Дверь

- Как именно ты сказала ему это?

- Я не помню.

- Постарайся вспомнить.

Она сидела передо мной в кружевном платье цвета топленого молока: на одном из приемов она рассказала, что в детстве любила играть «в принцесс», сооружая себе «королевские» наряды из бабушкиных штор. «Видимо, любовь к бабушкиным занавескам и определила мой вкус на всю оставшуюся жизнь», - улыбаясь, признавалась она тогда.

На свежей белоснежной повязке на пальцах ее правой руки, несмотря на то, что бинт был намотан в несколько слоев, проступило алое пятно - единственный яркий акцент в ее пастельном образе.

- Опять не смогу рисовать, - констатировала она без сожаления, раздражения, гнева или обиды, разве что с легким оттенком грусти.

Она бережно поддерживала правую руку левой: казалось, я сама физически ощущала, как пульсировали под повязкой ее раздробленные пальцы.

- Почему ты не закричала?

- Ну… наверное, я растерялась. По всей видимости, просто я не сразу поняла, что случилось. Я читала, что каждое новое переживание прокладывает в мозге новые нейронные соединения – именно эту разветвленную сеть нейронных цепочек и называют знаниями и опытом. Пока у тебя эта дорожка не сформирована, твой мозг не понимает, что происходит, и не знает, как на это реагировать. Что-то вроде того, - она старалась держаться с деланной отстраненностью, но создавать видимость, что наша беседа ее ничуть не трогает, у нее получалось плохо: ее выдавала смущенная полуулыбка.

И не только улыбка. Пальцы ее левой руки нервно шевелились под лежавшей на ней изувеченной правой, едва уловимо подрагивали от сдерживаемых слез уголки губ, снова и снова складывались мимолетным скорбным домиком брови, а в уголках глаз то и дело на доли секунды собирались в пучок страдальческие лучики тоненьких морщинок, – все говорило о том, как сильно она напряжена и с какими чудовищными усилиями ей дается наше общение: любое общение вообще.

- Все так, - согласилась я. - Но инстинкт самосохранения сработает, даже если в мозге не будет ни одного нейронного соединения.

Она снова вымученно улыбнулась.

Тонкая кожа, тонкие пальцы, тонкие черты лица. Глубокие черные провалы под глазами, торчащие ключицы, острые коленки, костистые «птичьи» кисти рук.

- Ладно. Расскажи, что помнишь. Ты стояла, опираясь о дверной косяк…

- Я разувалась у входа и взялась за косяк, чтобы удержать равновесие. Я сама во всем виновата. Я идиотка. Ну кто бы додумался держаться так? Мне сто раз говорили… Мозгов совсем нет…

- А он начал закрывать дверь. Он что, не видел, что зажал твои пальцы?

- Я держалась с той стороны, где дверь крепится на петлях. Он смотрел на ручку. На противоположную сторону. И тянул дверь, пытаясь ее закрыть. Сердился, что она не закрывается, и не мог понять, почему. Было холодно. Дверь нужно было срочно закрыть.

- На дворе плюс тридцать.

- То есть, чтобы комаров не налетело.

- Ты должна была закричать – непроизвольно. Никто не способен вынести такую пытку молча. Тебе что, не было больно?

- Я же сказала - в первую минуту я не поняла, что происходит. Я прислушивалась к его словам, пытаясь понять, чем он недоволен и почему раздражен.

-  И когда ты осознала, что твои пальцы защемлены в двери?

- Я хотела повернуться к нему, чтобы рассмотреть, в чем там у него проблема.

- И поняла, что не можешь сдвинуться с места?

Она содрогнулась.

- Почему ты не закричала в этот момент?

- Не знаю.

- Почему ты не закричала?

- Не знаю!

- Почему ты не закричала, когда увидела, что твои пальцы зажаты дверью?

- Я не знаю!

Пропитавшаяся кровью повязка чуть запачкала «бабушкины занавески», и она рефлекторно попыталась смахнуть пятно с колен внешней стороной левой кисти, словно хлебные крошки.

- Как думаешь, оно отстирается? Я так люблю это платье!

- Каким образом ты попросила его прекратить тащить дверь на себя? Ты крикнула «открой дверь!»?

- Нет.

- А как?

- Я не помню.

- Ты не могла говорить от боли? Ты постучала ему по плечу?

