная «недофантазия»: что зеркало является зеркалом только с одной стороны, а с обратной - это витрина, перед которой - собрание неумолимых, беспощадных экзаменаторов, замечающих каждую, самую ничтожную оплошность, а чаще и вовсе просто интерпретирующих как оплошность совершенно нормальные естественные реакции и действия, и вот он-а смотрит прямо на эту икру рептильих глаз - кто кого?

В этот момент в туалет ввалилась шумная компания: Раневская, на ходу ковырявшаяся в зубах зубочисткой, та самая новая практикантка и одна из журналисток, которую за громкий звонкий голосочек, быструю неумолкающую болтовню и заливистый смех по поводу и без в редакции прозвали «Колокольчиком».

Колокольчик была совсем миниатюрной: худенькая, маленького роста, она скорее походила на тринадцатилетнего подростка, чем на взрослую женщину, и сама о себе отзывалась с обворожительной самоиронией: «Меня плохо видно, зато хорошо слышно». С видом многоопытной всеведающей солидной степенной матроны, что вообще никак не вязалось с ее внешними данными, Колокольчик бойко поучала молодую практикантку на две головы выше ее, делясь секретами непростого искусства сожительства с представителями бестолкового пола. Колокольчик славилась своим пристрастием к чтению подобных нравоучительных лекций, о которых ее никто не просил и выслушивать которые мало кто соглашался, а поэтому, пользуясь беззащитностью и безотказностью «новенькой», словоохотливая журналистка обрушилась на свою жертву со всей массой своей многомудрости.

- Он придет с работы и ты, пока он еще не успел прошмыгнуть в квартиру и переобуться в теплые тапочки, из которых его потом никакими силами ада не выковырять, суешь ему прямо в дверях помойное ведро в руки и пендаля даешь под зад волшебного – сам ведь не догадается вынести мусор никогда в жизни! И вообще – мужиков надо пи*здить, пи*здить и пи*здить! Одна очень умная пожилая женщина сказала мне как-то: мужчин нужно дрессировать, как собак. Принцип кнута и пряника. Чем больше я живу, тем больше понимаю, что действительно, все так и есть, и что фразы, которые поначалу кажутся прописными истинами, на самом деле настолько глубоки и верны!

- Шестой сожитель к сорока годам, накопленный богатый жизненный опыт требует быть кому-то полезным, – отозвалась Раневская вслед Колокольчику, едва за девушками закрылась дверь. - Я же говорю – светлые женские головки без всякого феминизма уже давно благополучно додумались, что с мужчинами надо, как с собакой. Твой воздыхатель спрашивал про тебя – почему ты не пришла обедать. Расстроился, видно было. Не мое это дело, конечно, но зря ты с ним так. Хороший парень.

Признаки мизогинии

Токсичная абьюзивная риторика

Высокий уровень неполиткорректности

18+

 

 

Бог есть

 

Наше первое лето, на мне красивые туфли.

Сама понимала, как это не умно - в деревню в таких туфлях, тем более, что знала, что от автобусной остановки придется пару километров идти пешком через лес. Но, во-первых, хотелось произвести хорошее впечатление на бабушку – везем меня к ней знакомиться. Во-вторых, туфли красивые, новые, не надоевшие, и он меня в них еще не видел.

Пятки – в кровь. Не выдержав, разуваюсь – ооо! – в позвоночник вонзились сотни тысяч мельчайших иголочек, как больно, и как хорошо, стертую кожу жжет огнем, ступни холодит шелк сочной мясистой травы, высасывает боль и усталость, проводником уводит в землю.

Дорога сквозь дремучий лес – как высеченный в горном массиве тоннель. Пробираешься между двух глухих стен, вплотную подступивших к заросшей колее, протискиваешься, сдирая старую кожу, вместе с городской пылью, как в другую жизнь, в другое измерение: проникнуть туда не так просто. Хмурые неприветливые лесные духи испытывают пришельца, не справишься – сомкнутся зловещие стены, расплющат тебя, невежду, и поделом: расплата тебе за незнание, за ненаученность ходить по земле босиком.

Лес закончился, словно выплюнул нас – «обескоженных», других, новых - прямо на желтую поляну. Да это же бабочки! Сколько их тут? Сотни! Сотни и сотни! Настоящее живое озеро!

Наконец показались дома. Надо как-то надеть туфли – мучилась-мучилась, а к бабушке притащусь «расхристанной»? Срываю лист подорожника - к пяткам приложить. Тонкий и нежный, он, конечно, быстро изотрется, но если обуться перед самым домом, можно успеть доковылять.

Северная деревня вытянулась вдоль озера в одну улицу, по одну сторону дороги – дома, по другую – огороды спускаются по склону к берегу. Внизу над водой параллельно домам – бани на сваях, избушки на курьих ножках, деревянный причал у каждой бани, лодчонка у каждого причала.

Дома не крашенные, потемневшие, со скрипучими крыльцами, половицами и дверями.

Бабушка многословно шумно радуется, хлебосольно прижимает по очереди к своей большой «матриаршьей» груди, бессистемно хлопочет: усаживает за стол, жадно расспрашивает обо всем, не все ответы понимая да и не все от нетерпения выслушивая до конца, перебивает, задает новые вопросы, начинает рассказывать о чем-то своем. Баня топится, в кувшине свежий компот, после бани попьете, на блюде пироги, я их вот тут под ручником оставлю, спать ляжете наверху, помнишь, в детстве ты любил там спать, приготовила для вас там уже все - бабушке хочется впихнуть все сразу и побольше в долгожданных гостей, которых чуть дождешься, все не едут, занятые шибко.    

После обеда нужно помыть посуду, принести воды из колодца, сопротивляясь сопротивлению гостеприимной хозяйки: устали с дороги, отдохните, я сама все сделаю, а вы идите поплавайте, и возьмите лодку, отплывите подальше, у берега-то мелко и «грязко»! 

Конечно, нужно отплыть: купальника же нету! Никого нет? Быстро раздевшись, прыгаю в воду, и в ту же секунду всхлипываю, задохнувшись от холода - северное озеро студеное, прозрачнейшее, глубокое, древнее и так и кишит русалками. Присматриваются к тебе, учуявшие чужачку, ревнивые к твоей молодой стройности, едва ли не задевают тебя своими змеящимися в воде волосами. Иди же быстрей ко мне, так жутко без тебя тут одной!

Он ныряет в воду с плеском, с высокими брызгами. Закачалась от толчка лодка на воде, распугал молниеносных микроскопических мальков, но через пару минут те снова окружают нас плотной подвижной темной стайкой-«тучкой».

Выплыв на безлюдный берег, мы выходим из воды, чуть сутулясь от смущения и желания прикрыть наготу: нас точно никто не видит? Я опускаюсь на теплую поверхность скалистого берега, обнаженной спиной прямо на плоские камни. Иди сюда, иди ко мне, пусть тяжело, и трудно дышать, пусть иголки больно в спину, но зато ты сразу весь.

Запах хвои такой густой, что от него остается липкий привкус смолы на губах. Его дыхание в моих волосах, а над его плечом – янтарные стволы сосен с пронзительно зелеными кронами на фоне насыщенно синего летнего неба. Он протягивает мне гигантскую спелую ягоду земляники - сорвал прямо под моими волосами.

Нестерпимо хорошо и красиво настолько, что начинает казаться, будто вся вселенная была придумана лишь для того, чтобы стать фоном, на котором будет происходить ваше удивительное лето.

- Наплавались? - бабушка ждет-не дождется, чтобы с деревенской непосредственностью пристроить к работе: отдохнули, пора и честь знать! Ты полы намой, да щедрее тряпку смачивай, и залезь во все углы, а я посмотрю, какая из тебя хозяйка выйдет внуку! А ты дрова поруби во дворе, аккурат вчера привезли, завтра в сарай и сложим, это вы удачно приехали, вовремя.

Может, и шевельнется протест внутри – в тебе, городском и ленивом, к деревенской работе не приспособленном, да и не рассчитывавшем на такой поворот событий, -  но послушно переоденешься в бабушкин старенький выцветший ситцевый халат, подоткнешь подол за пояс, и надраишь все с усердием, на совесть, да и как иначе: бабушка, неустанный дальнозоркий надзиратель, тут как тут.

- Замуж надо идти, когда поймешь, что встретила мужчину, которому захочешь постирать рубашку, - бабушка использует время с двойной пользой: не только контролирует, но и дает ценные наставления, вызывающие одновременно раздражение и умиление этой наивной старомодной деревенской философией.

Ну бабушка!..

Грязную воду из поломойного ведра следует вылить на улице, в дальнем углу, к забору: в деревенском доме канализации и водопровода нет. Выполняя указание, вся обожглась о крапиву, аж слезы на глазах выступили – крапива до жути злая и ярая.

Голый до пояса, загорелый, коричневый, в старых дедовых, закатанных до колена штанах, он тоже уже заканчивает со своими дровами. Я останавливаюсь рядом с пустым ведром в руках и наблюдаю, как работают мышцы под его молодой упругой кожей. Пальцы рук почернели – от черной работы, не от чернил для «паркера», как обычно. Смотрит на свои волдыри на ладонях: то ли с недоумением, то ли с жалостью к себе, то ли с самодовольством – последнее самое вероятное, судя по тому, что, налюбовавшись, он с гордостью демонстрирует их мне.

- Хозяюшка, - улыбается, по-хозяйски запуская руку мне под халат.

- В баню-то идете? – внезапно материализуется на крыльце заскучавшая в одиночестве бабушка.

Отдернул руку быстро, упала-скользнула вниз по ноге задранная им легкая ситцевая ткань - в кожу вонзились сотни тысяч острых иголочек.

- Да, бабушка, сейчас! – отвечает он, улыбаясь.

- Завтра надо будет траву покосить, видишь, вон, крапива в пояс! – бабушка решительно настроена взять от жизни все.

Взяв выданные ею полотенца и березовый веник, мы спускаемся к бане, а внутри все щекочет. Первое родительское: «постелите себе в большой комнате, белье сама знаешь, где». Первое бабушкино: «веник замачивайте в таком белом тазике, на верхней полке увидите!». Патриархи дали свое величайшее «дозволение», разрешили, одобрили, благословили – санкционировали - и теперь ты, смущающийся до легких корчей, стараешься держаться невозмутимо, чинно, соответственно новому статусу.

В бане сумрачно, парно, все чмокает, чавкает, всхлипывает, хлюпает, булькает, и от этой инфернальной какофонии становится здорово не по себе, но с ним совсем-совсем не страшно.

Голый и мокрый - я смотрела на него, обмирая от собственного бесстыдства. Обычно в таком виде мы бывали только в темноте, еще и глаза закрыв от неподдельного непреодолимого стеснения. Он подходит и, положив руки мне на плечи, вынуждает меня опуститься перед ним на колени, я опускаюсь и делаю то, что он безмолвно требует от меня.

Одевшись после бани, он начинает собирать свою несвежую одежду. Оставь! Я… сама.

Он с недоумением смотрит на меня, но не спорит.

Бабушка объяснила: вещи она стирает в таком синем тазу. Вот он.

Руки с голубой тканью погружаются в искрящуюся переливающуюся радужную мыльную пену.

Рубашка.

Его рубашка.

Полоскать выстиранное полагается в озере – вода чистейшая, развешивать на просушку следует на бельевых веревках у бани. Он смиренно сидит на причале, ждет, пока я закончу, жует травинку, молча, без шуточек, которыми пытается замаскировать смущение, когда смущен, и последнее объясняется очень просто – похоже, происходящее его ни в малейшей степени не смущает. Словно бы мы всю жизнь прожили в деревне и нет ничего более естественного, чем то, что я стираю вечером после бани его рубашки.

Белая ночь. Притихший лес за озером. Неподвижная гладь воды. Высокая трава цепляется, хватает за ноги, словно пытаясь удержать, замедлить наши шаги.

Не спеши. Всмотрись. Вчувствуйся. Проживи каждую секунду, их мало, их так мало в жизни – вообще и, особенно, таких.

Бабушка напекла нам блинов на ужин, а сама уже легла. Поужинав, мы поднимаемся наверх, на чердак, и ложимся в постель. Я чудовищно устала, все тело болит и ломит, по-прежнему щиплет обожженную о крапиву и искусанную лютыми северными комарами кожу, и я долго не могу уснуть.

Там, за стеной, – стена дикого глухого леса, леса северного, густо заселенного неразговорчивыми суровыми нордическими духами.

Громко и звонко, не давая уснуть, на десятки ладов и голосов заливались птицы, и пахло земляникой, не едва уловимо – сильно, густо, стойко, невозможно вкусно.

Я замечаю в углу комнаты свои красивые туфли: бабушка зачем-то перенесла их сюда, на чердак, видимо, как сокровище, требующее особого ухода и условий содержания. Они кажутся выходцами из другого мира – не здешние, кощунственно здесь неуместные. Примет нас с ними бабушкин дом? Или осерчает на бесцеремонных интервентов раздражительный и брюзгливый спросонья старый домовой?

Мягкая-мягкая, застиранная, истонченная в марлю, почти невесомая, как паутинка, бабушкина ситцевая ночная сорочка. Его тихое дыхание в темноте. Я прижимаюсь к нему: мне страшно - ему же жарко, и он так и норовит отодвинуться во сне.

Я ловлю себя на том, что думаю… Я думаю о том, что хочу стирать ему рубашки. Боже, это такое счастье – стирать ему рубашки.

Я готова не просто стирать его рубашки, я поползу за ним на коленях, я буду, как трава, хватать его за ноги, пытаясь удержать, я буду выпрашивать, вымаливать – я все сделаю, все, только не оставляй меня и сними, сними, не медли, выстиранную - застиранную мною до дыр - рубашку, и иди ко мне!

Едва слышно шумят от ветра листья деревьев за стеной - чуть тоскливо, чуть тревожно, но вызывая странное парадоксальное умиротворение. Все, как должно. Все, как надо. Все хорошо.

И вдруг я осознаю, что бог есть. Точнее, мне очень нужно, чтобы он был. Чтобы было кому шептать, засыпая, снова и снова.

Спасибо.

Спасибо.

Спасибо.

Неприемлемая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Фрагмент сомнительной художественной ценности

21+

 

 

Понедельник

 

- Не хотите купить новую книгу? – с видом жалкого, всеми гонимого бедного родственника к ним в кабинет заглянул распространитель печатной продукции с объемной сумкой с товаром на плече.

- Нет, спасибо! - не отрываясь от монитора и не оборачиваясь, отмахнулась от него Раневская.

- Да, давайте, - свое согласие он-а озвучила одновременно с Раневской, и молодой человек ничего не расслышал в их противоречивом хоре:

- Хотите? – переспросил он, но этим прекрасным счастливым вторым шансом он-а не воспользовалась и своего решения не изменила, хотя уже, еще не купив ненужную ей книжку, раскаивалась в бесполезном приобретении. Прагматичная и не склонная к сантиментам Раневская говоряще покашляла.

Молодой человек, опасливо косясь на Раневскую, подошел к своей неразумной безвольной сострадательной покупательнице и протянул запечатанную в плотный непрозрачный полиэтилен книгу вместе с бланком договора.

Не прошедшие цензуру и не получившие разрешения на публикацию книги можно было издавать самостоятельно, и самостоятельно же продавать, но в обязательном порядке запечатанными в непрозрачную упаковку, чтобы «потребитель художественного текста» не мог ознакомиться с содержимым «печатной продукции» без предварительно заключенного договора с автором. Этот закон защищал отнюдь не авторские права, как это могло бы показаться на первый взгляд: договор был призван защитить от «потенциально токсичного контента» читателя.

«Разрешаю продать мне объект художественной литературы № 100 996 547 769 000 108 309 222 565 000 129 308 509. Беру на себя ответственность за возможные негативные последствия, моральный вред и страдания, которые может вызвать содержащаяся в тексте информация. Дата, подпись» - он-а протянула подписанный договор и деньги молодому человеку.

- Да, я не умею отказывать людям, - предвосхищая проповедь, точнее, отповедь коллеги, сама призналась в своей мягкотелости он-а, когда распространитель вышел из кабинета. – Ну, жалко мне. А книжка копеечная.

- Ну-ну!.. Что ж, давай взглянем на нетленный шедевр, - Раневская забрала у нее покупку и вскрыла упаковку.

- «Августовские поля уже налились оранжевым, - громко продекламировала Раневская текст на странице, открытой наугад. - Некоторые деревья уже начали желтеть, но желтели они очень необычно: желтой стала ровно одна половина кроны, правая, левая сторона при этом почему-то продолжала оставаться ярко-зеленой. Линия между разноцветными половинами была почти прямой, как если бы ее провели под линейку. На егоее вопросительный взгляд, он-а пожал-а плечами: мол, он-а тоже не знает, как такое возможно, и почему листья пожелтели таким странным образом».

Ерничать Раневской быстро наскучило и она закрыла книгу.

- Прекрасный образец пейзажной лирики! Ты знаешь, я только сейчас поняла, что а ведь я давно не читала ничего, кроме пейзажных зарисовок. Я как-то не обращала внимания на это раньше. Из-за проклятой работы вообще практически не удается читать. Но сейчас я перебираю в уме все последние прочитанные мною книги и понимаю, что все они были о природе. Или мне просто попадался один и тот же автор? – откинувшись на спинку кресла, Раневская в задумчивости начала снова пролистывать книжку, которую держала в руках.

- «Эти смешные старые романы, культивировавшие образ Человека-Жены и Женщины-Матери. Женщина – это, прежде всего, личность, заинтересованныйая в самореализации, право на которую общество обязано емуей предоставить. Он-а вправе отказаться от всего, что ограничивает егоее свободу, егоее потенциал. Лицо женского биологического пола – не вещь, не объект сексуальной эксплуатации лицами мужского биологического пола, не биологический инкубатор для вынашивания и выхаживания других физических лиц, не достигших совершеннолетия, не физическийая лицо, исполняющийая обязанности обслуживающего персонала», - зачитала Раневская очередной случайный кусок. – Ай, какая прелесть. Интересно, и почему этот идеологически выверенный тестамент не прошел цензуру? Все ж, вроде, по канону и согласно догме…

Раневская бросила взгляд на свои наручные часы и отложила книгу: вожделенный конец бесконечно долгого рабочего дня наконец наступил.

