Мама-медведица

 

 

Маленькая мамочка в панике металась вокруг потревоженного гнезда. Новорожденные детеныши-«семечки», еще без шерсти, с тонюсенькой прозрачной красной кожицей, слепые, лишенные укрытия, беспомощно шевелили микроскопическими лапками. Такая же беспомощная, мама-хомяк бросалась то к одному из них, то к другому, принималась тащить куда-то, оставляла на полпути, возвращалась за следующим, так же бросала и лихорадочно возобновляла поиски чего-нибудь, чем можно было бы закрыть своих микроб одновременно всех сразу.

Я чистила их клетку и нечаянно сдернула салфетку, которой хомячьи младенцы были заботливо укутаны своей родительницей. Я смотрела на разрушенное гнездо и семейство, которое все поместилось бы на детской ладони, и понимала, что существование целого микро-микрокосма целиком и полностью зависит от меня. Я могу лишить их еды, дома, друг друга и даже жизни: крошечные живые сущности были полностью во власти исполинской, во много раз превосходящей силы. Окажись которая недоброй - не миновать беды. Спасти свое потомство мама-малышка не смогла бы никак, несмотря на все ее огромное желание этого, невместимое в ее разрывающееся от ужаса материнское сердечко размером с головку булавки.  

*******

Она была на редкость некрасивой. Деревенская, невысокая, метр пятьдесят, вряд ли сильно выше, коренастая. Не изящная, не женственная. «Мама-медведица». 

Но ощущение некрасивости возникало даже не столько из-за внешности. А из-за ее удручающей забитости. Из-за ее понимания и кошмарного с этим  пониманием смирения, что, ничем не примечательная, внимания она ничем привлечь не может, а потому на него и не претендует.

Страшно не люблю вида чужой неполноценности, не люблю, когда кто-то страдает от своего несовершенства, ненавидит себя, завидует окружающим, или, как она, уже даже не переживает по этому поводу. Мне невыразимо жаль. Но мое сочувствие, граничащее с отчаянием, не лишает меня возможности видеть чужую ущербность и понимать, что кто-то - тебе никуда не деться от этого понимания - проигрывает эволюционный кастинг. Не я в этом виновата, но я злюсь на себя за это свое знание о ком-то другом. Не люблю ощущать свое превосходство и не испытываю ни малейшего злорадства, обладая чем-либо, чего нет у остальных. Никакого духа соперничества, желания во что бы то ни стало превзойти всех, растолкать всех локтями, пройти естественный отбор и оказаться на вершине пищевой цепи, во мне нет.

Не хочу никого есть, не хочу, чтобы ели меня. Не хочу участвовать во внутри- и межвидовых гонках. Все это как-то нестерпимо ниже человеческого достоинства.

Мне бы понравился мир, в котором у каждого было бы все, что ему нужно для счастья - ничуть не жалко.

Мы лежали в одной палате в Перинатальном центре. Она украдкой наблюдала за мной - я то и дело ловила на себе ее взгляды. Было видно, что она ужасно робеет передо мной, красивой, взрослой и самостоятельной: я не нуждалась в помощи медперсонала и прекрасно справлялась со всем сама. Более того, я пренебрегала многими предписаниями, потому как, опытная мама второго ребенка, уже знала абсурдность и ненужность многих безнадежно устаревших и дискредитировавших себя врачебных рекомендаций. Поэтому я настойчиво просила доктора выписать нас с новорожденным сыном уже на третий день после кесарева сечения - был канун нового года, и я рвалась домой к своей маленькой старшей дочурке.

Обрастанию бытом в палате я бескомпромиссно сопротивлялась. Я была тут временно, и чем меньше будет этого «временно», тем лучше. Ни знакомиться, ни общаться мне не хотелось, мне хотелось только одного - домой и чтобы все мои дети были со мной. Я слишком скучала и тревожилась о дочке, чтобы волноваться еще и по поводу моей случайной сокамерницы - это была не моя зона ответственности.    

Моя соседка в друзья тоже не набивалась, хотя сидела без дела: ее недоношенная кроха пару первых дней оставалась в инкубаторе. Тоже мальчик, совсем маленький, еще меньше моего миниатюрного Ромашки, и похожий на старую лежалую морковочку - сморщенный и такой же темно-оранжевый.

*******

Третьей в нашей палате была невестка главврача Перинатального Центра.

Ее прооперировали на день позже меня. Лежа на своей кровати в реанимации, я наблюдала, как хрупкие медсестры и врач-анестезиолог втроем с трудом пытаются переложить с каталки на койку голое колышущееся китовье тело, которое даже не пыталось хоть немного помочь медперсоналу, а только охало, ахало, стонало и инертно позволяло перетаскивать себя.

