Плохойая

Моему персональному солнцу с беспредельной благодарностью за все

 

 

МАЛЕНЬКАЯ ТРИЛОГИЯ 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 

 1998-2013

 

Все описанные персонажи и события вымышлены –

в жизни, конечно же, так не бывает. Все совпадения, само собой, совершенно случайны

 

 

 

ПЕРЕЧЕНЬ ПРИЛАГАЕМЫХ ДОКУМЕНТОВ:

  

1. Авторский вариант рукописи с замечаниями специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента;

 

2. Заключение главного специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента;

 

3. Исправленный и улучшенный вариант рукописи, рекомендованный к публикации коллегией специалистов отдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента

 

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДКОВЫМ НОМЕРОМ 1 (один)

 

Рукопись

 

 

Среда

 

Он-а бежал-а вниз по ступенькам настолько быстро, что казалось, уже летел-а над землей, вовсе ее не касаясь. Не на шутку рискуя подвернуть ногу или наступить на подол длинного платья и ухнуть к основанию широкой деревянной лестницы с высокими пролетами, он-а приподнимал-а ткань рукой, но нижняя юбка так и норовила выскользнуть и упасть прямо перед носком туфли. Свои возможности он-а оценивал-а адекватно, и то, что он-а не падал-а в тот момент, а каким-то чудом удерживал-а равновесие на бегу, эти егоее возможности превосходило, - этого он-а не мог-ла не понимать. Как и того, что если об этом не думать, а продолжать так же доверяться своему телу и оставить его в этом режиме самоуправления, автопилота, оно само сделает все, что и как нужно.

И он-а отпустил-а все страхи-тормоза, блокирующие работу мышц. Здесь, это место здесь, между лопаток, где так часто возникает ощущение горба, валуна-преграды на пути сообщений мозга и тела. Если это место расслабить, мозг перестает относиться к телу лишь как к своему аватару, своей системе обеспечения жизнедеятельности, мозг начинает действовать с телом заодно, они становятся единым целым.

Боковым зрением он-а успевал-а заметить, как длинный белый, расшитый стразами подол егоее платья, сверкая, широким шлейфом «кинематографично» скользит по ступеням сзади за нимней.

Пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот, пролет, поворот.

Толкнув высокую деревянную дверь, он-а ворвалсялась в помещение гардероба и, ни секунды не мешкая, начал-а, тяжело и шумно дыша, раздеваться. Вынырнув из корсета, сразу же ощутил-а освобождение. Наслаждаясь вновь обретенной легкостью и глубиной дыхания, одновременно с этим, оставшись без чуть влажного тепла, скопившегося под плотными сдавливающими пластинами, мгновенно продрог-ла. Отяжелели, «опали» больше ничем не поддерживаемые живот, грудная клетка, просел спрессованный под весом собственного тела позвоночник.

Стянул-а юбку через голову - та, брошенная на скамейку, соскользнула и белым озерцом растеклась на полу. Дрожащими пальцами расстегнул-а кружевную рубашку, как можно более бережно, насколько это было возможно в такой спешке, скатал-а по бедрам один за другим белые чулки с красивой широкой ажурной резинкой. Лихорадочно запихал-а снятую одежду в сумку, не складывая аккуратно, как платье того заслуживало и требовало, а так, комом - некогда. Натянул-а джинсы, футболку, завязал-а кроссовки. Быстрей.

Входная дверь. Приближается чуть «прыгая» перед глазами от торопливых шагов.

Туг-туг-туг пятками по паркету.

Тух-тух-тух - пульс в ушах, глазных яблоках и словно распухшем от волнения горле.

Спина задеревенела от ожидания окрика «Эй! Эй, ты! А ну стой!»

После дождя вымытый уличный воздух был свежим и чистым. Городок уже спал, большинство окон не горело. Неяркие оранжевые фонари освещали совершенно пустую, даже ни одной бродячей собаки, улицу, светофоры мигали «ночным» желтым, в унисон с ними на угольно-черном, мокром от дождя асфальте лужицами пролитого виски вспыхивали пятна света.

