Тебя кто-нибудь просит?

 

 

С огромным трудом она едва втиснулась в салон такси и грузно развалилась на заднем сиденье.

Ох черт, совсем худо. Совсем-совсем дело дрянь.

Стекла мгновенно запотели - она бросила быстрый испуганный взгляд в зеркало заднего вида: водитель заподозрил что-нибудь? Малейшее движение, малейшее сдавливание было чревато извержением, поэтому нужно было постараться расположиться так, чтобы поменьше тревожить свои переполненные внутренние резервуары. Она казалась себе совершенно неподъемной и не на шутку опасалась, что машина просто сядет на брюхо и не сможет сдвинуться с места. Как пышущее из кадушки тесто, заполняла она собой пространство, собственное тело грозило расплющить позвоночный столб и органы.

Машина резко затормозила на светофоре, дернулась, и ее плотная перенакопленная субстанция, булькнув и всколыхнувшись всей своей густой киселеобразной массой, выбросила вовне небольшой протуберанец энергии. Она увидела в зеркале, как остекленели глаза таксиста и отяжелели его руки на руле. Того и гляди уснет прямо на ходу, чееерт!

Загорелся зеленый и такси медленно тронулось с места. Костистыми, как у скелета, пальцами она протерла запотевшее окно и посмотрела на свое отражение на стекле. Черные провалы глазниц, глубокие впадины щек, огромные влажные блестящие глаза: натурально череп, обтянутый кожей - как же все это не согласуется с ее ощущением себя как гигантского приемника энергии, от тяжести которого крошились колени.

Стараясь поменьше шевелиться, она осторожно достала из кармана телефон и набрала нужный номер. Снова длинные гудки - да что там у них происходит? Уже третий день подряд ей никак не удавалось дозвониться до новоиспеченной жены своего родного брата. Ребята недавно поженились, она не смогла вырваться к ним на свадьбу и отправила свой подарок по почте. Не бог весть что: комплект красивого постельного белья, умилительные домашние пижамки и еще кой-какие мелочи - но она долго искала все это по магазинам, вдумчиво выбирала, чтобы угадать и угодить, а не лишь бы отделаться. С нетерпеливым предвкушением она ждала ответной реакции, необязательно захлебывающегося щенячьего восторга, но хотя бы искорки удовольствия в чужом голосе: ради этого ведь и старалась. Она следила за собственным отправлением на сайте, и увидев сообщение, что ее посылка дошла, едва сдерживая радостное возбуждение, сразу же бросилась к телефону: "Беги скорей на почту!".

"Да, спасибо! Класс! Уже бегу", - неубедительно изобразила бурное оживление по этому поводу ее новая родственница.

Она попыталась убедить себя, что услышанная неискренность ей только померещилась, но защитные экраны самовнушения трещали под давлением напирающего на них понимания, что голос в трубке телефона был не просто не впечатленным - то было равнодушие самой межзвездной пустоты. Несколько дней она ждала, что ей перезвонят. Хотя бы из вежливости поблагодарят. Черт с ней, с благодарностью, хотя бы поставят в известность, что подарок получен. Так и не дождавшись звонка, начала обрывать телефон сама, и вот три дня ей не отвечают ни брат, ни его юная женушка.

Гудки в трубке звучали так долго, что когда раздалось неожиданное и уже нежданное "алло", она успела настолько погрузиться в свои мысли, что даже забыла, кому и зачем звонит.

- О, привет! А чего вы не отвечаете, три дня дозвониться не могу? Я уже даже начала беспокоиться, не случилось ли чего?

- Прости, мы были очень заняты. Тут после свадьбы то одно, то другое, суета сует и кутерьма кутерьм, сама знаешь, как это бывает…

- Ничего страшного. Я просто хотела узнать, забрала ли ты посылку, - до чего же это жалко: так откровенно выпрашивать крупицы чужого внимания!

- Эээ… посылку? А, да! Все ооочень круто! Спасибо! Нам все ооочень понравилось! Ты прости, пожалуйста, я на работе и не могу сейчас говорить!

- Да-да, извини, созвонимся позже!

Засунув телефон назад в карман, она снова мельком глянула в зеркало заднего вида, пытаясь определить, как много слышал таксист, ставший невольным свидетелем ее унижения. Водитель рассеянно смотрел на дорогу перед собой, совершенно безучастный ко всему на свете.    

