Плохойая

Моему персональному солнцу с беспредельной благодарностью за все

 

 

МАЛЕНЬКАЯ ТРИЛОГИЯ 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 

 1998-2013

 

Все описанные персонажи и события вымышлены –

в жизни, конечно же, так не бывает, все совпадения, само собой, совершенно случайны

 

 

 

ПЕРЕЧЕНЬ ПРИЛАГАЕМЫХ ДОКУМЕНТОВ:

  

1. Авторский вариант рукописи с замечаниями специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента;

 

2. Заключение главного специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента;

 

3. Исправленный и улучшенный вариант рукописи, рекомендованный к публикации коллегией специалистов отдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента

 

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДКОВЫМ НОМЕРОМ 1 (один)

 

Рукопись

 

 

Среда

 

Он-а бежал-а вниз по ступенькам настолько быстро, что казалось, уже летел-а над землей, вовсе ее не касаясь. Не на шутку рискуя подвернуть ногу или наступить на подол длинного платья и ухнуть к основанию широкой деревянной лестницы с высокими пролетами, он-а приподнимал-а ткань рукой, но нижняя юбка так и норовила выскользнуть и упасть прямо перед носком туфли.

Свои возможности он-а оценивал-а адекватно, и то, что он-а не падал-а в тот момент, а каким-то чудом удерживал-а равновесие на бегу, эти егоее возможности превосходило, - этого он-а не мог-ла не понимать. Как и того, что если об этом не думать, а продолжать так же доверяться своему телу и оставить его в этом режиме самоуправления, автопилота, оно само сделает все, что и как нужно.

И он-а отпустил-а все страхи-тормоза, блокирующие работу мышц. Здесь – это место здесь, между лопаток, где так часто возникает ощущение горба, валуна-преграды на пути сообщений мозга и тела. Если это место расслабить, мозг перестает относиться к телу лишь как к своему вместилищу, своей системе обеспечения жизнедеятельности, аватару, мозг начинает действовать с телом заодно, они становятся единым целым.

Боковым зрением он-а успевал-а заметить, как длинный белый, расшитый стразами подол егоее платья, сверкая, широким шлейфом «кинематографично» скользит по ступеням сзади за нимней.

Пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот.

Толкнув высокую деревянную дверь, он-а ворвалсялась в помещение гардероба и, ни секунды не мешкая, начал-а, тяжело и шумно дыша, раздеваться. Вынырнув из корсета, сразу же ощутил-а освобождение. Наслаждаясь вновь обретенной легкостью и глубиной дыхания, одновременно с этим, оставшись без чуть влажного тепла, скопившегося под плотными сдавливающими пластинами, мгновенно продрог-ла. Отяжелели, «опали» больше ничем не поддерживаемые живот, грудная клетка, просел спрессованный под весом собственного тела позвоночник.

Стянул-а юбку через голову - та, брошенная на скамейку, соскользнула с нее и белым озерцом растеклась на полу. Дрожащими пальцами расстегнул-а кружевную рубашку, как можно более бережно, насколько это было возможно в такой спешке, скатал-а по бедрам один за другим белые чулки с красивой широкой ажурной резинкой. Лихорадочно запихал-а снятую одежду в сумку, не складывая аккуратно, как платье того заслуживало и требовало, а так, комом - некогда.

Натянул-а джинсы, футболку, завязал-а кроссовки. Быстрей.

Входная дверь. Приближается чуть «прыгая» перед глазами от торопливых шагов.

Туг-туг-туг пятками по паркету.

Тух-тух-тух – пульс в ушах, глазах и словно распухшем от волнения горле.

Спина задеревенела от ожидания окрика «Эй! Эй, ты! А ну стой!»

После дождя вымытый уличный воздух был свежим и чистым. Городок уже спал, большинство окон не горело. Неяркие оранжевые фонари освещали совершенно пустую, даже ни одной бродячей собаки, улицу, светофоры мигали «ночным» желтым, в унисон с ними на угольно-черном, мокром от дождя асфальте лужицами пролитого виски вспыхивали пятна света.

Напряженная спина все ждала, как на улицу из темноты подворотни, откуда только что вышелла он-а сам-а, вот-вот выплывет тень преследующего автомобиля, оближет егоее оцепеневшую фигуру зловещий свет фар…

…Он-а всегда просыпалсялась за полсекунды до того, как противная веселенькая мелодия будильника начинала пиликать, и успевал-а выключить телефон аккурат в тот момент, когда тот только-только собирался завибрировать.

Просыпаться не хотелось.

Сознание то медленно вырастало на поверхность из глубокой теплой темной «подъяви» сна, то, выцепив немного окружающей действительности сквозь ресницы: кусок одеяла, бокал с недопитым вином на прикроватной тумбочке, крошечная фотография в пошлой золотистой овальной рамке, - снова медленно «втягивалось» внутрь, соскальзывало, проваливалось вниз, во все еще устойчивые, трехмерные конструкции красивого, просторного, хотя и несколько тяжеловатого сновидения.

Смотреть сны болели глаза под веками.

Глядя сны натерла мозоли на радужках.

За веками лучше.

Утро – самое страшное время суток, когда, выдернутый из спасительного, блаженного состояния ни о чем не думания и ничего не чувствования, ты вспоминаешь все то, от чего так хотел отдохнуть накануне, засыпая. И паническая атака впрыскивает в сосуды, прямо в кровь жгучую инъекцию кислоты разочарования: ничто никуда не исчезло. Все осталось на своих местах. Все, как вчера, тебе снова возвращаться в это неизменившееся это и жить в нем очередной такой же, как многие и многие предыдущие, длинный-предлинный, утомительный выматывающий скучный день.

Стыд, как гипсовый воротник на шее, сдавливает горло, подпирает нижнюю челюсть, больно впивается в ключицы. Душит, ни вдохнуть, ни выдавить из себя ни слова, ни проглотить ком в горле, ни повернуть головы. Ты - это мозг, заблокированный в черепной коробке, над и лишенное воли тело под этой стальной рукой, ухватившей тебя за горло.

Сон разрушился полностью, закрылось укрытие, тайное убежище, захлопнулось, сомкнулось, вытолкнуло из себя наружу окончательно. Сделалось ощутимым тело, оказалось, что страшно болит спина после вчерашней тренировки, а в комнате жутко холодно, но нужно вставать.

Он-а высунул-а руку из-под одеяла и, нащупав валявшиеся на полу домашние брюки, втащил-а их к себе внутрь, натянул-а на себя, стараясь не раскрываться, хотя все равно упустил-а, расплескал-а немного тепла, шевелясь. Встал-а, опустив босые пятки на ледяной пол, прошелла к окну, раздвинул-а шторы.

За окном фиолетовая чернота, словно ты на дне бассейна с чернилами. Мозг как елочная игрушка в вате.

Пока не помоешь голову и не выпьешь кофе – не человек.

Включил-а музыку – обязательно, прежде чем что-то начинать, нужно непременно первым делом включить музыку. Музыка – анальгетик. Обволакивает внутренние провода изоляцией: «я в домике!»

Сделал-а себе бутерброд, невкусный: хлеб был уже несвежий, подсохший и какой-то жирный, - и без аппетита съел-а свой незавидный завтрак.

Неожиданно захотелось поиграть с самимсамой собой в одну игру. Странную игру, в пристрастии к которой не всякий и не всякому отважится признаться. Он-а уже давно, очень давно не играл-а в подобные абсурдные игры, наверное, со времен далекого нежного отрочества, того самого периода жизни, когда сознание уже становится достаточно взрослым, чтобы начать страстно жаждать испытать первый восторг от реальности, от которой оно ждет хотя бы отдаленного сходства с прочитанным в книгах и увиденным в кино, но еще недостаточно взрослым, чтобы на личном опыте уже убедиться, что ждать такого сходства от реальности крайне наивно и глупо, потому что с книгами и кино реальность имеет общего чуть больше, чем ничего. Того самого возраста, когда первые девичьи томления и грезы уже появляются, а возможности хотя бы частично их реализовать - нет. Игра в придуманного – милого - друга. Эротические и полуэротические фантазии, проще говоря.

Правила игры были просты, дальше некуда. Без памяти влюбляешься в кого-нибудь и представляешь, будто этотта кто-нибудь на самом деле рядом из плоти и крови, и настолько начинаешь в это верить, что даже боишься нечаянно оплошать и непроизвольно совершить в присутствии вымышленногоой партнераши какое-нибудь интимное действие, не предназначенное для посторонних глаз и ушей.

Она мыла посуду, представляя, будто Солнце сзади, прямо за спиной. Между лопаток, между всеми позвонками, между всеми «мурашками» гусиной кожи на руках то и дело потрескивали электрические мини-разряды, как бывало всегда, когда настоящий, из плоти крови, Солнце подходил к ней на самом деле. И прежде чем его пальцы касались ее плеч, она издалека успевала ощутить потоки надвигающегося, обволакивающего тепла, чуть колеблющегося от легчайших толчков невесомой звуковой волны от его шагов, после чего в протоплазму ее биополя проникало, внедрялось мужское биополе, - и все это задолго до того, как она почувствует тяжесть «материальных» мужских рук на своих плечах, запах мужской туалетной воды и горячие струйки дыхания у своего виска.

Непоследовательное применение новых орфографических норм русского языка

Элементы пропаганды гендерных стереотипов

Признаки сексуальной объективации женщин

Сцены не согласующегося с общепринятыми нормами морали характера

16+

Они были вместе три года. Не виделись - сегодня аккурат очередная «годовщина» - пять. После суда Солнце был-а вынужден-а уехать из города. Не из-за себя – из-за негонее: чтобы «не бросать на негонее тень». Он-а попыталсялась вспомнить: за все то время, что они с Солнцем не виделись, емуей удавалось хоть иногда не думать о Солнце, или, все-таки, пусть не так сильно, как сейчас, но он-а скучал-а по Солнцу каждую минуту каждого дня - латентно, перманентно?

Впрочем, нет, днем удавалось отвлекаться. Фантомные боли ампутированной части твоей сущности мучительны по утрам и – особенно - вечерами, днем немного - и это намного лучше, чем ничего - легче.

Солнечное сплетение сжалось в спазме, и он-а какое-то время не мог-ла вдохнуть, лишь надавливал-а на уголки глаз, чтобы перекрыть слезные каналы и не дать несвоевременной влаге выступить наружу – некогда лить слезы, за окном просигналила машина: за нимней заехал-а коллег-а, пора идти.

Все егоее существо протестовало против выхода на улицу: дома, в «ненастоящих» мирах, все гораздо более настоящее, чем в настоящем мире за дверью - Солнца физически не было в егоее жизни, но его фантом был куда более осязаем, чем окружающие егоее в реальности люди, оставляющие ощущение пустот, как блеклые проплешинки от упавших на акварельный рисунок капель воды, размывшей краски.

Он-а быстро оделсялась, накинул-а на плечо сумку и, обувшись, вышелла из дома, заперев за собой дверь.

- Всем привет! – поприветствовал-а он-а, усаживаясь на пассажирское сиденье, находящихся в машине коллег: молодогоую человекачицу за рулем и немолодогоую корпулентногоую даму-корректорашу на заднем сиденье, которогоую в редакции называли Раневской - за язвительные изобличительные высказывания и некоторое внешнее сходство.

Раневскую он-а искренне любил-а, и от ее остроумных фраппирующих пассажей всегда получал-а неподдельное удовольствие, но сегодня он-а ощущал-а себя страшно подавленнымой, а потому привычной радости при виде сослуживцев не испытал-а: весь запас егоее энергии словно бы ушел на то, чтобы максимально достоверно изобразить жизнерадостное приветствие.

- Вчера напилась, что ли? – видимо, то ли заметив, то ли ощутив егоее отсутствующий вид, спросил-а Раневская, но, к счастью, настаивать на ответе не стал-а: внимание холеричногоой корректораши отвлекла парочка бальзаковских красавцевиц, чинно шествовавших по тротуару мимо их машины, встрявшей в утреннюю пробку:

- А это что у нас тут за райские птицы? 

Волосы обоихобеих проплывших мимо дам были забраны в высокую прическу заколками в виде огромного яркого тропического цветка с торчащими во все стороны «усами» стеблей, раскачивавшихся в такт ходьбе, щеки покрывал густой слой румян кирпичного цвета.

- К нам что, приехал бразильский карнавал? Это моды пошли нынче такие? Слушай, они же видят себя в зеркало. Они же подходят к зеркалу и видят свое отражение, - они действительно считают, что это красиво? Им это и вправду нравится? И есть мужики, которым это нравится? 

Непоследовательное применение новых орфографических норм русского языка

Грубые нарушения требований соблюдения политкорректности

Оценочные суждения сексистского характера

Выраженные элементы пропаганды дискриминации по половому признаку

18+

- А что не так? – молодойая человекчица за рулем внимательно вглядывалсялась в боковое окно и зеркало заднего вида, оценивая свои шансы на объезд длинной очереди автомобилей впереди.

Она очень любила, ее это невероятно успокаивало и приносило облегчение, когда Солнце разговаривал с ней так - отвечая между делом, будучи сосредоточенным на управлении машиной, как на чем-то гораздо более важном: понимание, что тревожащие ее обстоятельства не вызывают ни малейшей обеспокоенности у очень внимательного к ней собеседника, позволяло предположить, что, вероятнее всего, степень опасности этих обстоятельств ею просто-напросто преувеличена. И чем невнимательнее – но старательно изображая заинтересованность - слушал ее ничуть не встревоженный ее рассказом Солнце, тем больше ослабевала ее собственная тревожность.

Отважившись на дорожное хамство, молодойая человекчица решительно щелкнул-а рычажком указателя поворота, выехал-а на встречную и, надавив на газ сильнее, резко рванул-а вперед, - в очереди возмущенно засигналили им вслед.

- Ну о чем с тобою можно говорить? Ты даже не замечаешь целлюлита на ляжках нашей новой практикантки! – раздался деланный сокрушенный вздох с заднего сиденья.

- У нее нету целлюлита на ляжках! – отозвалсялась напряженныйая водитель, продолжая свое беспардонное движение по встречной в объезд пробки.

- У нее есть целлюлит!

- У нее нет целлюлита!

- У нее есть целлюлит!

- У тебя у самой целлюлит!

- У меня целлюлит. У всех целлюлит. Но мой целлюлит ты замечаешь, а целлюлита на ляжках всяких практиканток в упор не видишь, хотя пялишься на нее не отрываясь, что, вообще-то, здорово попахивает визуальным изнасилованием и даже харрасментом!

- Я не пялюсь на нашу новую практикантку, - несмотря на нахождение в состоянии выполнения сложного маневра, водитель-ница бросил-а быстрый взгляд на свою пассажираку на переднем сиденье, чтобы оценить егоее реакцию на происходящую в салоне перепалку: он-а знал-а, что очень нравится молодомуой человекукечице.

- Ты еще скажи, что гнездо на голове у нашего главного бухгалтера тебе нравится! – снова раздался несдающийся голос сзади.

- Давай прекратим этот рискованно неполиткорректный, а главное, ужасно скучный разговор! - парировал-а молодойая человекчица, нагло ввинчиваясь в небольшую прореху между автомобилями на своей полосе.

Грубые нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Частные случаи мизогинии

Сцены не согласующегося с общепринятыми нормами морали характера

18+

- Вот, полюбуйся! – активно порывшись в своей бездонной в сумке и пару раз ощутимо пнув коленками спинку егоее сиденья, Раневская передал-а емуей распечатанный свежесверстанный разворот нового номера их журнала.

Он-а нехотя взял-а протянутые листы.

На большой цветной фотографии, занимавшей всю полосу, был-а изображен-а восточныйая танцовщикца со множеством украшений на руках, ногах и шее. На девушке была надета цветастая пестрая юбка с низкой талией, критически опасно обнажавшая живот.

Использование «фотографических изображений людей, соответствующих объективной реальности», в средствах массовой информации в рекламных целях не рекомендовалось, как «задевающие чувства потребителей с разными типами внешности, навязывающие стереотипы внешности и культивирующие эксплуатацию женского тела в качестве сексуального объекта». Для подобных целей рекомендовалось «использование рисованных изображений сказочных и мультипликационных персонажей, животных и неодушевленных объектов». Использование «фотографических изображений человеческого женского тела, соответствующего объективной реальности» не рекомендовалось, но не было запрещено – запрещалась лишь обработка фотографий в фотошопе, «как искажающая представления о реальном человеческом женском теле и психически травмирующая».

- Ну? И что ты об этом скажешь? – снова пнул-а спинку егоее кресла возбужденныйая дискуссией Раневская.

Молодойая человек-а тоже заинтригованно покосилсялась на разворот:

- А что не так?

- Ты что, совсем ничего не замечаешь? Ты правда ничего не видишь? У восточной красотки на фото нет пупка! Наша умница-верстальщица, стараясь сделать и без того безупречное брюшко еще более красивым, в эстетическом припадке стерла своими золотыми ручками в фотошопе пупок! Ну и кто кому навязывает стереотипы? У меня есть одна моя фотография, которую я очень люблю, - в свойственной емуей манере начал-а развивать свою мысль Раневская: как старый грузин - с притчи. - Я на этой фотке смотрю поверх очков. Три морщины во весь лоб. Улыбка одним уголком губ. У меня такой вид, словно я знаю про того, на кого смотрю, какую-то симпатичную пикантную тайну, но не осуждаю за нее ничуть, аккурат наоборот – очень даже одобряю это очаровательное проявление человечности. «Выбрось этот ужас! – говорит мне моя пожилая родственница. – Никакой у тебя там не заговорщицкий вид, а самый что ни на есть ужасный!». Почему – ужас? – спрашиваю. Не ужас ведь вовсе! Нет, твердят все, как одна, пропагандистки бодипозитива и ярые противницы «культа молодости» и «драконовских параметров 90-60-90». Ужас и все! Посмотри на картины прошлых веков: стандарты мужской красоты практически не менялись на протяжении всей истории человечества. Любой первобытный охотник, любой вавилонянин, любой боярин российской империи будет выглядеть приблизительно так же, как какой-нибудь рядовой современный пижон. В то время как чего только не вытворяли со своей внешностью представительницы прекрасного пола: то выбривали себе лоб и брови, то толстели, то утягивали себя корсетами, то нахлобучивали себе на жопу подушки. И кто устраивал настоящую кузькину мать каждой вероотступнице от модных тенденций? Сами же настрадавшиеся от стереотипов и мужского произвола святые мученицы и устраивали. Мужики – они же вон даже целлюлита от не целлюлита отличить не могут!

Раневская был-а известенна своими выпадами в адрес активистовок феминистического движения, однако, несмотря на эту свою самоотверженную борьбу за, казалось бы, права мужчин, симпатией у последних не пользовалсялась: последовательная нескрываемая нелюбовь к представителямльницам слабого пола с теплым отношением к полу сильному в Раневской отнюдь не сочетались, отстаивание интересов противоположного пола было всего лишь побочным эффектом егоее подрывной деятельности, главной и самодостаточной целью которой являлось изобличение глупости индивидовок пола своего.

Непоследовательное следование новым орфографическим нормам русского языка

Грубейшие нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Несомненные признаки мизогинии

Категорически недопустимые оценочные суждения сексистского характера

Токсичная лексика, могущая быть приравненной к ненормативной

Строго 18+

Емуей нравился бесстрашный сарказм Раневской, но больше всего егоее завораживало то, что Раневская являл-а собой блестящий пример успешного противостояния среде – противостояния, которое он-а сама в свое время с оглушительным треском проиграл-а.

И хотя после того эпического поражения пришла спасительная глухота, граничащая с абсолютной нечувствительностью, но при виде чужих удачных диверсий в отношении агрессивного ханжеского общества он-а все равно испытывал-а мстительное злорадное удовлетворение: он-а перестал-а болезненно-остро реагировать на окружающий мир, но окружающий мир не перестал болезненно-остро не нравиться емуей.

Слушая Раневскую вполуха, он-а бездумно смотрел-а на дорогу перед собой.

Два широких потока: ослепительно-белый – навстречу, красный – им с ним про пути, к размазанному в толще тумана пятну зеленого, разрешающего.

- Как по мне, так каждый сам волен решать, что ему носить на своей голове или на жопе, - отозвалсялась молодойая человекчица, въезжая на парковку у здания редакции.

- А что это за девушка? – без особого интереса поинтересовалсялась он-а, возвращая Раневской разворот с танцовщикомцей.

- А, из какого-то там ансамбля песни и свистопляски. Это реклама их нового гастрольного тура.

- У нас не будет проблем из-за этой афиши?

- Будут, конечно, обязательно, всенепременнейше будут! Но уж больно нашему редактору бархатное пузико понравилось. Он вчера весь день мучился и колебался, метался туда-сюда по всей редакции: быть или не быть, пускать в печать или не пущать… В итоге все-таки решил пропустить – сказал, что готов заплатить штраф, если не удастся отбрыкаться – уж очень животик хорош, пусть даже и после ампутации пупка.

Они вышли из машины и втроем направились к зданию редакции.

– Пообедаем вместе? – спросил-а молодойая человекчица, когда они остались в лифте вдвоем: Раневская задержалсялась в раздевалке.

Он-а, вымученно улыбнувшись, кивнул-а.

Дверцы лифта захлопнулись, скрыв егоее от вышедшегоей из кабины влюбленногоой коллеги.

Пять лет.

Сегодня уже пять лет. 

 

 

Про… ну это

 

Очень люблю это – когда рубашка без галстука и верхняя пуговица расстегнута.

В одежде все такие закрытые, такие защищенные, такие… «в домике». И тут эта пуговица. Как очевидная тебе брешь в сплошной и неприступной на вид крепостной стене. Ты знаешь, что там, за этими укреплениями, оборонными сооружениями, валами, рвами и ямами-ловушками с кольями на дне – там одушевленное, живое и теплое, уязвимое.

Рукава рубашки закатаны, часы со стильным ремешком на запястье, загорелые руки на руле, ноги под рулем непринужденно расставлены, ремень, шляпки болтов под ремнем на джинсах.

Вы заезжаете на заправку, он выходит из машины, встречает знакомого. Останавливается. Пожимает ему руку, слушает его, сцепив руки за спиной, покачиваясь с носков на пяткивремя от времени понимающе улыбаясь и кивая головой для поддержания разговора и демонстрации своего участия в нем.

Ты не знаешь, о чем таком важном они там говорят с таким серьезным деловым видом. Но ты тоже знаешь кое-что.

Ты очень хорошо знаешь, что если нырнуть под ряд пуговиц, внутрь, туда, куда был допущен, потому что сочли достойным доверия, - там родное, хорошо изученное, исследованное вдоль и поперек, всякий раз с готовностью обрадованно откликающееся на прикосновения твоих прохладных пальцев неровностью «гусиной» кожи…

Разговор тем временем подходит к концу. Он снова пожимает своему собеседнику руку. Своей рукой. Которой он сегодня ночью… Пошутив что-то на прощание, смеется. Его губы… где они только еще совсем недавно… Он возвращается в машину, видит тебя, прикусившую нижнюю губу с ликующим видом обладателя эксклюзивного тайного знания. «Что?», - спрашивает, недоумевая и на всякий случай немного смущаясь. «Не, ничего!» - «Точно?» - ты только киваешь. Точно!

А иногда вы смотрите вместе кино, и в какой-то момент ты начинаешь глотать смех – не потому, что там смешное что-то, а потому что происходящее на экране вызовет какую-то ассоциацию, воспоминание о каком-то курьезном случае в вашем совместном прошлом, а он легонько в шутку толкнет тебя локтем в бок, сердясь и обижаясь: мол, ну хватит уже, сколько можно вспоминать об этом! Казалось бы, не должен был тот эпизод фильма вызвать эти воспоминания, а уж тем более, вызвать эти воспоминания у вас обоих - связи неочевидные, но нет, ты почему-то подумала об этом, а он догадался, о чем ты подумала...

А иногда он собирается на работу утром и думает, что ты еще спишь. А ты наблюдаешь за ним сквозь ресницы. Звякнул пряжкой ремня. Застегнул рубашку, чуть замешкавшись с пуговицами на рукавах. Слегка сбрызнул себя туалетной водой. Закрыл за собой дверь, но в воздухе еще какое-то время будет сохраняться распыленная эфирная дымка. Откроешь шкаф – и тебя накроет этот запах. Его рубашек. Нет, это не запах стирального порошка, и не совсем запах его туалетной воды, это очень узнаваемый, очень его запах рубашек.