Напряженная спина все ждала, как на улицу из темноты подворотни, откуда только что вышелла он-а сам-а, вот-вот выплывет тень преследующего автомобиля, оближет егоее оцепеневшую фигуру зловещий свет фар…

…Он-а всегда просыпалсялась за полсекунды до того, как противная веселенькая мелодия будильника начинала пиликать, и успевал-а выключить телефон аккурат в тот момент, когда тот только-только собирался завибрировать.

Просыпаться не хотелось.

Сознание то медленно вырастало на поверхность из глубокой теплой темной «подъяви» сна, то, выцепив немного окружающей действительности сквозь ресницы: кусок одеяла, бокал с недопитым вином на прикроватной тумбочке, крошечная фотография в пошлой золотистой овальной рамке, - снова медленно «втягивалось» внутрь, соскальзывало, проваливалось вниз, во все еще устойчивые, трехмерные конструкции красивого, просторного, хотя и несколько тяжеловатого сновидения.

Смотреть сны болели роговицы под веками.

Глядя сны натерла мозоли на радужках.

За веками лучше.

Утро – самое страшное время суток, когда, выдернутый из спасительного блаженного состояния ни о чем не думания и ничего не чувствования, ты вспоминаешь все то, от чего так хотел отдохнуть накануне, засыпая. И паническая атака впрыскивает в сосуды, прямо в кровь жгучую инъекцию кислоты разочарования: ничто никуда не исчезло. Все осталось на своих местах. Все, как вчера, тебе снова возвращаться в это неизменившееся это и жить в нем очередной такой же, как многие и многие предыдущие, длинный-предлинный, утомительный выматывающий скучный день.

Стыд, как гипсовый воротник на шее, сдавливает горло, подпирает нижнюю челюсть, больно впивается в ключицы. Душит, ни вдохнуть, ни выдавить из себя ни слова, ни проглотить ком в горле, ни повернуть головы. Ты - это мозг, заблокированный в черепной коробке, над и лишенное воли тело под этой стальной рукой, ухватившей тебя за горло.

Сон разрушился полностью, закрылось укрытие, тайное убежище, захлопнулось, сомкнулось, вытолкнуло из себя наружу окончательно. Сделалось ощутимым тело, оказалось, что страшно болит спина после вчерашней тренировки, а в комнате жутко холодно, но нужно вставать. Он-а высунул-а руку из-под одеяла и, нащупав валявшиеся на полу домашние брюки, втащил-а их к себе внутрь, натянул-а на себя, стараясь не раскрываться, хотя все равно упустил-а, расплескал-а немного тепла, шевелясь. Встал-а, опустив босые пятки на ледяной пол, прошелла к окну, раздвинул-а шторы.

За окном фиолетовая чернота, словно ты на дне бассейна с чернилами. Мозг как елочная игрушка в вате.

Пока не помоешь голову и не выпьешь кофе - не человек.

Включил-а музыку - обязательно, прежде чем что-то начинать, нужно непременно первым делом включить музыку. Музыка - анальгетик. Обволакивает внутренние провода изоляцией. «Я в домике!»

Сделал-а себе бутерброд, невкусный: хлеб был уже несвежий, подсохший и какой-то жирный, - и без аппетита съел-а свой завтрак.

Неожиданно захотелось поиграть с самимсамой собой в одну игру. Странную игру, в пристрастии к которой не всякий и не всякому отважится признаться. Он-а уже давно, очень давно не играл-а в подобные глупые детские игры, наверное, с подросткового возраста, того самого периода жизни, когда сознание уже становится достаточно взрослым, чтобы начать страстно жаждать испытать первый восторг от реальности, от которой оно ждет хотя бы отдаленного сходства с прочитанным в книгах и увиденным в кино, но еще недостаточно взрослым, чтобы на личном опыте уже убедиться, что ждать такого сходства от реальности крайне наивно, потому что с книгами и кино реальность имеет общего чуть больше, чем ничего. То есть, того самого возраста, когда первые девичьи томления и грезы уже появляются, а возможности хотя бы частично их реализовать - нет. Игра в придуманного милого друга. Полуэротические фантазии, проще говоря.