Машина остановилась у здания редакции. Расплатившись, она с ужасом приготовилась выходить - продавливать, протискивать себя сквозь узкий проем двери, конечно же, в панике испуская все новые и новые дозы энергии: когда, выбравшись, наконец, наружу, она обернулась и посмотрела в салон, то увидела, что молодой мужчина, завалившись на соседнее пассажирское сиденье с открытым ртом, спит сном, больше похожим на полную потерю сознания. Точнее больше похожим на кому. Чееееерт...

Этот патологический сон продлится несколько часов. Когда молодой человек очнется, его будет мучительно рвать весь вечер, а может быть, даже пару дней, после чего еще с неделю он будет отходить от передозировки и чувствовать себя разбитым. Состояние перенасыщения энергией он ошибочно примет за ее потерю и вместо того, чтобы расходовать это топливо, большие запасы которого вызывают серьезную интоксикацию, будет "беречь силы" и "восстанавливаться", лежа в кровати и по возможности не двигаясь, - и накапливая все больше и больше ненужных отравляющих мощностей.

  

*******

 

- Ты отлично выглядишь! - похвалила она новую стрижку секретарши редактора, входя в редакцию.

- Да ладно тебе!

- Нет, на самом деле, очень классно! Тебе идет! Ты очень красивая!

- Ну хватит, правда! Ты что, лесбиянка? - смущенно хихикнула девушка и, взяв со стола пачку сигарет, встала и вышла в курилку.

Чужие интерпретации - это нечто совершенно невообразимое. Человек может обвинить ближнего своего в чем угодно, при этом, что самое невероятное, он не обманывает сам себя: утверждая, что ты - верблюд, он на самом деле видит у тебя горбы и копыта. Он действительно их видит.   

- Можно тебя на минуточку? - прекрасно понимая, как отталкивающе звучит этот ее заискивающе-просительный голосок, но ничего не в силах с этим поделать, она осторожно тронула проходившего мимо главного редактора за рукав стильного дорогого пиджака.

Подавив, это было заметно, раздражение, редактор кивнул: "Да-да, конечно!". Они прошли в его красивый дизайнерский кабинет. Сев за свой стол и поправив модные очки, молодой человек внимательно посмотрел на нее. 

- Я хотела с тобой поговорить... Попросить тебя… Этот наш новый внештатник… - редактор добросовестно пытался скрывать скуку, но того, как он снова и снова глотает зевоту, она не могла не замечать, а потому старалась говорить быстрее и бойче. - Он так переживал за свой репортаж, который он прислал тебе… Ему очень нужна работа: у него нет родителей, погибли в аварии, и он в одиночку растит своего несовершеннолетнего брата, хотя ему самому только-только исполнилось восемнадцать… 

Старательно делая вид, будто все озвученное ею - пустяк, не стоящий внимания вообще и не особо волнующий ее саму в частности, который и вспомнился-то ей как бы между делом, - она тараторила, с досадой осознавая, что замаскировать свое небезразличие у нее выходит из рук вон плохо: в ее голосе откровенно звучали слезы.

Вот же дура! Какая же она дура!

В следующее мгновение, не веря собственным ушам, она услышала свой собственный голос:

- Если редакция не может позволить себе еще одного сотрудника, можешь перевести меня на полставки и на полставки взять его. 

Неужели она сказала это? Она внутренне содрогнулась от нелепости этого своего непрошенного, необъяснимого и донельзя странного альтруизма. Брови редактора в изумлении взметнулись над стеклами очков:

- Почему ты так о нем печешься?  Что за подвижническое самопожертвование ради постороннего человека? Или ты его знаешь? Вы знакомы?

Она отрицательно мотала головой.

- Или он... твой любовник? - недавнюю неодолимую сонливость редактора как ветром сдуло: его натасканные журналистские сканеры, безошибочно распознающие даже самые легкие нотки скандала, активно считывали с ее лица интересующую его информацию.

Предвкушая горячую жареную сенсацию, которую можно будет эффектно преподнести на ближайшей корпоративной посиделке, молодой человек даже чуть подался вперед с жадным беззастенчивым азартом старой злорадной сплетницы.

- Я все понял! Теперь все встало на свои места!

- Что за глупости!

- Почему глупости?

- Я ему в матери гожусь!

- Ты старше его всего лет на пять! Колись, я никому не скажу!

- Мы с ним не любовники!

- Да ладно тебе! Ну расскажи!

- Я клянусь, мы едва знакомы!

Редактор покивал головой с видом человека, делающего вид, будто верит услышанному.