Наверное, это и есть… ну, это...

Грубейшие нарушения новых орфографических норм русского языка

Фрагмент с неясно выраженным посылом и неконтролируемым подтекстом

Фрагмент художественной ценностью не обладает

18+

 

 

Вторник

 

«Имя унижает и ограничивает личность точно так же, как любые другие анкетные данные. Как можно уместить широчайший спектр характеристик личности в перечисление подобного рода ровным счетом ничего не сообщающих признаков, как биологический пол, возраст, место жительства, занимаемая должность, семейное положение, сексуальная ориентация?

Личность – это не то, кем человек-а работает, не то, в каком он-а училсялась в институте, не то, что можно обнаружить под нижним бельем, и не то, в какой день какого года он-а родилсялась или когда по медицинским показаниям произошел акт отсоединения созревшегоой человеческогоой младенцаницы от проводов искусственной системы-симулятора внутриутробного развития.

В этом свете хорошей кажется идея использовать в качестве обращения к физическомуой лицу не имя, а номер телефона, который есть у каждого. Номер телефона – это не порядковый номер, это объективный фактор, ни к чему не обязывающее и предельно избавленное от любого вида оценочных оттенков определение, не оскорбительное, но и не обезличивающее, эффективно вместе с тем устраняющее все ненужные акценты, исключая тем самым возможность для любого вида дискриминации.

Как вариант, можно рассмотреть принятие каждым физическимой лицом нейтрального псевдонима: псевдоним – это своеобразное явление, культурный феномен, объект искусства, как название картины или книги, так же защищающий своегою обладателяльницу от опасности ущемления в егоее правах и оскорблении чувств.

Я – это не первичные половые признаки. Я – это не табличка на двери моего кабинета. Я – это не цифра в графе «возраст» и не щепотка букв в графе «имя» в паспорте! Я – это я!».

- Ты помнишь мой номер телефона? – спросил-а он-а Раневскую, работавшегоую за соседним столом, отрываясь от текста, принесенного емуей на редактуру их новымой практикантомкой – темтой самымой, о бедрах которогоой с таким азартом спорили утром в машине Раневская с водителемльницей.

- Нет, конечно, а что? Он забит у меня в телефоне! – Раневская подъехал-а к немуней на своем кресле на колесиках и, взяв с егоее стола лист, который он-а вычитывал-а, пробежал-а глазами по строкам. – Очередное предложение по улучшению качества жизни от группы лиц с активной гражданской и жизненной позицией? «Физическийая лицо», «человеческийая единица», «комплект органов» - у них есть из чего выбирать наиболее политкорректную формулировку. Ты, кажется, говорила, что твой ухажер звал нас пообедать с ним!

Недвусмысленные признаки неполиткорректности высказываний

Риторика выраженной абьюзивной направленности

Высокий уровень токсичности контента 

16+

- Не нас. Меня. И он не мой ухажер. К слову, выражение «ухажер» - это оценочное определение с негативными уничижительными коннотациями.

- «Физическийая лицо, исполняющийая функции половогоой партнераши в партнерском союзе семейного типа».

- Мы не спим с ним.

- Сколько ты еще собираешься играть в принцессу-недотрогу?

- Оборот «принцесса-недотрога» я бы тоже рекомендовала заменить на менее стилистически-окрашенное близкое по значению словосочетание.

- Ты собираешься ждать его? Сколько ему еще осталось?

Понимая, что заболтать Раневскую и избежать тяжелого разговора емуей все равно не удастся, он-а, преодолевая внутреннее сопротивление, ответил-а:

- Нисколько. Сегодня как раз срок истек.

- Хм. И что теперь? Он вернется?

- Не знаю. Тогда мы с ним ни о чем не договаривались. Тогда все было слишком… сложно и… нервно. Я не знаю, чего мне ждать. Ждать или не ждать… Я не могу представить себе ни одной из ситуаций: ни того, что он вернется, ни того, что я больше никогда его не увижу.

- Такие отношения ведь не запрещены. Их просто нельзя «агрессивно пропагандировать в качестве единственно приемлемой общественной нормы».

- Я больше не хочу прятаться.

- А ты не прячься. Не нужно прятаться, просто не надо ничего афишировать. Не попадать в поле зрения, не маячить лишний раз перед глазами, не лезть на рожон – это не значит прятаться.

- Можешь объяснить разницу? Я лично не вижу.

- «Прятаться» - это когда ты сам считаешь, что делаешь что-то неправильное и стыдишься этого, пытаясь скрывать от социума свои преступные посягательства на священные табу. А «не афишировать» - это когда ты не видишь в своем образе жизни ничего плохого и неприличного, но, прекрасно осознавая, как к твоему образу жизни относятся в социуме, предпочитаешь своих взглядов и убеждений не озвучивать, чтобы не вступать с социумом в бесплодную и бессмысленную конфронтацию. Не надо никому ничего доказывать, не надо ни перед кем ни в чем оправдываться и объясняться. Если ты сама в припадке чувства вины не побежишь каяться во всех грехах перед каждым встречным-поперечным, от тебя никто не потребует покаяния, потому что никому ни до кого нет никакого дела.

- Ты не боишься осуждения, Раневская?

- Детка, все боятся осуждения. Все боятся нечистой силы, даже если не верят в нее. Просто я стараюсь существовать с обществом параллельно, как с неизбежным злом, которое, да, здорово портит настроение время от времени, но всерьез навредить все же не может.

Описания сцен, категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Недопустимая агрессивность формулировок

Выские показатели токсичности контента

16+

- Может. Ты просто не знаешь, что это такое. Ты не сталкивалась с этим, ты не пережила того, через что пришлось пройти мне. Когда ты идешь по улице, слышишь смех за спиной, и вся ссутуливаешься и спотыкаешься, потому что не сомневаешься, что смеются именно над тобой. И что, обернись, а там, сзади – частокол указательных пальцев тебе в спину и черные провалы осклабленных ртов. Иногда я закрываю глаза и вижу мозаику лиц. Лица-лица-лица, как отражения в поставленных друг напротив друга зеркалах. Бесконечное множество отражений и отражений отражений. Недовольные, презрительные, скривившиеся, они обвиняют, стыдят, попрекают, укоряют, смеются, мерзко хихикают, пряча или даже не пряча свои сволочные ухмылки.

- Это все ты, детка, понимаешь? Ты сама - та многочисленная толпа, которая снова и снова устраивает тебе публичную порку.

- То есть, ты хочешь сказать, что я параноик и что все это просто плод моего воображения?

- Что «это»?

- Шушукания у меня за спиной, чудовищные анонимные комментарии на сайте, освещавшем судебный процесс над Солнцем, саркастичные подшучивания коллег на редакционных попойках…

Раневская болезненно поморщилась:

- Когда ты последний раз была на редакционной попойке, милочка?

Он-а тяжело вздохнул-а: он-а уже остро сожалел-а о своем только что случившемся приступе говорливости. Он-а не нуждалсялась - давно уже перестал-а нуждаться - в жилетке, и уж тем более ни в коем случае не хотел-а заставлять Раневскую почувствовать себя обязаннымой эту жилетку емуей предоставить, тем более что они не были настолько близкими друзьямиподругами для подобного вымогательства заботы и утешения. Однако все выглядело именно так и это смутило, это было заметно, Раневскую, оказавшегосяуюся не готовымой к возложенной на негонее ответственности, да и не обязанногоой брать на себя эту ответственность.

Злясь на себя, он-а пыталсялась понять, что спровоцировало егоее на эту спонтанную откровенность. Егоее коробил-а поза отстраненного пересмешника якобы выше озабоченной мышиной возней толпы, псевдонедостижимого для ее «комариных» укусов, даже если эта роль хорошо кому-то давалась, но сыграть ее психологически достоверно удавалось кому-либо крайне редко, - слишком уж сложная, а уж тем более для среднестатистического обывателя, актерские способности которого в лучшем случае дотягивают до отметки «чуть выше среднего». Гораздо большее уважение и симпатию вызывали в немней те, кто обладали умением говорить прямым текстом, не пытаясь выдавать свои слова за шутку, не мямля и не прячась за недосказанности, иносказания и уклончивые формулировки, называя вещи своими именами: любовь – любовью, страх – страхом, боль – болью. Способность признаваться в собственной слабости люди считают слабостью, хотя для подобной честности требуется недюжинное мужество - или, как в егоее случае, стойкая идиосинкразия к позерству и рисовке во всех их формах и проявлениях.

- Так мы идем обедать? – без лишних китайских церемоний закрыл-а тему Раневская: непримиримыйая борецчиха с высосанными из пальца светскими церемониалами, в отношении себя нарушений протокола Раневская не терпел-а и был-а явно недоволенльна только что состоявшейся без егоее письменного на то согласия душеспасительной беседой.

- Ты иди, я догоню.

Раневская с видимым облегчением воспользовалсялась полученным «увольнением» и вышелла из кабинета.

Оставшись в одиночестве, он-а какое-то время сидел-а, - глядя на погасший экран монитора компьютера и пытаясь справиться с булькающим месивом разбереженных воспоминаний.

Солнце был главным редактором их журнала. Они познакомились, когда она пришла к нему устраиваться на работу в редакцию восемь лет назад.

Солнце – это была его настоящая фамилия. В редакции к нему все так и обращались. Звала его так и она сама, хотя это прозвище не очень ему шло и не очень нравилось ей. В обращении «Солнце» есть что-то покровительственное, опекающее, сюсюкающее: «солнцем» называют детей родители или влюбленные друг друга. Услышав обращение «Солнце» скорее представишь кого-то более ведомого, управляемого, а она не знала никого более независимого, самодостаточного и уверенного в себе, чем Солнце.

Солнце отнюдь не был мизантропом, хотя многие считали его таковым: с подчиненными главред держался интеллигентно-сдержанно, без принятого в журналистской среде показного гипертрофированного панибратства, – не из-за высокомерия, исключительно из врожденного нордического уважения к чужим и своим личным границам, а отсутствие льстивого лицемерного демонстративного экстатического восторга от слияния с коллективом традиционно принимают за человеконенавистничество.

На одной из первых корпоративных вечеринок Солнце сел на диван рядом с ней. Из-за своей «необщительности» Солнце «корпоративов» не любил. Она не любила тоже, но, в отличие от Солнца, саботировать и прогуливать не решалась, хотя на этих изрядно поднадоевших сборищах изнывала от скуки и испытывала страшную неловкость за присутствующих. Одни и те же люди снова и снова вспоминали и пересказывали одни и те же анекдотичные случаи из жизни, каждый раз превращая свой рассказ в бесконечно повторяющийся мини-спектакль с одними и теми же «актерскими приемчиками», «искрометными» формулировками, «эффектными» паузами в одних и тех же местах и сто раз разыгранными одними и теми же «блестящими импровизациями». И все порядочно, даже по журналистским, весьма и весьма терпимым и снисходительным в этом вопросе меркам, злоупотребляли алкоголем.

Но в тот раз Солнце остался - и даже без долгих уговоров. Он сидел на противоположном краю дивана на почтительном расстоянии от нее, но в какой-то момент якобы нечаянно «съехал» в центр, - впрочем, может быть, он и в самом деле сделал это не нарочно: диван был сильно продавлен в середине, отчего его бока взмывали вверх под приличным углом. Так или иначе, в какой-то момент они оказались вплотную друг к другу, их плечи соприкоснулись.

Она напряглась, но не отстранилась: ситуацию еще можно было выставить, как вполне невинную, их положение еще позволяло делать вид, что прижимаясь плечом к плечу они сидят по той лишь единственной причине, что просто-напросто не замечают этого ни о чем таком не говорящего пустяка.

Как ни старалась она справиться с волнением, получалось у нее это из рук вон плохо. Ее выдавала чрезмерная оживленность и некоторая театральная манерность: она много, но, надо отдать должное, довольно небанально и местами смешно шутила, экспрессивно жестикулировала и строила из себя, на удивление вполне убедительно, рубаху-парня и душу компании. Ужасно хотелось еще вина, но она боялась встать и налить, опасаясь потерять свое место на диване, претендентов на которое вокруг было предостаточно, а потому сидела с пустым бокалом. С подозрительно пустым бокалом сидел и Солнце, и она мысленно молилась, чтобы этот момент длился как можно дольше, и Солнце оставался на своем месте, никуда не двигаясь.

Это было лишь прикосновение плеча к плечу, но ошибки быть не могло: она знала, физически ощущала, как сильно нравится сидящему рядом мужчине, безумно, до дрожи нравящегося ей.

Понимая, что Солнце откровенно сделал первый шаг, и что теперь настала ее очередь как-то намекнуть, дать каким-то образом понять, послать по воздуху невербальное разрешение, приглашение к продолжению движения навстречу, но такое, чтобы иметь возможность сохранить хорошую мину, сделав вид, будто ничего такого она не имела ввиду, в случае, если она все-таки ошиблась и неверно истолковала чужие намерения, при одной только тени мысли о чем все ее тщедушные попытки заставить себя отважиться на робкую вылазку, разведку боем, мгновенно иссякали на корню. В ее жизни уже был опыт крайне бестактного отказа, и она очень, даже слишком, хорошо знала, каково это - быть отвергнутым, отбракованным, чью протянутую руку отшвырнули с брезгливым раздражением, сочтя твое предложение дружбы и тебя самого недостаточно подходящим и соответствующим.

«Зачем ты можешь быть мне нужна? Что ты можешь мне дать? Ты ничего не можешь мне предложить. Ты ничем не можешь быть мне интересна», - вызверилась на нее за ее осторожную попытку подружиться одна из однокурсниц в университете, и эти слова вот уже много лет звучали в голове заезженной пластинкой, как проклятие злобной ведьмы, которое ничем не снять. Первое время после того инцидента она несколько дней провела в постели, в буквальном смысле не в силах встать и выбраться из-под одеяла, куда забилась, как зверек, с головой: ей казалось, что она больше никогда в жизни не сможет выйти из дома и посмотреть в глаза окружающим, уже наслышанным о том, что ее прогнали взашей.

Поэтому одновременно хотелось унести ноги, пока не поздно, и, не выдержав достигшего своего накала напряжения от внутреннего раздрая, она так и поступила: попросту тайком удрала с вечеринки, не прощаясь. То ли чтобы не дать Солнцу возможности сделать следующий, более прозрачный и недвусмысленный намек, то ли, наоборот, страшась, что больше от Солнца не последует никаких намеков вообще, что означало бы, что их соприкосновение плечами действительно было просто случайным и ничего не значившим, узнать о чем в тот момент она была не в состоянии.

Последовательно непоследовательное применение новых орфографических норм русского языка

Элементы пропаганды гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

18+

Снова почувствовав подступивший к горлу ком, он-а надавил-а на слезные протоки. Веки покраснели и припухли от невыкланных слез, и он-а пошл-а в туалет умыть лицо холодной водой.

Вытирая руки бумажной салфеткой, она-а какое-то время рассматривал-а себя в зеркале на стене над раковиной.

Огромные влажно блестящие глаза глаза, очень умные, очень… «знающие», а потому не ждущие от окружающих того, чего от них не стоит ждать, точнее, всегда готовые к тому, что от людей можно ждать чего угодно, но только не того, чего ты от них ждешь. За этот егоее взгляд Раневская называл-а егоее – и нельзя сказать, что с доброй дружеской иронией - «олененком Бемби».

Мешковатая футболка подчеркивала егоее болезненную худобу, но цвет лица был на удивление здоровым и даже сияющим. В отражении было видно, как в глубокой впадине над ключицей бьется егоее частый пульс, дыхание было поверхностным, отрывистым и «ступеньчатым», как у зареванного ребенка.

На мгновение мелькнула мысль, мимолетная «недофантазия», что зеркало является зеркалом только с одной стороны, а с обратной - это витрина, перед которой - собрание неумолимых, беспощадных безжалостных экзаменаторов, каждую секунду готовых вынести смертный приговор за каждую, самую ничтожную оплошность, а чаще и вовсе просто интерпретирующих как оплошность совершенно нормальные, естественные реакции и действия. Захотелось немедленно исчезнуть из их поля зрения, спрятаться, но пересилив панический порыв к бегству, он-а посмотрел-а прямо в зеркало, заставляя себя представить эту икру рептильих глаз и выдержать этот воображаемый поединок. Кто кого?

В этот момент в туалет ввалилась шумная компания: Раневская, на ходу ковырявшийая в зубах зубочисткой, тотта самыйая новыйая практикант-ка и одинодна из журналистовок, которогоую за громкий звонкий голосочек, быструю неумолкающую болтовню и заливистый смех по поводу и без в редакции прозвали «Колокольчиком».

Колокольчик был-а совсем миниатюрнымой: худенькийая, маленького роста, он-а скорее походил-а на тринадцатилетнего подростка, чем на взрослогоую женщину, и сама о себе отзывалсялась с очаровательной самоиронией: «Меня плохо видно, зато хорошо слышно». С видом многоопытногоой всеведающегоей солидногоой степенногоой матроны, что вообще никак не вязалось с егоее внешним видом, Колокольчик бойко поучал-а молодогоую практикантаку на две головы выше, делясь со своимей ученикомницей, очумевшимей от педагогического напора, своими безграничными познаниями в области непростого искусства сожительства с представителяминицами «бестолкового пола». Колокольчик частенько страдала просветительским зудом и была известенна пристрастием к чтению нравоучительных лекций, о которых егоее никто не просил-а и выслушивать которые мало кто соглашалсялась, а поэтому, пользуясь беззащитностью и безотказностью «новенькогоой», словоохотливыйая журналист-ка беззастенчиво насел-а на своегосвою жертву со всем массивом своей многомудрости.

- Он придет с работы и ты, пока он еще не успел прошмыгнуть в квартиру и переобуться в теплые тапочки, из которых его потом никакими силами ада не выковырять, суешь ему прямо в дверях помойное ведро в руки и пендаля даешь под зад волшебного – сам ведь не догадается вынести мусор никогда в жизни! И вообще – мужиков надо пи*здить, пи*здить и пи*здить! Одна очень умная пожилая женщина сказала мне как-то: мужчин нужно дрессировать, как собак. Принцип кнута и пряника. Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что действительно, все так и есть, и что фразы, которые поначалу кажутся прописными истинами, на самом деле оказываются настолько глубоки и верны!

- Шестой сожитель к сорока годам, накопленный богатый жизненный опыт требует быть кому-то полезным, – отозвалсялась Раневская вслед Колокольчику, едва за девушками закрылась дверь. - Я же говорю – светлые женские головки без всякого феминизма уже давным-давно благополучно додумались, что с мужиками надо, как с собакой. Твой воздыхатель спрашивал про тебя – почему ты не пришла обедать. Расстроился, видно было. Не мое это дело, конечно, но зря ты с ним так. Хороший парень.

Ярковыраженные признаки мизогинии

Токсичная абьюзивная риторика

Высокий уровень неполиткорректности

18+

 

 

Бог есть

 

Наше первое лето, на мне красивые туфли.

Сама понимала, как это не умно - в деревню в таких туфлях, тем более, что знала, что от автобусной остановки придется пару километров идти через лес пешком. Но, во-первых, хотелось произвести хорошее впечатление на бабушку – везем меня к ней знакомиться, во-вторых, туфли красивые, новые, не надоевшие, и он меня в них еще не видел.

Пятки – в кровь. Не выдержав, разуваюсь – ооо! – в позвоночник вонзились сотни тысяч мельчайших иголочек, как больно, как хорошо, стертую кожу жжет огнем, ступни холодит шелк сочной мясистой травы, высасывает боль и усталость, проводником уводит в землю.

Дорога сквозь дремучий лес – как высеченный в горном массиве тоннель. Пробираешься между двух глухих стен, вплотную подступивших к заросшей колее, протискиваешься, сдирая старую кожу, вместе с городской пылью, как в другую жизнь, в другое измерение: проникнуть туда не так просто. Хмурые неприветливые лесные духи проверяют, испытывают незваного пришельца, не справишься – сомкнутся зловещие стены, расплющат тебя, невежду, и поделом: расплата тебе за незнание, за ненаученность ходить по земле босиком.

Лес закончился, словно выплюнул нас – «обескоженных», других, новых - прямо на желтую поляну. Да это же бабочки! Сколько их тут? Сотни! Сотни и сотни! Тысячи! Настоящее живое озеро!

Наконец показались дома. Надо как-то надеть туфли – мучилась-мучилась, а к бабушке притащусь «расхристанной»? Срываю лист подорожника - к пяткам приложить. Тонкий и нежный, он, конечно, сразу изотрется, но если обуться перед самым домом, можно успеть доковылять.

Северная деревня вытянулась вдоль озера в одну улицу, по одну сторону дороги – дома, по другую – огороды спускаются по склону к самому берегу. Внизу над водой параллельно домам – бани на сваях, избушки на курьих ножках, деревянный причал у каждой бани, лодчонка у каждого причала.

Дома не крашенные, потемневшие, со скрипучими крыльцами, половицами и дверями.

Бабушка многословно шумно радуется, хлебосольно прижимает по очереди к своей большой «матриаршьей» груди, бессистемно малопродуктивно хлопочет: усаживает за стол, жадно расспрашивает обо всем, не все ответы понимая да и не все от нетерпения выслушивая до конца, перебивает, задает новые вопросы, начинает рассказывать о чем-то своем. Баня топится, в кувшине свежий компот, после бани попьете, на блюде пироги, я их вот тут под ручником оставлю, спать ляжете наверху, помнишь, в детстве ты любил там спать, приготовила для вас там, - бабушке хочется впихнуть все сразу и побольше в долгожданных гостей, которых чуть дождешься, все не едут, занятые шибко.    

После обеда порываемся помыть посуду и принести воды из колодца, сопротивляясь сопротивлению гостеприимной хозяйки: устали с дороги, отдохните, я сама все сделаю, а вы идите поплавайте, и возьмите лодку, отплывите подальше, у берега-то мелко и «грязко»! 

Конечно, нужно отплыть: купальника же нету! Никого нет? Быстро раздевшись, прыгаю в воду, и в ту же секунду всхлипываю, задохнувшись от холода - северное озеро студеное, прозрачнейшее, глубокое, древнее и так и кишит русалками. Присматриваются к тебе, учуявшие чужачку, ревнивые к твоей молодой стройности, едва ли не задевают тебя своими змеящимися в воде волосами. Иди же быстрей ко мне, так жутко без тебя тут одной!

Он ныряет в воду с плеском, с высокими брызгами. Закачалась от толчка лодка на воде, распугал молниеносных микроскопических мальков, но через пару минут те снова окружают нас плотной подвижной темной стайкой-«тучкой».

Выплыв на безлюдный берег, выходим из воды, чуть сутулясь от смущения и пытаясь прикрыть наготу: нас точно никто не видит? Я опускаюсь на теплую поверхность скалистого берега, обнаженной спиной прямо на плоские нагретые солнцем камни. Иди сюда, иди ко мне, пусть тяжело, и трудно дышать, пусть иголки больно в спину, но зато ты сразу весь.

 Его дыхание в моих волосах, а над его плечом – янтарные стволы сосен с пронзительно зелеными кронами на фоне насыщенно синего летнего неба, и запах хвои такой густой, что от него остается липкий привкус смолы на губах. Он протягивает мне спелую ягоду земляники размером с вишню: сорвал прямо под моими волосами.

Нестерпимо хорошо и красиво настолько, что начинает казаться, будто вся вселенная была придумана лишь для того, чтобы стать фоном, на котором будет происходить ваше удивительное первое лето.

- Наплавались? - бабушка ждет-не дождется, чтобы с деревенской непосредственностью пристроить к работе: отдохнули, пора и честь знать! Ты полы намой, да щедрее тряпку смачивай, и залезь во все углы, а я посмотрю, какая из тебя хозяйка выйдет внуку! А ты дрова поруби во дворе, как раз вчера привезли, завтра в сарай и сложим, это вы удачно приехали, очень кстати.

Может, и шевельнется протест внутри – в тебе, городском и ленивом, к деревенской работе не приспособленном, да и не рассчитывавшем на такой поворот событий, -  но послушно переоденешься в бабушкин старенький выцветший ситцевый халат, подоткнешь подол за пояс и надраишь все как следует, на совесть, да и как иначе: бабушка, неустанный дальнозоркий надзиратель, тут как тут.

- Замуж надо идти, когда поймешь, что встретила мужчину, которому захочешь постирать рубашку, - бабушка использует время с двойной пользой: не только контролирует, но и дает ценные наставления, вызывающие одновременно раздражение и умиление этой бесхитростной старомодной деревенской старческой философией.