Правила игры были просты, дальше некуда. Без памяти влюбляешься в кого-нибудь и представляешь, будто этотта кто-нибудь на самом деле рядом, и настолько начинаешь в это верить, что даже боишься нечаянно оплошать и непроизвольно совершить в присутствии вымышленногоой партнераши какое-нибудь интимное действие, не предназначенное для посторонних глаз и ушей.

Она мыла посуду, представляя, будто Солнце сзади, прямо за спиной. Между лопаток, между всеми позвонками, между всеми «мурашками» гусиной кожи на руках то и дело потрескивали электрические мини-разряды, как бывало всегда, когда настоящий, из плоти крови, Солнце приближался к ней на самом деле. И прежде чем он подходил вплотную, она издалека успевала ощутить потоки надвигающегося, обволакивающего тепла, чуть колеблющегося от легчайших толчков его шагов, после чего в протоплазму ее биополя проникало, внедрялось мужское биополе, - и все это задолго до того, как она почувствует тяжесть «материальных» мужских рук на своих плечах, запах мужской туалетной воды и горячие струйки мужского дыхания у своего виска.

Непоследовательное применение новых орфографических норм русского языка

Элементы пропаганды гендерных стереотипов

Признаки сексуальной объективации женщин

Сцены не согласующегося с общепринятыми нормами морали характера

16+

Они с Солнцем были вместе три года. Не виделись - сегодня аккурат очередная «годовщина» - пять. После суда Солнце был-а вынужден-а уехать из города. Не из-за себя – из-за негонее: чтобы «не бросать на негонее тень». Он-а попыталсялась вспомнить: за все то время, что они с Солнцем не виделись, емуей удавалось хоть иногда не думать о немней, или, все-таки, пусть не так сильно, как сейчас, но он-а скучал-а каждую минуту каждого дня - латентно, перманентно? Впрочем, нет, днем удавалось отвлекаться. Фантомные боли ампутированной части твоей сущности мучительны по утрам и особенно вечерами, днем немного - но это намного лучше, чем ничего - легче.

Солнечное сплетение сжалось в спазме, и он-а какое-то время не мог-ла вдохнуть, лишь надавливал-а на уголки глаз, чтобы перекрыть слезные каналы и не дать несвоевременной влаге выступить наружу - было некогда лить слезы, за окном просигналила машина: за нимней заехал-а коллег-а, пора идти.

Все егоее существо протестовало против выхода на улицу: дома, в «ненастоящих» мирах, все гораздо более настоящее, чем в настоящем мире за дверью. Солнце физически не присутствовал в егоее жизни, но его фантом был куда более осязаем, чем окружающие егоее в реальности люди, оставляющие ощущение пустот, как блеклые проплешинки от упавших на акварельный рисунок капель воды, размывшей краски.

Он-а быстро оделсялась, накинул-а на плечо сумку и, обувшись, вышелла из дома, заперев за собой дверь.

- Всем привет! – поприветствовал-а он-а, усаживаясь на пассажирское сиденье, находящихся в машине коллег: молодогоую человекачицу за рулем и немолодогоую корпулентногоую даму-корректорашу на заднем сиденье, которогоую в редакции называли Раневской - за язвительные изобличительные высказывания и некоторое внешнее сходство.

Раневскую он-а искренне любил-а, и от ее остроумных фраппирующих пассажей всегда получал-а неподдельное удовольствие, но сегодня он-а ощущал-а себя страшно подавленнымой, а потому привычной радости при виде сослуживцев не испытал-а: весь запас егоее энергии словно бы ушел на то, чтобы максимально достоверно изобразить жизнерадостное приветствие.

- Вчера напилась, что ли? – видимо, то ли заметив, то ли ощутив егоее отсутствующий вид, спросил-а Раневская, но, к счастью, настаивать на ответе не стал-а: внимание холеричногоой корректораши отвлек-ла парочка бальзаковских красавцевиц, чинно шествовавших по тротуару мимо их машины, встрявшей в утреннюю пробку:

- А это что у нас тут за райские птицы? 