- Все с тобой ясно, - протянул он, откидываясь обратно на спинку кресла. - Послушай, сейчас реально нет возможности взять на работу нового автора и, если совсем честно, нет и нужды в этом. Но если для тебя это так важно, я могу взять его на полставки: раз ты сама выразила согласие перейти на полставки.

Отступать уже было поздно, и она поблагодарила своего начальника.

- Если не секрет, зачем тебе это надо?

- Да ни за чем! Просто… жалко.

- Мать Тереза, что ли? Земля большая, всех не нажалеешься!

Она вышла из кабинета редактора с чувством острого недовольства собой. Сидя за компьютером в комнате журналистов, она всей поверхностью спины ощущала на себе недоумевающие взгляды коллег и их тихие перешептывания: сомнений не оставалось, все уже знали, о чем они говорили с главредом в его кабинете. 

Пару часов спустя молодой человек, за которого она ни с того, ни с сего так внезапно заступилась, знакомился со своими новыми сослуживцами. На вопрос, какой из свободных столов он хотел бы занять, он с некоторой поспешностью выбрал тот, что был подальше от ее рабочего места. Она надела наушники, включила музыку и постаралась сосредоточиться над текстом, над которым без особого успеха работала уже второй день. Время между тем приблизилось к обеденному перерыву, и все начали дружно собираться в редакционную столовую. Переодевшись в туалете в спортивную форму, она решила совершить пробежку - терпеть стало совсем невмоготу.

Медленно, чуть переставляя ноги, она бежала по тротуару в сторону парка. Бежать. Бежать. Нужно как можно больше двигаться: впрочем, чтобы израсходовать всю свою энергию, ей пришлось бы обежать земной шар по экватору - человеческое тело не рассчитано на такие нагрузки. Вес она теряет в гораздо более критических масштабах, чем проклятые энергетические запасы.

Впереди показалась мамочка с коляской, да еще и с близнецами - о, господи, спасибо! Присмотрелась внимательнее: да, так и есть - молодая девушка с потухшим взглядом и безвольными руками на ручке двухместной коляски, размером больше похожей на танк.

Аккуратно. Главное, не переборщить. Сдерживая напор, она направила поток на сутулую фигуру. Забавно всякий раз наблюдать чужое переживание этого состояния: когда первоначальные ошеломленность и недоумение постепенно сменяются непередаваемым удовольствием. Глаза незнакомки распахнулись, спина выпрямилась. Может, еще немного? Пожалуй - она вытолкнула в сторону матери близняшек еще небольшой пучок протоплазмы.

Как хорошо, до чего же хорошо: от облегчения стало возможно дышать чуть глубже.

- Привет, любимый! Мы с детками гуляем. Да, у нас все в порядке. Все просто отлично! Свежий воздух творит чудеса -  я чувствую себя потрясающе! Такой прилив сил! Да, не волнуйся за нас, делай свои дела, я справлюсь сама, - пробегая мимо, она услышала, как молодая мамочка, с легкостью толкая коляску одной рукой, разговаривает по телефону.

Она удовлетворенно улыбнулась. Кому? Кому еще бы слить излишки? Парочка с отсутствующим видом - у них у самих энергии с лихвой, у девушки так уже и вовсе вовсю начался процесс заболачивания, появился характерный гнилостный запах: маленькая жадина, похоже, вообще никогда в жизни не делилась своей энергией ни с кем, иначе откуда в столь раннем возрасте такие серьезные нагноения? Мальчик рядом с ней тоже держит свои запасы при себе - не от жадности, из-за понимания их ненужности. Пожилой мужчина - ему явно давно уже не надо. Женщина лет сорока - она сама задавит своими отложениями кого угодно, ее спрессованная могучая энергия кирпичной кладкой намертво замуровала свою носительницу в себе, там уже все совсем безнадежно. Школьники. О, на баскетбольной площадке целая толпа! Счастье!

Она подбежала к группе подростков. Сдерживаясь из последних сил, чуть расслабила клапаны, не направляя потоки, а просто спуская их, как вдруг перенапряженные внутренние блокаторы не справились и разжались полностью, каналы распахнулись и из нее хлынуло, как сквозь открытые затворы плотины во время холостого весеннего водосброса.

- Ты, мудак, какого хрена! Смотреть надо, куда прешь! - монотонный размеренный гул парка взорвал агрессивный крик.