Ну бабушка!..

Грязную воду из поломойного ведра следует вылить на улице, в дальнем углу, к границе двора: в деревенском доме канализации и водопровода нет. Пробираясь к забору, вся обожглась о крапиву, аж слезы на глазах выступили – уж больно крапива злая и ярая.

Голый до пояса, загорелый, коричневый, в старых дедовых, закатанных до колена штанах, он тоже уже заканчивает со своими дровами. Я останавливаюсь рядом с пустым ведром в руках и наблюдаю, как работают мышцы под его молодой упругой кожей. Пальцы рук почернели – от черной работы, не от чернил для «паркера», как обычно. Смотрит на свои волдыри на ладонях: то ли с недоумением, то ли с жалостью к себе, то ли с самодовольством – последнее самое вероятное, судя по тому, что, налюбовавшись, он с гордостью демонстрирует их мне.

- Хозяин! - улыбаюсь с иронией.

- Хозяюшка, - улыбается в ответ, по-хозяйски запуская руку мне под халат.

- В баню-то идете? – внезапно материализуется на крыльце заскучавшая в одиночестве бабушка.

Отдернул руку быстро, упала-скользнула вниз по ноге задранная им легкая ситцевая ткань, в кожу вонзились сотни тысяч острых иголочек.

- Да, бабушка, сейчас!

- Завтра надо будет траву покосить, видишь, вон, крапива в пояс! – бабушка решительно настроена взять от жизни все.

Взяв выданные ею полотенца и березовый веник, мы спускаемся к бане, а внутри все щекочет. Первое родительское: «постелите себе в большой комнате, белье сама знаешь, где». Первое бабушкино: «веник замачивайте в таком белом тазике, на верхней полке увидите!». Патриархи дали свое величайшее «дозволение», разрешили, одобрили, благословили – санкционировали - и теперь ты, смущающийся до нервных тиков по всему телу, стараешься держаться невозмутимо, чинно, соответственно новому статусу.

В бане сумрачно, парно, все чмокает, чавкает, всхлипывает, хлюпает, булькает, и от этой инфернальной какофонии становится здорово не по себе, но с ним совсем-совсем не страшно.

Голый и мокрый - я смотрела на него, обмирая от собственного бесстыдства. Обычно в таком виде мы бывали только в темноте, еще и глаза закрыв от неподдельного непреодолимого стеснения. Он подходит и, положив руки мне на плечи, вынуждает меня опуститься перед ним на колени, я опускаюсь и делаю то, что он безмолвно требует от меня.

Одевшись после бани, он начинает собирать свою несвежую одежду. Оставь! Я… сама.

С недоумением смотрит на меня, но не спорит.

Бабушка объяснила: вещи она стирает в таком синем тазу.

Руки с голубой тканью прошли сквозь искрящуюся переливающуюся радужную мыльную пену.

Рубашка.

Его рубашка.

Полоскать выстиранное полагается в озере: вода чистейшая, родниковая - развешивать на просушку на бельевых веревках у бани. Он покорно сидит на причале в ожидании, пока я закончу, жует травинку, молча, без шуточек, которыми обычно пытается замаскировать смущение, когда бывает смущен, и последнее объясняется очень просто – судя по всему, все происходящее его ни в малейшей степени не смущает. Словно бы мы всю жизнь прожили в деревне и нет ничего более само собой разумеющегося, чем то, что я стираю вечером после бани его рубашки.

Белая ночь. Притихший лес за озером. Неподвижная гладь воды. Высокая трава цепляется, хватает за ноги, словно пытаясь удержать, замедлить наши шаги.

Не спеши. Всмотрись. Вчувствуйся. Проживи каждую секунду, их мало, их так мало в жизни – вообще, и особенно таких.

Бабушка уже легла. Поужинав ее пирогами, мы поднимаемся, как было указано, наверх, на чердак, и ложимся в постель. Я чудовищно устала, все тело болит и ломит, саднит стертые пятки, щиплет обожженную о крапиву и искусанную лютыми северными комарами кожу, и я долго не могу уснуть.

Там, за стеной, – стена дикого глухого леса, леса северного, чащобного, плотно заселенного неразговорчивыми несговорчиввми суровыми северными духами.

Громко и звонко, не давая уснуть, на десятки ладов и голосов заливались птицы, и пахло земляникой, не едва уловимо – сильно, густо, стойко, невозможно вкусно.

Я замечаю в углу комнаты свои красивые туфли: бабушка зачем-то перенесла их сюда, на чердак, видимо, как сокровище, требующее особого ухода и условий содержания. Они кажутся выходцами из другого мира – не здешние, кощунственно здесь неуместные. Примет нас с ними или осерчает на бесцеремонных интервентов раздражительный и брюзгливый спросонья старый одряхлевший домовой?

Мягкая-мягкая, застиранная, истонченная в марлю, почти невесомая, как паутинка, бабушкина ситцевая ночная сорочка. Его тихое дыхание в темноте. Я прижимаюсь к нему: мне страшновато - ему же жарко, и он так и норовит отодвинуться во сне.

Я ловлю себя на том, что думаю… Я думаю о том, что хочу стирать ему рубашки. Боже, это такое счастье – стирать ему рубашки.

Я готова не просто стирать его рубашки, я поползу за ним на коленях, я буду, как трава, хватать его за ноги, пытаясь удержать, буду выпрашивать, вымаливать – я все сделаю, все, только не оставляй меня и сними, сними, не медли, выстиранную - застиранную мною в ветошь - рубашку, и иди ко мне!

Едва слышно шумят от ветра листья деревьев за стеной - чуть тоскливо, чуть тревожно, но вызывая странное парадоксальное умиротворение. Все, как должно. Все, как надо. Все хорошо.

И вдруг я осознаю, что бог есть. Точнее, мне очень нужно, чтобы он был. Чтобы было кому шептать, засыпая, перед сном снова и снова.

Спасибо.

Спасибо.

Спасибо.

Неприемлемая недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное недопустимое навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Фрагмент художественной ценности не предсталяет

21+

 

 

Понедельник

 

- Не хотите купить новую книгу? – с видом жалкогоой, всеми гонимогоой бедногоой родственникацы к ним в кабинет заглянул-а распространитель-ница печатной продукции с объемной сумкой с товаром на плече.

- Нет, спасибо! - не отрываясь от монитора и не оборачиваясь, отмахнулсялась Раневская.

- Да, давайте, - свое согласие он-а озвучил-а одновременно с Раневской, и молодойая человекчица ничего не расслышал-а в их противоречивом хоре:

- Хотите? – переспросил-а молодойая человекчица, но этим прекрасным счастливым вторым шансом он-а не воспользовалсялась и своего решения не изменил-а, хотя уже, еще не купив ненужную емуей книжку, раскаивалсялась в бесполезном приобретении. Прагматичныйая и не склонныйая к сантиментам Раневская говоряще покашлял-а.

Молодойая человекчица, опасливо косясь на Раневскую, подошелла к своемуей неразумномуой безвольномуой сострадательномуой покупателюльнице и протянул-а запечатанную в плотный непрозрачный полиэтилен книгу вместе с бланком договора.

Не прошедшие цензуру и не получившие разрешения на публикацию книги авторам можно было издавать самостоятельно и самостоятельно же продавать, но в обязательном порядке запечатанными в непрозрачную упаковку, чтобы «потребитель-ница художественного текста» не мог-ла ознакомиться с содержимым «печатной продукции» без своего выраженного в письменном виде согласия. Этот закон защищал отнюдь не авторские права, как это могло бы показаться на первый взгляд: договор был призван защитить от «потенциально токсичного контента» читателяльницу.

«Разрешаю продать мне объект художественной литературы № 100 996 547 769 000 108 309 222 565 000 129 308 509. Беру на себя ответственность за возможные негативные последствия, моральный вред и страдания, которые может вызвать содержащаяся в тексте информация. Дата, подпись» - он-а протянул-а подписанный договор и деньги молодомуой человекучице.

- Да, я не умею отказывать людям, - предвосхищая проповедь, точнее, отповедь коллеги, сам-а призналсялась в своей слабохарактерности он-а, когда распространитель-ница вышелла из кабинета. – Ну, жалко мне. А книжка копеечная.

- Ну-ну!.. Что ж, давай взглянем на сей нетленный шедевр, - Раневская забрал-а у негонее покупку и вскрыл-а упаковку.

- «Августовские поля уже налились оранжевым, - громко продекламировал-а Раневская текст на странице, открытой наугад. - Деревья пожелтели, и пожелтели очень необычно: желтой стала ровно одна половина кроны, нижняя, верхняя часть при этом почему-то продолжала оставаться ярко-зеленой. Линия между разноцветными половинами была почти прямой, как если бы ее провели под линейку. На егоее вопросительный взгляд, он-а пожал-а плечами: мол, он-а тоже не знает, как такое возможно, и почему листья пожелтели таким странным образом».

Ерничать Раневской быстро наскучило и он-а закрыл-а книгу.

- Отменный образец пейзажной лирики! Ты знаешь, я только сейчас поняла, что а ведь я давно не читала ничего, кроме пейзажных зарисовок. Я как-то не обращала внимания на это раньше. Из-за проклятой работы вообще практически не удается читать. Но сейчас я перебираю в уме все последние прочитанные мною книги и понимаю, что все они были о природе. Или мне просто попадался один и тот же автор? – откинувшись на спинку кресла, Раневская в задумчивости снова начал-а пролистывать книжку, которую держал-а в руках.

- «Эти смешные старые романы, культивировавшие образ Человека-Жены и Женщины-Матери! Женщина – это, прежде всего, личность, заинтересованныйая в самореализации, право на которую общество обязано емуей предоставить. Он-а вправе отказаться от всего, что ограничивает егоее свободу, егоее потенциал. Лицо женского биологического пола – не вещь, не объект сексуальной эксплуатации лицами мужского биологического пола, не биологический инкубатор для вынашивания и выхаживания других физических лиц, не достигших совершеннолетия, не физическийая лицо, исполняющийая обязанности обслуживающего персонала», - зачитала Раневская очередной случайный кусок. – Ай, какая прелесть. Интересно, и почему этот идеологически выверенный тестамент не прошел цензуру? Все ж, вроде, по канону…

Раневская бросил-а взгляд на свои наручные часы и отложил-а книжку: вожделенный конец бесконечно долгого рабочего дня и рабочей недели наконец наступил.

- Ты считаешь, что самореализация для женщины – это не важно? – спросила он-а, пока Раневская поочередно закрывал-а все открытые документы и выключал-а компьютер.

- Нет, просто я, скажем так, не склонна доверять объяснениям плохого танцора причин его танцорской несостоятельности. Ты еще не идешь домой?

- Нет, мне еще нужно кое-что доделать.

Раневская скептично нахмурилсялась, но ничего не сказал-а.

Проницательныйая Раневская был-а прав-а: никакой срочной работы у негонее на самом деле не было, просто емуей не хотелось случайно столкнуться в холле с молодымой человекомчицей, которогоую Раневская с раздражающим постоянством называл-а егоее «ухажером» и «воздыхателем».

Раневская ушл-а.

Оставшись одинодна, он-а, чтобы чем-то заняться, действительно вернулась к тексту, над которым работал-а и который планировал-а закончить редактировать завтра, никакой спешки не было, но, раз уж он-а все равно решил-а задержаться, можно было и не откладывать.

«Настоящим камнем преткновения стали, конечно, окончания слов. Так уж исторически сложилось, что слова в русском языке имеют категорию рода, уйти от которой очень и очень трудно, - именно вокруг этой проблемы и разгорелась основная полемика создателей новой гендерно-политкорректной нормы языка.

Чтобы избежать дискриминирующих «мужских» и «женских» окончаний, было решено ввести универсальную форму, не содержащую указаний на пол объекта, которую было предложено образовывать по следующей схеме: части речи - местоимения, глаголы, краткие прилагательные - форма женского рода которых образовывалась путем добавления «женского» окончания к форме мужского рода с нулевым окончанием, следует писать с окончанием через дефис – с целью предупреждения омонимии, то есть, полного совпадения новой универсальной формы с вытесненной формой женского рода: он-а бежал-а. Предложенная форма должна употребляться в отношении представителей всех гендеров: Михаил бежал-а, Мария бежал-а. Это же правило относится и существительным бывшего мужского рода, означающих род занятий и прочих, ранее применяемых к представителям всех гендеров: Михаил писатель-ница, Мария директор-ша. 

Что же касается тех случаев, когда формы женского и мужского рода прилагательных, глаголов, причастий и местоимений образовывались разными окончаниями и от разных основ, что делает образование универсальной формы по выше приведенной формуле невозможным, - универсальную форму таких слов надлежит образовывать путем присоединения одновременно обоих окончаний и части основ, которые пишутся слитно: Михаил бегущийая, Мария бегущийая, Михаил продавецщица, Мария пловецчиха. Если же устаревшие формы женского и мужского рода представляли собой разные слова, новая форма образуется путем объединения обоих форм в одно слово целиком: другподруга, одинодна. При склонении таких форм оба окончания - или оба слова, вошедших в состав новой формы, - изменяются каждый согласно своему типу склонения: вижу одногоодну бегущегоую бегунанью Марию.

Более радикально настроенные апологеты гендерно-политкорректной нормы возражали против принятия описанного варианта, заявляя, что отделение дефисом – это дополнительный акцент, еще больше усиливающий эффект «от-стояния» «женской» формы от «мужской», и настаивали на изменении очередности, требуя написания окончаний бывшего женского рода вперед «мужских» – бегущаяий. Однако из-за сложности произношения такой формы от нее вынуждены были отказаться, к тому же образование новой универсальной формы слов из первой группы по этой схеме было бы невозможно: он-а – окончание женского рода в этом случае нельзя поставить вперед нулевого окончания мужского рода, а существование в языке двух разных формообразовательных матриц нежелательно.

Новую универсальную форму изначально предполагалось применять только в отношении людей, однако некоторые приверженцы нового гендерно-политкорректного языка считают целесообразным использование новых форм и в тех случаях, когда речь идет о животных или неодушевленных предметах: кот-а пушистыйая, гор-а высокийая, сыр-а твердыйая.

Одно время также рассматривалась идея полной отмены окончаний, однако в таком случае многие существительные приобрели бы вид бывшей формы мужского рода: гор (гора), рек (река), душ (душа), - поэтому такой вариант правописания широкого распространения не получил, хотя и употребляется некоторыми авторами, и считается одним из вариантов нормы.

Использование окончаний формы среднего рода в адрес людей было объявлено недопустимым: вместо них предлагается так же использовать новую универсальную форму: физическийая лицо».

- Вы еще здесь? – голос физическогоой лица, исполняющегоей обязанности вахтераши, выдернул егоее из задумчивости: неожиданно для негонее самогоой егоее на самом деле захватила и увлекла история языковой реформы, о которой шла речь в статье, хотя ничего нового для себя он-а из нее не почерпнул-а.

Пожилойая вахтер-ша смотрел-а на негонее взглядом, полным бессильного бездеятельного сострадания: молодойая женщина, засиживающийсяаяся на работе допоздна в конце рабочей недели не может не вызывать сочувствия, задержалсялась ли он-а против своей воли – вместо того, чтобы заниматься своими личными, более веселыми пятничными делами, либо же по своему собственному выбору – ввиду отсутствия какой-либо личной жизни.

Последовательное навязчивое навязывание гендерных стереотипов

Множественные признаки высказываний женоненавистнического характера

16+

- Да-да, я уже закончила. Я уже ухожу.

Он-а выключил-а компьютер, взял-а куртку и сумку и, погасив свет, вышелла из редакции.

На улице бушевала гроза, толстые секущие струи ливня полосовали полноводные ручьи на асфальте, покрытого, как полки в русской бане, плотным слоем опавших листьев, ветер вырывал из рук редких прохожих зонты, выворачивая их изнанкой наружу и выламывая спицы из их ненадежных сочленений.

В их с Солнцем первый вечер, перешедший в первую ночь, тоже дождь лил, как из ведра. Она бежала по улице, накинув капюшон на голову и засовывая руки поглубже в карманы, чтобы натянуть ткань и заставить свободную куртку плотнее прилечь к телу, продрогшая, окоченевшая, промерзшая до самого спинного мозга, уже даже не стараясь обходить лужи, прямо по бурлящим потокам – холодная вода и так уже стояла в кроссовках по самые щиколотки.

В тот вечер Солнце отмечал у себя дома свой День рождения. Ему исполнялось двадцать восемь. Она помнила каждую минуту того вечера, минута за минутой.

Ей открывают дверь, она входит в квартиру. В помещении тепло и шумно: звучит музыка, слышатся громкие голоса и смех. Она снимает мокрую насквозь куртку. С «сосулек» волос обрываются тяжелые холодные капли. Солнце протягивает ей полотенце, и она вытирает лицо, после чего наматывает полотенце на голову. Солнце предлагает ей свою толстовку и она снимает футболку и джинсы - прямо в прихожей, ванна основательно кем-то занята, - почему-то не стесняясь перед хозяином квартиры, который тоже не отводит взгляда, но при этом не кажется ни бестактным, ни смущенным, – Солнце смотрит на нее с отеческим участием и заботой. Толстовка мягкая и теплая, и она быстро согревается, утопая в ней, как в пледе. Солнце дает ей вязаные шерстяные носки и она надевает их на свои босые ноги. Вместе они проходят на кухню, где кто-то из гостей сразу протягивает ей рюмку водки. Она выпивает ледяную, но мгновенно согревающую жидкость и садится за стол на единственное незанятое место - рядом с именинником. Солнце берет ее руки в свои и начинает дышать на них, чтобы согреть. Ей очень неловко невольно оказаться в центре внимания, да еще и за таким социально не одобряемым занятием, но она изображает из себя заправскую «рубаку», которая уж точно сможет осадить любого интервента, зарвавшегося в ее личное пространство, случись оный, - и, раз в данном конкретном случае она никого не осаждает, это может значить только то, что происходящее как сексуальное домогательство она не расценивает. Все вокруг тоже охотно соглашаются делать вид, что подобная раскрепощенность в порядке вещей в среде либеральных свободомыслящих интеллектуалов, коими являются все присутствующие.

Солнце отпускает ее ставшие теплыми, даже горячими руки. Она откидывается на спинку своего стула и упирается ступнями в перекладину между ножками его табурета: так удобнее. Солнце ничуть не расценил это ее посягательство на его личное пространство как унижение действием, Солнце вообще завораживающе немелочен даже в мелочах, - наоборот, он бережно берет ее стопы и, чуть приподнявшись, просовывает их себе под бедра, осторожно «полуприсев» на них сверху в позе наездника – так еще удобнее, ноги зафиксированы и не соскальзывают, - и теплее.

Она привыкла считать себя асексуальной, она давно не испытывала никакого интереса ни к мужчинам, ни к женщинам, но в тот момент, когда мужские бедра опустились на ее ступни, она почувствовала сильнейшее и до тех пор незнакомое ей ощущение – тяжесть и онемение всей нижней части тела, и вдруг отчетливо поняла, что после вечеринки никуда не уйдет – физически не сможет переставлять ноги.

Ей казалось, что она совершенно спокойна и полностью сохраняет контроль над ситуацией и самообладание, однако когда все разошлись, она внезапно начала нести чушь и околесицу, словно пытаясь заполнить неиссякающим нагромождением слов пространство между ними, отгородиться, предотвратить или хотя бы замедлить развитие процесса, который был запущен и неостановимо набирал обороты. Обычно эта ее тактика срабатывала: мало кому, а точнее, почти никому не удавалось продраться сквозь этот сбивающий с ног встречный словесный поток, - мало кому приходило в голову хотя бы попытаться.

Солнце же просто встал и, приблизившись к ней – она стояла у письменного стола, полуприсев на столешницу, - взял ее лицо в свои ладони и прервал ее лихорадочное словоизвержение единственным способом – закрыв ей рот своим.

У нее к тому моменту были только однополые сексуальные отношения: во время учебы в университете она была убежденной феминисткой и искренне верила в то, что всей душой ненавидит и презирает мужчин.

Солнце приподнял ее за бедра и усадил на стол, она, ничего не соображая от волнения, начала лепетать что-то про договор.

- Не надо, - одновременно не настойчиво, но непоколебимо возразил Солнце, а она была в такой растерянности и замешательстве, что не только не нашла в себе сил настаивать на своем – она не сразу поняла, что то, чего она так отчаянно хотела и не менее отчаянно боялась, уже происходит, и даже более того – уже близится к своей кульминации.

Без договора, без спроса, без предупреждения, без слов, быстро, сильно, приятно настолько, что уже больно.

Открыв глаза утром, первое, что она ощутила – запах, исходивший от ее кожи, очень специфический запах, который она никак не могла узнать.

Окончательно проснувшись и вспомнив, где она находится, она помертвела – она же не дома! Она в чужой квартире, в постели мужчины, а этот запах, который она никак не могла идентифицировать – это запах мужского тела, запах мужской туалетной воды, запах мужского секрета внутри нее.

Солнечное сплетение сжалось от парализующего ужаса, и с того момента этот сплав – неодолимого влечения и обжигающего раскаяния в содеянном – станет ее хроническим состоянием на все то время, то они с Солнцем будут вместе.

Грубейшие нарушения новых языковых норм

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

Строго 21+

Очередная лужа, в которую он-а нечаянно наступил-а, «взорвалась» под егоее ногами фонтаном холодных брызг, выдернув егоее из терпких грез в промозглую реальность. Джинсы промокли едва ли не до колена. На улице ни души, только струи ливня нещадно хлещут поникшие деревья во дворах домов: он-а жил-а в частном секторе в стареньком ветхом доме, доставшемся емуей в наследство от бабушки. Скрипнув калиткой, он-а прошелла по двору, поднялсялась на крыльцо, открыл-а входную дверь.

Дома егоее встретила темнота, концентрированная, непроглядная, плотная настолько, что уже почти материальная и одушевленная.

Только темнота и холод пустых, выстуженных за день комнат.

Холод, темнота и пустота.

Нашарив рукой выключатель на стене у входа, он-а щелкнул-а старомодным тумблером - загорелся тусклый свет: бережливыйая бабушка экономил-а, пользовалсялась маломощными лампочками, а он-а оставил-а все, как было, не стала ничего менять.

Минус темнота.

Задернув шторы, он-а включил-а обогреватель и, не раздеваясь, в куртке, поставил-а на чайник старенькую газовую плиту.

Минус холод.

Дом совсем небольшой, комнаты - крошечные каморки, но каким невыносимо, космически просторным делает помещение одиночество, как отчаянно тебя одного недостаточно, чтобы эти больные пространства хоть немного заполнить.

Повесив мокрую куртку на спинку стула и пододвинув его к обогревателю, он-а переоделсялась в домашний костюм. Заварив себе чая, открыл-а холодильник поискать чего-нибудь на ужин. Есть не хотелось, и, как выяснилось, и нечего было – в холодильнике обнаружилась только недопитая бутылка вина и небольшой кусок сыра.

Передумав чаевничать, он-а налила себе вина, нарезала сыр кубиками и устроилась со всем этим за письменным столом перед ноутбуком.

Возникло и все сильнее нарастало, нагнеталось ощущение, что у нее за спиной – обернись и увидишь - Солнце в домашних брюках сидит на диване в своей привычной позе: одна рука на бедре подобранной под себя ноги, с коленки другой, согнутой, расслабленно свисает кисть другой руки, рубашка расстегнута и видны смуглые ключицы и грудь. Это ощущение сделалось настолько интенсивным, что казалось, она слышит его дыхание, слышит легчайшее поскрипывание пружин старой кровати от микро-движений его тела от дыхания, слышит, всей поверхностью спины чувствует неуловимые колебания воздуха от его пульса.

Не выдержав наваждения, она обернулась: никого, конечно, в комнате нет. Только на прикроватной тумбочке стоит совсем крошечная фотография в безвкусной золотистой овальной рамке: единственная их с Солнцем совместная фотография такого редкого формата, и рамка для нее нашлась только эта, хотя в свое время она перевернула в поисках весь город.

На обоях на стене над диваном нарисован ловец снов – Солнце нарисовал. Он хорошо рисовал и ему почему-то очень нравилось рисовать на обоях в ее комнате Он утверждал, что обои какие-то особенные, чернила ложились на них смачными жирными росчерками, ввиду чего процесс рисования доставлял художнику небывалое удовольствие.