Волосы обоихобеих проплывших мимо пав были забраны в высокую прическу заколкой в виде огромного яркого тропического цветка с торчащими во все стороны «усами» стеблей, раскачивавшихся в такт ходьбе, щеки покрывал густой слой румян кирпичного цвета.

- К нам что, приехал бразильский карнавал? Это моды пошли нынче такие? Слушай, они же видят себя в зеркало. Они же подходят к зеркалу и видят свое отражение, - они действительно считают, что это красиво? Им это и вправду нравится? И есть мужики, которым это нравится? 

Непоследовательное применение новых орфографических норм русского языка

Грубые нарушения требований соблюдения политкорректности

Оценочные суждения сексистского характера

Выраженные элементы пропаганды дискриминации по половому признаку

18+

- А что не так? – молодойая человекчица за рулем внимательно вглядывалсялась в боковое окно и зеркало заднего вида, оценивая свои шансы на объезд длинной очереди автомобилей впереди.

Она очень любила, ее это невероятно успокаивало и приносило облегчение, когда Солнце разговаривал с ней так - отвечая между делом, будучи сосредоточенным на управлении машиной, как на чем-то гораздо более важном: понимание, что тревожащие ее обстоятельства не вызывают ни малейшей обеспокоенности у очень внимательного к ней собеседника, позволяло предположить, что, вероятнее всего, степень опасности этих обстоятельств ею просто-напросто преувеличена. И чем невнимательнее, хотя и старательно изображая заинтересованность, слушал ее ничуть не встревоженный ее рассказом Солнце, тем больше ослабевала ее собственная тревожность.

Отважившись на дорожное хамство, молодойая человекчица решительно щелкнул-а рычажком указателя поворота, выехал-а на встречную и, надавив на газ сильнее, резко рванул-а вперед, - в очереди возмущенно засигналили им вслед.

- Ну о чем с тобою можно говорить? Ты даже не замечаешь целлюлита на ляжках нашей новой практикантки! - раздался деланный сокрушенный вздох с заднего сиденья.

- У нее нету целлюлита на ляжках! - отозвалсялась напряженныйая водитель, продолжая свое беспардонное движение по встречной в объезд пробки.

- У нее есть целлюлит!

- У нее нет целлюлита!

- У нее есть целлюлит!

- У тебя у самой целлюлит!

- У меня целлюлит. У всех целлюлит. Но мой целлюлит ты замечаешь, а целлюлита на ляжках всяких практиканток в упор не видишь, хотя пялишься на нее не отрываясь, что, вообще-то, здорово попахивает визуальным изнасилованием и харрасментом!

- Я не пялюсь на нашу новую практикантку, - несмотря на нахождение в состоянии выполнения сложного маневра, водитель-ница бросил-а быстрый взгляд на свою пассажираку на переднем сиденье, чтобы оценить егоее реакцию на происходящую в салоне перепалку: она знала, что очень нравится молодому человеку.

- Ты еще скажи, что гнездо на голове у нашего главного бухгалтера тебе нравится! - снова раздался несдающийся голос сзади.

- Давай прекратим этот рискованно неполиткорректный, а главное, ужасно скучный разговор! - парировал-а молодойая человекчица, нагло ввинчиваясь в небольшую прореху между автомобилями на своей полосе.

Грубые нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Частные случаи мизогинии

Сцены не согласующегося с общепринятыми нормами морали характера

18+

- Вот, полюбуйся! - активно порывшись в своей бездонной в сумке и пару раз ощутимо пнув коленками спинку егоее сиденья, Раневская передал-а емуей распечатанный свежесверстанный разворот нового номера их журнала.

Он-а нехотя взял-а протянутые листы.

На большой цветной фотографии, занимавшей всю полосу, был-а изображен-а восточныйая танцовщикца со множеством украшений на руках, ногах и шее. На девушке была надета цветастая пестрая юбка с низкой талией, критически опасно обнажавшая живот.