- Ты считаешь, что самореализация для женщины – это не важно? – спросила он-а, пока Раневская закрывала открытые документы и выключала компьютер.

- Нет, просто я, скажем так, не склонна доверять показаниям плохого танцора о причинах его танцорской несостоятельности. Ты еще не идешь домой?

- Нет, мне еще нужно кое-что доделать.

Раневская скептично нахмурилась, но ничего не сказала.

Проницательная Раневская была права: никакой срочной работы у нее на самом деле не было, просто ей не хотелось случайно столкнуться в холле с молодым человеком, которого Раневская с раздражающим упорством называла ее «ухажером» и «воздыхателем».

Раневская ушла.

Оставшись одна, он-а, чтобы чем-то заняться, действительно вернулась к тексту, над которым работала и который планировала закончить завтра, спешки не было, но, раз уж он-а все равно решила задержаться, можно было и не откладывать.

«Настоящим камнем преткновения стали, конечно, окончания слов. Так уж исторически сложилось, что слова в русском языке имеют категорию рода, уйти от которой очень и очень трудно, - именно вокруг этой проблемы и разгорелась основная полемика создателей новой гендерно-политкорректной нормы языка.

Чтобы избежать дискриминационных «мужских» и «женских» окончаний, было предложено ввести универсальную форму, не содержащую указаний на пол объекта. В качестве одного из рабочих вариантов рассматривалась следующая схема: части речи - местоимения, глаголы, краткие прилагательные - форма женского рода которых образуется путем добавления «женского» окончания к форме мужского рода с нулевым окончанием, предлагалось писать с окончанием через дефис – с целью предупреждения омонимии, то есть, полного совпадения новой универсальной формы с вытесненной формой женского рода: он-а бежал-а. Предложенную форму рекомендовалось использовать в отношении представителей всех гендеров: Михаил бежал-аМария бежал-а.

Однако более радикально настроенные апологеты принятия гендерно-политкорректной нормы возражали против описанной схемы, утверждая, что отделение дефисом – это дополнительный акцент, еще больше усиливающий эффект «от-стояния» «женской» формы от «мужской», что казалось им недопустимым, поэтому данный вариант правописания в качестве новой грамматической нормы официально так и не был принят, несмотря на довольно распространенное употребление этой универсальной формы многими авторами публицистических и художественных произведений.

Что же касается тех случаев, когда формы женского и мужского рода прилагательных, глаголов, причастий и местоимений образуются разными окончаниями, что делает образование универсальной формы по выше приведенной формуле невозможным, - универсальную форму таких слов предлагалось образовывать путем присоединения одновременно обоих окончаний, которые следует писать слитно: он-а бегущийая.

Противники устаревшей языковой нормы настаивали на изменении очередности, требуя написания окончаний бывшего женского рода вперед «мужских» – бегущаяий, однако из-за сложности произношения такой формы от нее вынуждены были отказаться. К тому же образование универсальной формы слов из первой группы по этой схеме было бы невозможно: он-а – окончание женского рода в этом случае нельзя поставить вперед нулевого окончания мужского рода, а существование в языке двух разных формообразовательных матриц нежелательно.

Весомым доводом так же стал аргумент, что универсальная форма, образованная по схеме «мужское окончание + женское окончание» оказывалась, по сути, похожей на вытесненную форму бывшего женского рода, и хотя окончание женского рода в данном случае идет после мужского, но, в итоге именно оно в конечном счете образует слово и «вбирает» в себя мужскую форму.

Новую универсальную форму изначально предлагалось использовать только в отношении людей, однако некоторые приверженцы нового гендерно-политкорректного языка считают целесообразным использование новых форм и в тех случаях, когда речь идет о животных или неодушевленных предметах: кот-а пушистыйая, гор-а высокийая, сыр-а твердыйая.

Одно время также рассматривалась идея полной отмены окончаний, однако в таком случае многие существительные приобрели бы вид бывшей формы мужского рода: гор (гора), рек (река), душ (душа), - поэтому такой вариант правописания широкого распространения не получил, хотя и используется некоторыми авторами, и считается одним из вариантов нормы.

Использование окончаний формы среднего рода в отношении людей было объявлено недопустимым: вместо них предлагалось так же использовать новую универсальную форму: физическийая лицо».

- Вы еще здесь? – голос «физическогоой лица, исполняющегоей обязанности вахтера», выдернул ее из задумчивости: неожиданно для нее самой ее на самом деле захватили и увлекли лингвистические изыскания, о которых шла речь в статье.

Пожилой вахтер смотрел на нее взглядом, полным бессильного бездеятельного сострадания: молодая женщина, засиживающаяся на работе допоздна в конце рабочей недели не может не вызывать сочувствия, задержалась ли она против своей воли – вместо того, чтобы заниматься своими, более интересными, важными и веселыми личными делами, либо же по своему собственному выбору – по причине отсутствия какой-либо личной жизни.

Навязывание гендерных стереотипов

Признаки высказываний женоненавистнического характера

16+

- Да-да, я уже закончила. Я уже ухожу.

Он-а выключила компьютер, взяла куртку и сумку и, погасив свет, вышла из редакции.

На улице бушевала гроза, толстые секущие струи ливня полосовали полноводные ручьи на асфальте, ветер вырывал зонты из рук редких прохожих, выворачивая их изнанкой наружу, выламывая спицы из их ненадежных сочленений.

В их первый вечер, перешедший в первую ночь, ровно как и сейчас дождь лил, как из ведра. Он-а бежала по улице, накинув капюшон на голову и засовывая руки поглубже в карманы, чтобы натянуть ткань и заставить свободную куртку плотнее прилечь к телу, продрогшая, окоченевшая, промерзшая до самого спинного мозга, уже даже не стараясь обходить лужи, прямо по бурлящим потокам – холодная вода уже и так стояла в кроссовках по самые щиколотки.

В тот вечер Солнце праздновал свой День рождения у себя дома. Ему исполнялось двадцать восемь. Он-а помнила тот вечер – каждую его минуту, минута за минутой.

…Ей открывают дверь, он-а входит в квартиру. В помещении тепло и шумно: звучит музыка, слышатся громкие голоса и смех. Он-а снимает мокрую насквозь куртку. С «сосулек» волос обрываются тяжелые холодные капли. Солнце протягивает ей полотенце, он-а вытирает лицо, после чего обматывает им голову. Солнце предлагает ей свою толстовку и он-а переодевается: прямо в прихожей – ванна безнадежно кем-то занята – почему-то не стесняясь перед хозяином квартиры, который тоже не отводит взгляда, но при этом не кажется ни бестактным, ни стесняющимся, – Солнце смотрит на нее с отеческим участием и заботой. Толстовка мягкая и теплая, и он-а быстро согревается, утопая в ней. Солнце дает ей вязаные шерстяные носки и он-а послушно надевает и их. Вместе они проходят на кухню и один из гостей сразу протягивает ей рюмку водки. Он-а выпивает обжигающую жидкость и садится за стол на единственное незанятое место - рядом с именинником. Солнце берет ее руки в свои и начинает дышать на них, чтобы согреть. Ей очень неловко быть в центре внимания, да еще и за таким социально не одобряемым занятием, но он-а строит из себя разухарскую «рубаку», которая уж точно сможет осадить любого интервента, зарвавшегося в ее личное пространство, случись оный, - и, раз в этом конкретном случае он-а никого не осаждает, это может значить только то, что происходящее как сексуальное домогательство он-а не расценивает. Все вокруг тоже охотно соглашаются делать вид, что подобный «вызов обществу» – в порядке вещей для продвинутых свободомыслящих интеллектуалов, коими являются все присутствующие.

Солнце отпускает ее ставшие теплыми, даже горячими руки. Он-а откидывается на спинку своего стула и упирается ступнями в перекладину между ножками его табурета: так удобнее. Солнце ничуть не расценил это ее посягательство на его личное пространство как унижение действием: Солнце вообще завораживающе немелочен даже в мелочах, - наоборот, он бережно берет ее стопы и, чуть приподнявшись, просовывает их себе под бедра, осторожно «полуприсев» на них сверху – так еще удобнее, ноги зафиксированы и не соскальзывают, - и теплее.

Он-а привыкла считать себя асексуальной, он-а давно не испытывала сексуального влечения ни к мужчинам, ни к женщинам, но в тот момент, когда мужские бедра опустились на ее ступни, он-а почувствовала сильнейшее и до тех пор не знакомое ей переживание – тяжесть и онемение всей нижней части тела вкупе с отчетливым пониманием, что сегодня вечером он-а никуда не уйдет – физические не сможет уйти.

Он-а была убеждена, что совершенно спокойна и полностью сохраняет самообладание, однако, когда все разошлись, он-а вдруг начала нести какую-то откровенную чушь и околесицу, словно нагромождением слов пытаясь заполнить пространство между ними, отгородиться, предотвратить или хотя бы замедлить развитие процесса, который был запущен и неостановимо набирал обороты. Обычно эта ее тактика срабатывала: мало кому, а точнее, почти никому не удавалось продраться сквозь этот сбивающий с ног встречный словесный поток, - мало кто и пытался.

Солнце же просто встал и, приблизившись к ней – он-а стояла у письменного стола, полуприсев на столешницу, - взял ее лицо в ладони и прервал ее лихорадочное словоизвержение единственным способом – закрыв ей рот своим.

У нее к тому моменту были только однополые сексуальные отношения: во время учебы в университете он-а какое-то время была убежденной феминисткой, и искренне верила в то, что всей душой ненавидит и презирает мужчин, а любит женщин.

Солнце приподнял ее и усадил на стол, он-а, ничего не соображая от волнения, начала лепетать что-то про договор.

- Не надо, - парадоксальным образом одновременно ненастойчиво, но непоколебимо отрезал Солнце, а он-а была в такой растерянности и замешательстве, что не только не нашла в себе сил настаивать на своем – он-а не сразу поняла, что то, чего он-а так отчаянно хотела и не менее отчаянно боялась, уже происходит, и даже более того – уже близится к своей кульминации.

Без договора, без слов, быстро, сильно, приятно настолько, что уже больно.

Проснувшись утром, первое, что он-а ощутила – запах, исходивший от ее кожи, очень специфический запах, который он-а никак не могла узнать. Открыв глаза и окончательно проснувшись, он-а вспомнила, где находится, и обледенела – он-а же не дома! Он-а в чужой квартире, в постели мужчины, а этот запах, который он-а никак не могла идентифицировать – это запах мужского тела, запах мужской туалетной воды, запах мужского секрета внутри нее.

Солнечное сплетение сжалось от парализующего ужаса, и этот сплав – неодолимого влечения и обжигающего раскаяния – станет хроническим ее состоянием на все то время, то они с Солнцем были вместе.

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

Строго 21+

Очередная лужа, в которую он-а, слишком погрузившись в воспоминания, нечаянно наступила, «взорвалась» под ее ногами фонтаном холодных брызг, выдернув ее из терпких грез в промозглую реальность. Джинсы промокли едва ли не до колена. На улице ни души, только струи ливня нещадно хлещут поникшие деревья во дворах домов: он-а жила в частном секторе в стареньком ветхом доме, доставшемся ей в наследство от бабушки. Скрипнув калиткой, он-а прошла по двору, поднялась на крыльцо, открыла входную дверь.

Дома ее встретила темнота, плотная, концентрированная, материальная и почти одушевленная. Только темнота и холод пустых, выстуженных за день комнат. Холод, темнота и пустота.

Нашарив рукой выключатель на стене у входа, он-а щелкнула старомодным тумблером - загорелся тусклый свет: бережливая бабушка экономила, пользовалась маломощными лампочками, а он-а оставила все, как было, не стала ничего менять.

Минус темнота.

Он-а задернула шторы и включила обогреватель, не раздеваясь, в куртке, набрала воды в чайник и включила его.

Минус холод.

Дом совсем небольшой, комнаты - крошечные каморки, но каким невыносимо, космически просторным делает помещение абсолютная пустота. И как отчаянно тебя одного недостаточно, чтобы эти больные пространства хоть немного заполнить.

Повесив мокрую куртку на спинку стула и пододвинув его к обогревателю, он-а переоделась в домашний костюм. Заварив себе чая, открыла холодильник поискать что-нибудь на ужин. Есть не хотелось, и, как выяснилось, и нечего было – в холодильнике обнаружилась только недопитая бутылка вина и небольшой кусок сыра.

Раздумав чаевничать, он-а налила себе вина, нарезала кубиками сыр и со своей нехитрой закуской устроилась за письменным столом перед ноутбуком.

Возникло и делалось все более навязчивым и неотступным ощущение, что у нее за спиной – обернись и увидишь - Солнце в домашних брюках сидит на диване в своей привычной позе: одна рука лежит на бедре ноги, подобранной под себя, кисть второй руки расслабленно свисает с коленки другой, «стоящей» ноги. Рубашка расстегнута и видны смуглые ключицы и грудь. Не выдержав наваждения, он-а обернулась: конечно, никого в комнате нет. Только на прикроватной тумбочке стоит совсем крошечная фотография в безвкусной золотистой овальной рамке: единственная их с Солнцем совместная фотография была совсем небольшого и редкого формата, и рамка нашлась только эта, хотя он-а в свое время перевернула в поисках весь город.

А на обоях на стене над диваном нарисован ловец снов – Солнце нарисовал. Он хорошо рисовал, и ему почему-то очень нравилось рисовать на обоях в ее комнате. Он утверждал, что эти обои какие-то особенные: якобы чернила ложились на них смачными жирными росчерками, ввиду чего процесс рисования доставлял художнику небывалое удовольствие.

Рядом с ловцом был изображен старинный каменный маяк, пронзающий пространство лучом света, – Солнце питал слабость к маякам и любил повторять, что для думающего человека нет лучшей работы, чем смотрителем маяка, и говорил, что мечтал бы о такой работе.

А под рисунками обои исписаны аккуратными столбиками цифр. Сегодня, как и каждый вечер все пять лет, перед сном он-а напишет еще одну. 1826. 1826 дней без него.

Захотелось закричать, со всей мочи, срывая голос, чтобы избавиться от колом загнанных в грудь подавленных, проглоченных рыданий, утрамбованных, спрессованных в грудной клетке до состояния черной дыры, парализующей работу легких.

В этот момент в дверь постучали и от неожиданности он-а вздрогнула, расплескав вино из бокала, который держала в руке.

- Это я, - услышала он-а за дверью голос редакционного водителя - как называла его Раневская, ее «воздыхателя» и «ухажера».

Он-а открыла дверь.

Молодой человек был заметно нетрезв, с его волос капало, мокрая ткань куртки блестела в свете уличного фонаря.

- Господи, что случилось? Заходи, господи, ты же весь мокрый!

Молодой человек вошел и он-а поспешно закрыла за ним дверь.

- Тебя никто не видел?  

Молодой человек лишь молча протянул ей принесенную с собой бутылку вина.

- Ты мокрый насквозь. Мне нечего дать тебе переодеться.

Он-а достала из шкафа полотенце.

- Раздевайся, я повешу твою одежду сушиться. Господи, откуда ты взялся на мою голову! - он-а испытывала одновременно и сильнейшее раздражение от этого внезапного и совершенно неожиданного ночного вторжения, и странное удовлетворение: как бы не страшилась он-а неизбежных неприятных последствий подобного визита, быть одна он-а тоже больше просто не могла, а потому радовалась ночному гостю, мысленно ругая себя за эту радость.

С молодым человеком они работали вместе все восемь лет с того самого дня, как он-а устроилась на работу в редакцию. Он-а знала, что нравится ему, но они оба, не сговариваясь, делали вид, будто это не так: чтобы один не страдал от безответного чувства, а второй не чувствовал себя невольно виноватым за то, что не может разделить этого замечательного прекрасного чувства.

Молодой человек послушно разделся до нижнего белья.

- Господи, ты же понимаешь, что у нас могут быть проблемы!

Было видно, что молодому человеку уже решительно все равно – он был не в себе, но не из-за опьянения, а из-за какого-то сильного потрясения.

Он-а укутала его в одеяло и отвела в спальню, где усадила на диван.

- Ты хоть понимаешь, как ты рискуешь? Вдруг кто-нибудь из соседей видел тебя! Ты понимаешь, что тебе будет за такое, если кто-то вызовет полицию?

- Пожалуйста, помолчи, - молодой человек поморщился, как от сильнейшей головной боли.

Он-а замолчала.

- Я не могу сегодня быть один, понимаешь? Не могу, правда, не могу. Не прогоняй меня, пожалуйста. Можно я побуду с тобой? Пожалуйста. Мне ничего от тебя не надо, мне просто нужно, чтобы ты была рядом. Мне это очень нужно. Мне это очень нужно. Пожалуйста. Я к тебе не прикоснусь. Я только немного посижу здесь, с тобой, и уйду, хорошо? – как заговоренный снова и снова повторял он свое заклинание с душераздирающей мольбой в голосе.

Он-а открыла принесенную молодым человеком бутылку и села на диван рядом со своим гостем. Какое-то время они молча пили вино прямо из горлышка.

- Сегодня после работы я попал в пробку. Передо мной стояла машина, за рулем была молодая женщина лет сорока. Я спешил к матери в больницу. У нее онкология, рак груди, сегодня ей как раз сделали операцию, и я очень хотел успеть до того, как больница закроется для посещений. Я решил развернуться и поехать по другому пути, намного более длинному, но без пробок. Мне нужно было, чтобы стоящая передо мной машина чуть проехала вперед - и я смог бы вырулить из своей полосы. Я посигналил, и девушка из машины передо мной высунула в открытое окно руку с поднятым вверх средним пальцем. Знаешь, я ведь даже не разозлился. Я подумал, что и вправду по-хамски себя повел – нужно было подойти и попросить ее проехать, а не сигналить. Я так и сделал - вышел из машины, чтобы объяснить свою ситуацию. В этот момент девушка выскочила из машины и – ты не поверишь! – выломав антенну на капоте, бросилась на меня и начала избивать ей, как прутом. Сразу же собралась толпа, кто-то вызвал полицию, меня задержали, отвезли в участок. В больницу я не успел, мама написала мне сообщение и назвала меня безответственной бездушной скотиной и мразью.

Он-а замерзла и ее начала быть дрожь – заметив это, молодой человек выбрался из кокона экспроприированного им одеяла и они укрылись им вдвоем.