Рядом с ловцом был изображен старинный каменный маяк на утесе, пронзающий пространство перед собой характерным конусом света, – Солнце обожал маяки и любил повторять, что для думающего человека нет лучшей работы, чем смотритель маяка, и что он мечтал бы о такой работе.

Все остальное пространство между рисунками было заполнено аккуратными столбиками мелких, как следы насекомых, цифр. Сегодня, как и каждый вечер все последние пять лет, перед сном она напишет еще одну. 1826. 1826 дней без него.

Захотелось закричать, со всей мочи, срывая голос, чтобы избавиться от колом загнанных в грудь подавленных, проглоченных рыданий, утрамбованных, спрессованных в грудной клетке до состояния черной дыры, парализующей работу легких.

В этот момент раздался стук в дверь, и он-а и вправду чуть не закричал-а от неожиданности.

- Это я, - услышал-а он-а за дверью голос редакционногоой водителяльницы - «воздыхателя» и «ухажера».

Он-а открыл-а дверь.

Молодойая человекчица был заметно нетрезв-а, с его волос нитками бус бежала вода, мокрая ткань куртки блестела в свете уличного фонаря.

- Господи, что случилось? Заходи, дай закрыть дверь, холодно же, господи, ты же весь мокрый! Тебя никто не видел?  

Молодойая человекчица лишь молча протянул-а емуей принесенную с собой бутылку вина.

- Ты мокрый насквозь. Мне нечего дать тебе переодеться.

Он-а достал-а из шкафа полотенце.

- Раздевайся, я повешу твою одежду сушиться. Господи, откуда ты взялся на мою голову! - он-а испытывал-а одновременно и сильнейшее раздражение от этого внезапного и совершенно невозможного ночного вторжения, и странное удовлетворение: как бы не боялсялась он-а скорее всего неминуемых и крайне - а вот совершенно наверняка - неприятных последствий подобного визита, быть одинодна он-а тоже больше просто не мог-ла, а потому радовалсялась ночномуой гостютье, мысленно страшно ругая себя за эту непозволительную радость.

С молодымой человеком они вместе работали все восемь лет с того самого дня, как он-а устроилсялась на работу в редакцию. Он-а знал-а, что нравится их редакционномуой водителюльнице, но они оба, не сговариваясь, делали вид, будто это не так: чтобы одинодна не страдал-а от безответной любви, а второйая не чувствовал-а себя невольно виноватымой за то, что не может разделить этого чудесного замечательного чувства.

Молодойая человекчица послушно разделсялась до нижнего белья.

- Господи, ты же понимаешь, что у нас могут быть проблемы, что у нас будут проблемы! - продолжал-а причитать он-а, видя, что молодомуой человеку решительно все равно – молодойая человекчица был-а явно не в себе, но не из-за опьянения, а из-за какого-то сильного потрясения.

Он-а укутал-а его в одеяло и отвел-а в спальню, где усадил-а на диван.

- Ты хоть понимаешь, как ты рискуешь? Вдруг кто-то из соседей видел тебя! Ты понимаешь, что тебе будет за такое, если кто-то вызовет полицию?

- Пожалуйста, помолчи, - молодойая человекчица скривилсялась, как от сильнейшей головной боли.

Он-а замолчал-а.

- Я не могу сегодня быть один, понимаешь? Не могу, правда, не могу. Не прогоняй меня, пожалуйста. Можно я побуду с тобой? Пожалуйста. Мне ничего от тебя не надо, мне просто нужно, чтобы ты была рядом. Мне это очень нужно. Мне это очень нужно. Пожалуйста. Я к тебе не прикоснусь. Я только немного посижу здесь, с тобой, и уйду, хорошо? – как заговоренныйая,  снова и снова повторял-а свое заклинание ммолодойая человекчица с душераздирающей мольбой в голосе.

Он-а открыл-а принесенную молодымой человеком бутылку и сел-а на диван рядом со своимсвоей незваным посетителемльницей. Какое-то время они молча пили вино прямо из горлышка.

- Сегодня после работы я попал в пробку. Передо мной стояла машина, за рулем которой сидела молодая женщина лет сорока. Я спешил к матери в больницу. У нее онкология, рак груди, сегодня ей как раз сделали операцию, и я очень хотел успеть до того, как больница закроется для посещений. Я решил развернуться и поехать по другому пути, намного более длинному, но без пробок. Мне нужно было, чтобы стоящая передо мной машина чуть проехала вперед - и я смог бы вырулить из своей полосы и произвести разворот. Я посигналил, и девушка из машины передо мной высунула в открытое окно руку с поднятым вверх средним пальцем. Знаешь, я ведь даже не разозлился. Я подумал, что и вправду по-хамски себя повел – нужно было подойти и попросить ее проехать, а не сигналить. Я так и сделал - вышел из машины, чтобы объяснить свою ситуацию. В этот момент девушка выскочила из машины и – ты не поверишь! – выломав антенну на капоте, бросилась на меня и начала избивать этой антенной, как прутом. Сразу же собралась толпа, кто-то вызвал полицию, меня задержали, отвезли в участок. В больницу я не успел, мама написала мне сообщение и назвала меня безответственной бездушной скотиной и мразью.

Он-а замерзл-а и ее начала быть дрожь – заметив это, молодойая человекчица выбралсялась из кокона экспроприированного им-ей одеяла, и они укрылись вдвоем.

- Когда мне было лет тринадцать, мать ударила меня туфлей по лицу, - продолжал-а между тем молодойая человекчица. - Не просто ударила – она ударила меня ею раз десять. Подошвой - по щекам, по лбу, по глазам – не разбирая, куда попадет. Все началось с того, что она велела мне навести порядок в книжном шкафу в моей комнате. Сказала, что там сам черт ноги переломает. Я был занят, сейчас уже не помню, чем, но помню, что был очень напряжен и сосредоточен. Я сказал ей, что уберу позже. Может быть, это действительно прозвучало грубовато... Наверное. Не знаю. Мать как раз приклеивала оторвавшуюся подошву и во время нашего разговора держала туфлю в руке. Я даже не успел договорить этой своей фразы... Синяки были по всему лицу. Я был весь синий. Хорошо еще, что подошва была плоской, без каблука. До смерти перепуганный, я выбежал из дома. На улице шел первый снег, а на мне были только футболка с коротким рукавом, домашние штаны и тапки. Я ходил по дворам около двух часов, время от времени греясь в подъездах. Потом я все-таки вернулся домой – я просто окоченел. Я извинился перед мамой, сказал, что я мудак, и потом вымаливал прощение еще несколько недель, в течение которых она не разговаривала со мной.

Молодойая человекчица вдруг опустилсялась на диван и положил-а голову емуей на колени.

Он нравился ей, очень, очень нравился, он был очень хороший и невероятно хорош собой, просто… Просто он был не им.

Она начала машинально гладить его одной рукой по мокрым волосам, второй продолжая держать бутылку, из которой время от времени отпивала, ощущая, как прямо пропорционально уровню жидкости в бутылке опускается уровень хронического животного страха в ней самой.

Читая старые книги, он-а не мог-ла поверить и найти этому объяснения, как было возможно, что в условиях жесточайшего ограничения свободы личности: как, например, во времена средневековой инквизиции или в странах шариата, когда самое пустяковое ослушание и неповиновение чревато самыми невообразимыми наказаниями и истязаниями, - все рано всегда находились безрассудные безумные смельчаки, которые отваживались лишаться невинности до брака, изменять законным супругам и «приносить в подоле» незаконнорожденных детей. Казалось бы, дикий неуправляемый ужас и банальный инстинкт самосохранения должны бы были начисто вытравить, нейтрализовать в людях, существующих в подобных античеловеческих условиях, любые желанияи побуждения. Сидя рядом с молодымой человекомчицей и гладя егоее по мокрым волосам, он-а нашла ответ на этот вопрос. На самом деле все очень просто. Пытка пустой темной холодной комнатой не менее невыносима, чем изощренные приспособления палачей, но если вероятность оказаться в экзекуторской хоть и очень высокая, но все-таки гипотетическая и отдаленная, то холодная пустая темная комната – она вот, каждый день, неизменная и неотвратимая, день за днем, день за днем, день за днем.

- Однажды мы с другом шли по улице. Впереди нас прогуливалась молодая девушка с ребенком, - глядя в пространство перед собой, продолжал-а изливать душу молодойая человекчица. - Мы обогнали ее, и, когда девушка оказалась у нас за спиной, раздался окрик: «Куда? А ну стоять!». Мы оба вздрогнули, остановились и обернулись. Оказалось, девушка обращалась не к нам – к своему двухлетнему сыну. Но мы с другом – нам обоим уже по тридцать – дернулись и втянули головы в плечи. Представляешь? Мне тридцать, а я до сих пор дергаюсь от звука женского голоса, как двухлетний ребенок. Смешно, да? Очень смешно.

Грубейшие нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Несомненные признаки мизогинии

Категорически недопустимые оценочные суждения сексистского характера

Токсичная лексика, могущая быть приравненной к ненормативной

Описания сцен, категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Риторика выраженной абьюзивной направленности

- Послушай, то, о чем ты мне рассказал… Я понимаю тебя. Я очень хорошо понимаю, что ты хочешь мне сказать, но почему именно сегодня? Почему ты пришел ко мне с этим именно сегодня?

Молодойая человекчица какое-то время молчал-а, словно не решаясь признаться в чем-то. Затем, оторвавшись от егоее колен, сел-а и, не малодушничая, глядя емуей прямо в глаза, сказал-а:

- Я прочитал твои записи.

Он-а непроизвольно зажмурилсялась от ослепительной ядерной вспышки стыда.

Несколько недель кто-то в редакции украл-а егоее тетрадь с заметками из егоее портфеля.

Не обнаружив дневника на месте, первое время он-а чувствовал-а себя так, словно бы егоее прогнали по главному городскому проспекту голымой, и в каждом случайном прохожем видел-а одного из тысяч очевидцев того зрелища, с наслаждением швырявших в негонее грязь все время егоее следования сквозь ревущую остервеневшую толп. Однако, поскольку никаких последствий не наступило, он-а смогл-а немного успокоиться и убедить себя, что все еще, быть может, обойдется. 

- Твой дневник – его перепечатали. Я бы вернул его тебе. Но мне попался лишь один из экземпляров, понимаешь? Послушай… Я не должен был читать. Прости. Но я не мог не прочесть. То, что ты пишешь… Это очень красиво. Пожалуйста, не делай так, - молодойая человекчица попыталсялась оторвать егоее руки от егоее лица, которыми он-а закрывал-а глаза. – Никто не знает, кто автор… Доказать авторство нельзя, это же печатный текст, а не рукопись… Где сама тетрадь, никто не знает. Послушай! Пожалуйста! Я знаю, что ты любишь его. Я просто хотел сказать, что я хотел бы… я очень хотел бы… Я хотел сказать, что я очень-очень хотел бы, чтобы когда-нибудь кто-нибудь любил меня так, как ты его.

- Ты же обещал, – вяло напомнила она, когда молодой человек обнял ее и, тяжело навалившись, уложил на диван, опускаясь сверху.

- Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… - совершенно невменяемый, повторял молодой человек, путаясь с завязками на ее брюках.

Минус одиночество.

Множественные нарушения новой орфографической нормы русского языка

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

21+

 

 

Музыка зимой

 

Да, это тот самый полумрак, мягкий и тихий уютный полумрак теплой комнаты холодной зимней ночью. Когда за заледеневшим стеклом – черный космос, который не где-то там, недостижимо непостижимо высоко и далеко, - нет, зимней ночью космос начинается сразу за порогом твоего дома.

Тихо играет музыка.

«Знают только сосны и янтарная смола,

Как в высоких травах заплетаются тела.

Моя любовь,

Ты - моя любовь…»

Мы были вдвоем, мы пили водку. Как герои Ремарка, чудом выжившие в эпицентре адской военной мясорубки, случайно забредшие в чужой заброшенный чудом уцелевший дом и обретшие в нем временный кров и благословенную короткую передышку от нескончаемого беспрерывного бегства и выживания.

«Ты спроси у флейты из сухого тростника,

Что на дне своем скрывает мутная река,

Моя любовь.

Ты моя любовь…»

Свет настольной лампы, музыка и ночь, зима и космос за окном, тепло и пьяно, и больше не страшно, и больше не важно – что было, что будет – будь, что будет, у меня было то, что уже не отнять.

Я гладила тебя по щеке. Ты знаешь, как это приятно - гладить тебя по щеке?

Я целовала твои уголки – уголки твоих глаз, уголки твоих губ: ты знаешь, как вкусно целовать тебя так?

«Знает о том, что приносит несчастья,

Но помнит свои долги,

В русые косы вплетая крик иволги.

А где-то качается лодка на темных волнах,

И стучат топоры,

Прячется солнце в зарослях до поры.

О, но скоро будет солнечно,

Скоро будет ласково,

Скоро глаза твои будут сверкать

незнакомыми красками…»

Твои уголки, и пальцы, и стон, уже хорошо, уже хорошо и лучше не надо, хотя… о, боже, о, да, конечно же, надо, конечно же, надо, еще!

Еще.

Еще…

Тихо-тихо, тихо-тихо, тихо-тихо.

Ты знаешь, как мне хорошо?

Я музыка.

Усни на мне. Ты будешь спать, а я буду слушать, как стучит у моего твое сердце, как шумят за окном – нестрашно страшно – деревья, гладить тебя по спине и, укрывшись тобой, улыбаться.

Фрагмент с малопонятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент крайне невысокой художественной ценности

 

 

Воскресенье

 

В старших кассах школы очень хотелось влюбиться. Не для того, чтобы было о ком заботиться или чтобы кто-то высокостатусный покровительствовал тебе, и уж тем более не для того, чтобы было с кем гулять и убивать время. Нет, хотелось испытать нечто принципиально иное: пережить состояние, когда захватывает дух, замирает сердце и подкашиваются ноги. Как гурману иногда хочется «чего-нибудь вкусненького», так эстету порой хочется чего - кого - -нибудь красивенького. Очень, очень хочется.

Парадоксально, но тогда, в подростковом возрасте, страха не было. Это был возраст юношеского максимализма: был бунт, была бравада, был вызов обществу, была неустрашимость, правда, произраставшая не из осознания наличия реальных ресурсов для противостояния, а исключительно из пустозвонной самоуверенности, зиждившейся на щенячьей неосведомленности о степени опасности. Как говорится, оптимист – это пессимист, обладающий информацией не в полном объеме.

Страх, удушающий, парализующий, вызывающий онемение всех мышц тела и волокон мозга, неотступный неодолимый страх, а с ним и «синдром беглеца» со стремлением к добровольной полной самоизоляции - придут позже. Вместе с намертво укорененной привычкой безудержно дуть на воду по причине множественных незаживающих ожогов от молока температуры расплавленного чугуна.

Когда им было лет по четырнадцать, они с лучшей подружкой как-то вырядились в скандальные короткие мини-юбки и туфли на высоких каблуках – старые, еще бабушкины, каким-то сказочным образом завалявшиеся на труднодоступных - неприступных - антресолях семейных чуланов, - и в таком виде отправились гулять по центральному городскому проспекту.

 Глядя на прохожих своими нахальными бесстыжими густо подведенными глазами, то и дело спотыкаясь от неумения ходить на каблуках, на дрожащих от нервного перевозбуждения ногах они продефилировали несколько кварталов и, в итоге разувшись: выламывать ноги на этих ходулях больше не было мочи, - босиком вернулись домой. Где, до беспамятства перепуганные собственной дерзостью и изрядно подрастерявшие кураж, несколько часов приходили в себя, и то и дело заливаясь нервным смехом.

Даже сейчас, столько лет спустя, при одном воспоминании о той их выходке по егоее шее и плечам всегда исправно растекался оползень жара стыда.

Безжалостная память между тем почему-то очень любила трансляции кинохроники той «героической» акции протеста, и снова и снова «показывала» емуей самоистязательные картинки: полные священного праведного гнева взгляды прохожих, чужие побелевшие от бешенства, плотно сжатые губы, вращательные движения пальцем у виска и презрительный смех в спину – вот уже больше пятнадцати лет спустя она помнила каждое искаженное злобой лицо, встретившееся им с подружкой во время той их достопамятной прогулки.

Пропаганда гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Признаки сексуальной объективации женщин

Признаки пропаганды половой дискриминации

18+

Облучение ненавистью - как облучение радиацией, невидимой, неощутимой, кажущейся совершенно безобидной и неспособной причинить какой-либо вред, но от этого не перестающей быть смертоносной, незаметно разрушающей ДНК и растворяющей клеточные мембраны.

Следующая доза этого излучения, от которой дико затрещали и вышли из строя все ее дозиметры, случилась несколькими месяцами позже.

Однажды они с одноклассником, проиграв в какой-то шумной и, как все подростковые развлечения, непременно непристойной игре, в качестве расплаты за проигрыш должны были «вступить в предсексуальный контакт орального характера» – публично, при всех.

Ее товарищ «по несчастью» некоторое время ломался, всячески демонстрируя свое отвращение к гетеросексуальным отношениям, отплевывался и имитировал рвотные спазмы. Устав от его кривляний, она вдруг решительно шагнула навстречу, без лишних слов взяла отворачивающееся лицо в свои ладони и с силой прижалась губами к чужим губам, которые неожиданно оказались не мокрыми, как она того опасалась, не липкими и ничуть не противными.

Она видела перед собой испуганные мальчишечьи глаза, видела, как деланное неприятие, плещущееся в них, постепенно уступает место истинному, глубинному, подавленному влечению, по-юношески сильному, а потому с трудом поддающемуся контролю. Поверхностью ладоней она ощущала, как расслабляются под ними чужие застывшие от напряжения скулы, как ослабевает сопротивление упрямо плотносжатых губ, в какой-то момент капитулировавших, откликнувшихся, ответивших на навязываемое им предложение. Одноклассник, поначалу рефлекторно вцепившийся своими пальцами в ее пальцы в попытке разжать ее руки, захватившие его лицо и лишившие его тем самым возможности избежать этого насильственного поцелуя, несколько мгновений спустя уже сам непроизвольно еще сильнее прижал ее кисти к своим скулам, лишив уже ее возможности отпустить своего пленника.

Плотное кольцо обступивших их сладострастно притихших малолетних рыбок-прилипал к замочной скважине взорвалось аплодисментами и свистом, одновременно одобрительным и осуждающим, глумливым и подбадривающим, улюлюкающим и возбужденным.

Их с одноклассником спонтанный «контакт предсексуального характера» длился дольше, чем это требовалось для удовлетворения любителей сцен чужого унижения, тем более, что унижения как такового особо и не наблюдалось: во всяком случае, униженными оба «штрафника» выглядели гораздо в меньшей степени, чем шокированными интенсивностью удовольствия, испытанного ими от акта, который задумывался как унизительный. А потому в течение всего остального вечера после произошедшего они старательно избегали смотреть друг на друга, и уж тем более друг к другу приближаться, чтобы не дай бог не быть заподозренными в возникшем друг к другу неравнодушии.

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

21+

А буквально несколько дней спустя после описанного происшествия на одной из перемен в их класс вошло школьное исчадие ада: известная на весь город нарушительница общественного порядка из тех безнадежных запущенных случаев, с которыми не справляются ни учителя, ни родители, ни даже полиция.

Худосочной мелкой хулиганке было всего шестнадцать и в ней едва ли было много больше полутора метров, но она нагоняла самый настоящий ужас не только на учеников младших классов – даже старшеклассники обходили паталогически агрессивную пичугу стороной.

Встав на стул, как на ступеньку, девица шагнула на учительский стол, прямо грязными подошвами ботинок на разложенные на столе тетради, и, возвышаясь над рядами парт, обвела помещение «паханским» взглядом.

- Ну, что, малолетние чмошники? – присев на корточки и широко разведя ноги в позе «демонстрации мачизма и микроагрессии», обратилась к присутствующим пигалица.

Несмотря на то, что девица была старше всего на два года и она была одна, а в классе находилось три десятка человек, среди которых и внушительных габаритов, все безропотно молча сидели за партами, втянув головы в плечи и боясь поднять глаза.

- Чего это у вас тут так воняет? Кто тут пробзделся? – пигалица встала и что есть силы дернула за ручку оконной рамы.

Окно с дребезжанием распахнулось, осыпалась на пол старая растрескавшаяся отслоившаяся краска. В помещение ворвался оглушительный птичий гомон и весенний воздух, влажный и свежий, от потока которого взметнулись листы тетрадей у ног на учительском столе.

Открытым окно класса они видели тогда впервые – его никогда не открывали - и в последний раз.

- Так кто пробзделся, чмошники? Ты, жирный? – девица глянула на самого полного ученика в классе, тот обхватил голову руками и еще больше сгорбился. – Или ты? – перевела она свой взгляд на соседа трясущегося толстяка.

Сидящая на первой парте отличница, по всей видимости, пытаясь заручиться расположением опасной особи, громко рассмеялась, всеми силами выражая той свою лояльность.

- Че ржешь, сучка? – непрошенной присяги на верность разгуливающая по учительскому столу пичуга не оценила. – Пи*ды хочешь получить? Хочешь получить пи*ды?

Ничего не соображающая от страха отличница продолжала хихикать и мелко кивать головой в знак согласия: девочка была в истерике.

- Не, ну видели, какая безмозглая курица! Дать тебе пи*ды? Чтобы ты потом пиликать на своем е*аном баяне не смогла больше никогда в жизни? Ладно, не сцы, не буду я тебя пи*дить, живи, умственно отсталая! Так кто набздел, пидарасы? Признавайтесь, мудилы! Ты, дрочила? – маленькое чудовище спрыгнуло со стола в проход между партами и приблизилось к самому тихому и забитому мальчику в классе.

Схватив альбом для рисования, лежавший перед ним на парте, девица небрежно пролистала его.

- Ой, б*ядь, меня сейчас вырвет! «Любимой мамочке!» Пи*дец! Маменькин сынок! – она выдрала из альбома разозливший ее рисунок и, разорвав на мелкие клочки, швырнула обрывки художнику в лицо.

- А здесь что у нас за очколупка? – как неотвратимое стихийное бедствие, девица надвигалась прямо на нее, ни на секунду не прекращая изрыгать ругательства. – Что, обосралась, паскуда? Так это навоняла тут, залупа? 

Чертов звонок никак не звонил и учитель все не появлялся, ждать помощи и защиты было неоткуда.

- Покажи штанишки, е*аная заучка! Снимай штаны, уе*ище! Ты же у нас знаменитая любительница кое-чего, – пичуга сложила большой и указательный пальцы колечком, а средним пальцем второй руки начала водить туда-сюда в образовавшемся отверстии.

- Любишь, да? Любишь, когда тебя прут, конченная? Любишь, когда тебя натягивают, ху*соска? Любишь, подстилка? Я знаю, что ты при всех сосалась с тем е*учим имбецилом, с которым вы играли в бутылочку!

Казалось, этот кошмар будет длиться вечно, но внезапно одноклассник, с которым они «сосались», встал из-за своей парты, подошел к безумной девахе и от души приложился той кулаком по безобразной физиономии. Пигалица грохнулась на пол и проехалась между рядами парт на своих костистых птичьих ягодицах.

От благодарности за неожиданное спасение и чувства гордости за своего защитника хотелось расплакаться.

- Ну, все… считай, что ты пи*дой накрылся, сука! Тебе пи*да, падла! Готовься, после уроков тебе не жить!

Наконец пронзительно прозвякал чертов звонок.

Девица встала и вразвалочку вышла из класса.

Появившийся в кабинете несколько минут спустя учитель какое-то время разорался по поводу открытого окна и пытался выяснить, какого, во имя господа, дьявола здесь творится, но ему никто ничего не рассказал.

Агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Содержит однозначно недопустимое количество обсценной лексики

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

21 +

То, что началось в ее жизни после сеанса прилюдного разоблачения, устроенного малолетней психопаткой, можно описать одним словом. Травля.

Насмешки более бессовестных, молчаливая дистанцированность тех, то пожалостливей и посострадательней, полное одиночество, непроизвольное, ставшее автоматическим заискивание перед всем и каждым в надежде избежать издевательств и унижения, все крепнущая убежденность в заслуженности остракизма вследствие все усиливающейся нелюбви к себе и постоянной подавленности от осознания собственной непоправимой испорченности и неискоренимой плохости.