Свекровь этой нашей соседки, а также другие врачи и медсестры заходили к нам в палату по нескольку раз на дню. В упор не замечая нас с «мамой-медведицей», делегации направлялись прямиком к вип-клиентке. И хотя я в опеке не нуждалась, подобное разделение пациентов на более и менее значимых вызывало во мне жуткое бешенство, тем более, что «маме-медведице» помощь нужна была. Но все ее попытки обратиться за советом игнорировались с самым хамским пренебрежением: «Я не ваша медсестра (врач), придет ваша медсестра (врач) - к ней и обращайтесь!». Повлиять на ситуацию я никак не могла: не призывать же к совести толпы взрослых, пожилых уже даже, почтенных и вроде как интеллигентных с виду людей. Все, что я могла - постараться об этом не думать и как-то всего этого не видеть.

Не стесняясь ни нас, соседок, ни сотрудников больницы, невестка большой роддомовской начальницы ходила по палате в просторной, как пододеяльник, исстиранной больничной хламиде, в прорезях которой колыхались, то и дело вываливаясь наружу, увесистые шары грудей, чему их обладательница не придавала ни малейшего значения. Сверху она накидывала халат, который не застегивала, между ног зажимала запачканную кровью пеленку, та не падала даже при ходьбе, надежно зафиксированная внушительными колоннами ног.

Своего совершенно незаслуженного привилегированного положения она тоже ничуть не смущалась. К «маме-медведице» она обращалась, как хамоватая барыня к крепостной девке: задавала ей бестактные вопросы, не выслушивая ответов и перебивая, посмеивалась над ней и беспардонно эксплуатировала, то и дело обращаясь с разными просьбами, которые «мама-медведица» с заискивающей услужливостью тот час же бросалась выполнять.

Так же даже не пытаясь запахнуть на груди халат, «вип-мать» жаловалась своим многочисленным посетителям на то, что ей больно и тяжко, и снова и снова требовала забрать у нее ребенка. Доктора извиняющимся тоном терпеливо объясняли, что согласно новым правилам детей забирают только в первый день, и только если мать находится в реанимации, в остальных случаях новорожденные находятся с матерями с момента рождения постоянно. Да и дома теперь уже придется быть с ребенком сутками напролет, надо привыкать. И издалека, окольными путями, деликатно намекали, что неплохо бы надеть нижнее белье и воспользоваться женскими средствами гигиены. Пропуская подобные замечания мимо ушей, соседка продолжала ходить по палате со свисающим из-под короткой мятой ночнухи окровавленным рыжим «хвостом».

Превозмогая боль, я каждое утро натягивала на себя специальный бандаж и переодевалась в красивый домашний костюм. Я не могла позволить себе выглядеть плохо перед сыном. Перед мужчиной. Я хотела нравиться своим детям.

Нравиться приятно.

Ночами ребенок расхристанной кустодиевской красавицы надрывался в кроватке по добрых полчаса, прежде чем его мать, словно бы надеясь, что младенец как-нибудь покормится и успокоится сам, не вставала, наконец, к нему, в голос матерясь и проклиная все на свете.          

Я гладила игрушечные пальчики спящего на подушке рядом сына и клялась себе, что завтра точно уйду, несмотря ни на что. Отпустят, не отпустят, выпишут, не выпишут, уйду и все, не тюрьма ведь. Вещи сложены. Давно уже. 

*******

Сын спал на моей кровати с очень деловым видом: лежа на боку, подбородок вздернут, тельце абсолютно расслаблено. Крошечное существо чувствовало себя в безопасности, оно не опасалось огромной, во много раз превосходящей силы - эта сила была восторженной, любящей и готовой пожертвовать собственной жизнью ради него. Я уверена, что ребенок чувствует материнскую любовь каждой клеточкой кожи так же, как еще совсем недавно чувствовал тепло вод, в которых он зарождался.

Я маялась от скуки, я была единственной пациенткой роддома, которая листала глянцевые журналы от нечего делать. Все вокруг с азартом сетовали по телефону мужьям и матерям на усталость и отсутствие возможности выспаться и отдохнуть.

Мы с сыном вообще произвели своеобразную мини-сенсацию, мой лечащий врач говорил, что я стала первой в его практике матерью, которая попросила не уносить ребенка после операции, а оставить его вместе с ней в реанимации. Сынишка не плакал, не беспокоился - «о, а тут, оказывается, есть ребенок!» - удивлялись тишине все, кто входил к нам в палату. Ухаживать за ним мне было совсем не тяжело.