- Когда мне было лет тринадцать, мать ударила меня туфлей по лицу, - продолжил молодой человек. - Не просто ударила – она ударила меня ею раз десять. Подошвой - по щекам, по лбу, по глазам – не разбирая, куда попадет. Все началось с того, что она велела мне навести порядок в книжном шкафу в моей комнате. Сказала, что там сам черт ноги переломает. Я был занят, сейчас уже не помню, чем, но помню, что был очень напряжен и сосредоточен. Я сказал ей, что уберу позже. Может быть, это действительно прозвучало грубовато... Наверное. Не знаю. Мать приклеивала оторвавшуюся подошву и держала туфлю в руке. Я даже не успел договорить этой своей фразы... Синяки были по всему лицу. Я был весь синий. Хорошо еще, что подошва была плоской, без каблука. До смерти перепуганный, я выбежал из дома. Мне было лет тринадцать. На улице шел первый снег, а на мне были только футболка с коротким рукавом, домашние штаны и тапки. Я ходил по дворам около двух часов, время от времени греясь в подъездах. Потом я все-таки вернулся домой – я просто окоченел. Я извинился перед мамой, сказал, что я мудак, и потом вымаливал прощение еще несколько недель, в течение которых она не разговаривала со мной.

Молодой человек вдруг опустился на диван и положил голову ей на колени.

Он нравился ей, очень, очень нравился, просто… Просто он был не им.

Он-а начала машинально гладить его одной рукой по мокрым волосам, второй продолжая держать бутылку, из которой время от времени отпивала, ощущая, как прямо пропорционально уровню жидкости в бутылке опускается уровень страха.

Читая старые книги, он-а никогда не могла поверить и найти объяснения, как в условиях жесточайшего ограничения свободы личности – как, например, во времена средневековой инквизиции или в странах шариата, когда самое пустяковое ослушание и неповиновение чревато самыми невообразимыми наказаниями и истязаниями, - все рано всегда находились безрассудные смельчаки, которые отваживались и лишаться девственности до брака, и изменять законным супругам, и «приносить в подоле» незаконнорожденных детей. Ей казалось, что дикий неуправляемый ужас и банальный инстинкт самосохранения должны бы были начисто вытравить, нейтрализовать в людях, существующих в подобных античеловеческих условиях, любые желания, но в тот момент, сидя рядом с молодым человеком и гладя его по волосам, он-а вдруг поняла, как такое было возможно. Просто пытка пустой темной холодной комнатой не менее изощренна, чем адские приспособления палачей, но если вероятность оказаться в экзекуторской хоть и очень высокая, но все-таки гипотетическая и отдаленная, то холодная пустая темная комната – она вот, каждый день, день за днем, всегда, неизменная и неотвратимая.

- Однажды мы с другом шли по улице. Впереди нас шла молодая девушка с ребенком, - прервал повисшую паузу молодой человек. - Мы обогнали ее, и, когда девушка оказалась у нас за спиной, раздался окрик: «Куда? А ну стоять!» И мы оба вздрогнули, остановились и обернулись. Оказалось, девушка обращалась не к нам – к своему двухлетнему сыну. Но мы с другом – нам обоим уже по тридцать – дернулись, ссутулились и втянули головы в плечи. Представляешь? Мне тридцать, а я до сих пор дергаюсь от звука женского голоса, как двухлетний ребенок. Смешно, да? Очень смешно.

Грубейшие нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Несомненные признаки мизогинии

Категорически недопустимые оценочные суждения сексистского характера

Токсичная лексика, могущая быть приравненной к ненормативной

Описания сцен, категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Риторика выраженной абьюзивной направленности

К прочтению не рекомендовано

- Послушай, то, о чем ты мне рассказал… Я понимаю тебя. Я очень хорошо понимаю, что ты хочешь мне сказать, но почему именно сегодня? Почему ты пришел с этим ко мне именно сегодня?

Молодой человек какое-то время молчал. Затем, оторвавшись от ее колен и сев, признался:

- Я прочитал твои записи.

Он-а непроизвольно зажмурившись от ослепительной ядерной вспышки стыда.

На днях кто-то украл ее тетрадь с заметками из ее портфеля, и теперь этот ее дневник – до нее дошли слухи - гулял где-то по рукам.

Узнав о краже, он-а почувствовала себя так, словно бы ее прогнали по главному городскому проспекту голой, и теперь в каждом случайном прохожем он-а видела одного из тысяч очевидцев того зрелища, с наслаждением швырявших в нее грязь все время ее следования сквозь ревущую озверевшую толпу.

- Твой дневник – его распечатали. Я вернул бы его тебе. Но мне попался лишь один из экземпляров, понимаешь? Послушай… Я не должен был читать. Прости. Но я не мог не прочесть. Но то, что ты пишешь… Это очень красиво. Пожалуйста, не делай так, - молодой человек попытался оторвать ее руки от ее лица, которыми она в панике закрывала глаза. – Никто не знает, кто автор… Доказать авторство нельзя, это же печатный текст, а не рукопись… Послушай! Пожалуйста! Я знаю, что ты любишь его. Я просто хотел сказать, что я хотел бы… я очень хотел бы… чтобы когда-нибудь кто-нибудь любил меня так, как ты его.

- Ты же обещал, – вяло напомнила он-а, когда молодой человек обнял ее и, тяжело навалившись, уложил на диван, опускаясь сверху.

- Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… - совершенно невменяемый, повторял он, путаясь с завязками на ее брюках.

Минус одиночество.

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

К прочтению не рекомендовано

 

 

Музыка зимой

 

Да, это был тот самый полумрак, мягкий и тихий уютный полумрак теплой комнаты холодной зимней ночью. Когда за заледеневшим стеклом – черный космос, который не где-то там, недостижимо высоко и далеко, - нет, зимней ночью космос начинается сразу за порогом твоего дома.

Тихо играет музыка.

«Знают только сосны и янтарная смола,

Как в высоких травах заплетаются тела.

Моя любовь,

Ты - моя любовь…»

Мы были вдвоем, мы пили водку. Как герои Ремарка, чудом уцелевшие в эпицентре адской военной мясорубки, обретшие временный кров и благословенную короткую передышку от нескончаемого бегства и выживания.

«Ты спроси у флейты из сухого тростника,

Что на дне своем скрывает мутная река,

Моя любовь.

Ты моя любовь…»

Свет настольной лампы, музыка и ночь, зима и космос за окном, тепло и пьяно, и больше не страшно, и больше не важно – что было, что будет – будь, что будет, у меня было то, что уже не отнять.

Я гладила тебя по щеке. Ты знаешь, как это приятно - гладить тебя по щеке?

Я целовала твои уголки – уголки твоих глаз, уголки твоих губ: ты знаешь, как вкусно целовать тебя так?

«Знает о том, что приносит несчастья,

Но помнит свои долги,

В русые косы вплетая крик иволги.

А где-то качается лодка на темных волнах,

И стучат топоры,

Прячется солнце в зарослях до поры.

О, но скоро будет солнечно,

Скоро будет ласково,

Скоро глаза твои будут сверкать

незнакомыми красками…»

Твои уголки, и пальцы, и стон, уже хорошо, уже хорошо, и лучше не надо, хотя… о, боже, о, да, конечно же, надо, конечно же, надо, еще!

Еще.

Еще…

Тихо-тихо, тихо-тихо, тихо-тихо.

Ты знаешь, как мне хорошо?

Я музыка.

Усни на мне. Ты будешь спать, а я буду слушать, как стучит твое сердце мне в сердце, как шумят за окном, – нестрашно страшно – деревья, гладить тебя по спине и, укрывшись тобой, улыбаться.

Фрагмент с малопонятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент крайне невысокой художественной ценности

К прочтению не может быть рекомендовано

 

 

Воскресенье

 

В старших кассах школы ей очень хотелось влюбиться. Не для того, чтобы было о ком печься или чтобы кто-то опекал ее, и уж тем более не для того, чтобы было с кем гулять и убивать время, потому что измыслить какие-либо иные варианты времяпрепровождения твоя скудная фантазия не способна. Нет, хотелось пережить состояние, когда захватывает дух, замирает сердце и подкашиваются коленки: как гурману иногда хочется «чего-нибудь вкусненького», так эстету порой хочется чего- и/или кого-нибудь красивенького - очень, очень хочется.

Парадоксально, но тогда, в подростковом возрасте, страха не было. Это был возраст юношеского максимализма: был бунт, была бравада, было противостояние обществу, была неустрашимость, произраставшая не из ощущения обладания реальными ресурсами для оказания сопротивления, а исключительно из пустозвонной самоуверенности, зиждившейся на щенячьей неосведомленности о степени опасности. Как говорится, оптимист – это пессимист, обладающий информацией не в полном объеме.

Страх, удушающий, парализующий, вызывающий онемение всех мышц тела и волокон мозга, неотступный неодолимый страх, а с ним и синдром беглеца в форме панического стремления к самоизоляции, придут позже. Вместе с намертво укорененной привычкой безудержно дуть на воду по причине множественных огромных незаживающих ожогов от молока температуры расплавленного чугуна.

Когда ей было лет четырнадцать, они с лучшей подружкой-сверстницей как-то вырядились в скандальные короткие мини-юбки и туфли на высоких каблуках – старые, еще бабушкины, каким-то чудом завалявшиеся на труднодоступных антресолях семейных чуланов, - и в таком виде отправились гулять по центральному городскому проспекту.

С вызовом глядя на прохожих своими густо подведенными глазами, то и дело спотыкаясь от неумения ходить на каблуках, на дрожащих от нервного перевозбуждения ногах они продефилировали несколько кварталов и, в итоге разувшись: выламывать ноги на этих ходулях больше не было мочи, - босиком вернулись домой. Где, до беспамятства перепуганные собственной неслыханной дерзостью и изрядно подрастерявшие кураж, несколько часов приходили в себя, и то и дело заливаясь нервным смехом.

Даже сейчас, столько лет спустя, при одном воспоминании о той их безумной выходке по ее шее и плечам всегда исправно растекался оползень жара стыда.

Безжалостная память между тем почему-то очень любила трансляции кинохроники той «героической» акции протеста, и снова и снова «показывала» ей самоистязательные картинки: полные брезгливости и омерзения взгляды прохожих, чужие побелевшие от бешенства, плотно сжатые губы, вращательные движения пальцем у виска и презрительный смех в спину – вот уже больше пятнадцати лет спустя он-а помнила каждое искаженное злобой лицо, встретившееся им с подружкой во время той их достопамятной прогулки.

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

21+

Облучение ненавистью - как облучение радиацией, невидимой, неощутимой, кажущейся совершенно безобидной и неспособной причинить какой-либо ощутимый вред, но от этого не перестающей быть смертоносной, незаметно разрушающей ДНК и разлагающей клеточные мембраны.

Следующая доза этого излучения, от которой дико затрещали и вышли из строя все ее дозиметры, не заставила себя долго ждать.

Однажды они с одноклассником, проиграв в какой-то шумной и непременно похабной пубертатной игре, в качестве расплаты за проигрыш должны были «вступить в предсексуальный контакт орального характера» – публично, при всех.

Ее товарищ «по несчастью» некоторое время ломался, всячески демонстрируя свое отвращение к гетеросексуальным отношениям, отплевывался, морщился и имитировал рвотные спазмы. Устав от его кривляний, он-а вдруг решительно шагнула навстречу, без лишних слов взяла отворачивающееся лицо в свои ладони и с силой прижалась губами к чужим губам, которые неожиданно оказались не мокрыми, как он-а того опасалась, не липкими и ничуть не противными.

Он-а видела перед собой испуганные мальчишечьи глаза, видела, как показное неприятие, плещущееся в них, постепенно уступает место истинному, глубинному, подавленному влечению, по-юношески сильному, а потому с трудом поддающемуся контролю. Поверхностью ладоней он-а ощущала, как расслабляются под ними чужие застывшие от напряжения скулы, чувствовала, как плотно сжатый рот, долго и стойко противившийся ее воле, в какой-то момент капитулировал, откликнулся, ответил на навязываемое ему предложение. Одноклассник, поначалу рефлекторно вцепившийся своими пальцами в ее пальцы в попытке разжать ее руки, захватившие его лицо, лишив его тем самым возможности избежать этого насильственного поцелуя, несколько мгновений спустя уже сам непроизвольно еще сильнее прижал ее кисти к своим скулам, лишив уже ее возможности отпустить своего пленника.

Плотное кольцо обступивших их сладострастно притихших малолетних рыбок-прилипал к замочной скважине взорвалось аплодисментами и свистом, одновременно одобрительными и осуждающими, глумливыми и подбадривающими, улюлюкающими и похотливыми.

Их с одноклассником спонтанный «контакт предсексуального характера» длился дольше, чем это требовалось для удовлетворения любителей сцен чужого унижения, тем более, что унижения как такового особо и не наблюдалось: униженными оба «штрафника» выглядели гораздо меньше, чем шокированными интенсивностью удовольствия, испытанного ими от акта, который задумывался как унизительный. А потому в течение всего остального вечера после произошедшего они старательно избегали друг друга – избегали смотреть друг на друга, а уж тем более, друг к другу приближаться, чтобы не дай бог не быть заподозренными в возникшем друг к другу неравнодушии.

Но подсознательно в течение всего вечера он-а ждала: малейший жест, мимолетный взгляд, полуулыбка, едва уловимый кивок головой – и он-а все схватила бы на лету, - но тайного знака так и не последовало. Ободренная успехом своей прежней стратегии, он-а решила снова попытаться взять инициативу в свои руки и, увидев, что одноклассник собрался идти домой, догнала его в темном парке и преградила ему дорогу. Но на это раз отработанная схема дала сбой: остывший и вновь обретший хладнокровие бывший партнер по игре обозвал ее «ненормальной извращенкой» и, оттолкнув, со всех ног припустил от нее.

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

К прочтению не рекомендовано

А буквально несколько дней спустя после описанного происшествия на одной из перемен в их класс вошло школьное исчадие ада: известная на весь город нарушительница общественного порядка из тех безнадежных случаев, с которыми не справляются ни учителя, ни родители, ни даже полиция.

Худосочной мелкой хулиганке было всего шестнадцать и в ней было едва ли много выше полутора метров, но она нагоняла самый настоящий ужас не только на учеников младших классов – даже старшеклассники обходили паталогически агрессивную пичугу стороной.

Встав на стул, как на ступеньку, юная социопатка шагнула на учительский стол, прямо грязными подошвами ботинок на разложенные на столе тетради, и, возвышаясь над рядами парт, обвела помещение «паханским» взглядом.

- Ну, что, малолетние чмошники? – присев на корточки и широко разведя ноги в позе «демонстрации мачизма и микроагрессии», обратилась к присутствующим пигалица.

Несмотря на то, что девица была старше всего на два года и она была одна, а в классе находилось три десятка человек, среди которых и внушительных габаритов амбалы, все безропотно молча сидели за партами, втянув головы в плечи и боясь поднять глаза.

- Чего это у вас тут так воняет? Кто тут пробзделся? – пигалица встала и что есть силы дернула за ручку оконной рамы.

Окно с дребезжанием распахнулось, каскадом осыпалась на пол старая растрескавшаяся отслоившаяся краска. В помещение ворвался оглушительный птичий гомон и весенний воздух, влажный и свежий, от потока которого взметнулись листы тетрадей у ног на учительском столе.

Открытым окно класса он-а видела тогда впервые – его никогда, никогда не открывали - и в последний раз.

- Так кто пробзделся, чмошники? Ты, жирный? – она глянула на самого полного ученика в классе, тот обхватил голову руками и еще больше сгорбился. – Или ты? – страшная девица перевела свой взгляд на соседа трясущегося толстяка.

Сидящая на первой парте отличница, по всей видимости, пытаясь заручиться расположением опасной особи, громко рассмеялась, всеми силами выражая той свою лояльность и солидарность.

- Че ржешь, сучка? – непрошенной присяги на верность гуляющая по учительскому столу пичуга не оценила. – Пи*ды хочешь получить? Хочешь получить пи*ды?

Ничего не соображающая от страха отличница продолжала хихикать и мелко кивать головой в знак согласия: девочка была в истерике.

- Не, ну видели, какая безмозглая курица! Дать тебе пи*ды? Чтобы ты потом пиликать на своем е*аном баяне не смогла больше никогда в жизни? Ладно, не сцы, не буду я тебя пи*дить, живи, умственно отсталая! Так кто набздел, пидарасы? Признавайтесь, мудилы! Ты, дрочила? – маленькое чудовище спрыгнуло со стола в проход между партами и приблизилось к самому тихому и забитому мальчику в классе.

Схватив альбом для рисования, лежавший перед ним на парте, девица небрежно пролистала его.

- Ой, б*ядь, меня сейчас вырвет! «Любимой мамочке!» Пи*дец! Маменькин сынок! – девица выдрала из альбома разозливший ее рисунок и разорвала его на мелкие клочки, которые швырнула художнику в лицо.

- А здесь что у нас за очколупка? – как неотвратимое стихийное бедствие, девица надвигалась прямо на нее. – Что, обосралась, паскуда? Так это навоняла тут, залупа? – ни на секунду не прекращало изрыгать ругательства жуткое создание.

Чертов звонок никак не звонил и учитель все не появлялся, помощи и защиты ждать было неоткуда.

- Покажи штанишки, е*аная заучка! Снимай штаны, уе*ище! Ты же у нас знаменитая любительница кое-чего, – пичуга сложила большой и указательный пальцы колечком, а средним пальцем второй руки начала водить туда-сюда в образовавшемся отверстии.

- Любишь, да? Любишь, когда тебя прут, конченная? Любишь, когда тебя натягивают, ху*соска? Любишь, подстилка? Я знаю, что ты вешалась в парке на того е*учего имбецила, с которым вы играли в бутылочку и сосались при всех!

Казалось, этот кошмар будет длиться вечно, но внезапно ее партнер, с которым они «сосались», встал из-за своей парты, подошел к безумной девахе и от души приложился той кулаком по безобразной физиономии. Пигалица грохнулась на пол и проехалась между рядами парт на своих костистых птичьих ягодицах.

От благодарности за неожиданное спасение и чувства гордости за своего защитника хотелось расплакаться.