Поступив в университет, она, морально выгоревшая, опустошенная и сломленная, сразу же примкнула к феминистическому движению и завязала отношения с одной из активисток: не потому, что разделяла убеждения феминисток и имела гомосексуальную ориентацию, а исключительно потому, что ее «взяли к себе», подобрали, как выброшенного замордованного котенка, готового лизать любую не ударившую, а уж тем более погладившую его руку.

Так продолжалось до тех пор, пока в ее жизни не появился Солнце.

Проснувшись утром и ощутив, что у негонее за спиной в кровати кто-то есть, в первые секунды он-а по инерции подумал-а, что рядом он. Окончательно проснувшись и сообразив, что Солнца уже пять лет как не было в ее доме, он-а вспомнил-а о своем неожиданномой ночномой визитереше и машинально поджал-а ноги, собравшись в комок, чтобы не застонать.

Почувствовав, как окаменело егоее тело, молодойая человекчица несмело обнял-а егоее и повернул-а лицом к себе.

Он-а открыл-а глаза: молодойая человекчица вглядывался в егоее лицо с виновато-настороженным видом, что вызвало в немней приступ глухого раздражения.

Он-а всегда придерживалсялась принципа «боишься – не делай, делаешь – не бойся», и этого собачьего взгляда на дух не выносил-а: раз уж отважился потянуться трясущейся ручонкой к запретному плоду, так хотя бы получи удовольствие, а не устраивай сеансы самобичевания и посыпания головы пеплом.

- Я ни о чем не жалею, - словно прочитав егоее мысли, отозвалсялась молодойая человекчица. – Я просто очень боюсь, что жалеешь ты.

Ее взгляд упал на недопитую ими вчера бутылку вина, стоявшую у ножки дивана. Перегнувшись через своего теперь уже действительно «ухажера», она дотянулась до бутылки и так, пролжая лежать животом на молодом человеке, допила остатки в несколько больших глотков. Один нечаянный неверный взгляд, одно-единственное неправильное движение или чуть более не такое дыхание - и молодой человек все бы бесповоротно испортил. Но молодой человек не только ничего не сказал - он не повел и бровью.  

Ее охватило одно непривычное и очень сильное чувство. Она вдруг поняла, что ей захотелось вина не потому, что она хотела «забыться», «напившись с тоски», и не потому, что, упаси бог, ей вдруг вздумалось взбрыкнуть и выкинуть нечто «эдакое» по старой памяти. Ей захотелось вина по другой, давно забытой причине: просто потому, что ей стало необыкновенно хорошо. Она чувствовала себя так, словно ей сделали переливание крови, влили недостающее количество, избавив от вечной, до смерти замучившей ее анемии, отчего у нее открылись глаза и появились силы чего-то хотеть, - и впервые за многие годы ей чего-то захотелось. Захотелось получить удовольствие от сногсшибательно красивого молодого мужчины, от его воскресающего искреннего нескрываемого обожания и доброжелательности, от его до боли в мышцах скул и пресса смешных шуток, от принесенного им хорошего вина и где-то им же раздобытого старого запрещенного к показу сериала, от счастливого безделья и безмятежного им наслаждения. Захотелось побыть молодой, красивой, беззаботной, любимой и влюбленной – и она решила дала себе побыть такой.

- Мне сходить за вином? – спросил молодой человек, даже не догадываясь, что только что снова балансировал на грани – это была единственная правильная его реакция, будь которая любой другой, и все было бы испорчено.

Но молодой человек опять ничего не испортил.

- Почему ты еще здесь?

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные неприемлемые признаки сексуальной объективации женщин

21+

 

 

Ревную

 

На шторах театр теней: дуэты ветров и ветвей, и твой силуэт неподвижный, нуарный. И облако дыма порой над тобой от твоей сигареты в порывах весенних с балкона сорвавшись тебя покидает.

Вернешься, закроешь балконы, задуешь свечей ряд, запахнет дымами, дождями, ветрами, холодный, сейчас будешь рядом, раскроешь, разденешь, возьмешь все, что хочешь, уснешь, влажный, позже, оставишь не спящую думать красивые строки.

Ревную.

К мелодиям песен, которые любишь, красивым – застыть, распахнуться, раскрыться - струятся по руслам потоками соков.

Ревную к машине, в которой, дельфинно бликуя, с парковки у дома по утренним хрустким и крохким пластинам на лужах, их льдистым осколкам весь в россыпи искр уезжаешь.

И к книгам в постель - почитать перед сном: кружево слов, паутину с росою фантазий, расслоения мира - под ресницы тебе.

К часам на руке.

И к телефону, к которому кончики пальцев твоих - не на моих позвонках, волосах и рисунках сосудов с пульсацией крови с раствором восторга.

И к пальцам преступным, чужим и случайным, нечаянным или нарочно, и гибко змеистым.

И к собственным пальцам, к касаниям частым, но жадным и с дрожью - все так же, как раньше.

И к собственным текстам о джинсах, рубашках, о том, как ты пахнешь, - бесстыдным немного, и много, - и многим.

Ты стал позвоночным столбом, пограничным.

Лишь только - подумать, представить, чуть-чуть побояться – что – не, и…
обмякну, обвисну, осыплюсь на землю, на желтые листья, лишенная воздуха полая полость, бескостная емкость, глупая глупость.

Я помню: смешная, невзрослая, - ночами играла, свернув одеяло - в того, кто когда-то спасет от того, что за краем кровати. От холода комнат, теней, темноты, пустоты в них, и шорохов, шепотов, вздохов и взглядов недобрых за комнат порогом.

Свернувшись клубочком, согревшись, наивно мечтала о том, как в уютном и теплом - 
между стеной и спиной - 
случится когда-то, - и засыпала с улыбкой, и снился мне ты.

Ошиблась, не знала, не нежиться здесь, не таится, не кутаться в волны тепла от тебя, а корчиться в страхе.

Ли любишь?

Ли также?

Ли впредь?

Ли всегда?

Забраться б в твой мозг, полистать файлы мыслей, не потому... а лишь, чтобы точно, чтоб выжить, найти подтверждений, что тоже не сможешь.

Спасибо вселенной -
так счастлива в ней.

Фрагмент с невнятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

 

 

Суббота

 

Утром ее разбудил истошный крик на улице.

Он-а с трудом разодрал-а слипшиеся припухшие веки: как он-а и запланировал-а, весь вчерашний день они с редакционнымой водителемницей пили вино и смотрели сериалы, а потому голова раскалывалась, и то и дело накатывали волны тошноты. Молодойая человекчица уже ушел, не став будить егоее.

- Ты скотина, чудовище! Ты только про себя думаешь! – кричал-а за окном немолодойая сосед-ка. - Я устала, я с раннего утра пашу, как проклятая! А тебе на все насрать!

Он-а с трудом сел-а в кровати и выглянул-а в окно. Муж крикливогоой соседаки, полныйая рослыйая мужчина лет шестидесяти, с поредевшими уже волосами, топтался рядом с неистовствующимей женой и придушенным голосом повторял-а:

- Я больше не буду. Больше не буду. Больше не повторится.

- Я всем вокруг должна, вот только мне никто ничего не должен! Оставь меня в покое! Что вам всем от меня надо?!

- Я отъехал всего на полчаса, купить минералки, - оправдывалсялась сосед-ка. - Всего на полчаса.

- Я как прислуга, как рабыня! Скотина ты, и больше никто! Какой же ты подлый! Какая же ты свинья! Какой ты эгоист!

- Прости… Прости… Я больше не буду. Я больше не буду. Больше не буду… - исцарапанной заевшей пластинкой снова и снова бормотал-а провинившийсяая мужчина.

На егоее лбу блестели крупные капли пота, на щеках темнели бордовые пятна.

Эта сосед-ка постоянно кричал-а на мужа. Он-а по-сути разговаривал-а криком. Как-то летом мужчина вернулсялась с рыбалки встревоженныйая: егоее укусил клещ. Пострадавшийая постелил-а газету на полу своей спальни и, смазывая насекомое растительным маслом, попыталсялась извлечь его: окно было открыто настежь, и он-а стала нечаяннымой свидетелемльницей происходящего в доме напротив. Мужчина был-а очень напуган-а, это было заметно и понятно: клещ мог стать источником самых серьезных неприятностей. В какой-то момент в спальню комнатным смерчем ворвалсялась егоее жена, на ходу крича как оглашенныйая: «Что ты тут раскапустился, засрал весь ковер маслом, теперь его уже не отмыть!».

Пожилойая мужчина расплакалсялась и стал-а по-детски обиженным тоном выговаривать жене, что томутой ковер дороже живого человека, на что сосед-ка взвилась пуще прежнего: «А нефиг шляться, где не надо, вечно ты всякой херней страдаешь, носишься, как усравшись, по пустым дорожкам, на месте тебе не сидится, только бензин зря жжешь!».

А когда зимой егоее муж сломал-а ногу и попросил-а жену принести емуей ужин в спальню: форточка, опять-таки, была открыта и диалог соседей хорошо разносился по окрестностям, - сосед-ка раскричалсялась, что он-а слишком устал-а на работе, чтобы еще и дома «всем прислуживать», и что дойти до кухни пусть даже на костылях не так уж и сложно.

Почему-то подумалось: в женщине метр с кепкой, как сосед-ка не боится рассердить своегоую большогоую, как медведь, благоверногоую, ведь чаша терпения даже самого инертного и безгранично терпеливого флегматичного увальня способна когда-нибудь переполниться?  

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Недопустимое количество обсценной лексики

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Какое-то время он-а еще лежал-а в кровати, не в силах встать, вынужденно - больше некуда было - глядя в окно на соседский двор.

Соседский огород представлял собой самое печальное и жалкое зрелище: картофельную ботву в решето источили личинки колорадских жуков, укроп вымахал в пояс и больше напоминал бурьян, нежели некую садовую культуру, вдоль асфальтированной дорожки неопрятными неряшливыми кустами отцветали какие-то невзрачные неказистые цветы, произраставшие «пустопасом» - за ними никто никогда не ухаживал. Квелые куцые росточки на грядках цеплялись за жизнь из последних сил: земля под ними была настолько вымороченной, выхолощенной и бесплодной, что не родила даже сорняков, торчавших то там, то там чахлыми пожухлыми островками.

Возле дома были посажены яблони, слишком близко, почти вплотную друг к другу, а потому кроны деревьев переплелись, страшно друг другу мешая. Кривые покореженные стволы были сплошь покрыты больной шершавой корой, и каждую осень мелкие гнилые червивые яблоки опадали на землю, покрывая ее сплошным слоем гниющего повидла.

Сосед-ка сам-а с готовностью соглашалсялась и признавал-а, что в ее подвижнической огородной страде нет ни малейшего практического смысла: урожай каждый раз он-а собирал-а такой, что это был, как она сам-а же его оценивал-а, не урожай – слезы. Можно было, конечно, предположить, что сосед-ка страстно любит сельскохозяйственную работу: у всех свои увлечения - однако это тоже было отнюдь не так, аграрная пахота ни удовольствия, ни удовлетворения не приносила ничуть. Но сосед-ка все равно по какой-то таинственной и совершенно необъяснимой причине исправно убивалсялась на своей безжизненной плантации, картинно падая время от времени в борозду от переутомления, демонстрируя тем самым трудовое рвение и самоотдачу. Как сломанный старый андроид, запрограммированный на выполнение строго определенных функций, давно вышедший из употребления, но которого почему-то забыли дезактивировать, из-за чего он снова и снова возобновляет свои попытки выполнить заданные заложенной в нем программой действия, хотя ни оператора, некогда управлявшего этими программами, ни нужды в былой активности, ни условий для выполнения заданий, ни самих заданий уже давным-давно нет.

Борясь с дурнотой, он-а встал-а и прошелла в ванную. Он-а заканчивал-а чистить зубы, когда в дверь постучали.

На пороге стоял-а другойая сосед-ка из дома через дорогу: старомодныйая, чопорныйая, церемонныйая и занудливыйая преподаватель-ница латыни. Надменныйая профессор-ша не скрывал-а, а даже всячески подчеркивал-а свое высокомерное отношение к окружающим и держалась особняком, а потому никаких отношений – ни приятельских, ни даже просто добрососедских, между нимней и жителями близлежащих домов никогда не было. Болезненно худойая, вместе с тем сосед-ка казалсялась невероятно тяжелымой, как статуя, отлитая из сверхплотного сплава: возникало ощущение, что, прикоснись к немуней – будет больно, попробуешь приподнять – не оторвешь от земли.

- Можешь зайти ко мне на минутку? – с порога взял-а быка за рога посетитель-ница. - Мы можем поговорить? Мне просто нельзя надолго отлучаться из дома.

Второе неожиданное вторжение подряд настораживало и было как нельзя более некстати: мучаясь сильнейшим похмельем, он-а не жаждал-а общения ни с кем и ни в каком из существующих форматов, но почему-то не смогл-а отказать в обращенной к немуней просьбе - видимо, сказался въевшийся в структуры мозга и ставший мышечной памятью условный рефлекс ученического послушания учителю.

Гипертрофированный, утрированный «аристократизм» образа преподавателяницы латыни резко контрастировал с поистине катастрофической захламленностью преподавательской квартиры, запущенность которой уже начинала вплотную граничить с самой настоящей антисанитарией. На кухне повсюду громоздились горы грязной посуды, кошачьи миски были свалены вперемешку с «человеческими» кружками и кастрюльками с остатками намертво присохшей к стенкам еды, на полу выстроились батареи банок с вареньем и какими-то домашними заготовками, пластиковые бутылки и стаканчики из-под самых разнообразных продуктов не выбрасывались, а складировались табелями на всех свободных и не свободных поверхностях, электроплита была покрыта толстым слоем несмываемой утрамбованной многолетней жирной копоти.

- Слышала этот безобразнейший скандал твоих соседей? Это уже просто за гранью добра и зла! – хозяинхозяйка дома протянул-а емуей бланк договора, и он-а подписал-а свое согласие на «вербальный контакт дружеского характера».

Преподаватель-ница не глядя небрежно бросила бумагу в одну из стопок на полу.

– Ты не обращала внимания, что эти женщины всегда говорят именно так. Выбирая как можно более грубые, самые вульгарные формулировки, чтобы как можно сильнее унизить, низвести личность оппонента до уровня примитивного набора функций жизнедеятельности. «Зажрался», «засрался», «развонялся»… - чудаковатыйая преподаватель-ница поставил-а на плиту турку и засыпала в нее кофе. - К слову, ты никогда не задумывалась, что русские нецензурные выражения, образованные от слова, означающего женский репродуктивный орган, имеют значение «причинить вред»? «Дать этого органа» – значит избить, «накрыться этим органом» - значит полный крах какого-либо начинания, для обозначения ситуации эпического поражения употребляют слово, образованное от этого же корня и рифмующееся со словом «конец». Я читала об одном прелюбопытнейшем эксперименте. В три разные емкости насыпали по горсти риса, и в течение некоторого времени над первой емкостью постоянно произносили фразу «я тебя ненавижу», а над второй – «я тебя люблю», - третья посудина была контрольной. Так вот в первой емкости рис полностью сгнил, в третьей пророс, но слабовато, но вот во второй чашке ростки просто шуганули. Не знаю, доказывает ли этот эксперимент существование вербальной магии, существование которой и имел целью доказать, но лично я думаю, что дело здесь в другом. Любое переживание – это результат выброшенных в кровь гормонов и нейромедиаторов, каждый из которых отвечает за определенную эмоцию. То есть, эмоции - это следствие различных биохимических реакций в организме, а в результате любой химической реакции, как известно, образуются продукты распада или, иными словами, токсины. Гормоны, вызывающие чувство ненависти, так же образуют свои метаболиты, которые выводятся из организма через поры кожи и с дыханием. Газовая смесь, выдыхаемая человеком, пребывающем в состоянии не-любви, в самом прямом и буквальном смысле настолько ядовита, что отравляет все живое, находящее в непосредственной близости. Постоянно подвергаясь воздействию этого яда, все вокруг начинает... сохнуть, скукоживаться, иссушаться и облупливаться – никакой магии, никакой эзотерики, никакой поэзии, сплошной скучный материализм и проза жизни.

Все больше и больше недоумевая, зачем сосед-ка позвал-а егоее в гости и к чему клонит, он-а пыталсялась определиться, какое из испытываемых им-ею чувств сильнее – желание выпить кофе, уже напоминающее ломку, или брезгливость, которую в немней вызывала окружающая обстановка и крепкий затхлый дух в квартире, перебить который не мог даже головокружительный запах кофе.

- Да, я хотела поговорить с тобой не об этом, - вдруг оборвал-а самогосаму себя сосед-ка. - Я хотела спросить тебя кое о чем.

Разлив кофе по чашкам, хозяинхозяйка дома протянул-а емуей одну из них.

- Зачем ты это пишешь? – без всяких подготовительных вступлений вдруг спросил-а сосед-ка.

Он-а был-а настолько не готов-а к такому повороту беседы, что расплескал-а себе на колени горячее содержимое своей кружки, но от волнения даже не заметил-а этого.

- Это ведь все равно никогда в жизни не напечатают.

- О чем ты? – спросил-а он-а, изображая непонимание, хотя егоее реакция, которую проницательныйая преподаватель-ница латыни не мог-ла не заметить, красноречиво свидетельствовала о том, что он-а аккурат наоборот очень хорошо понимал-а, о чем идет речь.

- Я тебя умоляю, давай без этого. Я знаю, что это ты автор этих записок. Не спрашивай, откуда, это не имеет значения. 

- Просто… мне это нравится, - вдруг разозлившись, с ожесточением произнесл-а он-а с дрожащими в голосе обиженно-злыми слезами. - Нравится, понимаешь? Мне просто нравится писать! Если вы находите это нелепым и смешным, зачем вы читаете и переписываете чужую украденную рукопись?

Сосед-ка поморщилсялась и по-учительски вскинул-а свободную руку вверх, молчаливым жестом призывая к тишине.

- Угомонись! Никто не считает это смешным. В том-то все и дело, что твои тексты отрывают с руками.

В очередной раз оказавшись совершенно не готовымой к услышанному, он-а оторопело смотрел-а на своегоую собеседникацу, мгновенно успокоившись.

- Почему ты решила, что я хочу говорить об этом?

- Повторяю, успокойся. Я тебе не враг. Я лишь хотела сказать тебе, что… я постоянно думаю о прочитанном. В своей жизни я прочла очень много книг, и запрещенных, и самиздатовских - всяких. К слову, запрещать книги - такая глупость: их и так сегодня никто не читает. Просто, видишь ли, я привыкла к установке, что делать что-либо имеет смысл только с какой-то конкретной, желательно высшей целью, понимаешь? И мне стало интересно – зачем ты пишешь, ведь ни известности, ни славы, ни денег тебе это не принесет. Тебе это вообще не принесет ничего, кроме бездны проблем. Так зачем, ради чего ты так рискуешь? Чтобы изменить мир?

- Послушай, - он-а все-таки отпил-а кофе, который оказался на удивление неплохим, а кружка неожиданно чистой. - Ты пришла ко мне с самого утра в воскресенье, чтобы срочно, безотлагательно расспросить меня о том, как протекает мой творческий процесс?

- Нет, на самом деле я хотела предупредить тебя о том, что твоя громогласная соседка видела, что вчера в твоем доме в течение всего дня пребывал посторонний мужчина, и намеревается сообщить об этом в соответствующий департамент. Она заходила ко мне вчера вечером, чтобы пригласить присоединиться к ее кляузе и подписать докладную.

- И что ты ей ответила на это заманчивое предложение?

- Я сказала, что ничего не видела.

- А почему ты вдруг заговорила не об этом, а о рукописи?

- Честно – не знаю. Это получилось само собой. Наверное, потому, что я слишком сильно хотела поговорить с тобой об этом. Текстами ведь ничего не изменишь. Тебя не убивает ощущение бессмысленности, бесполезности и безысходности, когда ты работаешь над ними?

- Я думаю, каждый автор садится за написание текста по одной причине: потому что он не нашел того, что ему нужно, среди уже существующих текстов. Он сам дает себе то, чего ему не хватает.

- Писать для себя? Столько усилий, столько нечеловеческого труда ради одного-единственного читателя?

- Это не труд. Это лучшее, что случалось со мной в моей жизни.

- Когда у меня был муж… - в очередной раз резко сменил-а тему сосед-ка.

- У тебя был муж? – невежливо перебил-а он-а, искренне изумленныйая этой новой информацией, но сосед-ка не поняла, насколько бестактным было это восклицание: преподаватель-ница латыни просто не знала, что он-а удивилсялась не тому, что егоее собеседникца когда-то состоял-а в официальном браке, которые были вот уже лет сорок, как упразднены, - он-а удивилсялась тому, у этогоэтой сухаря, этогоэтой старогоой девы, ставшимшей старымой девой, казалось, уже в детстве, когда-то были отношения с мужчиной.

- Да, я еще застала те далекие времена, когда людям можно было вступать в законные браки. Так вот. За все годы нашей совместной жизни у нас с мужем ни разу не было интимной близости. Моя мама – как и родители всех моих подруг – спали с мужьями в разных кроватях, многие даже в разных комнатах. Нам постоянно твердили, что девочки должны быть гордыми и недоступными, и всячески запугивали, чтобы мы не наделали ужасных глупостей, которые к тому же не стоят того, потому что, цитирую, «физические отношения с мужчиной – это не так уж и приятно». Нам всю нашу жизнь внушали, что мужчина – это существо второго сорта, не способное вызывать никаких чувств, кроме омерзения и брезгливости. К мужчинам относились приблизительно как к домашней скотине: взять к примеру хотя бы ту же прелестную традицию скармливать им все, что не первой свежести.

- Постой, мой отец сам всегда доедал морально устаревшие котлеты, и его невозможно было отучить от этой дикой привычки, как я не силилась втолковать ему, что его желудок – не мусорное ведро.

- Да, я тоже думала об этом. Видимо, причина кроется в том, что наши бедные одураченные оболваненные отцы выросли на мифах о героических дедах и прадедах, которые в годы войны жертвовали своей жизнью во имя родины и семьи. Современность предоставляет мужчинам совсем немного возможностей для подвига и демонстрации самопожертвования, а как еще доказать свою преданность и состоятельность? Только загородив своими широкими плечами котлеты трехдневной давности и доев за хрупкой феей жирные куски отбивной, потому что хрупких фей тошнит от жирных кусков, а мужчинам же в радость доедать за феями! Ну да это все избитые банальности, и не суть. Знаешь, к слову, какая самая действенная угроза была во времена моего детства? «Не выйду за тебя замуж!». Мне было всего семь, а я уже прекрасно знала эффективность этого приема и без малейшего зазрения совести активно пользовалась им, - и мой семилетний кавалер в детском саду беспрекословно исполнял все, что я требовала от него. А вот фраза «я бы за него замуж не вышла» - это было самое страшное оскорбление, которое только можно измыслить, практически приговор для мужчины, причем абсолютно не принципиально, чьими руками было поставлено это клеймо: каждая, без исключения, особа женского пола независимо от возраста, комплекции и прочих внешних данных, была непоколебимо убеждена, что, бесспорно и несомненно, является безусловной ценностью, обладать которой для мужчины – небывалая величайшая честь. Лишение же мужчины этой ценности, я повторюсь, было наиужаснейшей утратой, карой и позором. В годы своего супружества я частенько покупала своему любимому коту всякие умилительные подарки: комбинезончики, корзиночки с балдахинами, игрушки. Мне безумно нравились все эти вещицы, очень нравилось баловать, холить и лелеять любимое существо. Видимо, это желание: ухаживать, окружать заботой, радовать, – свойственно женской природе на генетическом уровне и просто требует объекта, на который можно было бы излить все эти колоссальные резервы любви и нежности. Домашний питомец становится своеобразным громоотводом, точнее, «любвеотводом». Потому что повесить балдахин над спящим мужем почему-то рука не поднимается. Однажды я поймала себя на том, что смотрю на своего уснувшего супруга и думаю, что неплохо было бы укрыть его пледом, ведь он целый день работал, он устал, он прекрасный человек, который более чем заслуживает того, чтобы за ним немного поухаживали - хотя бы в знак благодарности, не говоря уже о том, что любимый человек заслуживает этого уже просто так без всяких причин. Но я не накрыла его одеялом. Меня душили возмущение и обида: разлегся тут на весь диван, обо мне совсем не думает, он же мужчина, а лежит, засунув кулачок под щечку, как какой-нибудь инфантильный маменькин сынок, слабак и неудачник. Можешь себе такое представить? Можешь такое понять? Когда муж приближался ко мне, во мне возникало непробиваемое, как кирпичная стена, неприятие и отторжение. Я отторгала его всей своей сущностью, всем своим естеством. Я разговаривала с ним так же, как наша кошмарная соседка: а какие еще чувства можно испытывать к человеку, говоря о котором ты употребляешь формулировки наподобие «зажрался», «засрался», «свинья» и все в таком же духе? Я не могла его любить. Не была научена. Я не знала, как и чем его любить. Если человека никогда никто не любил, он банально не умеет делать этого, не знает, как это делается: он не видел примеров, образцов, понимаешь? Нечему подражать. Хотя, знаешь, с годами я все больше склоняюсь к мысли, что способность любить, как любая другая способность, либо есть - и тогда ты любишь мужа, кота, радугу, росу, печеньку и вот эти розовые тапочки с сердечками, либо ее просто-напросто нет. Нет нужных для появления этого умения отделов в мозге. Психологи в один голос твердят, будто все человеческие несчастья проистекают от недостатка любви, «недолюбленности». Но, на самом деле, и я все больше в этом убеждаюсь, все проблемы не от того, что тебя мало любили, а от того, что ты сам не любил. Тебе, как принцессе Несмеяне, все не так, да все не эдак. Кстати, в этой русской народной сказке прямым текстом так и говорится: все психозы Несмеян от острого дефицита Емель рядом, - несмотря на то, что мысли соседаки перепрыгивали с одной на другую в кажущемся произвольным порядке, ощущение сумбурной егоее исповедь не производила, он-а хорошо улавливал-а смысл передаваемого емуей сообщения и емуей было довольно интересно, хотя егоее и начала ощутимо тревожить наметившаяся закономерность: уже второйая человекчица за сутки, находясь в состоянии сильнейшего душевного смятения, вцеплялсялась в негонее мертвой хваткой, как утопающийая за соломинку, быть которой он-а не был-а уверена, что может.