Два парня лет пятнадцати взъерошенными петухами наступали друг на друга, выкрикивая ругательства и оскорбления. Их мгновенно окружило плотное кольцо любопытных зрителей, питающихся конфликтами, как воннегутовские гармониумы колебаниями поверхности своей иногалактической планеты. Какое-то время мальчишки просто орали друг на друга, как вдруг зачинщик свары бросился на противника и начал остервенело колотить свою жертву кулаками и ногами. Несколько человек попытались расцепить их, но в одно мгновение тоже оказались вовлеченными в свалку.

Это все она. Слишком много энергии.

В голове гудело и звенело от ощущения легкости и нечеловеческой усталости. Казалось, сил не осталось даже на дыхание и сердцебиение, однако кран, этот вечно текущий кран, из которого сочилась энергия, разрывающая ее на части, - этот кран уже начал снова наполнять ее. Медленно, но неостановимо, сил будет становиться все больше и больше, пока опять не начнет выбивать все крышки. Чем больше отдаешь, тем больше поступает. Чем больше поступает, тем больше отдаешь. Чертов замкнутый круг.

Словно сквозь туман она видела, как к баскетбольной площадке сбегаются люди. Она поплелась назад в редакцию.

 

*******

 

Переодеваясь в туалете, она видела в окно баскетбольную площадку, возле которой, разбрасывая вокруг себя синие, как ошметки жидкого огня, всполохи мигалок, стоял микроавтобус "Скорой помощи".    

Нет. Господи, пожалуйста, нет!

Вернувшиеся из столовой акулы пера толпились у окна в комнате журналистов:

- Ты ведь только что из парка? Не знаешь, что там стряслось? - посыпались на нее со всех сторон вопросы, в ответ на которые она лишь отрицательно качала головой.

Как ни старалась она сконцентрироваться, доделать начатую работу она так и не смогла, смирившись с тем, что придется дописывать статью на выходных. Коллеги оживленно обсуждали совместные планы на вечер: была пятница, все хотели сходить куда-нибудь выпить. Остановились в итоге на новом баре в центре города. И только когда все ушли и в опустевшем помещении стало совсем тихо, она поняла, что ей никто не предложил пойти со всеми.

Да и ладно, она и не собиралась, нету настроения, кроме того, она планировала навестить после работы своего соседа в больнице. Стараясь не смотреть в окно с видом на баскетбольную площадку - господи, пожалуйста, умоляю тебя, нет! - она выключила компьютер и вышла на улицу.

Журналисты шумной взбудораженной стайкой толпились на тротуаре в ожидании такси. Молодой человек - ее стараниями новый штатный работник их журнала - быстро отвел взгляд, сделав вид, что не заметил ее. Чтобы не проходить мимо развеселой компании, она развернулась и пошла в другую сторону, хотя ей нужно было в обратную.

Таксист, что привез ее на работу утром, так и спал в своей машине. 

Совсем-совсем не хотелось никуда тащиться, хотелось домой, но она пристыдила себя: в больнице и без того одиноко, тревожно, хоть волком вой, а уж когда еще и никому нет до тебя дела, становится совсем беспросветно все. Она зашла в магазин и купила больному соседу сок и фрукты.

- Послушай, зачем ты ко мне ходишь? Тебе что-то нужно? Ты что-то хочешь от меня? - молодой парень с явной неохотой оторвался от игровой приставки при ее появлении.

Сосед говорил шутливым тоном, но в его голосе отчетливо слышались гаденькие - и гадливые - уличительные интонации. Она совершенно опешила и не нашлась, что сказать.

- Ты хочешь, чтобы мой отец пристроил тебя на работу к себе на фирму? К нему сейчас многие просятся, зарплаты у них конские! Или ты влюбилась в меня? У меня тоже есть кое-что конское! 

Чувствуя, как краска заливает лицо, лоб, шею, ушные раковины и даже кожу под волосами, задыхаясь от пошлости и гнусности инсинуаций своего собеседника, обиды от вопиющей чужой неблагодарности и испепеляющего сожаления об этой своей глупой инициативе, она начала неуклюже отшучиваться и оправдываться, что просто-напросто хотела поддержать, давние соседи все же, не совсем чужой человек ведь, жалко… Посидев еще немного, чтобы своим скоропостижным уходом-бегством не выдать того, насколько она задета, она попрощалась и вышла из палаты: натужный обмен дежурными клише сделался совсем невыносимым. 

Она брела домой по вечернему темному городу, чувствуя, как снова начинает наливаться тяжестью. Как забытая, засохшая до состояния окаменелости конфета в старой пустой жестяной коробке, в голове болталась и звякала одна-единственная мысль - дурацкая детская "дразнилка": жалко у пчелки, жалко у пчелки, жалко у пчелки...