- Ну, все… считай, что ты пи*дой накрылся, сука! Тебе пи*да, падла! Готовься, после уроков тебе не жить!

Наконец пронзительно прозвякал чертов звонок.

Девица встала и вышла из класса.

Появившийся в кабинете несколько минут спустя учитель какое-то время разорался по поводу открытого окна и пытался выяснить, какого черта здесь творится, но ему никто ничего не рассказал.

Агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Содержит однозначно недопустимое количество обсценной лексики

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

К прочтению рекомендовано запретить

То, что началось в ее жизни после сеанса публичного разоблачения, устроенного остервеневшей малолетней психопаткой, можно описать одним словом. Травля.

Насмешки более бессовестных, молчаливая дистанцированность тех, то пожалостливей и посострадательней, полное одиночество, заискивание перед всем и каждым в надежде избежать издевательств и все крепнущая убежденность в заслуженности остракизма вследствие все усиливающейся нелюбви к себе и постоянного угнетения осознанием собственной неисправимой испорченности.

На момент поступления в университет он-а, полностью морально выгоревшая и сломленная, сразу же примкнула к феминистическому движению и завязала отношения с одной из активисток: не потому, что разделяла убеждения феминисток и имела гомосексуальную ориентацию, а исключительно потому, что ее просто взяли и затащили в это движение и в эти отношения, а он-а не нашла в себе сил и храбрости противится чужой воле.

Так продолжалось до тех пор, пока в ее жизни не появился Солнце.

Проснувшись утром и ощутив, что у нее за спиной в кровати кто-то есть, первые секунды – хотя за пять лет он-а начисто отвыкла от этого ощущения – он-а лежала, будучи абсолютно уверенной, что рядом Солнце. Вспомнив о своем неожиданном ночном визитере, он-а обмерла.

Словно почувствовав, как окаменело ее тело, молодой человек робко обнял ее.

Он-а открыла глаза и повернулась к своему гостю: молодой человек смотрел на нее с видом побитой собаки, и это вызвало у нее приступ сильнейшего глухого раздражения.

Он-а всегда придерживалась принципа «боишься – не делай, делаешь – не бойся», и этого собачьего взгляда на дух не выносила: раз уж отважился сорвать запретный плод, так хотя бы получи удовольствие, а не устраивай сеансы самобичевания и посыпания головы пеплом.

- Я ни о чем не жалею, - словно прочитав ее мысли, отозвался молодой человек. – Я просто очень боюсь, что жалеешь ты.

Ее взгляд упал на недопитую ими вчера бутылку вина, стоявшую у ножки дивана. Он-а дотянулась до бутылки и, приподнявшись на локте, допила остатки в несколько больших глотков.

Ее охватило одно странное и очень сильное чувство. Он-а вдруг поняла, что ей захотелось вина не потому, что он-а хотела забыться, напиться от тоски и усталости от непроходящего страха, и не потому, что ей вдруг вздумалось взбрыкнуть и выкинуть нечто «эдакое» по старой памяти, – ей хотелось вина по другой, тоже давно забытой причине: просто потому, что ей стало хорошо. Хорошо, легко, весело и как-то… просторно, «освобожденно». Он-а чувствовала себя так, словно ей сделали переливание крови, влили недостающее количество, избавив от вечной, до смерти замучившей ее анемии, так, что у нее открылись глаза, появились силы чего-то хотеть, и впервые за многие года ей чего-то захотелось. Захотелось получить удовольствие от неправдоподобно красивого молодого мужчины, от его оживляющего, окрыляющего внимания и доброжелательности, от его до боли в мышцах скул и пресса смешных шуток, от хорошего вина, от захватывающего сериала, от безделья и безоблачного им наслаждения. Захотелось побыть молодой, красивой, беззаботной, любимой и влюбленной – и он-а решила дала себе побыть такой.

- Мне сходить за вином? – спросил молодой человек, даже не догадываясь, что только что балансировал на грани – это была единственно правильная реакция, будь которая любой другой, и он все безнадежно и необратимо бы испортил.

Но молодой человек ничего не испортил.

- Почему ты еще здесь?

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные неприемлемые признаки сексуальной объективации женщин

21+

 

 

Ревную

 

На шторах театр теней: дуэты ветров и ветвей, и твой силуэт неподвижный. И облако дыма порой над тобой от твоей сигареты в порывах весенних с балкона сорвавшись тебя покидает.

Вернешься, закроешь балконы, задуешь свечей ряд, запахнет дымами, дождями, ветрами, холодный, сейчас будешь рядом, раскроешь, разденешь, возьмешь все, что хочешь, уснешь, влажный, позже, оставишь не спящую думать красивые строки.

Ревную.

К мелодиям песен, которые любишь, красивым – застыть, распахнуться, раскрыться - струятся по руслам потоками соков.

Ревную к машине, в которой, дельфинно бликуя, с парковки у дома по утренним хрустким и крохким пластинам на лужах по льдистым осколкам весь в россыпи искр уезжаешь.

И к книгам в постель - почитать перед сном: кружево слов, паутину с росою фантазий, расслоения мира - под ресницы тебе.

К часам на руке.

И к телефону, к которому кончики пальцев твоих - не на моих позвонках, волосах и рисунках сосудов с пульсацией крови, с расплавленным стоном восторга струею под кожей.

И к пальцам преступным, чужим и случайным, нечаянным или нарочно, и гибко змеистым.

И к собственным пальцам, к касаниям частым, но жадным и с дрожью - все так же, как раньше.

И к собственным текстам о джинсах, рубашках, о том, как ты пахнешь, - бесстыдным немного, и много, - и многим.

Ты стал позвоночным столбом, пограничным.

Лишь только - подумать, представить, чуть-чуть побояться – что – не, и…
обмякну, обвисну, осыплюсь на землю, на желтые листья, лишенная воздуха полая полость, бескостная емкость, глупая глупость.

Я помню: смешная, невзрослая, - ночами играла, свернув одеяло - в того, кто когда-то укроет, спасет от того, что за краем кровати. От холода комнат, теней, темноты, пустоты в них, и шорохов, шепотов, вздохов и взглядов недобрых за комнат порогом.

Свернувшись клубочком, согревшись, наивно мечтала о том, как в уютном и теплом - 
между стеной и спиной - 
случится когда-то, - и засыпала с улыбкой, и снился мне ты.

Ошиблась, не знала, не нежиться здесь, не таится, не кутаться в волны тепла от тебя, а мучиться страхом.

Ли любишь?

Ли также?

Ли впредь?

Ли всегда?

Забраться в твой мозг, полистать файлы мыслей, не потому... а лишь, чтобы точно, чтоб выжить, найти подтверждений, что тоже не сможешь.

Спасибо вселенной -
так счастлива в ней.

Фрагмент с невнятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

К прочтению рекомендовано не рекомендовать

 

 

Суббота

 

Утром ее разбудил истошный крик на улице.

Он-а с трудом разодрала слипшиеся припухшие веки. Как он-а и планировала, весь вчерашний день они с ее «ухажером» пили вино, а потому голова раскалывалась, и то и дело накатывали волны тошноты.

- Ты скотина, чудовище! Ты только про себя думаешь! – кричала за окном немолодая соседка. - Я устала, я с раннего утра пашу, как проклятая! А тебе на все насрать!

Он-а с трудом села в кровати и выглянула в окно. Муж крикливой соседки, полный рослый мужчина лет шестидесяти, с поредевшими уже волосами, топтался рядом с неистовствующей женой и придушенным голосом повторял, как заведенный:

- Я больше не буду. Больше не буду. Больше не повторится.

- Я всем вокруг должна, вот только мне никто ничего не должен! Оставь меня в покое! Что вам всем от меня надо?!

- Я отъехал всего на полчаса, купить минералки, - оправдывался сосед. - Всего на полчаса.

- Я как прислуга, как рабыня! Скотина ты, и больше никто! Какой же ты подлый! Какая же ты свинья! Какой ты эгоист!

- Прости… Прости… Я больше не буду. Я больше не буду. Больше не буду… - исцарапанной заевшей пластинкой снова и снова бормотал провинившийся супруг.

На лбу пожилого мужчины блестели крупные капли пота, на щеках темнели бордовые пятна.

Соседка постоянно кричала на мужа, она разговаривала с ним преимущественно так - криком. Как-то летом сосед вернулся с рыбалки встревоженный: его укусил клещ. Он постелил газету на полу своей спальни и, смазывая насекомое растительным маслом, попытался извлечь его: окно было открыто настежь, и он-а стала нечаянным невольным свидетелем происходящего в доме напротив. Сосед был очень напуган, это было заметно и понятно: клещ мог стать источником серьезных неприятностей. В какой-то момент в спальню комнатным смерчем ворвалась соседка, начавшая на ходу орать не своим голосом: «Что ты тут раскапустился, засрал весь ковер маслом, теперь его уже не отмыть!». Пожилой сосед расплакался и стал по-детски обиженным тоном выговаривать жене, что ковер ей дороже живого человека, на что соседка взвилась пуще прежнего: «А нефиг шляться, где не надо, вечно ты всякой херней страдаешь, носишься, как усравшись, по пустым дорожкам, на месте тебе не сидится, только бензин зря жжешь!».

А когда зимой сосед сломал ногу и попросил жену принести ему ужин в его комнату: форточка, опять-таки, была открыта и диалог соседей хорошо разносился по окрестностям, - соседка раскричалась, что она слишком устала на работе, чтобы еще и дома «всем прислуживать», и что дойти до кухни пусть даже на костылях – не так уж и сложно.

Почему-то подумалось: как соседка не боится рассердить своего большого, как медведь, благоверного, ведь чаша терпения даже самого инертного и безгранично терпеливого флегматичного увальня способна когда-нибудь переполниться?  

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Недопустимое количество обсценной лексики

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

К прочтению рекомендовано запретить

Какое-то время он-а еще лежала в кровати, не в силах встать, и бездумно таращась в окно на соседский двор.

Соседский огород представлял собой самое печальное и жалкое зрелище. Картофельную ботву в решето источили личинки колорадских жуков, укроп вымахал в пояс и больше напоминал бурьян, нежели некую садовую культуру, вдоль асфальтированной дорожки неопрятными неряшливыми кустами отцветали какие-то невзрачные неказистые цветы, произраставшие «пустопасом» - за ними никто никогда не ухаживал. Вялые квелые куцые росточки на грядках цеплялись за жизнь из последних сил: земля под ними была настолько вымороченной, выхолощенной, бесплодной, что не родила даже сорняков, торчавших то там, то там чахлыми пожухлыми островками.

Возле дома были посажены яблони, слишком близко, почти вплотную друг к другу, а потому кроны деревьев переплелись, страшно друг другу мешая. Кривые короткие стволы были сплошь покрыты больной шершавой корой, и каждую осень мелкие гнилые червивые яблоки опадали на землю, образуя сплошной слой гниющего повидла.

Соседка сама с готовностью соглашалась и признавала, что в ее подвижнической огородной страде нет ни малейшего практического смысла: урожай каждый раз она собирала такой, что это был, как она сама его оценивала, не урожай – слезы. Можно, конечно, было предположить, что соседка страстно любит сельскохозяйственную работу: у всех свои увлечения - однако это тоже было отнюдь не так. Аграрная пахота ни удовольствия, ни удовлетворения не приносила ничуть, но соседка все равно по какой-то таинственной и совершенно необъяснимой причине исправно убивалась на своей тщедушной безжизненной плантации, картинно падая время от времени в борозду от переутомления, демонстрируя тем самым трудовое рвение и самоотдачу. Как сломанный старый андроид, запрограммированный на выполнение строго определенных функций, давно вышедший из употребления, но которого почему-то забыли дезактивировать, и он снова и снова возобновляет свои попытки выполнить заданные заложенной в него программой действия, хотя ни оператора, некогда управлявшего этими программами, ни нужды в былой активности, ни условий для выполнения заданий, ни самих заданий уже давным-давно нет.

Борясь с дурнотой, он-а, наконец, встала и прошла в ванную. Он-а заканчивала чистить зубы, когда в дверь постучали.

На пороге стояла другая соседка из дома через дорогу: старомодная, чопорная, церемонная и занудливая преподавательница латыни. Надменная профессор не скрывала, а даже всячески подчеркивала свое высокомерное отношение к окружающим и держалась особняком, а потому никаких отношений – ни приятельских, ни даже просто добрососедских, между ней и жителями близлежащих домов никогда не было. Болезненно худая, вместе с тем соседка казалась невероятно тяжелой, как статуя, отлитая из «сверхплотного» сплава: возникало ощущение, что, прикоснись к ней – будет больно, попробуешь приподнять – не оторвешь от земли.

- Можешь зайти ко мне на минутку? – спросила ее посетительница. - Мы можем поговорить? Мне просто нельзя надолго отлучаться из дома.

Неожиданное приглашение было как нельзя более некстати: мучаясь сильнейшим похмельем, он-а не жаждала общения ни с кем и ни в каком из существующих форматов, но он-а почему-то не смогла отказать своей гостье. Видимо, давал о себе знать въевшийся в структуры мозга и ставший мышечной памятью условный рефлекс ученического послушания учителю.

Гипертрофированный, утрированный «аристократизм» образа преподавательницы латыни резко контрастировал с поистине катастрофической захламленностью ее квартиры, состояние которой уже начинало вплотную граничить с самой настоящей антисанитарией. На кухне повсюду громоздились горы грязной посуды, кошачьи миски были свалены вперемешку с «человеческими» кружками и кастрюльками с остатками намертво присохшей к стенкам еды, на полу выстроились батареи банок с вареньем и какими-то домашними заготовками, пластиковые бутылки и стаканчики из-под самых разнообразных продуктов не выбрасывались, а складировались табелями на всех свободных и не свободных поверхностях, а электроплита была покрыта толстым слоем несмываемой утрамбованной многолетней жирной копоти.

- Слышала этот безобразнейший скандал твоих соседей? Это просто за гранью добра и зла! – хозяйка дома протянула ей бланк договора, и он-а подписала свое согласие на «вербальный контакт дружеского характера».

– Ты не обращала внимания, что эти женщины всегда говорят именно так - выбирая как можно более грубые и вульгарные формулировки, чтобы как можно сильнее унизить, низвести личность оппонента до уровня примитивного набора функций жизнедеятельности: «зажрался», «засрался», «развонялся»… - чудаковатая соседка поставила на плиту турку и засыпала в нее кофе. - К слову, ты никогда не задумывалась, что русские нецензурные выражения, образованные от слова, означающего женские гениталии, имеют значение «причинить вред»? «Дать этого органа» – значит избить, «накрыться этим органом» - значит полный крах какого-либо начинания, для обозначения ситуации эпического поражения употребляют слово, образованное от этого же корня и рифмующееся со словом «конец». Я читала об одном прелюбопытнейшем эксперименте. В три разные емкости насыпали по горсти риса, и в течении некоторого времени над первой емкостью постоянно произносили фразу «я тебя ненавижу», а над второй – «я тебя люблю», - третья посудина была контрольной. Так вот в первой емкости рис полностью сгнил, в третьей пророс, но слабовато, а вот во второй чашке ростки просто шуганули. Не знаю, доказывает ли этот эксперимент существование вербальной магии, существование которой и пытался доказать, лично я думаю, что дело здесь в другом. Любая человеческая эмоция, любое переживание – это результат выброшенных в кровь гормонов и нейромедиаторов. Определенные гормоны отвечают за определенную эмоцию, то есть, эмоции – это следствие различных биохимических реакций в организме. А в результате любой реакции, как известно, образуются продукты распада - токсины. Гормоны, вызывающие чувство ненависти, так же образуют метаболиты, которые выводятся из организма через поры кожи и с дыханием. Газовая смесь, выдыхаемая человеком в состоянии не-любви, в самом прямом и буквальном смысле настолько ядовита, что отравляет все живое вокруг. Постоянно подвергаясь воздействию этого яда, все вокруг начинает сохнуть, скукоживаться, иссушаться и облупливаться – никакой магии, никакой эзотерики, никакой поэзии, сплошной скучный материализм и проза жизни.

Все больше и больше недоумевая, зачем соседка позвала ее в гости и к чему клонит, он-а пыталась прикинуть, какое из испытываемых ею чувств сильнее – желание выпить кофе, уже отдаленно напоминающее ломку, или брезгливость, которую в ней вызывала окружающая обстановка и запах в квартире, перебить который не мог даже головокружительный кофейный аромат.

- Да, я хотела поговорить с тобой не об этом, - вдруг оборвала саму себя соседка. - Я хотела спросить тебя кое о чем.

Разлив кофе по чашкам, хозяйка дома протянула ей одну из них.

- Зачем ты это пишешь? – без всяких подготовительных вступлений вдруг спросила соседка.

Он-а была настолько не готова к такому повороту беседы, что расплескала себе на колени горячее содержимое своей кружи, но не обратила на это внимания.

- Это ведь все равно никогда в жизни не напечатают.

- О чем ты? – спросила он-а, изображая непонимание, хотя ее реакция, которую проницательная преподавательница латыни не могла не заметить, красноречиво свидетельствовала о том, что он-а очень хорошо понимала, о чем идет речь.

- Я тебя умоляю, давай без этого. Я знаю, что это ты автор этих записок. Не спрашивай, откуда – просто знаю. Твои тексты распечатывают все подряд и они распространяются по городу со скоростью лесного пожара. Их даже переписывают от руки.

- Просто… мне это нравится, - вдруг разозлившись, с ожесточением произнесла он-а. - Нравится, понимаешь? Мне просто нравится писать! Если вы находите это нелепым и смешным, зачем вы читаете и переписываете чужую украденную рукопись?

Соседка поморщилась и вскинула свободную руку вверх – второй она держала чашку.

- Угомонись! Никто не считает это смешным. В том-то все и дело, что твои тексты отрывают с руками.

В очередной раз оказавшись совершенно не готовой к услышанному, он-а оторопело смотрела на свою собеседницу, мгновенно успокоившись.

- Почему ты решила, что я хочу говорить об этом?