И дело было не в равнодушии и безразличии к чувствам тонущих – просто он-а сам-а, как никто, отчаянно нуждалсялась в соломинке.

- Мы с мужем давно расстались. Это я ушла от него. Сейчас я постоянно вспоминаю и думаю о нем. Потому что больше мне не о чем вспоминать. Он был лучшее, что случилось со мной в моей жизни. Я читала статью о том, что феминизм – это явление, получившее распространение только в странах, в которых принято христианство. Именно эта религия на протяжении тысячелетий культивировала в женщине чувство стыда, объявив физические отношения одним из самых непростительных смертных грехов. То, что женщины начали бороться, было очень правильно, но они начали бороться не за свое право любить мужчину, а за право его ненавидеть. Кстати, моя кошка недавно родила – не хочешь взглянуть на котят?

Устав удивляться сменам тем и перепадам настроения своегоей собеседникацы, он-а лишь молча кивнул-а.

- Хочу. Покажи.

Агрессивная женоненавистническая риторика

Колоссальное количество описаний сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Методичные высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Запредельные показатели токсичности контента

Гостиная, куда они прошли, как и кухня, оказалась неубранной и грязной. Поверх громадной кучи газет, бумаг и книг лежал матрас, служивший постелью, рядом с этой неординарной импровизированной кроватью прямо на полу были свалены кипы несвежей одежды, пол устилал ковер из крошек, а вдоль плинтусов клубились облака свалявшейся кошачьей шерсти и пыли. Пыль слоем толщиной в два пальца покрывала бесчисленные фарфоровые статуэтки, деревянные фигурки и прочие сувениры на стеллажах и настенных полках.

Но самым жутким в представшей перед егоее глазами фантасмагорической картине были две фигуры, неподвижно сидевшие в креслах перед выключенным телевизором и молча созерцавшие пустой черный экран. В этот момент, словно бы происходящее недостаточно походило на сюрреалистический триллер, из спальни в комнату вышла собака, и не просто вышла – пес ловко вышагивал на задних лапах.

- Не пугайся, это мои родители, у них у обоих Альцгеймер, - объяснил-а хозяинхозяйка донельзя странной квартиры. – Это отец когда-то научил собаку разгуливать на задних лапах. Папе нравилось шокировать таким экстравагантным номером гостей.

В углу комнаты на подстилке лежала кошка, рядом с которой пищали новорожденные комочки. Кошка вылизывала каждого подвернувшегося ей под язык котенка – не закончив с одним, отвалившимся, начинала вылизывать следующего, занявшего его место, кого-то лизнув несколько раз, кого-то – всего единожды. Котята непрерывно пищали и бродили по подстилке, «перекуливаясь» друг через друга и через вытянутые лапы кошки.

- Не хочешь взять одного? Двоих я уже пристроила. Нужно пристроить еще троих. Посмотри, какие они сладкие.

Кошка зашипела при приближении людей, но хозяинхозяйка не обратил-а на нее внимания. Взяв одного котенка, сосед-ка протянула его емуей.

- Да, - поражаясь самомусамой себе, вдруг согласилсялась он-а. - Я возьму. Знаешь, я даже заберу их всех троих.

Зазвонил телефон: звонил-а Раневская.

- Привет. Прости, что отвлекаю в выходные, но тут такое дело: наша практикантка сломала руку. Она в больнице. Она занималась в фитнес-клубе и выполняла какое-то упражнение на турнике. Сорвалась, начала падать. Тренер могла бы ее подхватить и смягчить падение. Но наша спортсменка, активистка и просто красавица не подписала своей тренерше своего согласия на «физическое мануальное взаимодействие без сексуальных намерений», потому что наша просто красавица - «физическийая лицо с нулевой сексуальной ориентацией», не терпящее никаких тактильных контактов. Поэтому тренер просто стояла рядом, тупо глядя, как ее ученица получает у нее на глазах открытый перелом руки в двух местах. Ты можешь съездить к ней в больницу? Я до вечера за городом, а вечером в больницу не пускают. Малышка готовила какие-то материалы в следующий номер, а интернета у них там в палате нет - середина двадцать первого века! Больница совсем рядом с твоим домом. Только флешку не забудь! Я заеду к тебе часиков в десять, заберу, лады?

Признаки мизогинии

Строго 21+

Уж она-то знал-а, где находится больница: он-а сам-а лежал-а там после искусственного прерывания беременности пять лет назад.

Зачатие ребенка было гораздо более серьезным мероприятием, не просто требовавшим письменного согласия в произвольной форме от руки – в данном случае согласие должно было быть заверено у нотариуса. Безусловно, это было крайне неосмотрительно и безрассудно с их стороны, но когда он-а забеременел-а от Солнца, и об этом стало известно, у Солнца на руках не оказалось не только нотариально заверенного договора – даже ни одной завалящей расписки. К окружающей их действительности у Солнца было свое своеобразное отношение. Это нельзя было назвать брезгливостью, Солнце был слишком интеллигентен для столь негуманистических чувств к ближнему, скорее, это была сознательная планомерная отстраненность от абсурда хорошо воспитанного человека, для которого изобличать абсурд, а уж тем более глумиться над ним или как-то воевать его - дурной тон и ниже его достоинства. Признавая за каждым человеком священное неотчуждаемое право сходить с ума наиболее предпочтительным для него способом, Солнце никого ни за что ни в коем случае не осуждал - он просто предпочитал об этих чужих предпочтениях ничего не знать, чтобы не оказаться вынужденным составить свое мнение об обладателе таких предпочтений: Солнцу не нравилось быть о людях того мнения, которое они вынуждали о себе составлять. Сам же он жил, не допуская в своей жизни существования ничего из того, что считал нелепостью и о чем не желал ничего и слышать, - а договора он ничем иным, кроме как нелепостью, не считал.

После того рокового, приведшего к катастрофе планового осмотра у гинеколога, Солнце ожидаемо обвинили в «использовании должностного положения с целью принуждения к сексуальному контакту», потому как он был ее руководителем, в «действиях сексуального характера без согласия одной из сторон», «причинении беременности без согласия сексуального партнера», ну и вину за кражу того злосчастного платья, найденного при обыске, Солнце тоже до кучи взял на себя. Каждая из перечисленных статей влекла административное наказание, но их совокупность, многочисленность и то, что прокурор, у которой были какие-то свои личные счеты с главредом городского журнала, очень пыталась вменить подсудимому обвинение в изнасиловании, привело к пятилетнему лишению свободы. Срок был условный, но в течение этих пяти лет Солнцу было запрещено приближаться к ней ближе, чем на пятнадцать километров, а также вступать в переписку и телефонные разговоры.

Ее саму суд обязал прервать беременность: Солнце письменного разрешения на «причинение беременности» ей тоже не давал, и это был тот самый редкий случай, когда закон, защищающий права женщин, нечаянно оказывался охраняющим и права мужчин - зачать ребенка против воли его биологического отца с последующим принуждением последнего к содержанию нежеланных наследников ввиду этого постановления тоже сделалось невозможным.

Выписавшись из больницы, он-а вернулсялась на работу в редакцию, но никто – хотя он-а ужасно этого боялсялась - не косился на нее. Наоборот, все жалели егоее, и даже, похоже, вполне искренне: люди любят потерпевших крах, любят наказанных, получивших свое и поставленных на место, возвращенных в стадо заблудших овец.

Тащиться в больницу не хотелось, головная боль и тошнота не проходили, но идти все равно пришлось бы: в холодильнике шаром покати, а магазин рядом с больничными корпусами.

- Мне пора, - обратилсялась он-а соседуке, закончив разговор с Раневской. – Спасибо за кофе. А, и можно еще один вопрос?

- Почему я отказала этому дракону и не стала подписывать донос на тебя?

Он-а лишь благодарно улыбнулсялась.

- Просто… я очень хотела бы, чтобы ты писала еще.

 

 

Топить камин и плакать

 

Дождь.

Шел всю ночь, метались тени скелетов деревьев по экрану штор, отчаянно царапали стекло ветками, словно просясь внутрь, в убежище от ненастья.

Ветер.

Дул не порывами - широким сплошным потоком-полотнищем, взревал в трубе, пытаясь вломиться в дом и добраться до тех, кто внутри, укрыт и недоступен, защищен. Неплотно прилегающая рассохшаяся хлипкая дверь застекленной веранды беспомощно постукивала и позвякивала от ураганных атак.

Деревья.

Хрупкими голыми гибкими ветвями стелились по небу, тянулись за ветродуем следом, как будто хотели схватить его и удержать, утихомирить – ну же, полно, уймись, опомнись, окстись! - только куда им, неуправляемая неукротимая стихия все сильнее впадала в буйство и остервенение.

Осень.

Была стремительной, скоропостижной, без характерного многоцветия: все деревья разом стали желтыми, без запоздалого зеленого, без кричащих багряных мазков,- сплошная заурядная желтая стена, равномерно покрашенная в один цвет.

Листья.

Опали как-то одномоментно, словно обрушилась декорация в театре, – еще только что были, а вот уже пытаешься и не можешь открыть дверь утром: крыльцо завалило сугробом из листвы, как заваливает снегом зимой во время самых обильных снегопадов.

Небо.

Над головой - комы грязной мокрой ваты, клубится густая тяжелая взвесь в переполненных резервуарах туч. Вязь антрацитовых, словно обугленных ветвей на сером куполе - как сеть кровеносных сосудов, проступивших под иссохшей морщинистой старческой кожей.

Аромолампа.

Тонюсенькие струйки испаряющейся жидкости колеблются над углублением для ароматического масла, наполняя воздух запахом аниса. Внутри лампы танцует, то приседает, то вырастает вверх, крошечный язычок пламени свечи. Букет пестрых астр на подоконнике - огененно яркое пятно на фоне мозаики капель на стекле, за которым черным-черно, и нет ничего, кроме дождя и ветра.

Идеальные условия для творчества.

Любимое время года.

Теперь будет становиться только темнее, только холоднее, все будет только еще больше замирать, затихать и пустеть. С полным на то моральным правом можно ничего не хотеть, ни о чем не мечтать, никуда не идти, и даже не раздвигать шторы по утрам. Все усилия, всю волю, все поскребыши жизненных сил – на то, чтобы согреться, переждать, выжить - «высуществовать», «пересуществовать» межвременье. 

Топить камин и плакать.

Пить вино, принимать музыкальные ванны, рисовать красивые строки.

Так мало, так много.

В кладовке, заваленной еще бабушкиным скарбом, который все никак не дойдут руки разобрать, чихает кукла, забытая одной из бабушкиных правнучек.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!»

Кукла начинала чихать, если ей нажать на кнопку на животе. Она чихала всю прошлую ночь, похоже, пластмассовое тельце придавило чем-то в куче хлама в ящиках. Ужасно не хотелось вставать из теплой кровати и тащиться в темноте в пыльную мрачную кладовку, обитель гигантских черных пауков, и я надеялась, что батарейка скоро сядет – кукла старая, не может же она чихать вечно.

Похоже, кула чихала весь день, но днем дома никого не было, а вечером вечерний домашний шум заглушал едва различимое чихание, которое вновь стало слышным, несмотря на звуки непогоды за окном, ночью, когда дом затих.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!»

Я всегда ложилась раньше него: постель ледяная, какое-то время дрожишь, вся колотишься, согревая стылые простыни, но уже совсем скоро станет тепло, жарко, так, что постель даже сделается слегка влажной. И потом во сне он всегда будет стараться чуть отстраниться от меня – жарко, в самом деле жарко вдвоем на тесной кровати даже в холодной комнате старого, как решето, «дырявого», продуваемого всеми ветрами дома.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!» – сядет же эта чертова батарейка когда-нибудь!

Самое теплое, самое уютное и счастливое место в мире – между его спиной и стеной. Оно для тебя только, ему там не быть, он лишь иногда положит голову тебе на плечо, удерживая на весу, чтобы не давить, и уже спустя полминуты опустится на подушку рядом, боясь, что тебе тяжело, как бы ты не уверяла его в обратном.

«А! А! Пчхи!» - до утра не сдавалась батарейка.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!» - чихала кукла всю ночь, которая – о чем мы на тот момент еще не знали – оказалась нашей последней.

Фрагмент с невнятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязчивая пропаганда патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

18+

 

Пятница

 

На самом деле платье украл-а он-а.

Один хороший знакомый пригласил их на костюмированную вечеринку-инсценировку собственной свадьбы - с «невестой» в белом подвенечном платье и гостями в вечерних нарядах, как в старые добрые времена. Этот их общий с Солнцем приятель работал в театре и как-то наткнулся в старых запасниках на тюки с костюмами для постановок, давно снятых с репертуара и запрещенных к показу как сексистские и навязывающие гендерные стереотипы. Костюмы полагалось утилизировать, но, видимо, у ответственного за эту святотатственную процедуру лица попросту не поднялась рука. Именно в эти костюмы и предлагалось облачиться приглашенным на импровизированный бал-маскарад, который проходил прямо в холле театра, уже довольно длительное время закрытого контролирующими инстанциями на период устранения каких-то нарушений, настолько множественных, что этот период уже можно было определить как «навсегда».

Солнце неохотно согласился принять это необычное приглашение: подобные ролевые игры казались ему глуповатым и неподобающим для взрослых людей занятием, и он чувствовал себя неловко,не говоря уже о том, что посещение подобного рода мероприятий могло быть очень чревато для его репутации, но она всей душой мечтала хоть раз в жизни примерить настоящее платье, и не просто платье – длинное, пышное платье «как у принцессы» из запрещенных древних сказок. Таких платьев уже полвека как не шьют, увидеть такое можно разве что на запрещенных сайтах в интернете, а уж надеть такое на себя хотя бы на минуту в реальности и вовсе просто нереально.

То, что она не сможет расстаться с этой волшебной красотой, она поняла сразу же, едва увидела свой наряд. 

«Процедуру бракосочетания» осуществил один из актеров театра в облачении священника, «молодожены» сказали друг другу клятвы и обменялись кольцами. Повсюду горели канделябры и были расставлены вазы с подаренными «новобрачным» букетами, в руках прелестных обольстительных дам с оголенными плечами и умопомрачительными декольте искрилось шампанское в изысканных бокалах , – все было практически «по-настоящему», «повсамделишному», и совсем не походило на столь дискомфортную для Солнца любительскую художественную самодеятельность, так что даже Солнце сумел расслабиться и искренне проникся происходящим.

Грандиозное празднество близилось к финалу, когда импозантный  «конферансье» во фраке попросил выключить свет для проведения завершающего праздник шоу. Понимая, что это ее последний шанс, она дернула Солнце за руку, настаивая на том, чтобы немедленно уйти с банкета, ни с кем не прощаясь. Недоумевая, но без лишних вопросов и особых возражений Солнце отправился в мужскую раздевалку: шампанское возымело свой животворящий, точнее, творящий благодушную невозмутимость эффект. Она же опрометью бросилась в женскую – один из анахронизмов, который требовали устранить закрывшие театр инспекторы: раздевалки и общественные туалеты запрещалось разделять по гендерному признаку, они должны были быть строго с индивидуальными кабинками без какой-либо сегрегации.

Грубейшие нарушения новых орфографических норм русского языка

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Солнце ничего не сказал-а, когда узнал-а, что он-а натворил-а: о сворованном платье он-а рассказал-а ему несколько недель спустя - уже поздно было что-либо говорить, да и что тут скажешь, и что теперь уже сделаешь - и надо ли, поскольку в «свадебной» кутерьме пропажи никто не хватился. Поэтому со временем Солнце остыл-а и махнул-а на все рукой, и даже просил-а егоее иногда доставать и надевать платье для полюбившихся емуей после той знаковой вечеринки ролевых игр.

А потом, несмотря на все меры предосторожности, он-а забеременел-а. Можно было бы подписать договор задним числом, конечно, но о своей беременности он-а на узнал-а только на приеме у врача во время плановой диспансеризации, которая случилась раньше безусловно обеспокоившей бы егоее задержки.

Дальше последовала целая череда неудач: просто не повезло с чрезмерно принципиальнымой гинекологомшей, отказавшимсяшейся взять взятку, просто не повезло с особо яростнымой мужененавистникомцей-прокуроромшей, просто не повезло и он-а не успел-а - не додумалсялась - выбросить платье, так как не ожидал-а обысков…

У егоее дома притормозила машина: за нимней по многолетней утренней традиции заехали «ухажер» с Раневской.

Он-а здорово нервничал-а перед первой встречей со своим напарникомцей по безбашенному субботнему кутежу – как теперь смотреть друг другу в глаза?

Он-а сел-а на пассажирское сиденье и молодойая человекчица поздоровалсялась с нимней, как ни в чем не бывало.

- Знаешь, что накропал нам этот наш начинающий однорукий гений? – обрушилсялась на негонее Раневская, с трудом дождавшийсяшаяся встречи, чтобы дать выход кипевшему в немней негодованию. - Попробуй угадать с двух раз! Барабанная дробь... Та-да-дам! Рассуждения о кухонном рабстве и насилии в семье! Знаешь, я просто охреневаю. Правда. Я двадцать пять лет работаю в СМИ, и эти темы считались устаревшими уже на заре моей журналистской молодости. И вот откуда она это взяла? Уже лет сорок, как отменили браки, сегодня и семей-то почти не осталось, горстка женатых динозавров, поженившихся в доисторическую эпоху – откуда взяться семейному насилию? Я вам рассказывала, кстати, свою любимую историю? Много-много лет назад мне как-то перепали бесплатные билеты на концерт одной модной в те незапамятные времена группы. Я была на девятом месяце беременности, но самонадеянно планировала дотерпеть до концерта. В итоге до концерта я успела не только загреметь в роддом, но и выписаться из него. Билетов было жаль – не пропадать же добру! Тем более, что я видела, как нелегко приходится нашему молодому папке - мужчинам гораздо сложнее адаптироваться в новых условиях пополнения семьи, это у меня все как-то само собой «включилось» – природа! Я сама хотела, чтобы муженек отвлекся и отдохнул маленько, и это я сама предложила ему пойти на концерт с кем-нибудь из друзей. Да я практически силой вытолкала его из дома. Ребенок спал сутки напролет, я вполне сносно себя чувствовала, со мной была мама, специально приехавшая помочь мне. Помощь бестолкового растерянного моего теперь уже бывшего супруга была мне совершенно не нужна. Но как только за ним закрылась дверь, мама всплеснула руками: «Ты после операции, тебе так тяжело, и в этот такой непростой и важный для семьи период он уходит и оставляет тебя одну!». А дальше как будто щелкнул выключатель и в моем мозге что-то погасло. Я легла в постель. Я смотрела на бесконечно трогательную мирно сопящую детскую мордашку сквозь прутья кроватки, а во внутреннем уголке моего глаза наполнялось озеро, которое через секунду перелилось через переносицу и начало низвергаться на подушку горячей струей. Я на самом деле стала чувствовать себя... брошенной, несчастной бедненькой Крошечкой-Хаврошечкой, а своего мужа, который в тот момент был ни сном, ни духом, начала считать бесчувственным бессердечным крокодилом. Я хорошо помню, с каким нетерпением я ждала его с работы каждый день. Я скучала по нему, но когда он наконец появлялся на пороге, я набрасывалась на него, плача и обвиняя во всех мыслимых и немыслимых грехах, после чего изводила его обиженным молчанием по несколько дней кряду. Прикидывалась кондиционером и охлаждала воздух вокруг себя до температуры межзвездной пустоты. В такие минуты я сама была в шоке от собственного поведения и от одной только мысли, что а вдруг муж, запершись в своей комнате, занят там тем, что ищет свой большой чемодан? Я боялась его потерять, но я ничего не могла с собой поделать. Это было какое-то наваждение, дурной морок, наведенный гипноз, выдрессированный рефлекс: вижу мужа – набрасываюсь на него.

Он-а не слушал-а Раневскую – что-то откровенно многовато стало в последнее время в егоее жизни доморощенных философов, желающих излить емуей свою душу и выжимки своих многолетних рефлексий. Но этому звуковому фону он-а был-а рада, он заполнял тишину и позволял им с водителемльницей ни о чем не говорить, не изнывая от мучительно неловкого молчания.

Остановившись на светофоре, молодойая человекчица взял-а егоее за руку, зажатую между колен, то есть, тоже просунув свою руку емуей между бедер. Егоее бросило в жар от интимности этого жеста, но выдергивать руку из мужских пальцев он-а не стал-а.  

Раневская не мог-ла не увидеть этого, но ничего не сказал-а.

– Я слышал такую теорию, - отпустив егоее руку, начал-а молодойая человекчица, заводя машину: пробка сдвинулась с места, - будто женская раздражительность и озлобленность на партнера в определенные фазы месяца объясняется тем, что женское подсознание, получив сигнал, что беременности не наступило, начинает «думать», что это вина партнера, не сумевшего обеспечить оплодотворение. То есть, это механизм, который заставляет женщину избавляться, отгонять от себя несостоятельных кандидатов на ее руку и сердце.

- Интересная теория. Но ты это к чему? – спросил-а озадаченныйая Раневская.

- Я читал статью, что в условиях перенаселения в членах чрезмерно разросшейся популяции выключается инстинкт продолжения рода. Ученые обнаружили, что в клетке с высокой плотностью «населения» мыши начинали вести себя следующим, очень показательным образом: часть самцов начинала отдавать предпочтение гомосексуальным связям, часть животных обоих полов в принципе наотрез отказывались вступать в какие-либо взаимоотношения с себе подобными, а также в клетке возникало такое явление, как инфантицид – то есть, и самцы, и самки начинали пожирать своих и чужих новорожденных детенышей. Таким образом природа контролирует рождаемость с целью предотвращения перенаселения ареала и угрозы голодной смерти.

- Страсти-то какие! - отозвалсялась Раневская, явно заинтересованныйая новым поворотом дискуссии.

- Женская агрессия по отношению к мужчине может быть следствием того же процесса. Регуляция численности популяции. Пресечение размножения. Ничего, как говорится, личного, просто биология.

- Ну детей-то феминистки, слава богу, не едят, - неуверенно возразил-а Раневская.

- Но и особым чадолюбием тоже не отличаются, - вдруг всупил-а в разговор он-а. - Один мой друг как-то рассказывал мне, что в детстве мать избила его туфлей по лицу, - он-а мельком взглянул-а на молодогоую человекчицу, опасаясь, что мог-ла нечаянно задеть его своим упоминанием факта из его исповедальных признаний, но молодойая человекчица был полностью сосредоточен-а на управлении автомобилем на загруженной дороге.