- Не помню. Наверное.

- Нет. Знаешь, как это выглядело на самом деле? Я смотрела записи с видеокамеры. Ты махнула ему рукой.

- Может быть.

- Ты, не издав ни звука, махнула ему рукой.

- Ну и?

- Он стоял к тебе спиной.

- Может быть, я не помню.

- Как ты рассчитывала привлечь его внимание, помахав ему в спину?

- Здесь так холодно.

- Как ты поступила, когда поняла, что он не замечает того, что делает с тобой?

Она молчала, «баюкая» левой рукой окровавленную безвольную правую.

- Мне холодно.

- Знаешь, что ты сделала? Ты попыталась извлечь руку из двери. Ты решила попробовать справиться с ситуацией самостоятельно. Хотела незаметно вырвать пальцы и сделать вид, что ничего не произошло.

- У меня вызывают идиосинкразию люди, предъявляющие какие-либо претензии. Не умеешь изменить ситуацию сам – не имеешь права требовать изменений.   

- Ах, вот как! Ясно. То есть, ты на полном серьезе была готова оторвать собственные застрявшие в двери пальцы, лишь бы только уползти оттуда с глаз долой и забиться куда-нибудь в темный угол, где ты смогла бы в буквальном смысле зализать раны? - я понимала, что использую неприемлемую для психотерапевта риторику, но я была слишком ошеломлена, чтобы строго придерживаться протокола. 

- Я паниковала.

- Ты готова была оторвать свои пальцы.

- Нет.

- Ты тянула их. Тянула, что есть силы.

Как я ни старалась выставить защитные экраны и не гнала эту картину прочь, она с беспощадной реалистичностью воспроизвелась в моем сознании: хруст раздавливаемых костей, расплющенные мягкие ткани и разорванные ногтевые пластины… 

Она молчала, но, я видела, что не из упрямства: она не могла говорить, ее душили слезы. 

- Опиши мне в деталях этот момент. Ты тянешь руку и…

Вдруг в одно мгновение она как-то справилась со слезами и посмотрела на меня с невесть откуда взявшимся спокойствием и даже некоторым надменно-насмешливым ожесточением.

- Зачем ты расспрашиваешь меня обо всем этом?

- Я хочу помочь тебе.

- Помочь пострадавшему с раздавленными пальцами может только человек, перенесший подобную травму и имеющий опыт помощи самому себе в таких обстоятельствах. Что может знать об этом тот, у кого в жизни не было даже царапин?

- Почему ты думаешь, что у меня не было царапин?

- Если бы были, ты бы не спрашивала – все ответы были бы тебе известны. Самый глупый больной знает о болезни больше самого умного врача.

- Но не может вылечить себя.

- Очень часто и врач не может.

- Расскажи мне, пожалуйста, иначе я просто сойду с ума, если не пойму твоих мотивов.

- Почему?

- Потому что в мире все всегда относительно закономерно. Есть действие, есть противодействие. Есть причина, есть предсказуемая ответная реакция. В каком-то смысле ты не имеешь права настолько не оправдывать ожидания: люди выстраивают отношения друг с другом на основании этих законов, естественных рефлексов и негласных договоренностей. Как взаимодействовать, если поведение другого человека настолько не прогнозируемо и не логично?

- Я не могу выдернуть пальцы.

- Прости?

- Я тяну руку и не могу выдернуть пальцы.

За десяток наших с ней встреч я так и не привыкла к этой ее способности вдруг взять и продолжить так же внезапно прерванный ранее разговор, и к этому ее феноменальному умению удерживать в памяти несколько сюжетных линий всевозможных лирических отступлений.

- И? – пребывая в некотором замешательстве и стараясь выиграть время, чтобы собраться с мыслями, спросила я.

- Я тяну сильнее.

- Что ты видишь?

- Дверь почти закрылась. Щели почти нет.

- Кровь?

- Крови нет.

- Боль?

- Боли тоже нет. Травматический шок заглушает болевые ощущения. Лишает способности мыслить и действовать.

- Что ты чувствуешь? 

- Я слышу хруст.

- Ты отдаешь себе отчет, что это за звук?

- Это хрустят мои пальцы. Я понимаю, что начинаю разрывать суставы.

- И?

- Я могу думать только об одном.

- О чем?