- Повторяю, угомонись! Я тебе не враг. Я лишь хотела сказать тебе, что… я постоянно думаю о прочитанном. В своей жизни я прочла очень много книг, и запрещенных, и самиздатовских в том числе. К слову, запрещать книги - это такая глупость: их и так сегодня никто не читает! Просто я привыкла к установке, что делать что-либо имеет смысл только с какой-то конкретной, желательно высшей целью. И мне стало интересно – зачем ты пишешь, ведь ни известности, ни популярности, ни денег тебе это не принесет. Тебе это вообще не принесет ничего, кроме кучи проблем. Если станет известно, кто автор этих крамольных заметок, ты можешь попасть в тюрьму. Так зачем, ради чего ты так рискуешь? Зачем это делаешь это? Чтобы изменить мир?

- Послушай, - он-а все-таки отпила кофе, который оказался на удивление неплохим, а кружка неожиданно чистой. - Ты пришла ко мне с самого утра в воскресенье, чтобы срочно, безотлагательно расспросить меня о том, как протекает мой творческий процесс?

- Нет, на самом деле я хотела тебя предупредить о том, что твоя громогласная соседка видела, что вчера в твоем доме в течение всего дня пребывал посторонний мужчина, и намеревается сообщить об этом в соответствующий департамент. Она заходила ко мне вчера вечером, чтобы пригласить присоединиться к ее кляузе.

- И что ты ей ответила на это заманчивое предложение?

- Я сказала, что ничего не видела.

- И почему ты заговорила не об этом, а о рукописи?

- Честно – не знаю. Так получилось само собой. Наверное, потому, что я давно хотела поговорить с тобой об этом. Текстами ведь ничего не изменишь. Тебя не убивает ощущение бессмысленности, бесполезности и безысходности, когда ты работаешь над ними?

- Я пишу по одной простой причине: чтобы кто-то испытал такой же восторг и удовольствие, которые испытываю я сама, когда читаю чужие красивые и умные произведения.

- Но ты же не планировала их никому показывать. Если бы рукопись не украли, ее никто никогда не увидел бы.

- Ну… сама-то я читала их.

- Писать для себя? Столько усилий, столько нечеловеческого труда ради одного-единственного читателя?

- Это не труд. Это самое приятное, это лучшее, что случалось со мной в моей жизни.

- Когда у меня был муж… - в очередной раз резко сменила тему соседка.

- У тебя был муж? – невежливо перебила он-а, искренне изумленная этой новой информацией, но соседка не поняла, насколько бестактным было это восклицание: преподавательница латыни просто не поняла, что он-а удивилась не тому, что ее собеседница когда-то состояла в официальном браке, которые были вот уже лет сорок, как упразднены, - он-а удивилась тому, у этого сухаря, у этой старой девы, ставшей старой девой, казалось, уже в детстве, когда-то были отношения с мужчиной.

- Да, я еще застала те славные денечки, когда людям можно было вступать в законные браки. Так вот. За все годы нашей совместной жизни у нас с мужем ни разу не было интимной близости. Моя мама – как и родители всех моих подруг – спали с мужьями в разных кроватях, многие даже в разных комнатах. Нам постоянно твердили, что девочки должны быть гордыми и недоступными, предупреждали, чтобы мы не наделали ужасных глупостей, которые к тому же не стоят того, потому что, цитирую, «физические отношения с мужчиной – это не так уж и приятно». Нам всю нашу жизнь внушали, что мужчина – это существо второго сорта, к мужчинам относились приблизительно как к домашней скотине. Взять хотя бы ту же прелестную традицию скармливать им все, что не первой свежести.

- Послушай, мой отец сам всегда доедал морально устаревшие котлеты, и его невозможно было отучить от этой дикой привычки, как я не силилась втолковать ему, что его желудок – не мусорное ведро.

- Да, я тоже думала об этом. Видимо, причина кроется в том, что наши бедные одураченные оболваненные отцы выросли на мифах о героических дедах и прадедах, которые в годы войны жертвовали своей жизнью во имя родины и семьи. Современность предоставляет мужчинам совсем немного возможностей для подвига и демонстрации самопожертвования, а как еще доказать свою преданность и состоятельность? Только загородив своими широкими плечами котлеты трехдневной давности и доев за хрупкой феей жирные куски отбивной, потому что хрупких фей тошнит от жирных кусков, а мужчинам же в радость доедать за феями! Знаешь, к слову, какая была самая действенная угроза во времена моего детства? «Не выйду за тебя замуж!». Мне было всего пять, а я уже прекрасно знала эффективность этого приема и без всякого зазрения совести активно пользовалась им, - и мой пятилетний кавалер в детском саду безропотно и беспрекословно исполнял все, что я требовала от него. «Я бы за него замуж не вышла» - это было самое страшное оскорбление, которое только можно придумать, практически приговор для мужчины. Причем абсолютно каждая женщина, ставившая это клеймо, независимо от возраста, комплекции и прочих внешних данных, была непоколебимо убеждена, что является безусловной несомненной ценностью, обладать которой для мужчины – небывалая величайшая честь. В годы своего супружества я частенько покупала нашему с мужем любимому коту всякие умилительные подарки: комбинезончики, корзиночки с балдахинами, игрушки. Мне безумно нравились все эти вещицы, очень нравилось баловать любимое существо. Видимо, это желание: ухаживать, окружать заботой, радовать, холить и лелеять – свойственно женской природе на генетическом уровне и просто требует объекта, на который можно было бы излить все эти колоссальные запасы любви и нежности. Домашний питомец становится своеобразным громоотводом, точнее, отводом обожания. Потому что повесить балдахин над спящим мужем почему-то рука не поднимается. Однажды я поймала себя на том, что смотрю на своего уснувшего супруга и думаю, что неплохо было бы укрыть его пледом, ведь он целый день работал, устал, он замечательный человек, который более чем заслуживает того, чтобы за ним немного поухаживали - хотя бы в знак благодарности, не говоря уже о том, что любимый человек заслуживает этого уже просто так без всяких причин. Но я не накрыла его одеялом. Меня душили возмущение и обида: разлегся тут на весь диван, обо мне совсем не думает, он же мужчина, а лежит, засунув кулачок под щечку, как какой-нибудь инфантильный слабак и неудачник. Можешь себе такое представить? Можешь такое понять? Когда муж приближался ко мне, меня охватывало самое настоящее омерзение. Я разговаривала с ним так же, как наша кошмарная соседка: а какие еще чувства можно испытывать к человеку, говоря о котором ты употребляешь исключительно и только формулировки наподобие «зажрался», «засрался», «свинья» и все в таком же духе? Я не могла его любить. Не умела. Не была научена. Я не знала, как и чем его любить. Кота я любила. Мужа – нет. Если человека никогда никто не любил, он банально не умеет делать этого, не знает, как это делается: он не видел примеров, образцов, понимаешь? Хотя, знаешь, с годами я все больше склоняюсь к мысли, что способность любить, как любая другая способность, либо есть - и тогда ты любишь мужа, кота, радугу, печеньку и вот эти розовые тапочки с сердечками, либо ее просто-напросто нет. Нет нужных для этого появления этого умения отделов в мозге. Психологи в один голос заявляют, будто все человеческие несчастья проистекают от недостатка любви, «недолюбленности». Но, на самом деле, и я все больше в этом убеждаюсь, все проблемы не от того, что тебя мало любили, а от того, что ты сам не любил. Тебе, как принцессе Несмеяне, все не так, да все не эдак. Кстати, в этой русской народной сказке прямым текстом так и говорится: все психозы Несмеян от острого хронического дефицита Емель рядом, - несмотря на то, что мысли соседки перепрыгивали с одной на другую в кажущемся произвольным порядке, ощущение сумбурной ее исповедь не производила, он-а хорошо улавливала смысл передаваемого ей сообщения и оно было ей довольно интересно, хотя ее и начала немного тревожить наметившаяся закономерность: уже второй человек за вторые сутки, находясь в состоянии сильнейшего душевного смятения, вцеплялся в нее мертвой хваткой, как утопающий за соломинку, быть которой он-а не была уверена, что может.

И дело было не в ее равнодушии и безразличии к чувствам тонущих – просто он-а сама, как никто, нуждалась в соломинке.

- Мы с мужем давно расстались. Это я ушла от него. Сейчас я постоянно вспоминаю и думаю о нем. Потому что больше мне не о чем вспоминать. Он был лучшее, что случилось в моей жизни. Я читала статью о том, что феминизм – это явление, свойственное только тем странам, в которых принято христианство. Именно эта религия на протяжении тысячелетий культивировала в женщине чувство стыда, объявив физические отношения одним из смертных грехов. То, что женщины начали бороться, было очень правильно, но они начали бороться не за свое право любить мужчину, а за право его ненавидеть. Кстати, моя кошка родила котят – не хочешь взглянуть?

Устав удивляться сменам тем и перепадам настроения своей собеседницы, он-а лишь молча кивнула.

Агрессивная женоненавистническая риторика

Колоссальное количество описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Методичные высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

К прочтению рекомендовано рекомендовать запретить

Гостиная, куда они прошли, как и кухня, оказалась невообразимо неубранной и грязной. Поверх громадной стопки газет, бумаг и книг лежал матрас, служивший постелью, рядом с этой неординарной кроватью прямо на полу были свалены кипы небрежно брошенной несвежей одежды, пол устилал ковер из крошек, а вдоль плинтусов лежали облака свалявшейся кошачьей шерсти и пыли. Пыль слоем толщиной в два пальца покрывала бесчисленные фарфоровые статуэтки, деревянные фигурки и прочие сувениры на стеллажах.

Но самым жутким в представшей картине были две застывшие в креслах фигуры, сидевшие перед выключенным телевизором и молча созерцавшие пустой черный экран. В этот момент, словно бы происходящее недостаточно походило на сюрреалистический триллер, из спальни в комнату вышла собака, и не просто вышла – вышагивая на задних лапах.

- Не пугайся, это мои родители, у них у обоих Альцгеймер, - объяснилась хозяйка донельзя странной квартиры. – Это отец когда-то научил собаку разгуливать на задних лапах, ему нравилось шокировать таким эффектным номером гостей.

В углу комнаты на подстилке лежала кошка, рядом с которой пищали новорожденные комочки. Кошка вылизывала каждого подвернувшегося ей под язык котенка – не закончив с одним, отвалившимся, начинала вылизывать следующего, занявшего его место, кого-то лизнув несколько раз, кого-то – всего единожды. Котята непрерывно пищали и бродили по подстилке, «перекуливаясь» друг через друга и через вытянутые лапы кошки.

- Не хочешь взять одного? Двоих я уже пристроила. Нужно пристроить еще троих. Посмотри, какие они сладкие.

Кошка зашипела при приближении людей, но хозяйка не обратила на нее внимания. Взяв одного котенка, соседка протянула его ей.

- Да, - поражаясь самой себе, вдруг согласилась он-а. - Я возьму котенка. Знаешь, я даже возьму их всех троих.

Зазвонил телефон: звонила Раневская.

- Привет. Прости, что отвлекаю в выходные, но тут такое дело: наша практикантка сломала руку. Она в больнице. Она занималась в фитнес-клубе и выполняла какое-то упражнение на турнике. Сорвалась, начала падать. Тренер могла бы ее подхватить и смягчить падение. Но наша спортсменка, активистка и просто красавица принципиально не дала своей тренерше своего согласия на «физический мануальный контакт без сексуальных намерений». Потому что наша просто красавица - убежденное «физическийая лицо с нулевой сексуальной ориентацией», не терпящее никаких тактильных контактов. Поэтому тренер просто стояла рядом, тупо глядя, как ее ученица у нее на глазах получает открытый перелом. Ты можешь съездить в больницу: малышка готовила какие-то материалы в следующий номер, а интернета у них там в палате нет - середина двадцать первого века! Больница совсем рядом с твоим домом.

Признаки мизогинии

21+

Уж она-то знала, где находится упомянутая больница: он-а сама лежала там после искусственного прерывания беременности пять лет назад.

Зачатие ребенка было гораздо более серьезным мероприятием, не просто требовавшим письменного согласия – согласие в данном случае должно было быть заверено у нотариуса. Безусловно, это было крайне неосмотрительно и глупо с их стороны, но когда он-а забеременела от Солнца, и об этом стало известно, у Солнца на руках не оказалось не только нотариально заверенного договора – даже ни одной завалящей расписки от руки: к окружающей их действительности у Солнца было свое отношение. Это нельзя было назвать брезгливостью: Солнце был слишком интеллигентен для столь негуманистических чувств к ближнему своему, - скорее, это была отрешенность хорошо воспитанного человека. Попросту говоря, Солнце жил так, будто существующая реальность не имеет непосредственно к нему никакого касательства - не закрывал глаза, а, признавая за каждым человеком священное неотчуждаемое право сходить с ума наиболее предпочтительным для него способом, он, ни кого ни за что ни в коем случае не осуждая, предпочитал о чужих в этом вопросе предпочтениях ничего не знать: подобного рода информация не интересовала его ни в коей мере.

После того приведшего к катастрофе осмотра у гинеколога, Солнце ожидаемо обвинили в «использовании должностного положения с целью принуждения к сексуальному контакту», потому как он был ее непосредственным руководителем, а также в «действиях сексуального характера без согласия одной из сторон», «причинении беременности без согласия сексуального партнера», ну и вину за кражу того злосчастного платья, найденного при обыске, Солнце тоже до кучи взял на себя… Каждая из перечисленных статей каралась административным наказанием, но их совокупность, многочисленность и то, что прокурор очень пыталась вменить подсудимому обвинение в изнасиловании, привело к пятилетнему лишению свободы. Срок был условный, но в течение пяти лет Солнцу было запрещено приближаться к ней ближе, чем на пять километров, а также вступать в переписку и телефонные разговоры.

Ее суд обязал прервать беременность: Солнце письменного разрешения на «причинение беременности» ей тоже не давал – это был тот самый редкий случай, когда закон, защищающий права женщин, нечаянно оказывался защищающим и права мужчин - зачать ребенка против воли его биологического отца с последующим принуждением последнего к содержанию нежеланных наследников ввиду этого постановления тоже сделалось невозможным.

Выписавшись из больницы, он-а вернулась на работу в редакцию, но никто – хотя он-а ужасно этого боялась - не косился на нее. Наоборот, все жалели ее, и даже, похоже, вполне искренне: люди любят наказанных, любят получивших свое, любят поставленных на место и возвращенных на путь истинный.

Тащиться в больницу не хотелось, головная боль и тошнота не проходили, но идти все равно пришлось бы: в холодильнике хоть шаром покати, а магазин рядом с больничными корпусами.

- Мне пора, - обратилась он-а соседке, закончив разговор с Раневской. – Спасибо за кофе. А, и еще один вопрос.

- Почему я отказала этому дракону и не стала подписывать донос на тебя?

Он-а лишь благодарно улыбнулась.

- Просто… я очень хотела бы, чтобы ты писала еще.

 

 

Топить камин и плакать

 

Дождь.

Дождь шел всю ночь, метались тени скелетов деревьев по экрану штор, отчаянно царапали стекло ветками, словно просясь внутрь, в убежище от ненастья.

Ветер.

Ветер дул не порывами - широким сплошным потоком-полотнищем, завывал в трубе, пытаясь вломиться в дом и добраться до тех, кто укрыт и недоступен. Неплотно прилегающая рассохшаяся хлипкая дверь застекленной веранды беспомощно постукивала и позвякивала от ураганных атак.

Деревья.

Деревья хрупкими голыми гибкими ветвями стелились по небу, истерзанные кроны тянулись за взревающим ветродуем следом, как будто хотели схватить его и удержать, утихомирить – ну же, полно, уймись! - только куда им, неуправляемая неукротимая стихия все сильнее впадала в буйство и остервенение.

Осень.

Осень была стремительной, скоропостижной, без характерного многоцветия: все деревья разом стали желтыми, без запоздалого зеленого, без кричащих багряных мазков,- сплошная заурядная желтая стена, равномерно покрашенная в один цвет.

Листья.

Листья опали как-то одномоментно, словно обрушилась декорация в театре, – еще только что были, а вот уже ты пытаешься и не можешь открыть дверь утром: крыльцо завалило сугробом из листвы, как заваливает снегом зимой во время самых обильных снегопадов.

Небо.

Над головой - комы грязной мокрой ваты, клубится густая тяжелая взвесь в переполненных резервуарах туч. На сером экране неба - вязь антрацитовых, словно обугленных ветвей, как сеть кровеносных сосудов, проступивших под иссохшей морщинистой старческой кожей.

Идеальное отчаяние.

Теперь будет становиться только темнее, только холоднее, все будет только еще больше замирать и пустеть.

Идеальные условия для творчества.

Любимое время года.

С полным на то моральным правом можно ничего не хотеть, ни о чем не мечтать, никуда не идти, и даже не раздвигать шторы по утрам. Все усилия, всю волю, все поскребыши энергии – на то, чтобы согреться, переждать, выжить - «высуществовать», «пересуществовать» межвременье.

Топить камин и плакать.

Пить вино, принимать музыкальные ванны, рисовать красивые строки.

Так мало, так много.

Тонюсенькие струйки испаряющейся жидкости колеблются над углублением аромалампы, наполняя воздух запахом аниса. Внутри аромалампы танцует, то приседает, то вырастает вверх, крошечный язычок пламени свечи.

Букет пестрых астр на подоконнике, оранжево-желто-красное буйство красок на фоне мозаики капель на стекле, за которым черным-черно, и нет ничего, кроме дождя и ветра.

Я всегда ложилась раньше него: постель ледяная, какое-то время колотишься, согревая стылые простыни, но уже совсем скоро станет тепло, жарко, так, что постель даже сделается слегка влажной. И потом во сне он всегда будет стараться чуть отстраниться от меня – жарко, в самом деле жарко вдвоем на тесной кровати даже в холодной комнате старого, как решето, «дырявого», продуваемого всеми ветрами дома.

Самое теплое, самое уютное и счастливое место в мире – между его спиной и стеной. Оно для тебя только, ему там не быть, он лишь иногда положит голову тебе на плечо, удерживая на весу, чтобы не давить, и уже спустя полминуты опустится на подушку рядом, боясь, что тебе тяжело, как бы ты не уверяла его в обратном.

Я ложилась первой, но засыпал первым он.

Так было и в ту ночь.

Он спал, а я дышала в любимые лопатки, слыша сквозь заоконную полифонию непогоды, как в кладовке, заваленной еще бабушкиным скарбом, который все никак не дойдут руки разобрать, чихает кукла, забытая одной из бабушкиных правнучек.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!»