- Туфлей, резиновым шлангом, пакетом с коньками, одну мою знакомую мать ударила табуреткой, - с готовностью подхватила и развила тему Раневская. - Насилие в семье… И вот где они этого понабираются? Однажды, было дело, я приревновала мужа, - Раневская вернул-а утраченную было инициативу и снова взнуздал-а своего любимого «конька». - Я вскочила на него, обхватив ногами за корпус, и начала трясти, как грушу. И, знаете, что он сделал? Вместо того, чтобы сбросить с себя разъяренную невменяемую фурию, он начал трогательно поддерживать меня руками снизу за бедра, чтобы я не свалилась с него! То есть, чтобы я могла с удобством и без риска для собственного здоровья расположиться на нем и продолжить выколачивать из него душу. А моя харизматичная тетка, от которой я, похоже, и унаследовала свой бразильский темперамент, однажды в приступе ревности схватила сапог и начла молотить им по двери, за которой схоронился ее муж. Пытаясь добраться до дезертира, она колотила в дверь так долго, что проломала в ней каблуком дыру размером, как она сама выразилась, со свою задницу, которая у нее, к слову, была под стать темпераменту – бразильских параметров. Этим же местом она потом предлагала мужу образовавшееся в двери отверстие заткнуть. Хихикая, она также рассказала мне как-то, что директора их огромного завода однажды поколотила его собственная супруга – так, что сломала об него вешалку для одежды. Так что я много чего могу рассказать вам про насилие в семье. И про кухонное рабство тоже. Помню, муж спросил меня: «Вот зачем ты моешь полы?». И при всей кажущейся самоочевидности ответа на этот вопрос, ответить на него на самом-то деле оказалось далеко не так просто. Я промямлила что-то невразумительное про какие-то микробы, хотя мою собственную убежденность в их опасности очень сильно поколебал один случай. Дело в том, что у моего сына была аллергия на пыль. Наш лечащий врач велела нам срочно избавиться от всех цветов в горшках, перьевых подушек, шерстяных одеял, шторки в душе и штор в комнатах, ковров и ковриков, мягких игрушек и живых котов, - то есть, от всего, что могло провоцировать обострения, или, проще говоря, вообще от всего. Законопослушная мамаша, я действительно выбросила все выше перечисленное не дрогнувшей рукой. Коту только и удалось чудом уцелеть. Однако ни опустошение квартиры, ни мытье полов дважды в день не помогло вообще никак: ребенок как чихал, так и продолжал, в самом буквальном смысле, чихать на весь мой многотрудно организованный гипоаллергенный быт. Когда же год спустя мы снова пришли к нашему доктору, та посмотрела на меня поверх очков квадратными глазами: «Вы что, правда все выбросили?». Докторша выглядела так, словно впервые в жизни видела человека, который действительно выполнил все врачебные предписания. Мне стало ясно, что врачи, конечно, дают все эти рекомендации, но сами в вероятность их соблюдения – как и в их эффективность – положа руку на сердце, верят мало. Поэтому, задумавшись, я поняла, что мою полы не потому, что грязные полы угрожают жизни моих близких, и не потому, что считаю, что такова моя печальная скорбная женская участь и долг перед лицом вечности, и уж конечно не потому, что меня кто-то принуждает к этому. Я делаю это по одной единственной причине: я фанатик чистоты и маньяк порядка. Мне нравится, когда книжки на полках стоят по линеечке, а подушки на диване расположены именно так, как это в наибольшей степени отвечает моим представлениям о прекрасном. Когда мой муж ушел от меня - и правильно, должна заметить, старый осел сделал! - я все так же продолжаю убирать свою квартиру, и мыть посуду, и стирать одежду, и раскладывать подушечки – только в полном гордом одиночестве. Как свободный человек, а не как кухонная рабыня.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

- Ты любила своего мужа, Раневская? – спросила он-а, когда Раневская закончил-а свою речь и замолчал-а.

Раневская не успел-а ничего ответить: молодойая человекчица припарковалсялась на своем месте у редакции, и они вышли из машины.

- Ты переспала с ним? – спросил-а егоее Раневская, едва они вошли в их кабинет.

Он-а промолчал-а.

- Оживаешь потихоньку?

- Я решила взять котенка, - снова разочаровал-а он-а жадногоую до жареных сенсаций старогоую сплетникацу. - Точнее, трех котят. Я тут поняла, что очень люблю котов и с детства мечтала, чтобы их у меня было много.

Раневская смотрел-а на негонее, как на взбалмошного ребенка, выходки которого ожидаемы, но всегда неожиданны.

- Что ты будешь делать, если Солнце вернется?

Он-а снова промолчал-а в ответ.

- Не любила, - вдруг произнесл-а Раневская. - Мужа, в смысле. Не потому, что с ним было что-то не так. Просто я такой человек - мне лучше одной. Мне вправду хорошо одной, я даже со своими детьми плохо уживаюсь, хотя обожаю их всей своей душонкой. Мы с ним поженились только потому, что во времена нашей молодости так надо было. Я мучила его и сама мучилась с ним, хотя он отличный собеседник и друг, и сейчас мне, чего уж там, не хватает его. Но, ты знаешь, я бы, наверное, хотела бы узнать, на что это похоже.

- На что похоже что?

- То, о чем ты пишешь. 

 

 

Космос у порога

 

Осенний серый городок был тих и безлюден. Опавшие листья сгребли в кучи, пожухлую траву скосили, и улица приобрела благоустроенный, но почему-то какой-то совсем безжизненный «непритульный» вид: голо, пусто кругом, словно перед тобой дешевенькая простенькая декорация в театре.

Из тлеющей кучи листвы увесистыми матовыми клубами валил, как из дымовой шашки, густой пахучий бело-серый дым. Во влажном тяжелом воздухе плотные облака дыма поднимались совсем невысоко, но все равно достигали неба, тоже по осени низкого, провисшего до самой земли, серого, но того серого, который ближе к черному, не к белому, - и мертвого. Пусто и тихо, и хочется плакать, но ты уже привык и не обращаешь внимания на эти позывы, и даже можешь думать о чем-то отвлеченном, а проглоченные слезы проявляются только в сбивающемся время от времени дыхании, поверхностном, а потому вызывающем ощущение нехватки воздуха и вынуждающем периодически делать более глубокие и более громкие, «тяжкие», «всхлипывающие» вдохи.

Мы присели у тлеющей кучи на корточки и поворошили листья, чтобы сильнее разгорелось пламя. Меня била дрожь и я сжимала зубы, чтобы они не стучали друг о друга.

Холодно. Я так тяжело переношу холод.

Пусто и серо, только случайный костер и струящееся от него нечаянное неверное тепло с пряным запахом прелых листьев – последний островок жизни в застывшей, вымершей, опустевшей вселенной.

Я знала, что ночью он уезжает. Знала, что он уедет и знала, что уедет потому, что знает, что я хочу, чтобы он уехал. Хочу, чтобы единственный человек, с которым я хотела бы быть в этой жизни, из моей жизни исчез.

Он сидел у костра, глядя на огонь. Подернутые рукава толстовки, часы на запястье, зажатая в зубах застежка молнии впилась в нижнюю губу, продавив в ней небольшое углубление.

Я любила смотреть на него, любила смотреть на его лицо, любила смотреть на его губы, когда он читал мне вслух – он часто читал мне вслух, и когда мы вернулись домой, пропахшие дымом и сладким запахом прелых листьев, я попросила его почитать мне. «Портрет Дориана Грея».

Я слушала его голос и думала о том, что последний вечер стоило бы, наверное, провести как-то по-другому, наверняка существуют какие-то более правильные сценарии прощальных вечеров, более… соответствующие драматизму момента, более торжественные, что ли.

Может быть, в глубине души он тоже был немного разочарован и хотел бы, чтобы все было по-другому, но я не знала, как сделать по-другому. И он не знал. А поэтому все было не по-другому, а так, как было.

Я лежала с ним рядом, положив голову ему на грудь, слыша его дыхание и стук сердца под своим виском. Дождь осатанело колотил в окна, груша у дома отчаянно скрежетала, царапая стекло своими ветками, как неприкаянный злой дух. Чем свирепей взвывал ветер, чем яростнее истязала стекло груша и грохотали ледяные струи по подоконнику, тем плотнее я жалась к нему.

Он – это когда тепло.

А я так плохо переношу холод.

Иногда я приподнималась на локте и прерывала звучание его голоса, каждый раз он отвечал на мой поцелуй, откладывая книгу и прижимая меня к себе.

Пространство покинутого дома очень быстро «заполняется» пустотой, которая расползается во все стороны, как лава, выжигающая на своем пути все движения, все звуки, все краски, все вибрации жизни, оставляя только холод, темноту и тишину, и в тот вечер в воздухе ощущалось, как эта лава неостановимо надвигается на мой дом откуда-то из подпространства.

Я встала, чтобы задернуть шторы.

Там, за окном, холода и пустоты еще больше.

Только в небольшом провинциальном городишке, где ты не защищен от космоса непроницаемой мутно-оранжевой дымкой смога, подсвеченного искусственными огнями мегаполиса, космос подступает к твоим окнам плотную. Сразу за холодным стеклом, сразу за твоим отражением на нем - сонмы кладбищ давно погибших звезд не многим более безжизненных, чем еще живые. Вы с космосом лицом к лицу один на один. Кто кого?

Я выключила свет и вернулась к нему в кровать. 

«Я в домике!». 

Я запустила руку к нему под свитер. Темно, не приходится полагаться на зрение, всю информацию можно получить только от тактильных рецепторов ладони, чувствительность которой возрастает многократно.

Проскользила рукой по ключицам, расслабленным мышцам груди, живота, и ниже, - он не выдержал, вздрогнул, вздохнул, приподнялся на локте, навис надо мной, опустился сверху.

Когда не можешь видеть, когда не можешь призвать на помощь сбивающие с толку слова, должные облегчить взаимопонимание, но на деле осложняющие все до такой степени, что взаимопонимание становится вообще невозможным, когда никакой информационный мусор не затрамбовывает каналы твоего восприятия, ты весь сосредотачиваешься на импульсах из тех центров, где, соприкасаясь, два живых существа становятся одним. Ты ничего не видишь, ничего не слышишь, только чувствуешь пульсацию, свою и его в себе, чувствуешь его руки – одна под твоими ключицами, вторая – под твоей поясницей, чувствуешь стук его сердца рядом с твоим и его дыхание в твоих волосах на виске, и понимаешь, что это и есть счастье - уметь чувствовать счастье.

На тесном диване мало места для двоих и неудобно, но ты хотел бы остаться здесь, в этом «домике», на этом необитаемом острове, навсегда. Не расставаться, не разрывать себя надвое, не разламывать пополам.

Последние часы вместе.

Отщелкивает секунды старый механический будильник на столе.

Щелк. Щелк. Щелк.

Все не так было в начале вечера, все не так было до самого конца. Истекали наши последние минуты, а меня клонило в сон, и как я ни старалась не спать, а впитать, вобрать все до последнего бесценные крупицы мгновений, но время от времени я проваливалась в полудрему-полуобморок. Организм устал, устал физически и морально, устал от отчаяния и чувства безысходности, устал от собственного бессилия и беспомощности, устал от долгого прощания. Часы отщелкивали-отсекали последние минуты, а я, вместо того, чтобы просто дать себе поспать – как можно спать, когда это ваши последние минуты вместе?! - не спала и мысленно торопила его – иди же уже! Перед смертью не надышишься, перед расставанием не назанимаешься любовью впрок.

И вот время вышло. Он встал – осторожно, думая, что я сплю и стараясь меня не разбудить. Надел джинсы, звякнув пряжкой ремня, нашарил на полу свитер, натянул на себя - с характерным потрескиванием ярко вспыхнула в кромешной темноте россыпь бисеринок искр статического электричества. Пока он одевался, я делала вид, что сплю, но когда он направился к входной двери, встала.

Мы долго стояли в пороге, обнявшись. Ноги замерзли на ледяном полу так, что я не чувствовала стоп. Потом он ушел. Я услышала, как хлопнула калитка и… прислонившись спиной к стене сползла по ней на пол. Только что я едва ли не гнала его, а вот полночи сижу на холодном, как в морге, полу и мысленно следую за ним. Вот он миновал темный сквер, прошел сквозь братское кладбище с огромным монументом неизвестному солдату и макетом виселицы чуть поодаль: эхо войны - быстрей, быстрей прочь из этого кошмарного места! Наконец, освещенная улица, лесопилка, мост через реку, пустое помещение вокзала, перрон, длинный состав ночного поезда.

Только «проводив» его до вагона в «режиме реального времени», я вернулась в свою кровать. Долго не могла уснуть, задремать удалось лишь под утро.

Совсем ненадолго: больная полудрема разлетелась на мелкие осколки, исцарапав весь мозг, и сдерживаемые целый день рыдания вырвались наружу, когда рука нечаянно наткнулась во сне на оставленный под подушкой недочитанный том Оскара Уайлда.

Навязывание гендерных стереотипов

Навязчивая пропаганда патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

 

 

Четверг

 

Чахлый чахоточный город обреченно мок на берегу большой красивой северной воды. 

Набрякшее, утробистое, отечное небо грузно лежало на крышах просевших под его тяжестью поникнувших, осунувшихся домов. Рекламные плакаты в плотном от мороси студне воздуха – единственные яркие пятна в этой туманной мгле.

Разрушающийся театр с некогда белоснежными, ныне облупленными колоннами утопал в зарослях гигантских лопухов, тротуар, ведший сквозь джунгли сорняков, стань он рекой, был бы одной из самых порожистых рек на земле, и, будь он рекой, было бы намного больше смысла в его существовании в мире. Некоторые выбоины в асфальте были настолько большими и глубокими, что площади их дна вполне хватало для образования новых, внутренних выбоин, колдобин в колдобинах и колдобин в колдобинах в колдобинах. Разбитое асфальтовое покрытие было сплошь заплевано комками желтой и зеленой слизи, повсюду валялись собачьи экскременты, пластиковые бутылки, пакеты и обшарпанные обертки от шоколадных батончиков. Под балконами домов простирался плотный ковер из окурков, там же валялся выброшенный стульчак унитаза, гниющий скелет селедки, с ветвей кустов свисали банановая кожура и использованный презерватив. За горными хребтами мусора и жухлой травой в пояс угадывались горки ржавой раскуроченной детской площадки.

Он-а шелла, борясь с рвотными спазмами: город был невообразимо, неописуемо, запредельно уродлив, неухожен и грязен.

Остановившись у края проезжей части в ожидании зеленого сигнала светофора, он-а почувствовал-а, как об ее ногу, как о борт пришвартованной лодки, ударилась, подгоняемая ветром, пустая стеклянная бутылка из-под пива, и, откатившись в сторону, поелозила по мокрой грязи на асфальте.

Рядом остановилсялась молодойая мамочкой с коляской, в коляске – белоснежная «зефирка» в плюшевом конверте с соской во рту. Чуть поодаль встал-а другойая молодойая женщина, державшийая за руку ребенка лет пяти в светло-зеленом комбинезоне и черных ботиночках.

На противоположной стороне улицы к светофору приблизилсялась пышнотелыйая дама с двумя девочками-близнецами лет десяти, «по-близняшечьему» обыкновению одинаково одетыми: темно-фиолетовые курточки, черные брючки, черные сапожки.

Загорелся зеленый и он-а перешелла дорогу, продолжая рассматривать прохожих.

Девушка лет четырнадцати: красная куртка, черные джинсы, черные сапоги.

Женщина лет тридцати: черная куртка, черные брюки, черные ботинки, черные перчатки, черная сумка.

Женщина лет пятидесяти: темно-синие джинсы, темно-серая куртка, темно-коричневые сапоги.

Женщина неопределенного возраста: черная юбка, темно-коричневая куртка, черные перчатки, темно-коричневая сумка, черные ботинки.

От силы на троих из десяти будет что-то, что не черного цвета. Не черного цвета будет строго что-то одно - либо куртка, либо брюки, либо обувь. У двоих из этих трех не черным акцентом будет самая незначительная деталь туалета, которую можно и не надевать, – шарф, шапочка или перчатки. Яркий цвет, если и встречается, то почему-то только красный, и чаще всего это будет, почему-то, красная куртка. Словно это сам город с его вечной сыростью, холодом, серостью и мраком постепенно провоцирует коррозию, и все вокруг – дома, тротуары, трава на обочинах дорог, одежда его жителей - со временем начинают неумолимо чернеть. Сначала у зефирно-белоснежных малышей «поражаются» ножки. Потом «чернила» поднимаются выше, по ногам, достигая поясницы – воспаляются, вспыхивают алым участки над некрозом, пока чернота не поглотит полностью. С шапочкой.

Яркий шарфик на черном остове – как венок цветов на придорожных крестах, устанавливаемых в местах ДТП со смертельным исходом.

Помещение супермаркета – словно зал прощания, если посмотреть сверху – увидишь черное озерцо.

Черный цвет – шапка-невидимка, выключение всех примет, как сквозь плотно сжатые зубы «Держись от меня подальше!».

Егоее возмутительно броская карминовая искусственная орхидея, прикрепленная к вязаному платью цвета слоновой кости, одиноким крохотным островком, почти неразличимым, мужественно и храбро сопротивлялась подступающим со всех сторон водам черного моря. Позвонки утыканы стрелами ненавидящих взглядов, как дикобраз иглами.

- Простите, можно я за вами очередь займу? – шепотом обратилсялась к немуней немолодойая сухощавыйая интеллигентныйая мужчина. – Я стою не вами, немного подальше, через три человека от вас, но… Просто все такие одинаковые… - доверительным шепотом со слегка смущенной улыбкой объяснилсялась мужчина. - Боюсь не запомнить, за кем я. Буду ориентироваться на вас!

Он-а понимающе улыбнулсялась в ответ. 

Люди, которых трудно запомнить.

Люди, которых трудно отличить друг от друга.

Люди, которых трудно заметить.

Люди, которых трудно захотеть любить.

Люди без признаков.

Люди без личности.

Внутренняя потребность в красоте реализуется только на ногтях: покрытые толстым слоем гель-лака и усеянные стразами, блестками и росписями, они настолько длинные, треугольные и острые, что это уже не украшение - оружие.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

Расплатившись на кассе, он-а нашелла в очереди глазами мужчину, выбравшего егоее своим ориентиром и махнул-а емуей - мол, я ухожу, начинайте отсчет! - тотта помахал-а в ответ в знак благодарности за внимание и давая понять, что он-а все понял-а и примет меры. 

Он-а вышел-ла из магазина на улицу.

Как британскийая корольлева, навстречу емуей по тротуару шелла пожилойая леди в невероятно элегантном прямом пальто из плотной ткани винного цвета с норковым воротником. На ногах у королевскогоой особы были туфли на устойчивом квадратном каблуке, в руке в темно-вишневой кожаной перчатке он-а держал-а стильную бордовую замшевую сумочку. Из-под строгой лаконичной шляпки без полей цвета чуть темнее пальто, и чуть светлее перчаток, выбивались упругие седые старомодные букли: фантастическомуой даме было за восемьдесят, а, может, и все девяносто. Он-а ступал-а медленно, и было видно, что каждый шаг уже давался емуей не без труда, но егоее спина была безукоризненно прямой, подбородок поднят, а плечи расправлены. Он-а шла, не озираясь по сторонам, и этот уверенный спокойный взгляд был не менее, а то и гораздо более необычным, чем весь егоее внешний вид: большинство людей суетливо обшаривают пространство вокруг себя лазерными лучами взглядов, одновременно озлобленных и затравленных, выискивая в толпе объекты для ненависти и субъекты, для которых они сами являются источниками недовольства, нетерпимости и злобы, - шествовавшийая по тротуару дама была вне досягаемости этой низменной, недостойной человекачицы ее ранга сутолоки. 

Проводив инопланетногоую старикастаруху завороженным взглядом, он-а вошелла в кафе и сел-а за столик: у негонее была назначена встреча с егоее давнимей студенческимой партнеромшей.

Партнер-ша позвонил-а накануне вечером, и сказать, что этот звонок был полной неожиданностью – это ничего не сказать: они не виделись со дня суда.

Встречаться с бывшимей другомподругой совсем не хотелось: во время судебного заседания, как бы он-а не была угнетен-а и подавлен-а, он-а отметила во взгляде партнераши черное злорадство, такое концентрированное, что по коже пробежал колючий озноб.

И когда партнер-ша навестил-а егоее в больнице после принудительного аборта, злопамятныйая бойгерлфренд тоже даже не пыталсялась скрывать, что пришелла отнюдь не с целью поддержать, а затем, чтобы дополучить, «довысосать» до последней капли наслаждение чувством «отмщенности» за измену, - но он-а тогда все равно расплакалсялась от признательности, настолько незаслуженным показалось емуей в егоее тогдашнем положении проявление чужого участия и внимания, пусть даже и откровенно лицемерного.

После этого партнер-ша исчезл-а: то ли удовлетворившись растоптанным видом предателяльницы, то ли стремясь держаться подальше от опальногоой бывшегоой другаподруги сердца. И вот, спустя пять лет, партнер-ша объявилсялась так же внезапно, как в свое время пропал-а со всех радаров.

За время короткого телефонного разговора партнер-ша успел-а поведать, что давно живет в другом городе, в родной городок же приехал-а в командировку и очень хочет увидеться.

Партнер-ша не заставил-а себя долго ждать.

За те годы, что они не виделись, партнер-ша сильно изменилсялась: поправилсялась, обрюзг-ла, осунулсялась, утратил-а форму.

- Подпишешь договорчик? – сияя неестественно оживленной улыбкой, партнер-ша театрально взмахнул-а букетом цветов, и он-а мгновенно ощутил-а пронзительное раскаяние в том, что так опрометчиво согласилсялась на эту встречу.

Всеми силами стараясь не выдать своей неискренности, он-а через силу улыбнулсялась и, взяв протянутый емуей бланк и ручку, написал-а расписку о своем согласии на вручение емуей цветов.

Партнер-ша педантично вложила расписку в папку, которую, в свою очередь, сунул-а в дипломат, и протянул-а емуей букет.

Егоее коробил-а невыносимая фальшь образа партнераши, егоее наигранная легкость и непринужденность – ни легкими, ни непринужденными их отношения и общение не были - ни сейчас, ни когда-либо раньше.

- Можно принести нам вазу и бутылку шампанского, пока мы будем выбирать? - попросил-а партнер-ша физическогоую лицо, исполняющее функции официанта, тотта услужливо кивнул-а:

- Конечно. Только подпишите сначала, пожалуйста, это, - официант-ка положил-а перед ними обоимиобеими по два листа бумаги: один - стандартное разрешение на предоставление услуг заведения общепита, и второй – отказ от предоставления услуг сурдопереводчика и меню со шрифтом Брайля.

- Новые предписания специального подразделения по соблюдению прав лиц с альтернативными физическими возможностями, - разъяснил-а официант-ка суть нововведения, партнер-ша понимающе кивнул-а.

Забрав подписанные документы, официант-ка выдал-а им меню и удалилсялась.

Повисла неловкая пауза. Емуей вдруг невыносимо, нестрепимо захотелось соврать что-нибудь насчет того, будто у негонее якобы внезапно появились срочные безотлагательные дела, а то и вовсе просто встать и уйти, ничего не объясняя, но он-а оставалсялась сидеть, где сидел-а – не из-за страха, что ее бегство будет выглядеть как форменное психическое расстройство, а из-за вдруг охватившей егоее апатии.

- Хорошо выглядишь. Очень! Я уже и забыла, насколько ты притягательна. Ты просто бесподобно выглядишь! - сделал-а емуей неуклюжий комплимент партнер-ша, он-а вежливо улыбнулсялась.

- Могла бы сказать, что я тоже, - пожурил-а егоее партнер-ша. – Но я помню, что тебя всегда с души воротило от вранья.

Он-а никак не отреагировал-а на укол: партнер-ша недвусмысленно намекал-а на то, что во всем признаться и порвать отношения он-а решилсялась лишь год спустя с того дня, как начал-а встречаться с Солнцем.

- Как поживаешь? – снова попыталсялась завязать необременительную светскую беседу партнер-ша. – Все бунтуешь против общества?

Становилось все противней и противней: бывают реплики, пытаясь опровергать которые чувствуешь себя глупее некуда, но оставлять без внимания которые тоже нельзя, потому что в таком случае это будет выглядеть так, будто ты соглашается с прозвучавшим утверждением, соглашаться с которым претит.