Использование «фотографических изображений людей, соответствующих объективной реальности», в средствах массовой информации в рекламных целях не рекомендовалось, как «задевающие чувства потребителей с разными типами внешности, навязывающие стереотипы внешности и культивирующие эксплуатацию женского тела в качестве сексуального объекта». Для подобных целей рекомендовалось «использование рисованных изображений сказочных и мультипликационных персонажей, животных и неодушевленных объектов». Использование «фотографических изображений человеческого женского тела, соответствующего объективной реальности» не рекомендовалось, но не было запрещено: запрещалась лишь обработка фотографий в фотошопе, «как искажающая представления о реальном человеческом женском теле и психически травмирующая».

- Ну? И что ты об этом скажешь? - снова пнул-а спинку егоее кресла возбужденныйая дискуссией Раневская.

Молодойая человек-а тоже заинтригованно покосилсялась на разворот:

- А что не так?

- Ты что, совсем ничего не замечаешь? Ты правда ничего не видишь? У восточной красотки на фото нет пупка! Наша умница-верстальщица, стараясь сделать и без того безупречное брюшко еще более красивым, в эстетическом припадке стерла своими золотыми ручками в фотошопе пупок! Ну и кто кому навязывает стереотипы? У меня есть одна моя фотография, которую я очень люблю, - в свойственной емуей манере начал-а развивать свою мысль Раневская: как старый грузин - с притчи. - Я на этой фотке смотрю поверх очков. Три морщины во весь лоб. Улыбка одним уголком губ. У меня такой вид, словно я знаю про того, на кого смотрю, какую-то симпатичную пикантную тайну, но не осуждаю за нее ничуть, аккурат наоборот, очень даже одобряю это очаровательное проявление человечности. «Выбрось этот ужас! - говорит мне моя пожилая родственница. - Никакой у тебя там не заговорщицкий вид, а самый что ни на есть ужасный!». Почему ужас? - спрашиваю. Не ужас ведь вовсе! Нет, твердят все, как одна, пропагандистки бодипозитива и ярые противницы «культа молодости» и «драконовских параметров 90-60-90». Ужас и все! Посмотри на картины прошлых веков: стандарты мужской красоты практически не менялись на протяжении всей истории человечества. Любой первобытный охотник, любой вавилонянин, любой боярин российской империи будет выглядеть приблизительно так же, как какой-нибудь типичный современный пижон. В то время как чего только не вытворяли со своей внешностью представительницы прекрасного пола: то выбривали себе лоб и брови, то толстели, то утягивали себя корсетами, то нахлобучивали себе на жопу подушки. И кто устраивал настоящую кузькину мать каждой вероотступнице от модных тенденций? Сами же настрадавшиеся от стереотипов и мужского произвола святые мученицы и устраивали. Мужики – они же вон даже целлюлита от не целлюлита отличить не могут!

Раневская был-а известенна своими выпадами в адрес активистовок феминистического движения, однако, несмотря на эту свою самоотверженную борьбу за, казалось бы, права мужчин, симпатией у последних не пользовалсялась: последовательная нескрываемая нелюбовь к представителямльницам слабого пола с теплым отношением к полу сильному в Раневской отнюдь не сочетались. Отстаивание интересов противоположного пола было всего лишь побочным эффектом егоее подрывной деятельности, главной и самодостаточной целью которой являлось изобличение глупости индивидовок пола своего.

Непоследовательное следование новым орфографическим нормам русского языка

Грубейшие нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Несомненные признаки мизогинии

Категорически недопустимые оценочные суждения сексистского характера

Токсичная лексика, могущая быть приравненной к ненормативной

Строго 18+

Емуей нравился бесстрашный сарказм Раневской, но больше всего егоее завораживало то, что Раневская являл-а собой блестящий пример успешного противостояния крайне агрессивной среде - противостояния, которое он-а сама в свое время с оглушительным треском проиграл-а.

И хотя после того эпического поражения пришла спасительная апатия, граничащая с абсолютной нечувствительностью, но при виде чужих удачных диверсий в отношении ханжеского общества она все равно испытывала мстительное злорадное удовлетворение: она перестала болезненно-остро реагировать на окружающий мир, но окружающий мир не перестал не нравиться ей.