Кукла начинала чихать, если ей нажать на кнопку на животе. Она чихала весь вечер, похоже, пластмассовое тельце придавило чем-то в куче хлама в ящиках. Ужасно не хотелось вставать из теплой кровати, рискуя разбудить его, и тащиться в ночи в пыльную мрачную кладовку, обитель гигантских черных пауков, и я надеялась, что батарейка скоро сядет – кукла старая, не может же она чихать вечно.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!» – до утра не сдавалась батарейка.

«А! А! Пчхи!» - чихала кукла всю ночь, которая – о чем мы на тот момент еще не знали – оказалась нашей последней.

Фрагмент с невнятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязчивая пропаганда патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

К прочтению не может быть рекомендовано

 

Пятница

 

На самом деле платье украла он-а.

На ту безумную костюмированную вечеринку они с Солнцем попали совершенно случайно. Один хороший знакомый пригласил их на инсценировку собственной свадьбы: с «невестой» в белом подвенечном платье и гостями в вечерних нарядах – одним словом, как в старые добрые времена. Этот их общий с Солнцем приятель работал в театре и как-то наткнулся в старых запасниках на тюки с костюмами для постановок, давно снятых с репертуара и запрещенных к показу как сексистские и навязывающие гендерные стереотипы. Костюмы полагалось ликвидировать, но, видимо, у ответственного за процедуру утилизации лица попросту не поднялась рука. Именно в эти костюмы и предлагалось облачиться всем гостям, приглашенным на импровизированный бал-маскарад, который проходил прямо в театре, уже довольно длительное время закрытом контролирующими инстанциями для устранения каких-то нарушений.

Солнце неохотно согласился принять это необычное приглашение: подобные ролевые игры казались ему глуповатыми для взрослых солидных людей и он чувствовал себя неловко, но он-а всей душой мечтала хоть раз в жизни примерить настоящее платье, и не просто платье – длинное, пышное платье «как у принцессы» из запрещенных древних сказок.

То, что она не сможет расстаться с этой неописуемой дивной красотой, она поняла сразу же, едва увидела свой наряд. Таких платьев уже полвека как не шьют, увидеть такое можно разве что на запрещенных сайтах в интернете, заказать и пошить нечто подобное и вовсе попросту нереально.

«Процедуру бракосочетания» осуществил костюмированный священник, «молодожены» сказали друг другу клятвы и обменялись кольцами, повсюду горели канделябры и были расставлены вазы с подаренными «новобрачным» букетами, изысканное шампанское пузырилось в изящных бокалах в руках прелестных обольстительных дам с оголенными плечами и одурманивающими декольте, – все было практически «по-настоящему», «повсамделишному», так что даже Солнце сменил гнев на милость, расслабился и искренне проникся происходящим.

Грандиозное празднество близилось к финалу, когда «конферансье» попросил выключить свет для проведения какого-то завершающего шоу конкурса. Понимая, что это последний шанс, он-а дернула Солнце за руку, настаивая на том, чтобы немедленно удалиться с банкета, ни с кем не прощаясь. Недоумевая, Солнце, впрочем, без лишних вопросов и особых возражений отправился в мужскую раздевалку: шампанское уже возымело свой животворящий, точнее, творящий благодушную невозмутимость эффект. Он-а же опрометью бросилась в женскую – тот самый анахронизм, который требовали устранить закрывшие театр инспекторы: раздевалки и общественные туалеты запрещалось разделять по гендерному признаку, они должны были быть строго с индивидуальными кабинками без какой-либо сегрегации.

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

К прочтению не рекомендовано

Солнце страшно рассердился, когда узнал, что он-а натворила: о сворованном платье он-а рассказала ему несколько недель спустя. Однако, поскольку пропажи никто не хватился, Солнце со временем остыл и махнул на все рукой, и даже просил ее время от времени доставать и надевать его – для полюбившихся ему ролевых игр.

А потом, несмотря на все меры предосторожности, он-а забеременела. Можно было бы подписать договор задним числом, конечно, но о своей беременности он-а на узнала только на приеме у врача во время плановой диспансеризации, которая случилась раньше безусловно насторожившей бы ее задержки.

Дальше последовала целая череда роковых неудач: просто не повезло с чрезмерно принципиальным гинекологом, отказавшейся взять взятку, просто не повезло с особенно неистовой мужененавистницей-прокурором, просто не повезло и он-а не успела спрятать платье, так как не ожидала обыска…

Из воспоминаний ее выдернул шорох шин притормозившей у ее дома машины: за ней по многолетней утренней традиции заехал ее теперь уже действительно «ухажер».

Признаться, он-а здорово нервничала перед первой встречей со своим напарников по безбашенному субботнему кутежу – как теперь смотреть друг другу в глаза?

Он-а села на пассажирское сиденье и молодой человек поздоровался с ней, как ни в чем не бывало.

- Знаешь, что накропал нам этот наш начинающий однорукий гений? – обрушилась на нее Раневская, с трудом дождавшаяся встречи, чтобы дать выход кипевшему в ней негодованию. - Попробуй угадать с двух раз! Та-да-дам! Рассуждения о кухонном рабстве и насилии в семье. Знаешь, я просто охреневаю. Правда. Я двадцать пять лет работаю в СМИ, и эти темы считались устаревшими уже на заре моей журналистской молодости. К тому же и вот откуда она это взяла? Уже лет сорок, как отменили браки, сегодня и семей-то почти не осталось, горстка женатых пенсионеров, – откуда взяться семейному насилию? Я вам рассказывала свою любимую историю? Много-много лет назад мне как-то перепали бесплатные билеты на концерт одной модной в те доисторические времена группы. А я аккурат была на девятом месяце беременности, но самоуверенно планировала дотерпеть до концерта. В итоге до концерта я успела не только загреметь в роддом, но и выписаться из него. Билетов было жаль – не пропадать же добру! Кроме того, я видела, что молодому папашке гораздо сложнее адаптироваться к новым условиям жизни: это у меня все как-то само собой «включилось» – природа, куда против нее попрешь! Я сама хотела, чтобы муженек отвлекся и отдохнул маленько, и это я сама предложила ему пойти на концерт с кем-нибудь из друзей. Да я практически насильно вытолкала его из дома. Ребенок спал сутки напролет, я прекрасно себя чувствовала, мне помогала мама. Помощь бестолкового растерянного моего теперь уже бывшего муженька была мне совершенно не нужна. Но как только за ним закрылась дверь, мама всплеснула руками: «Ты после операции, тебе так тяжело, и в этот такой непростой и важный для семьи период он уходит и оставляет тебя одну!». У меня было ощущение, будто щелкнул выключатель, после чего в моем мозге что-то погасло. Я легла в постель. Я смотрела на бесконечно трогательную мирно сопящую детскую мордашку сквозь прутья кроватки, а во внутреннем уголке моего глаза наполнялось озеро, которое через секунду перелилось через переносицу и низверглось на подушку. Я на самом деле начала чувствовать себя жертвой, бедненькой Крошечкой-Хаврошечкой, а своего мужа, который в тот момент был ни о чем ни сном, ни духом, – кровожадным крокодилом и палачом. Я хорошо помню, с каким нетерпением я каждый день ждала его с работы. Я дико скучала по нему. Но когда он наконец появлялся на пороге квартиры, я набрасывалась на него, плача и обвиняя во всех мыслимых и немыслимых грехах, после чего изощренно истязала его молчанием по несколько дней кряду, прикидываясь кондиционером и охлаждая воздух вокруг себя до температуры межзвездной пустоты. В такие минуты я сама одуревала от собственного поведения и ужалась предположению, что а вдруг муж, запершись в своей комнате, ищет там свой большой чемодан? Я до остановки сердца боялась его потерять, но я ничего не могла с собой поделать, это было какое-то наваждение, проклятие, которое невозможно было снять: вижу мужа – набрасываюсь на него, и ничего не могу с этим поделать, как собака ничего не может поделать со своим условным инстинктивным желанием разорвать на части кота. Много-много лет нас зачем-то учили ненавидеть мужчин, и эта ненависть сегодня внедрена в структуру женского генома настолько глубоко и капитально, что заполняет собой уже большую его половину.

Он-а вполуха слушала Раневскую – что-то откровенно многовато стало в ее жизни философствующих ораторов, желающих излить ей свою душу и результаты своих многолетних рефлексий.

Он-а смотрела в окно, боясь взглянуть на водителя на сиденье рядом. Остановившись на светофоре, молодой человек взял ее за руку, зажатую между колен.  

Раневская не могла не заметить этого, но ничего не сказала, а он-а не стала выдергивать руку из мужских пальцев.

– Я слышал такую теорию, - продолжая держать ее за руку, начал молодой человек, выглядывая в окно в ожидании, когда пробка сдвинется с места, - будто женская раздражительность и озлобленность на партнера в определенные фазы месяца объясняется тем, что женское подсознание, получив информацию, что беременности не наступило, начинает «думать», что это вина партнера, не сумевшего обеспечить зачатие. То есть, ПМС – это механизм, который толкает женщину избавляться от несостоятельных кандидатов на ее руку и сердце.

- Интересная теория. Но ты это к чему? – спросила озадаченная Раневская.

- Я читал статью, что в условиях перенаселения в членах разросшейся популяции выключается инстинкт продолжения рода. В клетке с высокой плотностью «населения» мыши начинают вести себя весьма своеобразно: часть самцов начинает вступать в гомосексуальные взаимоотношения, часть животных обоих полов в принципе отказываются вступать в какие-либо контакты с себе подобными, а также в клетке возникает такое явление, как инфантицид – то есть, и самцы, и самки начинают пожирать своих и чужих новорожденных детенышей. Таким образом природа контролирует рождаемость с целью предотвращения перенаселения ареала и угрозы голодной смерти.

- Страсти-то какие! - отозвалась Раневская, явно заинтересованная новым поворотом дискуссии.

- Женская агрессивность по отношению к мужчине может быть следствием того же процесса. Регуляция численности популяции.

- Ну детей-то феминистки, слава богу, не едят, - неуверенно возразила Раневская.

- Но и особым чадолюбием тоже не отличаются, - вдруг встряла в разговор он-а. - Один мой друг как-то рассказывал мне, что в детстве мать избила его туфлей по лицу.

Он-а не смотрела на молодого человека, тот лишь сильнее стиснул кисть ее руки.

- Туфлей, резиновым шлангом, пакетом с коньками, одну мою знакомую мать ударила табуреткой, - с готовностью подхватила и развила тему Раневская. - Насилие в семье… И вот где они этого понабираются? Однажды, было дело, я приревновала мужа, - Раневская вернула утраченную было ведущую роль в дискуссии и снова обуздала своего любимого «конька». - Я вскочила на него, обхватив ногами за корпус, и начала трясти, как грушу. И, знаете, что он сделал? Вместо того, чтобы сбросить с себя разъяренную невменяемую фурию, он начал трогательно поддерживать меня руками снизу, чтобы я не свалилась с него! То есть, чтобы я с удобством и без риска для собственного здоровья могла продолжать выколачивать из него душу. А моя харизматичная тетка, от которой я, похоже, и унаследовала свой бразильский темперамент, однажды в приступе ревности схватила сапог и начла молотить ею по двери, за которой схоронился ее муж. Пытаясь добраться до дезертира, она колотила в дверь так долго, что проломала в двери дыру размером со свою задницу, которая у нее была под стать темпераменту – бразильских размеров. Этим же местом, к слову, она потом предлагала мужу образовавшееся в двери отверстие заткнуть. Хихикая, она рассказывала мне потом, что директора их огромного завода, на котором она трудилась всю жизнь, как-то поколотила его собственная супруга – так, что сломала об него вешалку для одежды. Так что я много чего могу рассказать вам про насилие в семье. И про кухонное рабство тоже. Помню, как-то муж спросил меня: «Вот зачем ты моешь полы?» И при всей кажущейся самоочевидности ответа на этот вопрос, ответить на него на самом-то деле оказалось далеко не так просто. Я промямлила что-то невразумительное про какие-то микробы, хотя моя убежденность в их опасности была очень сильно поколеблена после одного случая. Дело в том, что у моего сына была аллергия на пыль. Наш лечащий врач велела нам срочно избавиться от всех цветов в горшках, перьевых подушек, шерстяных одеял, шторки в душе и штор в комнатах, ковров и ковриков, мягких игрушек и живых котов, - то есть, от всего, что могло провоцировать обострения, то есть, проще говоря, вообще от всего. И я, законопослушная мамаша, действительно выбросила все выше перечисленное не дрогнувшей рукой. Коту только и удалось чудом уцелеть. Однако ни опустошение квартиры, ни мытье полов дважды в день не помогло вообще никак: ребенок как чихал, так и продолжал, в самом буквальном смысле, чихать на весь мой многотрудно организованный гипоаллергенный быт. Когда же год спустя мы снова пришли к нашему доктору, та посмотрела на меня поверх очков квадратными не верящими глазами: «Вы что, правда все выбросили?». Докторша выглядела так, словно впервые в жизни видела человека, который действительно выполнил все врачебные предписания. Мне стало ясно, что врачи, конечно, дают все предписанные протоколом рекомендации, но сами в вероятность соблюдения своих предписаний – как и в их эффективность – положа руку на сердце, верят мало. Поэтому, задумавшись, я поняла, что мою полы не потому, что грязные полы угрожают жизни моих близких, не потому, что считаю, что такова моя печальная скорбная женская участь и долг перед лицом вечности, и уж конечно не потому, что меня кто-то принуждает к этому. Я делаю это по одной простой причине: я фанатичный, маниакальный педант и чистоплюй. Мне нравится, когда книжки на полках стоят по линеечке, а подушки на диване расположены именно так, как это в наибольшей степени отвечает моим представлениям о прекрасном. Когда мой муж ушел от меня - и правильно, должна заметить, сделал! - я все так же продолжаю убирать свою квартиру, и мыть посуду, и стирать одежду – только уже в полном гордом одиночестве. Как свободный человек, а не как кухонная рабыня.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

К прочтению однозначно запретить

- И вот охота же тебе толочь воду в ступе, - не удержался от шпильки водитель: Раневская и вправду озвучивала эти свои воззрения уже не первый, и даже не десятый раз.

- Ты любила своего мужа, Раневская? – спросила он-а, чтобы немного смягчить бестактность молодого человека.

Обиженная Раневская не стала ничего отвечать и до конца поездки молчала, благо до редакции оставалось рукой подать.

Припарковавшись, они вышли из машины.

- Ты переспала с ним? – спросила ее Раневская, когда они оказались в своем кабинете вдвоем.

Он-а ничего не ответила.

Раневская смотрела на нее, как на взбалмошного ребенка, выходки которого ожидаемы, но всегда неожиданны.

- Оживаешь потихоньку?

- Я решила взять котенка, - снова разочаровала он-а жадную до жареных сенсаций старую сплетницу. - Точнее, трех котят. Я тут поняла, что очень люблю котов и всегда мечтала, чтобы их у меня было много.

 

 

Тепло и темно

 

Осенний серый городок был тих и безлюден. Опавшие листья сгребли в кучи, пожухлую траву скосили, и длинная улица приобрела ухоженный, но почему-то какой-то совсем безжизненный «непритульный» вид: листьев не было ни на деревьях, ни на земле – голо, пусто, словно перед тобой дешевенькая простенькая декорация в театре.

На широкой обочине дороги тлела куча мусора из собранной листвы, густой пахучий бело-серый дым валил из нее увесистыми клубами, как из дымовой шашки. Во влажном тяжелом воздухе плотные матовые клубы поднимались совсем невысоко, но все равно достигали неба, тоже по осени низкого, провисшего до самой земли. Небо было серым, но серым, который ближе к черному, не к белому, - и мертвым. Пусто и тихо, и хочется плакать, но ты уже привык, и не обращаешь внимания на эти позывы, и даже можешь думать о чем-то отвлеченном, а подавленное волнение проявляется только в сбивающемся время от времени дыхании, поверхностном, а потому вызывающем ощущение нехватки воздуха и вынуждающем периодически делать более глубокие и более громкие, «тяжкие» вдохи.

Мы сидели у тлеющей кучи и время от времени ворошили листья, чтобы сильнее разгорелось пламя. Меня была дрожь, словно бы организм пытался избавиться от невыносимого напряжения, как от имплантата: если не получается – не дают – ни выкашлять его, ни выкричать, ни выплакать, ни вытошнить, - то хотя бы попытаться исторгнуть его вон сквозь поры кожи.

Холодно. Я так тяжело переношу холод.

Пусто и серо, только случайный костер и струящееся от него нечаянное неверное тепло со сладким запахом прелых листьев – последний островок жизни в застывшей, замершей, опустевшей вселенной.

Я знала, что завтра он уедет. Знала, что уедет и знала, что уедет потому, что знает, что я хочу, чтобы он уехал. Хочу, чтобы единственный человек, с которым я хотела бы быть, исчез из моей жизни.

Он сидел у костра на корточках. Подернутые рукава толстовки, часы на запястье, зажатая в зубах застежка молнии впилась в нижнюю губу, продавив в ней небольшое углубление.

Я любила смотреть на него, любила смотреть на его лицо, любила смотреть на его губы, когда он читал мне вслух – он часто читал мне вслух.

В наш последний вечер он взял с полки «Портрет Дориана Грея». Я слушала его голос и думала о том, что последний вечер следовало бы, наверное, провести как-то по-другому, наверняка существуют какие-то более правильные сценарии прощальных вечеров, более… соответствующие драматизму момента, более торжественные, что ли.

Может быть, мы оба в глубине души и были немного недовольны происходящим и хотели бы, чтобы все было по-другому, но я не знала, как можно сделать все по-другому. И он не знал. А поэтому все было не по-другому, а так, как было.

Я лежала с ним рядом, положив голову ему на грудь, слыша его дыхание и стук сердца под своим виском. Дождь осатанело молотил в окна, груша у дома отчаянно скрежетала, царапая стекло своими ветками, как неприкаянный злой дух. И чем свирепей взвывал ветер, чем яростнее истязала стекло груша и грохотали ледяные струи по подоконнику, тем плотнее я прижималась к нему.

Он – это когда тепло.

А я так плохо переношу холод.