Уже в первые минуты своей жизни он лежал с широко распахнутыми глазами, и хотя существует версия, будто новорожденные не видят, казалось, что сын внимательно рассматривал все вокруг себя с совершенно очевидной предрасположенностью к тому, чтобы увиденным быть довольным. И на этот мощный поток тепла и искренней симпатии к миру невозможно было не ответить взаимностью, возле нас останавливались и, как завороженные, на время замирали буквально все - врачи, медсестры, санитарки: «Ой, какой тут Ромашка!..».

Есть те, кто приходит в этот мир быть любимым. Потреблять чужое доброе отношение как должное, как нечто само собой разумеющееся, требовательно, жадно, без меры, без благодарности, без отдачи, без удовольствия и чувства насыщения.

Сын явно появился на свет для того, чтобы охотно любить окружающий мир. Спустя четыре года подаренные ему на день рождения сто рублей он без раздумий с легкостью предложит сестре, заприметившей в магазине «такого необычного-необычного», аккурат сторублевого хомяка, от покупки которого бабушка отговорит их не без труда: дома и так уже десяток хомяков…  

Я не могла расстаться с сыном ни на секунду. С ним было необыкновенно спокойно и хорошо. С первым ребенком я была сплошным сгустком тревоги. Не знаю, кто кого заражал нервозностью - я, начинающая, ни в чем не уверенная мать, своим напряжением - маленькую дочку, или она, первенец, более капризная и избалованная, своим вымогательством моего внимания - меня.

Рядом с сыном, которому не было и дня, мне было не страшно. Я рассказывала ему, что дома нас ждут сестричка и папа, и о том, кто звонил нам с поздравлениями, целовала его и наслаждалась этой мгновенно возникшей между нами дружбой. Той самой дружбой, когда все невидимые незримые волоконца твоей внутренней сущности перевиваются с волоконцами сущности другого живого создания, отчего возникает ощущение срастания друг с другом.

Нравиться приятно.

Но любить самому приятнее стократ.

*******

На третий день «маме-медведице» принесли ее ребенка. У нее не получалось кормить его грудью, больше головки малыша по размеру, тяжеленная железа наваливалась на детское личико всей своей рыхлой массой - бедное дитя элементарно задыхалось под ней. Примостившись на краю больничной койки, моя мадонна неуклюже снова и снова пыталась пристроиться к пронзительно кричащей от голода маленькой пискле. Растерянная, не умеющая, жалкая, заброшенная, до которой нет никакого дела ни одной живой душе в мире.

- Можешь мне помочь? - отважилась в конце концов обратиться она ко мне.

Меня охватила нечеловеческая тоска. Я злилась - на себя: могла бы - должна была - и сама предложить помощь, на нее - за эту ее неспособность защитить себя и своего ребенка от равнодушия и безразличия окружающих, на врачей, которых почему-то не ужасает собственная гнусность, вообще на людей с их невыносимо уродливым отношением друг к другу.

Преодолевая раздражение, я встала и подошла к соседке. Сказала, что для начала ребенка нужно переодеть. Я не могла не испытывать сильнейшего отторжения при виде комка, завернутого в вылинявшие облезлые казенные «сиротские» тряпки. Я нарядила «морковочку» в домашние распашонки и ползунки, дешевые и простенькие, но новые и яркие.

Она стояла рядом, доверяя мне свое самое дорогое, самое бесценное, что у нее было. В тот момент я впервые пережила тогда еще неотрефлексированное, но острое настолько, что было почти физически больно, ощущение пронзительной жалости к этому совершенно беспомощному и беззащитному передо мной и моей нелюбовью живому существу.

Не любить легко.

- Совсем другое дело, смотри, какой он у тебя хорошенький! - молодая мамочка сияла, ей была очень важна моя похвала, и я хвалила искренне, мысленно поскуливая от чувства безысходности.  

Я отдала ей ребенка, а потом показала, как нужно приподнимать и удерживать грудь, чтобы образовалась небольшая выемка и, соответственно, воздушное пространство, необходимое, чтобы обеспечить малышу возможность дышать во время кормления. «Морковочка» жадно тыкался раскрытым клювиком в мои пальцы, пока все не получилось, и он не начал, захлебываясь, глотать вожделенную еду.

- Ты мой черепашонок! Моя маленькая черепашечка! Мой чудесный мальчик, мой самый лучший в мире сын! - она разговаривала со своим ребенком моими фразами с моими интонациями.

И рассматривала личико на сгибе своего локтя с той самой космической материнской нежностью, и прижимала к губам маленькие, еще совсем неземные, нечеловеческие, прозрачные пальчики - такие же, как у моего Ромашки, так же, как я.