- Я хочу исчезнуть оттуда. Я хочу не быть там. Я хочу эту ситуацию прекратить.

- В какой момент он увидел, что происходит?

- Он начал оглядываться по сторонам, чтобы выяснить, почему дверь не закрывается.

- Сколько времени прошло до того, как он увидел?

- Не знаю, может... пару секунд, наверное.

- Двадцать. Двадцать секунд.

- Ну и что?

- Давай посчитаем…

- Не надо. Я не хочу…

- Считай – раз, два, три…

- Не надо, пожалуйста!

- …четыре, пять, шесть…

- Хватит, перестань!

- …семь, восемь, девять, десять. Ты слышишь?  Ты слышишь, как это долго? Ты двадцать секунд стояла с зажатыми в двери пальцами! Почему ты никак не защищалась, не спасала себя?

Алое пятно на бинте расплывалось все больше и больше: кровотечение не останавливалось, видимо, волнение усиливало его - нужно было, конечно, отпустить ее и не мучить расспросами.

- Ты его боишься?

- Нет.

- Ты любишь его?

- Я не хотела сделать ему больно.

От изумления я даже слегка вздрогнула, словно бы внутри произошел небольшой взрыв и ударная волна вышла сквозь поверхность кожи, наэлектризовав ее до легкого покалывания и озноба.  

Я глубоко вдохнула: то ли с облегчением - еще никогда мы с ней не продвигались дальше этого ее ничем не прошибаемого «не помню» и «не знаю», то ли с легкой тревогой - я была не готова к тому, что она внезапно откроется, и честно говоря, не была уверена, что хорошо представляю, что теперь с этим делать.

- Не хотела сделать... ему больно?!

- Я не люблю и не умею ставить людей в неловкое положение, указывая им на их... косяки двери. Унизить другого для меня страшнее, чем быть униженной самой.

- Почему других тебе более жалко, чем себя? Почему тебе себя вообще не жалко? Почему ты считаешь, что заслуживаешь такого отношения - собственного, прежде всего - к себе такого отношения?

- Он сделал это не специально. Нечаянно.

- Он настолько невнимателен к тебе, что расплющил тебе три пальца в кровавые лепешки и даже не заметил этого! 

- Он не знал, что мне больно.

Ее кожа, словно припорошенная пеплом, приобрела сероватый оттенок, казалось, что она даже как будто немного поседела за то время, что находилась у меня в кабинете. Я видела, как бьется нездоровый пульс в углублении над ее ключицей.

- Посмотри на меня. Посмотри на меня и скажи, что ты действительно веришь в то, что в мире есть хотя бы один психически нормальный человек, который бы не знал, что прищемить пальцы дверью это адски больно?

- Я раньше всегда говорила, что мне не больно, - она дернулась, мгновенно пожалев, что так неосмотрительно проболталась.

- То есть, это произошло не впервые? Такое бывало и раньше? И не раз?

Она отрицательно мотала головой, кусая губы и глотая слезы.

- Мое время не закончилось?

- Сколько раз такое случалось?

- Я не считала.

- Сколько?

- Я не считала!

- Сколько?!

- Много. Много!

- И каждый раз, стоя с раздавленными дверью пальцами, ты улыбалась сведенными судорогой бескровными губами и твердила «все в порядке, ничего страшного, не бери в голову» - я правильно тебя поняла?

- Я научилась… я успеваю выдернуть пальцы до того, как… Иногда даже ссадин не остается. Я стараюсь не оказываться у двери рядом с ним. Не держаться за косяк. Но иногда забываю…

- И где же эти хваленые нейронные дорожки?

- Не знаю. Видимо, с моими дорожками что-то не так, они ведут куда-то не туда.

- Тебе не кажется, что твои дорожки ведут в никуда?

Она секунду помолчала, после чего через силу все таки заговорила, вероятно решив, что по-другому ей от меня все равно не отделаться. 