Иногда я приподнималась на локте и прерывала звучание его голоса, каждый раз он отвечал на мой поцелуй, откладывал книгу и прижимал меня к себе.

Пространство покинутого дома очень быстро «заполняется» пустотой, которая расползается во все стороны, как лава, пожирая все движения, все звуки, все краски, все вибрации жизни, оставляя только холод, темноту и тишину.

Там, за окном, холода и пустоты еще больше.

Там сонмы кладбищ давно погибших звезд не многим более безжизненных, чем еще живые.

Только в небольшом провинциальном городишке, где ты не защищен от космоса плотной, мутно-оранжевой дымкой подсвеченного искусственными огнями смога мегаполиса, космос подступает к самым твоим окнам. Он прямо там, сразу за холодным стеклом с твоим отражением на нем. Вы с ним лицом к лицу один на один и начинает казаться, что твое отражение не на оконном стекле, а прямо на самой космической черноте за этим стеклом.

Но этот непостижимый, невообразимый космос легко отступит, исчезнет, стоит лишь провести границу между ним снаружи и тобой внутри - задернуть шторы. Нырнуть под плед. Я в домике!

Мои прохладные пальцы нырнули к нему под слои бесчисленных «нельзя». Темно, не приходится полагаться на зрение, всю информацию можно получить только от тактильных рецепторов ладони, чувствительность которой возрастает многократно.

Я проскользила рукой по ключицам, расслабленным мышцам груди, живота, и ниже, - он не выдержал, вздрогнул, вздохнул, приподнялся на локте, навис надо мной, опустился сверху.

Когда не можешь видеть, когда не можешь призвать на помощь сбивающие с толку слова, должные облегчить взаимопонимание, но на деле только осложняющие все до такой степени, что взаимопонимание становится почти невозможным, - когда никакой информационный мусор не затрамбовывает каналы твоего восприятия, ты весь сосредотачиваешься на импульсах из тех центров, где, соприкасаясь, два живых существа становятся одним. Ты ничего не видишь, ничего не слышишь, только чувствуешь пульсацию, свою и его в себе, чувствуешь его руки – одна под твоими ключицами, вторая – под твоей поясницей, чувствуешь стук его сердца рядом с твоим.

На тесном диване мало места для двоих и неудобно, но ты хотел бы остаться здесь, в этом «домике», на этом необитаемом острове, навсегда. Не расставаться, не разрывать себя надвое, не разламывать пополам.

Последние часы вместе.

Отщелкивает секунды старый механический будильник на столе.

Щелк. Щелк. Щелк.

Все не так было в начале вечера, все не так было до самого конца. Истекали наши последние минуты, а меня непреодолимо клонило в сон. И как я ни старалась не спать, а впитать, вобрать все до последней секунды, но время от времени я провалилась-обрывалась в полуобморок-полудрему. Организм устал, устал физически, устал от отчаяния, устал от собственного бессилия и беспомощности, устал от долгого прощания. Часы отсчитывали последние минуты, а я мысленно торопила его – иди же уже! Перед смертью не надышишься, перед расставанием не назанимаешься любовью впрок.

Можно было просто дать себе поспать – но как можно спать, когда это ваши последние минуты вместе?

И вот время вышло. Он встал – осторожно, думая, что я сплю и боясь меня разбудить. Надел джинсы, звякнул пряжкой ремня, пошарил в темноте в поисках свитера, поднял с пола, натянул на себя.

Мы долго стояли в пороге, обнявшись. Сон как рукой сняло. Потом он ушел. Я услышала, как хлопнула калитка и… сползла по стене на пол. Только что я едва ли не гнала его, а вот уже полночи сижу на ледяном полу и мысленно следую за ним. Вот он миновал темный сквер, прошел сквозь братское кладбище с огромным монументом неизвестному солдату и макетом виселицы чуть поодаль: эхо войны, - быстрей, быстрей прочь из этого страшного места! – освещенная улица, лесопилка, мост через реку, пустое помещение вокзала, перрон, ночной поезд, вагон.

Только «проводив» его до конца в «режиме реального времени», я вернулась в свою кровать. Долго не могла уснуть, задремать удалось лишь под утро, но больная подудрема мгновенно безнадежно разрушилась и целый день сдерживаемые рыдания вырвались наружу, когда рука наткнулась во сне на оставленный под подушкой недочитанный том Оскара Уайлда.

Раздражающее навязывание гендерных стереотипов

Навязчивая пропаганда патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

К прочтению не рекомендовано

 

 

Четверг

 

Чахлый чахоточный город обреченно мок на берегу большой красивой северной воды. 

Набрякшее, утробистое, отечное небо грузно лежало на крышах просевших под его тяжестью поникнувших, осунувшихся домов. Рекламные плакаты в плотном от дождевой взвеси студне воздуха – единственные яркие пятна в этой туманной мгле.

Разрушающийся театр с когда-то белыми, ныне облупленными колоннами утопал в зарослях гигантских лопухов, тротуар, ведший сквозь джунгли сорняков, стань он рекой, - был бы одной из самых порожистых рек на земле, и, будь он рекой, было бы намного больше смысла в его существовании в мире. Некоторые выбоины в асфальте были настолько большими и глубокими, что площади их дна вполне хватало для образования новых, внутренних выбоин, колдобин в колдобинах. Разбитое асфальтовое покрытие было сплошь заплевано комками желтой и зеленой слизи, повсюду валялись собачьи экскременты, пластиковые бутылки, пакеты, обшарпанные обертки от шоколадных батончиков. Под балконами домов простирался плотный ковер из окурков, там же валялся выброшенный стульчак унитаза, гниющий скелет селедки, на ветвях кустов повисли банановая кожура и использованный презерватив. За горными хребтами мусора и жухлой травой в пояс угадывались горки ржавой раскуроченной детской площадки.

Он-а шла, борясь с рвотными спазмами: город был невообразимо, неописуемо, запредельно уродлив и грязен.

Остановившись у края проезжей части в ожидании зеленого сигнала светофора, он-а почувствовала, как об ее ногу, как о борт пришвартованной лодки, ударилась, подгоняемая ветром, пустая стеклянная бутылка из-под пива, и, откатившись в сторону, поелозила по мокрой грязи на асфальте.

Рядом с ней остановилась молодая мамочкой с коляской. В коляске – белоснежная «зефирка» с соской во рту. Чуть поодаль стояла молодая женщина, державшая за руку ребенка лет пяти в светло-зеленом комбинезоне и черных ботиночках.

На противоположной стороне улицы к светофору приблизилась корпулентная дама с двумя девочками-близнецами лет десяти, «по-близняшечьему» обыкновению одинаково одетыми: темно-фиолетовые курточки, черные брючки, черные сапожки.

Загорелся зеленый и она перешла дорогу, продолжая рассматривать прохожих.

Девушка лет четырнадцати: красная куртка, черные джинсы, черные сапоги.

Женщина лет тридцати: черная куртка, черные брюки, черные ботинки, черные перчатки, черная сумка.

Женщина лет пятидесяти: темно-синие джинсы, темно-серая куртка, темно-коричневые сапоги.

Женщина неопределенного возраста: черная юбка, темно-коричневая куртка, черные перчатки, темно-коричневая сумка, черные ботинки.

От силы на троих из десяти будет что-то, что не черного цвета. Не черного цвета будет строго что-то одно - либо куртка, либо брюки, либо обувь. У двоих из этих трех не черным акцентом будет самая незначительная деталь туалета, которую можно и не надевать, – шарф, шапочка или перчатки. Яркий цвет, если и встречается, то почему-то только красный, и чаще всего это будет красная куртка. Словно это сам город с его вечной сыростью, холодом, серостью и мраком постепенно провоцирует коррозию, и все вокруг – дома, тротуары, трава на обочинах дорог, одежда его жителей - со временем начинают неостановимо чернеть. Сначала у белоснежных зефирок-малышей «поражаются» ножки. Потом «чернила» поднимаются выше, по ногам, достигая поясницы – воспаляются, вспыхивают алым участки над некрозом, пока чернота не поглотит полностью. С шапочкой.

Яркий шарфик на черном остове – как венок цветов на придорожных крестах, устанавливаемых в местах ДТП со смертельным исходом.

Помещение супермаркета – словно зал прощания, если посмотреть сверху – увидишь черное озерцо.

Черный цвет – это всегда выключение всех примет, маскировка, шапка-невидимка, лучший способ избежать чужого внимания.

Черный – это как сквозь плотно сжатые зубы «Держись от меня подальше!»

Ее вопиюще дерзкая, нахальная карминовая искусственная орхидея, прикрепленная к вязаному платью цвета слоновой кости, одиноким крошечным островком, почти неразличимым, мужественно и храбро сопротивлялась подступающим со всех сторон водам черного моря. Позвонки утыканы стрелами ненавидящих взглядов, как дикобраз иглами.

- Простите, можно я за вами очередь займу? – шепотом обратился к ней немолодой сухощавый интеллигентный мужчина. – Я стою не вами, а немного подальше, через три человека от вас, но… Просто все такие одинаковые… - доверительным шепотом со слегка смущенной улыбкой объяснился он. - Боюсь не запомнить, за кем я. Буду ориентироваться на вас!

Люди, которых трудно запомнить.

Люди, которых трудно отличить друг от друга.

Люди, которых трудно заметить.

Люди, которых трудно захотеть любить.

Люди без признаков. Люди без личности.

Внутренняя потребность в красоте и украшениях реализуется только на ногтях: ногти почти у всех женщин покрыты толстым слоем гель-лака и покрыты стразами, блестками, росписями. Ногти настолько длинные, что становится не просто неудобно, почти невозможно делать что-то руками. Треугольные и острые, они уже не украшение - оружие.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

К прочтению однозначно запретить

Расплатившись на кассе, он-а посмотрела на мужчину, выбравшего ее своим ориентиром в очереди. Заметив, что он-а ищет его глазами, тот махнул ей рукой в знак благодарности за внимание – мол, я понял, вы уходите, начинаю отсчет! Он-а улыбнулась ему и вышла из магазина.

Как британская королева, как пришелец из прошлого, из другого мира, навстречу по тротуару шла пожилая леди в невероятно элегантном изысканном прямом пальто из плотной ткани винного цвета с норковым воротником. На ногах у нее были туфли на устойчивом квадратном каблуке, в руке в темно-вишневой кожаной перчатке она держала стильную бордовую замшевую сумочку. Из-под строгой лаконичной шляпки без полей цвета чуть темнее пальто, и чуть светлее перчаток выбивались упругие седые старомодные букли: фантастической даме было за восемьдесят, а, может, и все девяносто. Она ступала медленно, и было видно, что каждый шаг уже давался ей не без труда, но ее спина была безупречно прямой, подбородок поднят, а плечи расправлены. Пожилая леди шла, глядя перед собой, и этот уверенный спокойный взгляд был не менее, а то и гораздо более необычным, чем ее одежда. Подавляющее большинство окружающих сканируют пространство вокруг себя суетливым обшаривающим взглядом, одновременно озлобленным и затравленным, выискивающим в толпе объекты для ненависти и субъекты, объектом для ненависти для которых являются сами обладатели этих взглядов, лазерными лучами пронизывающими атмосферу вокруг.

Он-а вошла в кафе и села за столик: у нее была назначена встреча с ее студенческой партнером.

Партнер позвонила накануне вечером, и сказать, что ее звонок был полной неожиданностью – это ничего не сказать: они не виделись со дня суда.

Встречаться с бывшей приятельницей совсем не хотелось: во время судебного заседания, как бы он-а не была удручена и подавлена, он-а отметила во взгляде партнера откровенное нескрываемое черное злорадство, такое концентрированное, что по коже пробегал колючий озноб.

И когда партнер навестила ее в больнице после аборта, партнер тоже почти не скрывала, что пришла отнюдь не с целью поддержать, а затем, чтобы дополучить, «довысосать» до последней капли наслаждение чувством «отмщенности» за измену, - но он-а все равно расплакалась от признательности, настолько неожиданным и незаслуженным показалось ей в ее тогдашнем положении проявление чужого участия и внимания, пусть даже и откровенно лицемерного.

А после партнер исчезла: то ли удовлетворившись раздавленным видом получившей по заслугам предательницы, которую она так и не простила, то ли стремясь держаться подальше от опальной бывшей подруги сердца. И вот, спустя пять лет, партнер объявилась так же внезапно, как в свое время пропала с радаров.

За время короткого телефонного разговора партнер успела поведать, что давно живет в другом городе, в родной городок приехала в командировку и очень хочет увидеться.

Партнер не заставила себя ждать.

За те годы, что они не виделись, ее бывшая сильно изменилась: поправилась, обрюзгла, осунулась, утратила форму.

- Подпишешь договорчик? – сияя неестественно оживленной улыбкой, партнер махнула букетом цветов, и он-а мгновенно раскаялась, что согласилась на встречу.

Тщательно стараясь не выдать своей неискренности, он-а через силу улыбнулась и, взяв протянутый ей бланк и ручку, покорно написала расписку о своем согласии на вручение ей цветов.

Партнер вложила расписку в папку, которую, в свою очередь, сунула в дипломат, и протянула ей букет.

Ее коробила невыносимая фальшь образа партнера, ее наигранная легкость и непринужденность – ни легкими, ни непринужденными их отношения и общение не были - ни сейчас, ни когда-либо раньше.

- Можно принести нам шампанского, пока мы будем выбирать, что заказать, - попросила партнер официанта, тот вежливо кивнул:

- Конечно. Только подпишите сначала, пожалуйста, это, - официант положил перед ними обеими по два листа бумаги: один - стандартное разрешение на предоставление услуг заведения общепита, а второй – отказ от предоставления услуг сурдопереводчика и меню со шрифтом Брайля.

- Новые предписания специального подразделения по соблюдению прав лиц с альтернативными физическими возможностями, - разъяснил официант суть нововведения, партнер понимающе кивнула.

Забрав подписанные документы, официант выдал им меню и удалился.

Повисла неловкая пауза. Ей отчаянно хотелось соврать что-нибудь насчет того, что ей якобы срочно понадобилось уйти, а то и вовсе просто встать и сбежать, но он-а оставалась сидеть, где сидела – не из-за страха, что ее бегство будет выглядеть безумно, а из-за внезапно охватившей ее апатии.

- Хорошо выглядишь, - сделала ей неуклюжий комплимент партнер, он-а снова вежливо улыбнулась.

- Спасибо.

- Могла бы сказать, что я тоже, - пожурила ее партнер. – Но я помню, что тебя всегда воротило с души от вранья.

Он-а молча проглотила укор: партнер недвусмысленно намекала на то, что во всем признаться и порвать отношения он-а решилась лишь год спустя с того дня, как начала встречаться с Солнцем.

- Как поживаешь? – силилась завязать необременительную светскую беседу партнер. – Все бунтуешь против общества?

Становилось все противней и противней: бывают реплики, пытаясь опровергать которые чувствуешь себя глупее некуда, но оставлять без внимания которые тоже нельзя, потому что в таком случае это будет выглядеть так, будто ты соглашается с прозвучавшим утверждением, а любому нормальному человеку не может не претить соглашаться с абсурдом.

- Зачем ты хотела встретиться со мной? – с трудом подавляя раздражение, спросила он-а.

- Просто хотела увидеть тебя. Давно не виделись ведь. Я скучала по тебе. Опять не скажешь, что ты тоже?

Слава богу, принесли шампанское.

- Не хочешь спросить, что мы празднуем? – партнер жестом отказалась от услуг официанта и разлила вино по бокалам сама.

Он-а в один глоток выпила свой бокал.

- Что мы празднуем? – спросила он-а, наливая себе еще под выразительным взглядом партнера.

- Поздравь меня, я получила повышение! Теперь я - главный специалист подразделения! У меня будет довольно большая зарплата и намного больше свободного времени – мне не придется так часто ездить в командировки.

- Поздравляю! – он-а выпила второй бокал.

- А как ты? По-прежнему работаешь в редакции корректором?

Он-а вспомнила, как однажды Солнце сказал: «Люди боятся говорить правду, потому что боятся потерять отношения. Но большинство отношений не стоят того, чтобы бояться их потерять». Ее не то, чтобы задела формулировка вопроса партнера, скорее, он-а в очередной раз с какой-то тоской задумалась о том, почему она, нисколько не дорожа отношениями и не боясь их потерять, всегда была почти паталогически предупредительна с людьми и страшно боялась поставить другого человека в неловкое положение, в то время как люди, казалось бы, более чем заинтересованные в общении с ней, позволяли себе самое настоящее хамство и пренебрежение, ничуть не опасаясь лишиться ее общества.

Ей не хотелось ругаться – не столько из-за ее бесхребетности, отсутствия самоуважения и готовности без сопротивления сносить унижения, скорее, из-за бессмысленности и бесполезности подобных нравоучений: если человек способен вести себя по-хамски, это значит, что он хам, перевоспитанию, скорее всего, не поддающийся, иначе он уже перевоспитался бы сам. Кроме того, восполнение пробелов в чьем-либо воспитании не входило ни в зону ее ответственности, ни в сферу ее интересов, и он-а просто предпочитала держаться от хамов подальше, чтобы не трепать себе нервы и не тратить свое время попусту.

- А ты где работаешь? – устало и даже не пытаясь скрывать безразличия, сменила тему он-а.

- Я работаю в спецподразделении градостроительного департамента, занимающегося присвоением названий городским улицам.

- Надо же, как интересно! И в чем именно заключается твоя работа?

- Надо же, а ты, оказывается, умеешь поддерживать разговор! – снова не удержалась и съязвила партнер, явно задетая отсутствием реакции на свои предыдущие выпады, и не оставляющая попыток вывести свою собеседницу из себя, что раньше ей всегда удавалось в два счета.

- Согласно постановлениям нашего департамента, в каждом населенном пункте должен соблюдаться баланс: количество улиц, заведений культуры и гостеприимства, парков отдыха и других объектов, носящих имена известных исторических личностей мужского биологического пола должно быть равно количеству улиц с названиями в честь исторических личностей женского биологического пола. Также в каждом населенном пункте двадцать процентов улиц должны быть названы именами исторических личностей с неопределенной гендерной идентичностью. Первоначально в парламенте рассматривался законопроект, согласно которому названий всех трех групп должно было быть равное количество, однако проблема в том, что известных личностей неопределенного пола история знала немного, то есть, их имен на выделенную квоту отчаянно не хватало. Я езжу по разным городам с проверками, соблюдаются ли требования нашего департамента. Объездила уже всю страну. Интересно, конечно, очень, но и очень выматывает. Может, сделаем заказ? Ты не хочешь что-нибудь съесть? Я угощаю!