А я смотрела на склонившуюся над ребенком неказистую фигуру и думала о том, что с таких не рисуют картин. Их не фотографируют в розовых интерьерах и не печатают на обложках глянцевых журналов для молодых родителей. Таких фото не увидишь на стенах в соцсетях с сотнями «лайков» под ними.

Не любить легко.

Но если ты сила, ты можешь что-то и посложнее. 

*******

Когда сыну было четыре, он нечаянно проглотил батарейку-«таблетку». Я знала, что это может быть очень опасно, застряв внутри, батарейка может окислиться и вызвать ожоги желудка. Это случилось утром, я еще завтракала в пижаме. Дрожащими руками я натянула джинсы и, схватив ребенка, понеслась с ним в поликлинику, откуда нас срочно отвезли в больницу.

Я очень хорошо помню этот момент: я - в шлепанцах, топике от пижамы, не расчесанная, без косметики, с темными от страха кругами под глазами, с мгновенно отекшими веками и носом - впопыхах я не взяла с собой свои сосудосуживающие капли, нос заложило, губы пересохли и растрескались от вынужденного дыхания ртом - с зареванным ребенком на руках, отвечаю на вопросы заполняющей карточку медсестры. Да, разные фамилии с отцом ребенка. Да, живу у мамы. Нет, ребенок не ходит в сад. Нет, сама не работаю.

Только потом, спустя несколько часов, когда сыну под общим наркозом прозондируют желудок и привезут его, бессознательного, в палату, и я отрыдаюсь, сидя на полу у его кровати, прижимая к губам безвольные, самые бесценные, самые любимые в мире пальчики - лишь когда все это будет позади, я смогу осознать, как я выглядела в глазах оформлявшей нас медсестры. Ведь того - что брак зарегистрирован, что у бабушки мы просто гостим на летних каникулах, что в сад ребенок не ходит не из-за педагогической запущенности, а я не работаю не из-за социального неблагополучия, а аккурат наоборот, потому, что мы можем себе это позволить - всего этого не прозвучало.

Прозвучало только это - безработная бестолковая мать-одиночка с «недосмотренным» ребенком на руках... 

Медсестра даже не пыталась скрывать брезгливости. С почти демонстративным отвращением она проверила сынишке волосики. Проводив нас в палату, она неестественно-воодушевленно «агукала» и сюсюкала с детишками, уже лежавшими там, и преувеличенно увлеченно болтала с их мамочками. В нашу сторону она даже не смотрела.

Я была «выбракованной», «проигравшей гонку», и ей было совсем не жалко нас.

Любого найдется за что не любить.

Искать или не искать - личный выбор каждого.

Вечером мама привезла мне мое лекарство, одежду и косметику. Я переоделась и привела себя в человеческий вид. Мне даже хотелось сбегать вниз к медсестре в приемном покое и продемонстрировать себя - реабилитированную - ей.

Я не испытывала ни злости, ни возмущения, ни горечи, ни обиды - ни на нашу такую предсказуемую медсестру, ни на этого гениального учителя - некую внешнюю силу, которую называют кармой или законом бумеранга, которая всегда расставляет все по своим местам и чьи уроки обвинять в негуманности станет только совсем недалекий и поверхностный ученик. Я же воспринимала передаваемое мне таким образом сообщение, признавая его справедливость и даже испытывая чувство глубинного удовлетворения от очередного подтверждения неотвратимости вселенского воздаяния, в которое так хочется верить.

Я вспоминала свою давнюю роддомовскую знакомую, всей душой надеясь, что у нее все хорошо, и хотела только одного - к своей дочурке, снова оставшейся без меня. Я хотела домой, и чтобы все мои дети были со мной.  

Окружающие могут лишить твоих детей своей любви.

Но к счастью, не в их власти лишить их твоей.

*******

Я как можно быстрее вернула салфетку на место, мысленно извиняясь перед трогательной мамочкой-хомячкой. Проворная юркая зверушка зашуршала бумагой, укрывая и укутывая свои «семечки» со всех сторон.

Шур-шур-шур-шур-шур-шур-шур…

А я еще какое-то время стояла у клетки, переживая это оглушительное осознание, насколько уязвимо и ранимо любое живое существо, и как много вокруг него превосходящих сил, перед которыми оно совершенно беззащитно и беспомощно - и которые так неотвратимо раз за разом оказываются недобрыми.

Потому как в мире нет ничего, что мотивировало бы человека быть человеком - только собственная абсурдная добрая воля.

И стойкая идиосинкразия к гонкам по трупам на вершину пищевой цепи.

      

Другие материалы в этой категории: « Начало четвертого Дверь »

Дополнительная информация