- Моя подруга рассказала мне как-то одну историю. Очень неожиданную историю из тех, в которых не признаются даже самому себе. Когда ей было лет тринадцать, они с родителями ехали в переполненном автобусе. Она держалась за отца, давка была ужасная, и вдруг подружка почувствовала, как чьи-то пальцы шарят у нее под подолом платья: было лето и на ней был короткий сарафан. Она попробовала отодвинуться, но это было невозможно – пассажиры так плотно прижимались друг к другу, что подружка даже не могла обернуться, чтобы увидеть лицо того, кто это делает. В следующую секунду она ощутила, как этот некто невидимый, сдвинув ее белье в сторону, пытается проникнуть в нее. В ее ягодицы неуклюже тыкался чей-то горячий эрегированный половой орган. Это было настолько немыслимо, что какое-то время она просто отказывалась верить, что в нее упирается именно это - и потом, впоследствии, убеждала себя, что это все ей померещилось, что этого просто не могло быть. А тогда, вцепившись в руку отца, подружка лишь всеми силами старалась оттолкнуть подонка бедром, уворачивалась и как можно крепче сжимала ноги, молясь, чтобы автобус быстрее доехал до остановки.

Она смотрела на меня с осуждением, словно бы это я допустила ту безобразнейшую ситуацию.

- В тот день в автобусе ее, по-сути, едва не изнасиловали на виду у всех. А если подумать - изнасиловали в самом буквальном смысле, без всяких «едва». В присутствии родителей. Которые не только ничего не замечали - даже не догадывались о том, что у них под носом творится что-то не то. Я расскажу тебе еще одну историю. Когда я училась классе в восьмом, в нашей школе случился жуткий скандал. На урок музыки пришел молодой человек и заявил, что он гинеколог, и что ему нужно произвести обязательное массовое медицинское обследование. Учительница освободила класс, куда по очереди по одной заходили девочки. Раздевались и беспрекословно укладывались на парту, позволяя себя осмотреть. Они об этом никому ничего не сказали. Не придали значения. Кто-то из родителей случайно узнал о произошедшем только несколько месяцев спустя. Молодой учительнице даже не пришло в голову спросить у зашедшего с улицы совершенно постороннего незнакомца хоть какие-нибудь документы, и уточнить, что это за обследование и с какой стати. Как и не возникло мысли отказаться от осмотра ни у одной из «пациенток» «лже-врача». Как тебе такое действие и противодействие? Причина и реакция? Автобус ехал добрых четверть часа. А урок длился сорок пять минут. Давай посчитаем: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… - издевательски передразнивала она меня, я молча ждала, когда она закончит.

- Почему никто не защищался? - она выжидающе посмотрела на меня, словно действительно хотела услышать мое мнение, что на самом деле, конечно же, было не так: никакой мой ответ не устроил бы ее, она знала этот ответ лучше меня и готовилась, раз уж я вынуждала ее к этому, озвучить его мне.

- Я скажу тебе, почему. Однажды я наблюдала такую картину – опять-таки, в злополучном переполненном автобусе. На двух сиденьях передо мной развалилась необъятная деревенская тетка. Ее бесчисленные баулы и котомки были свалены прямо в проходе. Автобус качнулся и стоявшая рядом девочка-подросток, которая не могла дотянуться до поручня из-за этой кучи хлама на полу, чуть не упала, наскочив на одну из теткиных торб. Огромное китовье тело на двух сиденьях заколыхалось от праведного гнева. Стоявшая рядом мать ребенка схватила дочь за капюшон толстовки и оттащила в сторону, шипя сквозь плотно сжатые зубы о том, какая она неуклюжая безмозглая идиотка, - и подобных историй я могла бы рассказать тебе десятки. Сотни. Понимаешь? - она теребила завязки бинта на запястье.

- Тебя не просто не защищают те, кто должны – они запрещают тебе защищаться. Более того, они же тебя еще и накажут. Тот, кто должен тебя защитить - самый главный и мощный источник агрессии в твоей жизни. Рука, за которую ты отчаянно цепляешься, чтобы удержаться и не упасть, - эта рука хватает тебя за капюшон и тянет к ноге, как за поводок, - всегда предпочитавшая избегать прямых зрительных контактов, она смотрела мне прямо в глаза: не с вызовом, скорее безучастно. 

- Потому что ты сам виноват. Ты один виноват. Кругом виноват всегда и перед всеми.

- Есть большая разница между желанием избежать скандала с базарной хамкой и несопротивлением насилию сексуального извращенца.

- Дорожка одна, - она показала своей искалеченной рукой себе на голову. - И потом с нее уже не свернуть. Ты намертво усваиваешь эту установку. Что ты не имеешь права сопротивляться, когда тебе делают больно и унижают. Ты обязан дать себя унизить. И ты безропотно даешь. Потому что хроническое чувство вины это в сути своей чувство собственной неправоты, собственной тотальной неисправимой неправильности. И как следствие, - убеждение в собственной недостойности защиты, поддержки, уважения и бережного к себе отношения.