- Нет, спасибо. Я что-то совсем ничего не хочу.

Партнер покосилась на нее, но ничего не сказала. Подозвав официанта, партнер заказала себе греческий салат.

- И много нарушений ты выявила у нас в городе? – спросила он-а, партнер заметно обрадовалась вопросу и с искренним воодушевлением ответила:

- Довольно много. В гостинице имени Яниты Ружельской, например, обнаружены устаревшие таблички с изображением символических фигурок мужского и женского полов на туалетах.

- А как надо?

- Ну ты даешь! Ты действительно не знаешь? Должны быть надписи «туалетная комната с писсуарами» и «туалетная комната без писсуаров».

- Подожди, но ведь ты должна проверять названия улиц, а не таблички на туалетах!

- Да, просто это туалет в гостинице, где я остановилась, и я обратила внимание. Передам эту информацию в соответствующий департамент, мы с коллегами всегда обмениваемся своими наблюдениями.

- Ясно. А что еще? – он-а опустошила третий бокал, партнер снова неодобрительно покосилась на нее.

- На улице имени Ясны Радомирской установлены устаревшие модели светофоров с условным изображением на стекле только одной фигурки – мужского биологического пола, без фигурки женского биологического пола и фигурки неопределенного пола.

- А как выглядит фигурка неопределенного пола?

- Ты издеваешься?

- Нет. Я вправду не обращала внимания как-то…

- Женская фигурка - с треугольником, символизирующем платье. Мужская - без треугольника. У третьей фигурки должна быть половинка треугольника – логично же.

- Ясно.

- Тебе не интересно?

- Нет, что ты! Очень интересно. Продолжай! – попросила она, не веря, что, в прошлом очень проницательная, партнер сделалась настолько тугоухой и нечувствительной к сарказму.

- На Центральном железнодорожном вокзале на дверях туалета заметны буквы «М» и «Ж», закрашенные, но просвечивающие под слоем краски и хорошо видимые невооруженным взглядом. Городское общественное заведение для курения находится не в подвальном, а полуподвальном помещении, вследствие чего с улицы может быть видно лиц, употребляющих никотин посредством вдыхания дыма при осуществлении акта курения сигареты. В парикмахерской имени Ольги Сергеенко используются не соответствующие нормативным бланки договоров, в которых применяется вышедшая из употребления по причине недостаточной конкретики формулировка «разрешаю манипуляции со своей внешностью», вместо «даю согласие на внесение изменений в мою внешность посредством изменения длины и цвета волосяного покрова головы». В спортивном зале спортивного училища Олимпийского резерва были обнаружены плакаты с изображением физического лица мужского биологического пола со степенью обнажения тела девяносто процентов в позе демонстрации мачизма и микро-агрессии.

- Но ведь это все не связано с названиями улиц.

- Ну да, - согласилась партнер. – Я и сама сейчас это поняла. Но это не так принципиально. Коллеги подкинут мне свои находки, я им – свои.

- Никто не уйдет не наказанным, - улыбнулась он-а.

- Твой тон пассивно-агрессивный или мне показалось?

Партнеру принесли заказанный салат.

Пользуясь случаем, он-а попросила официанта принести еще вина – бутылка опустела.

- Я слышала, что у многих людей, перенесших то, что пришлось пережить тебе, начинаются проблемы с алкоголем, - заботливым тоном сообщила партнер.

- Послушай, я все еще никак не могу понять, зачем ты позвала меня на эту встречу? Что ты хотела от меня? – спросила он-а, не веря в собственную феноменальную «пуленепробиваемость»: ее на самом деле нисколько не задевали мелочные нападки собеседницы.

- Я хотела предложить тебе возобновить наши отношения. Вступить со мной в партнерский союз семейного типа.

- Не думаю, что мне это нужно, - продолжая поражать саму себя, не юля и не задыхаясь от страха, призналась он-а, но партнер спокойно отнеслась к ее отказу, которых раньше не терпела.

- Послушай, если ты боишься, что это как-то помешает твоей самореализации…

- Ты уж определись, кто я, по-твоему: полная неудачница, или карьеристка, занимающаяся самореализацией.

- Я, кажется, не называла тебя неудачницей!

- Да, ты просто вскользь спросила, не работаю ли я часом все эти пять лет по-прежнему всего лишь корректором в затрапезной газетенке.

- Ты параноик, ты понимаешь это?  

- Почему ты появилась именно сейчас? Тебя не было пять лет. Почему сейчас – не чуть раньше, не позже, а именно сейчас, когда истек условный срок?

- Я давно хотела встретиться с тобой, но я постоянно была в разъездах. Я физически не имела возможности для встречи. Сейчас я буду работать в офисе, буду всегда на месте. Мы уже не двадцатилетние девочки, пора задуматься о будущем. У меня хорошие перспективы для карьерного роста, я на высоком счету у руководства, я могу устроить тебя к нам в подразделение, у нас замечательные возможности для самореализации.

- Послушай, если ты еще раз произнесешь это слово, я точно взбешусь!

- Да какая муха тебя укусила? Сейчас-то что не так?

- О какой реализации ты говоришь? Что ты называешь реализацией? Переписывать таблички на дверях туалетов?

- А что называешь реализацией ты? – тон партнера стал ледяным, глаза сощурились, и без того узкие губы сжались еще больше и превратились в черту, отчего партнер стала еще более отталкивающей и непривлекательной. - Свои дурацкие писульки, полные наивной устаревшей патриархальной чуши?

На этот раз при упоминании о своей рукописи он-а почему-то не испугалась – видимо, начала уже привыкать к своей непредвиденной популярности. И даже более того: он-а вдруг поняла, что не стыдится своих заметок – он-а гордится ими, а потому ее не задевают нападки партнера-манипулятора, беснующейся из-за потери власти над своей жертвой, власть над которой когда-то была поистине безграничной.

- Автору наивной патриархальной чуши ты только предложила заключить партнерский союз семейного типа. Не автор дикой чуши предложила тебе это. Ты ему.

- Прости, но ты говоришь так, словно бы это я во всем виновата. Меня, может, тоже далеко не все устраивает в нашей жизни, но что я могу сделать?

- Ты можешь хотя бы не считать это своими жизненными ценностями и достижениями.

- И что это изменит? Что изменит мое отношение к происходящему? Ничего. Ровным счетом ничего. Я ничего не могу изменить!

- А кто может?

- Ну, уж вряд ли твои писульки могут.

Он-а снова лишь вздохнула.

- Зачем я тебе? – спросила он-а партнера. – Ты не уважаешь меня – зачем ты хочешь быть со мной?

- Я не неуважаю тебя. Я скучала по тебе. Мне тебя не хватало. Мне никто не нравился так, как ты, мне ни с кем не было так хорошо. Хотя ты и лицо с неустойчивой психикой.

Он-а болезненно скривилась от этого тона, полного покровительственного снисхождения и псевдо-дружеской иронии:

- А ты не думала о том, что мне с тобой не так хорошо?

Тоже больше не таясь и не вуалируя своих истинных чувств, партнер выдавила сквозь стиснутые зубы:

- Ты же понимаешь, что если станет известно о том, кто автор этих нашумевших писулек… И еще, раз уж мы заговорили об этом… Если станет известно о том, что ты взялась за старое, и водитель вашей редакции остается у тебя ночами без договора…

Принесли вторую бутылку шампанского. Пока официант откупоривал ее, они с партнером молча буравили друг друга взглядами.

Налив ей вина – бокал партнера так и оставался нетронутым и полным до краев – официант удалился.

Он-а выпила вино и сразу налила еще, наслаждаясь видом все сильнее сатанеющей партнера.

- Как ты будешь жить, кому ты будешь нужна, когда все вокруг узнают, что ты б*ядь и тебя все е*ут, - доведенная до белого каления, партнер уже совсем не контролировала себя.

Парадоксально, но ее партнер по-настоящему любила ее. Больной, извращенной, уродливой любовью, но настолько сильной, что была готова на любую подлость – и в отношении объекта своей любви тоже.

- А ты сама не боишься связываться с б*ядью?

- Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Я попробую сделать все, что от меня зависит, чтобы защитить тебя. Все равно вы с ним никогда больше не будете вместе. Даже если он вернется. Ты сама прекрасно знаешь, что после такой судимости, как у него, люди редко находят себе нормальную работу. К тому же за столько лет у него в жизни могло произойти все, что угодно. Он мог измениться до неузнаваемости. Его отношение к тебе могло измениться. Я думаю, тебе хватит пить.

- Я думаю, я сама могу это решить, - тоже сквозь зубы процедила он-а, допивая очередной бокал.

- Поехали ко мне, - то ли со скрытой угрозой, то ли с мольбой в голосе предложила-потребовала партнер.

В противостоянии со звездными кладбищами лиц по ту сторону зеркала-витрины крайне редко побеждает тот, кто стоит зеркалом по сторону эту. И он-а была на самом деле признательна партнеру за встречу, благодаря чему он-а сделала для себя очень важное и ценное открытие. Он-а вдруг со всей отчетливостью осознала, что зеркало – это только зеркало, и ничего более. Приспособление, чтобы видеть свое отражение.

- Я не могу поехать к тебе, - улыбнулась он-а, не удержавшись от издевательского вздоха сожаления. - У меня коты.

- Послушай, это что за пьяные выходки? Какие еще е*учие коты?

- Беспородные. Вчера взяла у соседки. Ты говорила, ты угощаешь. Еще раз поздравляю с повышением! - взяв со столика недопитую бутылку шампанского, он-а встала из-за столика и не оборачиваясь направилась к выходу.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

К прочтению однозначно запретить

 

 

Осень пахнет сиренью

 

Флакон разбился и ароматическое масло разлилось.

За окном – дождь, и ветер швыряет кроны по серому небу, выворачивает суставы ветвей, обрывает последние листья. В приоткрытое окно струится сырость со сладким пряным прелым осенним запахом, от сквозняка пляшут, мечутся язычки пламени свечи, рвутся в бой, рвутся наружу, в серость и холод, уверенные, что смогут отогреть, вернуть тепло в окоченевающий мир, осветить, отогнать подступивший со всех сторон мрак.

Останьтесь здесь, глупые! Вы сильны, пока вы внутри. «Снаружесть» разрушает. «Снаружесть» гасит. Не дает гореть, греть и светить.

Останьтесь внутри и согрейте меня. Осветите мне дом.

Помогите мечтать о том, кто лучше, чем в самых моих красивых строках о нем.

Чтобы стало неважно, что есть, и что будет, и даже, что было, - у меня было все, и это уже не отнять.

Ветер и дождь, тревожно и грустно, так грустно, тоскливо и страшно – проклятая осень! - любимая осень.

Разлитое масло пахнет сиренью. Осень пахнет сиренью.

Так сильно пахнет сиренью.

Фрагмент художественной ценностью не обладает

К прочтению не рекомендовано

 

 

Начало.

2049-2052 гг.

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДНОВЫМ НОМЕРОМ 2 (ДВА)

 

Главного специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента физическогоой лица с номером телефона 8221 11 11 02

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

 

Художественное произведение «Плохойая» обладает художественной ценностью;

 При условии соблюдения всех рекомендаций коллегии специалистов спецотдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента к изданию может быть рекомендовано;

 Рекомендованный к изданию, исправленный и улучшенный вариант, согласованный с коллегией специалистов спецотдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента, прилагается.

 

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДКОВЫМ НОМЕРОМ 3 (ТРИ)

 

Объект художественной литературы с порядковым номером 333 991 098 560 392 002 174 447 306 993 341 009 565

 

Использование фотографических изображений людей, соответствующих объективной реальности, в средствах массовой информации в рекламных целях не рекомендуется, как задевающие чувства потребителей с разными типами внешности и/или навязывающее стереотипы внешности и культивирующие эксплуатацию женского тела в качестве сексуального объекта. Для подобных целей рекомендовано использование рисованных изображений сказочных и мультипликационных персонажей, животных и неодушевленных объектов.

Имя унижает и ограничивает личность точно так же, как любые другие анкетные данные. Как можно уместить широчайший спектр характеристик личности в перечисление подобного рода ровным счетом ничего не сообщающих признаков, как биологический пол, возраст, место жительства, занимаемая должность, семейное положение, сексуальная ориентация?

Личность – это не то, кем человек работает, не то, в каком он-а училсялась в институте, не то, что можно обнаружить под нижним бельем, и не то, в какой день какого года он-а родилсялась или когда по медицинским показаниям произошел акт отсоединения созревшегоой человеческогоой младенца от проводов искусственной системы-симулятора внутриутробного развития.

В этом свете хорошей кажется идея использовать в качестве обращения к физическомуой лицу не имя, а номер телефона, который есть у каждого. Номер телефона – это не порядковый номер, это объективный фактор, ни к чему не обязывающее и предельно лишенное любого вида оценочных оттенков определение, не оскорбительное и не обезличивающее, но устраняющее все ненужные акценты, исключая тем самым возможность для любого вида дискриминации.

Как вариант, можно рассмотреть принятие каждым физическимой лицом нейтрального псевдонима: псевдоним – это своеобразное явление, культурный феномен, объект искусства, как название картины или книги, так же защищающий своегою обладателяльницу от опасности ущемления в егоее правах и оскорблении чувств.

Я – это не первичные половые признаки. Я – это не табличка на двери моего кабинета. Я – это не цифра в графе «возраст» и не щепотка букв в графе «имя» в паспорте! Я – это я!

Эти смешные старые романы, культивировавшие образ Человека-Жены и Женщины-Матери. Женщина – это, прежде всего, личность, заинтересованныйая в самореализации, право на которую общество обязано емуей предоставить. Он-а вправе отказаться от всего, что ограничивает егоее свободу, егоее потенциал. Лицо женского биологического пола – не вещь, не объект сексуальной эксплуатации лицами мужского биологического пола, не биологический инкубатор для вынашивания и выхаживания других физических лиц, не достигших совершеннолетия, не физическийая лицо, исполняющийая обязанности обслуживающего персонала.

Настоящим камнем преткновения стали, конечно, окончания слов. Так уж исторически сложилось, что слова в русском языке имеют категорию рода, уйти от которой очень и очень трудно, - именно вокруг этой проблемы и разгорелась основная полемика создателей новой гендерно-политкорректной нормы языка.

Чтобы избежать дискриминирующих «мужских» и «женских» окончаний, было предложено ввести универсальную форму, не содержащую указаний на пол объекта. В качестве одного из рабочих вариантов рассматривалась следующая схема: части речи - местоимения, глаголы, краткие прилагательные - форма женского рода которых образуется путем добавления «женского» окончания к форме мужского рода с нулевым окончанием, предлагалось писать с окончанием через дефис – с целью предупреждения омонимии, то есть, полного совпадения новой универсальной формы с вытесненной формой женского рода: он-а бежал-а. Предложенную форму рекомендовалось использовать в отношении представителей всех гендеров: Михаил бежал-аМария бежал-а.

Однако более радикально настроенные апологеты принятия гендерно-политкорректной нормы возражали против описанной схемы, утверждая, что отделение дефисом – это дополнительный акцент, еще больше усиливающий эффект «от-стояния» «женской» формы от «мужской», что казалось им недопустимым, поэтому данный вариант правописания в качестве новой грамматической нормы официально так и не был принят, несмотря на довольно распространенное употребление этой универсальной формы многими авторами публицистических и художественных произведений.

Что же касается тех случаев, когда формы женского и мужского рода прилагательных, глаголов, причастий и местоимений образуются разными окончаниями, что делает образование универсальной формы по выше приведенной формуле невозможным, - универсальную форму таких слов предлагалось образовывать путем присоединения одновременно обоих окончаний, которые следует писать слитно: он-а бегущийая.

Противники устаревшей языковой нормы настаивали на изменении очередности, требуя написания окончаний бывшего женского рода вперед «мужских» – бегущаяий, однако из-за сложности произношения такой формы от нее вынуждены были отказаться. К тому же образование универсальной формы слов из первой группы по этой схеме было бы невозможно: он-а – окончание женского рода в этом случае нельзя поставить вперед нулевого окончания мужского рода, а существование в языке двух разных формообразовательных матриц нежелательно.

Весомым доводом стал так же тот аргумент, что универсальная форма, образованная по схеме «мужское окончание + женское окончание» оказывалась, по сути, похожей на вытесненную форму бывшего женского рода, и что хотя окончание женского рода в данном случае и идет после мужского, но, в итоге именно оно в конечном счете образует слово и «вбирает» в себя мужскую форму.

Новую универсальную форму изначально предлагалось использовать только в отношении людей, однако некоторые приверженцы нового гендерно-политкорректного языка считают целесообразным использование новых форм даже в тех случаях, когда речь идет о животных или неодушевленных предметах: кот-а пушистыйая, гор-а высокийая, сыр-а твердыйая.

Одно время рассматривалась также идея полной отмены окончаний, однако в таком случае многие существительные приобрели бы вид бывшей формы мужского рода: гор (гора), рек (река), душ (душа), - поэтому такой вариант правописания широкого распространения не получил, хотя и используется некоторыми авторами, и считается одним из вариантов нормы.

Использование окончаний формы среднего рода в отношении людей было объявлено недопустимым: вместо них предлагалось так же использовать новую универсальную форму: физическийая лицо.

В каждом населенном пункте должен соблюдаться баланс: количество улиц, заведений культуры и гостеприимства, парков отдыха и других объектов, носящих имена известных исторических личностей мужского биологического пола должно быть равно количеству улиц с названиями в честь исторических личностей женского биологического пола. Также в каждом населенном пункте двадцать процентов улиц должны быть названы именами исторических личностей с неопределенной гендерной идентичностью. Первоначально в парламенте рассматривался законопроект, согласно которому названий всех трех групп должно было быть равное количество, однако проблема в том, что известных личностей неопределенного пола история знала немного, то есть, их имен на выделенную квоту отчаянно не хватало.

 

 

Другие материалы в этой категории: « Наработа

Дополнительная информация