- Зачем ты хотела встретиться со мной? – с трудом подавляя раздражение, спросил-а он-а.

- Просто хотела увидеть тебя. Давно не виделись ведь. Я скучала по тебе.

Он-а продолжал-а молча смотреть на своегосвою собеседниканицу, ожидая продолжения. 

- Могла бы хотя бы из вежливости сказать, что ты тоже скучала! - снова как бы в шутку упрекнул-а егоее парнер-ша, но на этот раз в шутке шутки было еще меньше, чем в первый раз.

Слава богу, принесли шампанское и вазу с водой.

- Не хочешь спросить, что мы празднуем? – партнер-ша жестом отказалсялась от услуг официантаки и разлил-а вино по бокалам сам-а.

Он-а опустил-а цветы в воду и в несколько глотков выпил-а свой бокал.

- Что мы празднуем? – спросил-а он-а, наливая себе еще под выразительным взглядом партнераши.

- Поздравь меня, я получила повышение! Теперь я - главный специалист подразделения. У меня будет довольно большая зарплата и намного больше свободного времени: мне больше не придется так часто ездить по командировкам.

- Поздравляю! – он-а выпил-а второй бокал.

- А как ты? Так и работаешь редактором в журнале?

Она вспомнила, как однажды Солнце сказал: «Люди боятся называть вещи своими именами, потому что боятся потерять отношения. Но большинство отношений не стоят того, чтобы бояться их потерять». Ее ничуть не задевали бестактные, точнее, целенаправленно язвительные выпады партнерши, но она в очередной раз с ноющей, как зубная боль, тоской задумалась над тем, почему она, нисколько не дорожа отношениями, всегда предупредительна с людьми и параноидально-тщательно следит не только за каждым своим словом - за каждым оттенком интонации, чтобы не дай бог не поставить другого человека в неудобное положение, в то время как люди, казалось бы, более чем заинтересованные в общении с ней, позволяют себе самое настоящее неприкрытое хамство и пренебрежение, ничуть не опасаясь риска лишиться ее расположения и общества.

Она не выносила конфликтов и всевозможных выяснений отношений - и вовсе не из-за бесхребетности, отсутствия самоуважения и готовности без сопротивления сносить унижения, а исключительно из-за бессмысленности и бесполезности любых объяснений, обвинений, внушений и воззваний к совести: если человек способен вести себя по-хамски, это значит, что он хам, перевоспитанию не поддающийся, в противном случае он давно уже перевоспитался бы сам. Кроме того, восполнение пробелов в чьем-либо воспитании не входило ни в зону ее ответственности, ни в сферу ее интересов, и она просто предпочитала держаться от хамов подальше, чтобы не трепать себе нервы и не тратить свое время попусту.

- Да, - просто подвердил-а он-а и налил-а себе еще шампанского.

- А я работаю в спецподразделении градостроительного департамента, занимающегося присвоением названий городским улицам.

- Надо же, как интересно! И в чем именно заключается твоя работа?

- Надо же, а ты, оказывается, умеешь поддерживать разговор! – съехидничал-а партнер-ша, явно задетыйая отсутствием какой-либо реакции на свои колкости и не оставляющийая попыток вывести своегосвою собеседникацу из себя, что раньше партнеруше всегда удавалось в два счета.

- Согласно постановлениям нашего департамента, в каждом населенном пункте должен соблюдаться баланс: количество улиц, заведений культуры и гостеприимства, парков отдыха и других объектов, которым присвоены имена известных исторических личностей мужского биологического пола должно быть равно количеству улиц, названных в честь исторических личностей женского биологического пола. Также в каждом населенном пункте двадцать процентов улиц должны носить имена исторических личностей с неопределенной гендерной идентичностью. Первоначально в парламенте рассматривался законопроект, согласно которому названий всех трех групп должно было быть равное количество, однако проблема в том, что известных личностей неопределенного пола история знала немного: то есть, имен на выделенную квоту попросту не набралось. Я езжу по разным городам с проверками, соблюдаются ли требования нашего департамента. Объездила уже всю страну. Интересно, конечно, очень, но и очень выматывает. Может, сделаем заказ? Ты не хочешь что-нибудь съесть? Я угощаю!

- Нет, спасибо, у меня что-то нет аппетита.

Партнер-ша покосилсялась на негонее, но ничего не сказал-а. Подозвав официантаку, партнер-ша заказал-а себе греческий салат.

- И много нарушений у нас в городе? – спросил-а он-а, партнер-ша с заметным воодушевлением ответил-а:

- Довольно много. В гостинице имени Яниты Ружельской, например, обнаружены устаревшие таблички с изображением символических фигурок мужского и женского полов на туалетах.

- А как надо?

- Ну ты даешь! Ты притворяешься? Ты правда не знаешь? Должны быть надписи «туалетная комната с писсуарами» и «туалетная комната без писсуаров».

- Подожди, но ведь ты должна проверять названия улиц, а не таблички на туалетах!

- Да, просто это туалет в гостинице, где я остановилась, и я обратила внимание. Передам эту информацию в соответствующий департамент, мы с коллегами всегда обмениваемся своими наблюдениями.

- Ясно, – он-а выпил-а третий бокал вина, партнер-ша лишь молча проследил-а за ней говорящим взглядом. - И это все?

- На улице имени Ясны Радомирской установлены устаревшие модели светофоров с условным изображением на стекле только одной фигурки – мужского биологического пола, без фигурки женского биологического пола и фигурки неопределенного пола.

- А как выглядит фигурка неопределенного пола?

- Ты издеваешься?

- Нет. Я не придавала значения как-то…

- Женская фигурка - с треугольником, символизирующем платье. Мужская - без треугольника. У третьей фигурки должна быть половинка треугольника – логично же.

- Половинка? - переспросил-а он-а, чувствуя блаженное опьянение. 

- Тебе не интересно?

- Нет, что ты! Очень интересно. Продолжай! – попросил-а он-а, не веря, что, в прошлом очень проницательныйая, с возрастом партнер-ша сделалсялась настолько тугоухимой и нечувствительнымой к сарказму.

Партнер-ша достал-а из дипломата свою папку и зачитал-а сделанные записи:

- На Центральном железнодорожном вокзале на дверях туалета заметны буквы «М» и «Ж», закрашенные, но просвечивающие под слоем краски и хорошо видимые невооруженным взглядом. Городское общественное заведение для курения находится не в подвальном, а полуподвальном помещении, вследствие чего с улицы может быть видно лиц, употребляющих никотин посредством вдыхания дыма при осуществлении акта курения сигареты. В парикмахерской имени Ольги Сергеенко используются не соответствующие нормативным бланки договоров, в которых применяется вышедшая из употребления по причине недостаточной конкретики формулировка «разрешаю манипуляции со своей внешностью», вместо «даю согласие на внесение изменений в мою внешность посредством изменения длины и цвета волосяного покрова головы». В спортивном зале спортивного училища Олимпийского резерва были обнаружены плакаты с изображением физическогоой лица мужского биологического пола со степенью обнажения тела девяносто процентов в позе демонстрации мачизма и микро-агрессии.

- Но ведь это все не связано с названиями улиц.

- Ну да, - согласилсялась партнер-ша. – Я и сама сейчас это поняла. Но это не так принципиально. Коллеги подкинут мне свои находки, я им – свои.

- Никто не уйдет не наказанным, - улыбнулсялась он-а. - И никто не уйдет не нашедшим, кого наказать.

- Твой тон пассивно-агрессивный или мне показалось?

Партнеруше принесли заказанный салат.

Он-а вылил-а себе в бокал остатки вина и, пользуясь случаем, попросил-а официанта принести еще одну бутылку.

- Я слышала, что у многих людей, перенесших то, что пришлось пережить тебе, начинаются проблемы с алкоголем, - приторно заботливым тоном произнесл-а партнер-ша.

- Зачем ты позвала меня на эту встречу? Что ты хотела от меня? – повторил-а он-а свой вопрос. 

- Ты права. Я пригласила тебя не просто поболтать. Я хотела предложить тебе возобновить наши отношения. Вступить со мной в партнерский союз семейного типа. Я не планировала делать это предложение вот так, с ходу, в лоб, с места в карьер, но раз ты так настаиваешь...

- Не думаю, что мне это нужно, - продолжая поражать самогосаму себя своей совершенно не свойственной емуей прямолинейностью, не юля и не задыхаясь от страха, призналсялась он-а, но партнер-ша тоже неожиданно для негонее спокойно отнессялась к отказу, которых раньше не терпел-а.

- Послушай, если ты боишься, что это как-то помешает твоей самореализации…

- Ты уж определись, кто я, по-твоему: полная неудачница, застрявшая на самой не престижной должности, или карьеристка, занимающаяся самореализацией, - перебил-а он-а своегосвою собедниканицу.

- Я, кажется, не называла тебя неудачницей!

- Да, ты просто мимоходом вскользь поинтересовалась, не работаю ли я часом все эти пять лет по-прежнему всего лишь редактором в затрапезной газетенке.

- Ты параноик, ты понимаешь это?  

- Почему ты появилась именно сейчас? Тебя не было пять лет. Почему сейчас – не полгодом раньше, не месяцем позже, а именно сейчас, когда истек условный срок?

- Я давно хотела встретиться с тобой. Но я постоянно была в разъездах. Я физически не имела возможности для встречи. Сейчас я буду работать в офисе, буду всегда на месте. Мы уже не двадцатилетние девочки, пора задуматься о будущем. У меня хорошие перспективы для карьерного роста, я на высоком счету у руководства, я могу устроить тебя к нам в подразделение, у нас замечательные возможности для продвижения по карьерной лестнице и самореализации.

- Послушай, если ты еще раз произнесешь это слово, я не знаю, что я с тобой сделаю!

- Да какая муха тебя укусила? Сейчас-то что не так?

- О какой самореализации ты говоришь? Что ты называешь самореализацией? Переписывать таблички на дверях туалетов?

- А что называешь самореализацией ты? – тон партнераши стал ледяным, глаза сощурились, и без того узкие губы сжались еще больше и превратились в черту, отчего партнер-ша сделалсялась еще более отталкивающимей и непривлекательнымой. - Свои порнографические писульки, полные наивной устаревшей патриархальной дичи?

На этот раз упоминания о своей украденной рукописи он-а не испугалсялась: начал-а уже привыкать к своей непредвиденной известности, и даже более того - стал-а получать от этого неподдельное удовольствие.  

- Автору наивной устаревшей патриархальной порнографической дичи ты только что предложила заключить партнерский союз семейного типа. Не автор наивной устаревшей патриархальной порнографической дичи предложила тебе это. Ты ему.

- Прости, но ты говоришь так, словно бы это я во всем виновата. Меня, может, тоже далеко не все устраивает в нашей жизни, но что я могу сделать?

- Ты можешь хотя бы не считать это своими жизненными ценностями.

- И что это изменит? Что изменит мое отношение к происходящему? Ничего. Ровным счетом ничего. Я ничего не могу изменить! И уж вряд ли твои писульки могут!

- Зачем я тебе? – устало спросил-а он-а партнерашу. – Ты не уважаешь меня – зачем ты хочешь быть со мной?

- Я не неуважаю тебя. Я скучала по тебе. Мне тебя не хватало. Мне никто не нравился так, как ты, мне ни с кем никогда не было так хорошо. Хотя ты и, как все творческие личности, лицо с неустойчивой нервной организацией.

- А ты не думала о том, что мне с тобой не так хорошо? - снова пресекл-а он-а попытку партнера-ши грубо польстить и взять снисходительно-покровительственный тон.

Тоже больше не таясь и не вуалируя своих истинных чувств, партнер-ша выдавил-а сквозь стиснутые зубы:

- Ты же понимаешь, что если станет известно о том, кто автор этих нашумевших писулек… И еще, раз уж мы заговорили об этом… Если станет известно о том, что ты взялась за старое, и что водитель вашей редакции шляется к тебе ночами без договора…

Принесли вторую бутылку шампанского. Пока официант-ка откупоривал-а ее, они с партнеромшей не смотрели друг на друга.

Налив емуей вина – бокал партнераши так и оставался нетронутым и полным до краев – официант-ка удалилсялась.

Он-а выпила вино и сразу налил-а еще, наслаждаясь видом все сильнее сатанеющегоой партнераши, беснующегосящейся от потери власти над своей некогда безропотной безмолвной безотказной жертвой.

- Как ты будешь жить? Кому ты будешь нужна, когда все вокруг узнают, что ты б*ядь и что тебя е*ут все подряд, - доведенныйая до белого каления, партнер-ша уже совсем не контролировал-а себя.

Парадоксально, но партнер-ша действительно любил-а егоее. Больной, извращенной, уродливой любовью, настолько сильной, что был-а готов-а на любую подлость – и в отношении объекта своей любви тоже: в отношении объекта любви в первую очередь.

- А ты сама не боишься связываться с б*ядью, которую все е*ут?

- Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Я попробую сделать все, что от меня зависит, чтобы защитить тебя. У меня большие связи. Все равно вы с ним никогда больше не будете вместе. Даже если он вернется. Ты сама прекрасно знаешь, что после такой судимости, как у него, люди редко находят себе нормальную работу. К тому же за столько лет у него в жизни могло произойти все, что угодно. Он мог измениться до неузнаваемости. Его отношение к тебе могло измениться. Я думаю, тебе хватит пить.

- Я думаю, я сама могу это решить, - он-а допил-а очередной бокал.

- Поехали ко мне, - то ли со скрытой угрозой, то ли с мольбой в голосе предложил-а-потребовал-а партнер-ша.

В противостоянии со звездными кладбищами лиц по ту сторону зеркала-витрины крайне редко побеждает тот, кто стоит перед зеркалом - силы слишком не равны, шансов практически нет. Поэтому она была на самом деле безгранично признательна партнерше за встречу, благодаря которой она смогла сделать для себя одно очень важное и ценное открытие.

Она вдруг со всей отчетливостью осознала, что зеркало – это только зеркало, и ничего больше. Приспособление, чтобы видеть свое отражение.

- Я не могу поехать к тебе, - улыбнулсялась он-а, не удержавшись от издевательского вздоха сожаления. - У меня коты.

- Послушай, это что за пьяные выходки? Какие еще е*учие коты?

- Беспородные. Но очень хорошенькие! Вчера взяла у соседки. Теперь у меня три кота. Ты говорила, что ты угощаешь. Расплатишься? Чаевые не забудь оставить, ладно? Еще раз от всей души поздравляю с повышением! И спасибо за цветы! Заходи как-нибудь посмотреть на моих котов. Надеюсь, ты понимаешь, что я это из вежливости и чтобы поддержать разговор сказала. На самом деле не надо ко мне заходить, - приложив раскрытую ладонь ребром к губам, заговорщицким шепотом добавил-а он-а и, забрав букет и недопитую бутылку шампанского, встал-а из-за столика и не оборачиваясь направилсялась к выходу.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

 

 

Осень пахнет сиренью

 

Флакон разбился и ароматическое масло разлилось.

За окном – дождь, и ветер швыряет разтерзанные кроны деревьев по серому небу, выкручивает суставы ветвей, обрывает последние листья. В приоткрытое окно струится сырость с легким запахом гнили, от сквозняка пляшут, мечутся язычки пламени свечи, рвутся в бой, рвутся наружу, в серость и холод, уверенные, что смогут отогреть, вернуть тепло в коченеющий мир, осветить, отогнать подступивший со всех сторон мрак.

Останьтесь здесь, глупые! Вы сильны, пока вы внутри. «Снаружесть» разрушает. «Снаружесть» гасит. Не дает гореть, греть и светить.

Останьтесь внутри и согрейте меня. Осветите мне дом.

Помогите мечтать о том, кто лучше, чем в моих самых красивых строках о нем.

Чтобы стало неважно, что есть, и что будет, и даже, что было, - у меня было все, и это уже не отнять.

Ветер и дождь, тревожно и грустно, так грустно, тоскливо и страшно – проклятая осень! - любимая осень.

Разлитое масло пахнет сиренью. Осень пахнет сиренью.

Так сильно пахнет сиренью.

 

Начало.

2049-2052 гг.

 

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДНОВЫМ НОМЕРОМ 2 (ДВА)

 

Главного специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента физическогоой лица с номером телефона 8221 11 11 02

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

 

Художественное произведение «Плохойая» обладает художественной ценностью;

 

При условии устранения несоответствующего нормативам и предписаниям спецотдела КСПиЦ содержания и соблюдении всех рекомендаций коллегии специалистов спецотдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента к изданию может быть рекомендовано;

 

Рекомендованный к изданию, исправленный и улучшенный вариант, согласованный с коллегией специалистов спецотдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента, прилагается.

 

 

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДКОВЫМ НОМЕРОМ 3 (ТРИ)

  

Объект художественной литературы с порядковым номером 333 991 098 560 392 002 174 447 306 993 341 009 565

 

 Использование фотографических изображений людей, соответствующих объективной реальности, в средствах массовой информации в рекламных целях не рекомендуется, как задевающие чувства потребителей с разными типами внешности, навязывающие стереотипы внешности и культивирующие эксплуатацию человеческого женского тела в качестве сексуального объекта. Для подобных целей рекомендовано использование рисованных изображений сказочных и мультипликационных персонажей, животных и неодушевленных предметов. В случае использования фотографических изображений человеческого женского тела, соответствующего объективной реальности, запрещается обработка фотографий в редакторе фотошоп, как искажающая представления о реальном человеческом женском теле и психологически травмирующая.   

Имя унижает и ограничивает личность точно так же, как любые другие анкетные данные. Как можно уместить широчайший спектр характеристик личности в перечисление подобного рода ровным счетом ничего не сообщающих признаков, как биологический пол, возраст, место жительства, занимаемая должность, семейное положение, сексуальная ориентация?

Личность – это не то, кем человек-а работает, не то, в каком он-а училсялась в институте, не то, что можно обнаружить под нижним бельем, и не то, в какой день какого года он-а родилсялась или когда по медицинским показаниям произошел акт отсоединения созревшегоой человеческогоой младенцаницы от проводов искусственной системы-симулятора внутриутробного развития.

В этом свете хорошей кажется идея использовать в качестве обращения к физическомуой лицу не имя, а номер телефона, который есть у каждого. Номер телефона – это не порядковый номер, это объективный фактор, ни к чему не обязывающее и предельно избавленное от любого вида оценочных оттенков определение, не оскорбительное, но и не обезличивающее, эффективно вместе с тем устраняющее все ненужные акценты, исключая тем самым возможность для любого вида дискриминации.

Как вариант, можно рассмотреть принятие каждым физическимой лицом нейтрального псевдонима: псевдоним – это своеобразное явление, культурный феномен, объект искусства, как название картины или книги, так же защищающий своегою обладателяльницу от опасности ущемления в егоее правах и оскорблении чувств.

Я – это не первичные половые признаки. Я – это не табличка на двери моего кабинета. Я – это не цифра в графе «возраст» и не щепотка букв в графе «имя» в паспорте! Я – это я!

Эти смешные старые романы, культивировавшие образ Человека-Жены и Женщины-Матери! Женщина – это, прежде всего, личность, заинтересованныйая в самореализации, право на которую общество обязано емуей предоставить. Он-а вправе отказаться от всего, что ограничивает егоее свободу, егоее потенциал. Лицо женского биологического пола – не вещь, не объект сексуальной эксплуатации лицами мужского биологического пола, не биологический инкубатор для вынашивания и выхаживания других физических лиц, не достигших совершеннолетия, не физическийая лицо, исполняющийая обязанности обслуживающего персонала.

Не прошедшие цензуру и не получившие разрешения на публикацию книги могут быть изданы автором самостоятельно, разрешено также самостоятельное распространие данного вида печатной продукции при условии соблюдения ряда опредписаний. Объект печатной продукции должен быть запечатан в непрозрачную упаковку, а его продажа в собственность возможна только после заключения договора с покупателемльницей в письменной форме и двух экземплярах. Договор может быть составлен в произвольной форме от руки. 

Основная полемика создателей новой гендерно-политкорректной нормы языка разгорелась вокруг окончаний слов: так уж исторически сложилось, что слова в русском языке имеют категорию рода, уйти от которой очень и очень трудно.

Чтобы избежать дискриминирующих «мужских» и «женских» окончаний, было решено ввести универсальную форму, не содержащую указаний на пол объекта, которую было предложено образовывать по следующей схеме: части речи - местоимения, глаголы, краткие прилагательные - форма женского рода которых образовывалась путем добавления «женского» окончания к форме мужского рода с нулевым окончанием, следует писать с окончанием через дефис – с целью предупреждения омонимии, то есть, полного совпадения новой универсальной формы с вытесненной формой женского рода: он-а бежал-а. Предложенная форма должна употребляться в отношении представителей всех гендеров: Михаил бежал-а, Мария бежал-а. Это же правило относится и существительным бывшего мужского рода, означающих род занятий и прочих, ранее применяемых к представителям всех гендеров: Михаил писатель-ница, Мария директор-ша. 

Что же касается тех случаев, когда формы женского и мужского рода прилагательных, глаголов, причастий и местоимений образовывались разными окончаниями и от разных основ, что делает образование универсальной формы по выше приведенной формуле невозможным, - универсальную форму таких слов надлежит образовывать путем присоединения одновременно обоих окончаний и части основ, которые пишутся слитно: Михаил бегущийая, Мария бегущийая, Михаил продавецщица, Мария пловецчиха. Если же устаревшие формы женского и мужского рода представляли собой разные слова, новая форма образуется путем объединения обоих форм в одно слово целиком: другподруга, одинодна. При склонении таких форм оба окончания - или оба слова, вошедших в состав новой формы, - изменяются каждый согласно своему типу склонения: вижу одногоодну бегущегоую бегунанью Марию.

Более радикально настроенные апологеты гендерно-политкорректной нормы возражали против принятия описанного варианта, заявляя, что отделение дефисом – это дополнительный акцент, еще больше усиливающий эффект «от-стояния» «женской» формы от «мужской», и настаивали на изменении очередности, требуя написания окончаний бывшего женского рода вперед «мужских» – бегущаяий. Однако из-за сложности произношения такой формы от нее вынуждены были отказаться, к тому же образование новой универсальной формы слов из первой группы по этой схеме было бы невозможно: он-а – окончание женского рода в этом случае нельзя поставить вперед нулевого окончания мужского рода, а существование в языке двух разных формообразовательных матриц нежелательно.

Новую универсальную форму изначально предполагалось применять только в отношении людей, однако некоторые приверженцы нового гендерно-политкорректного языка считают целесообразным использование новых форм и в тех случаях, когда речь идет о животных или неодушевленных предметах: кот-а пушистыйая, гор-а высокийая, сыр-а твердыйая.

Одно время также рассматривалась идея полной отмены окончаний, однако в таком случае многие существительные приобрели бы вид бывшей формы мужского рода: гор (гора), рек (река), душ (душа), - поэтому такой вариант правописания широкого распространения не получил, хотя и употребляется некоторыми авторами, и считается одним из вариантов нормы.

Использование окончаний формы среднего рода в адрес людей было объявлено недопустимым: вместо них предлагается так же использовать новую универсальную форму: физическийая лицо.

Никакой из видов физического взаимодействия не может быть осуществлен без предварительно составленного договора о согласии обоихобеих и более сторон вступить в означенный вид взаимодействия. Допускается составление договора в произвольной форме от руки. Зачатие ребенка относится к типу взаимодействия, требующего нотариально заверенного согласия обоихобеих и более лиц на причинение беременности одномуодной или более партнерамшам или физическомуой лицу, выступающемуой в роли суррогатногоой матери. Нарушение данного постановления влечет за собой уголовную ответственность.

Согласно постановлениям спецподразделения по вопросам нейминга городских объектов и улиц градостроительного департамента администрации президента в каждом населенном пункте должен соблюдаться баланс: количество улиц, заведений культуры и гостеприимства, парков отдыха и других объектов, которым присвоены имена известных исторических личностей мужского биологического пола должно быть равно количеству улиц, названных в честь исторических личностей женского биологического пола. Также в каждом населенном пункте двадцать процентов улиц должны носить имена исторических личностей с неопределенной гендерной идентичностью. Первоначально в парламенте рассматривался законопроект, согласно которому названий всех трех групп должно было быть равное количество, однако проблема в том, что известных личностей неопределенного пола история знала немного, то есть, имен на выделенную квоту попросту не набралось.

 

Конец.

 

Другие материалы в этой категории: « Наработа Внутри »

Дополнительная информация