Сколько она себя помнила, она всегда была такой. В детском саду она читала сказки всей группе, поправляла соскользнувшие одеяла у спящих, утешала упавших, помогала отчистить одежду запачкавшимся - маленькая мама, всех опекающая, за всех переживающая, докучливая и раздражающая своей заботой.

В детстве у нее была коллекция чудесных красивых открыток с оригинальными, не растиражированными сюжетами. Это было самое драгоценное ее имущество, клад из тех детских сокровищ, которые взрослому взгляду покажутся совершенной безделицей, но которыми ребенок дорожит едва ли не больше всего на свете. И вот однажды, обмирая от ужаса от предстоящего лишения и предчувствия чужого ликования, она разделила свою коллекцию на две равные части и подарила их двум подружкам в саду: те давно смотрели на ее волшебные картинки голодным вожделеющим взглядом.

Чем больше пожертвование - тем больше объем восполняемого: она сама развила в себе свою гипер-компенсацию.

Восхищенные подружки какое-то время, далеко, впрочем, не такое продолжительное, как мечталось, рассматривали открытки, хвастали другим ребятам и обменивались друг с другом. Но уже вечером по пути из сада домой она увидела, как по шоколадной мути лужи кружат - случайно оброненные? намеренно выброшенные? - ее размякшие до состояния грязной тряпочки картонки, на одной из которых еще угадывалось розовощекое улыбающееся личико Снегурочки в кокошнике - крошечный, сверкающий блестками осколок сказки посреди кромешной бескрайней унылой прозы осенней реальности.    

Производители триллеров и хорроров по инерции штампуют уже давным-давно не леденящие кровь истории про вампиров, не заметив, как пришло время создавать новый фольклор и начинать бояться новых чудовищ. В голодные годы нет ничего страшнее образа грабителя, разворовывающего и без того скудные сусеки. Но на смену эпохе вечной тотальной нужды давно пришла эра колоссального перепроизводства с ее пресыщением и смертельной утомленностью изобилием. Скопидомство сменилось безудержным судорожным стремлением к добровольной аскезе - в современном мире люди соревнуется, кто от большего объема благ откажется. Ненасытный вампир вытеснил из томных девичьих эротических фантазий принца на белом коне.

Фигура донора, дарителя, непрестанно дающего, насильно всовывающего, навязчиво впихивающего, назойливо предлагающего - вот что сегодня вызывает подлинный страх и ужас. Никому не нужна лишняя энергия, у всех запредельный переизбыток своей.

Она свернула на свою улицу. Уличный фонарь освещал площадку перед ее домом, своим безжалостным светом лишая всяких шансов не увидеть валявшуюся у мусорных контейнеров хорошо знакомую большую сумку: именно в этой сумке она отнесла сегодня утром многодетной соседке, матери-одиночке, купленную ею детскую одежду и игрушки. Сумку распотрошили: зияющая прорезь расстегнутой молнии и ввалившиеся бока делали ее похожей на огромную рыбину со вспоротым брюхом. Из кучи разбросанных на земле детских вещей торчали уши тапок-"зайцев".

В почтовом ящике в подъезде ее ждало почтовое извещение: ее посылка вернулась назад, за ней так никто и не пришел.

Войдя в квартиру, она налила себе вина и включила компьютер. Бесстрастно пробежала глазами сообщение от редактора: "Сегодня в парке у нашей редакции произошла чудовищная массовая драка. Двое подростков сейчас в реанимации. Неизвестно, что спровоцировало это безобразие: завтра с самого утра дуй в больницу, потом в полицию и попробуй что-нибудь выяснить!". 

Дрожащими пальцами она написала, что не сможет, потому что заболела. Не чувствуя ног, она прошла к дивану и опустилась на него. Если вообще-вообще не двигаться, то в ее случае энергия накопится очень быстро. Уже через неделю она загустеет, станет склизкой и студенистой, появится тошнотворное зловоние тухлятины. К концу второй недели начнется процесс затвердевания, и вскорости злосчастный концентрат станет тверже бетона. И наконец-то станет блаженно все равно.

Даже если очень попросить, ни желания, ни возможности дать уже не будет. 

Три, максимум четыре недели, всего три-четыре недели полежать, не двигаясь.

Давно пора было сделать это.

 

 

Другие материалы в этой категории: « Руссо туристо Смотритель шлюза »

Дополнительная информация