- Ты не думала о том, что если бы ты постоянно не уверяла его, что тебе не больно, он мог бы начать относиться к тебе с большей предупредительностью?

- «Посмотри на меня. Посмотри на меня и скажи, что ты действительно веришь в то, что в мире есть хотя бы один психически нормальный человек, который бы не знал, что прищемить пальцы дверью это адски больно?», - снова с сарказмом процитировала она меня. – Прежде чем закрыть дверь, я всегда осматриваюсь по сторонам, не держится ли кто-то случаем за косяк. Понимаешь? Человека нельзя изменить, измениться - и постараться не превращать жизнь того, кто рядом, в ад - каждый может только сам. По своей собственной абсурдной доброй воле. Если человек не понимает, что зажать пальцы дверью это адски больно, значит, ему психологически выгоднее этого не понимать - и никто никогда не заставит его это понять.

- Тебе не кажется, что твое тактичное молчание как раз и консервирует его в уверенности, что ситуация нормальна и не требует изменений?

- Он не умеет не делать так. У него нет других стратегий выстраивания отношений. Мои замечания и просьбы быть внимательнее он воспринимает как личное оскорбление и обвинение в жестокости, и возмущается, что я к нему несправедлива, что он не хотел причинить мне зло, что я все преувеличиваю, а то и вовсе придумываю, потому что с его точки зрения все было совсем не так, - в ее голосе не слышалось ни жалоб, ни упреков, ни горечи: пытаясь определить для себя ее состояние, я с некоторым изумлением пришла к пониманию, что ей... скучно. 

- К тому же мне самой ужасно не нравится знать о человеке что-то, что лишает меня возможности уважать его. Мне нравится, когда «человек это звучит гордо», - она снова улыбнулась с некоторой самоиронией, чтобы снизить патетику своего высказывания.

- И ты предпочитаешь находить самые невероятные оправдания, лишь бы только не дать себе признать чужое недостойное поведение таковым? 

- Ну, в чем-то он ведь действительно прав: двери нужно закрывать.

- Скажи честно, нету ли в этой твоей великодушной снисходительности некоторого снобизма тяжеловеса по отношению к представителю более легкой весовой категории - что уже будет выглядеть не столь возвышенно и благородно?

- Я задавала себе этот вопрос. Не думаю - такого рода чувство собственного превосходства слишком дорого обходится, чтобы мелочное удовлетворение от него могло компенсировать такую высокую цену, - она снова механически попыталась «стряхнуть» ржавое пятно с «бабушкиных занавесок» на своих коленях. - Я ответила на все твои вопросы? Ты подпишешь мне допуск к работе? 

- Как ты можешь быть с человеком, который не испытывает сострадания к тебе и не способен почувствовать твою боль? - я протянула ей подписанный бланк справки.

- Посмотри вокруг. Мы живем в обществе, где поголовно все вокруг убеждены, что зажать пальцы дверью это не больно. И в котором молниеносно, без промедлений утопят в помоях любого, кто посмеет о своей боли заговорить – и никогда того, кто ее причинил.

- Ты знаешь, что неспособность к эмпатии это очень тревожный симптом серьезного расстройства личности?

- В таком случае у нас пандемия. Я могу идти?

Я нехотя кивнула: я не могла придумать, как мне задержать ее, хотя почему-то очень не хотела отпускать ее, не хотела лишать себя ее присутствия. Мне хотелось то ли накричать на нее, то ли крепко обнять, то ли как-то за что-то наказать, то ли защитить, то ли самой попросить у нее защиты. 

Она встала и, все так и продолжая поддерживать больную руку здоровой, направилась к двери.

- Зачем тебе оставаться с ним? - задала я свой последний вопрос ей в спину, приготовившись услышать ее очередное бесконечно усталое «не знаю», исполненное скуки, но едва ли не впервые за всю историю нашей терапии она не дала мне понять, насколько бездарными она считает мои вопросы.

- Он очень боится потерять меня. А пальцы скоро заживут.

 

 

Другие материалы в этой категории: « Мама-медведица Рожденный ползать »

Дополнительная информация