Слушая Раневскую вполуха, он-а бездумно смотрел-а на дорогу перед собой.

Два широких потока: ослепительно-белый - навстречу, красный - им с ним по пути, к размазанному в толще тумана пятну зеленого, разрешающего.

- Как по мне, так каждый сам волен решать, что ему носить на своей голове или на жопе, - отозвалсялась молодойая человекчица, въезжая на парковку у здания редакции.

- А что это за девушка? - без особого интереса поинтересовалсялась он-а, возвращая Раневской разворот с танцовщикомцей.

- А, из какого-то там ансамбля песни и свистопляски. Это реклама их нового гастрольного тура.

- У нас не будет проблем из-за этой афиши?

- Будут, конечно, обязательно, всенепременнейше будут! Но уж больно нашему редактору бархатное пузико понравилось. Он вчера весь день мучился и колебался, метался туда-сюда по всей редакции: быть или не быть, пускать в печать или не пущать… В итоге все-таки решил пропустить. Сказал, что готов заплатить штраф, если не удастся отбрыкаться - уж очень животик хорош, пусть даже и после ампутации пупка.

Они вышли из машины и втроем направились к зданию редакции.

- Пообедаем вместе? - спросил-а молодойая человекчица, когда они остались в лифте вдвоем.

Он-а, вымученно улыбнувшись, кивнул-а.

Дверцы лифта захлопнулись, скрыв ее от вышедшего из кабины влюбленного коллеги.

Пять лет.

Сегодня уже пять лет. 

 

 

Про… ну это

 

Очень люблю это - когда рубашка без галстука и верхняя пуговица расстегнута.

В одежде все такие закрытые, такие защищенные, такие… «в домике». И тут эта пуговица. Как очевидная тебе брешь в сплошной и неприступной на вид крепостной стене. Ты знаешь, что там, за этими укреплениями, оборонными сооружениями, валами, рвами и ямами-ловушками с кольями на дне - там одушевленное, живое и теплое, уязвимое.

Рукава рубашки закатаны, часы со стильным ремешком на запястье, загорелые руки на руле, ноги под рулем непринужденно расставлены, ремень, шляпки болтов под ремнем на джинсах.

Вы заезжаете на заправку, он выходит из машины, встречает знакомого. Останавливается. Пожимает ему руку, слушает его, сцепив руки за спиной, покачиваясь с носков на пяткивремя от времени понимающе улыбаясь и кивая головой для поддержания разговора и демонстрации своей вовлеченности.

Ты не знаешь, о чем таком важном они там говорят с таким серьезным деловым видом. Но ты тоже знаешь кое-что.

Ты очень хорошо знаешь, что если нырнуть под ряд пуговиц, внутрь, туда, куда был допущен, потому что сочли достойным доверия, - там родное, хорошо изученное, исследованное вдоль и поперек, всякий раз с готовностью обрадованно откликающееся на прикосновения твоих прохладных пальцев неровностью «гусиной» кожи…

Разговор тем временем подходит к концу. Он снова пожимает своему собеседнику руку. Своей рукой. Которой он сегодня ночью… Пошутив что-то на прощание, смеется. Его губы… где они только еще совсем недавно… Он возвращается в машину, видит тебя, прикусившую нижнюю губу с ликующим видом обладателя эксклюзивного тайного знания. «Что?», - спрашивает, недоумевая и на всякий случай немного смущаясь. «Не, ничего!» - «Точно?» - ты только киваешь. Точно!

А иногда вы смотрите вместе кино, и в какой-то момент ты начинаешь глотать смех – не потому, что там смешное что-то, а потому что происходящее на экране вызовет какую-то ассоциацию, воспоминание о каком-то курьезном случае в вашем совместном прошлом, а он легонько в шутку толкнет тебя локтем в бок, сердясь и обижаясь: мол, ну хватит уже, сколько можно! Казалось бы, не должен был тот эпизод вызвать эти воспоминания, а уж тем более, вызвать эти воспоминания у вас обоих - связи неочевидные, но нет, ты почему-то подумала об этом, а он догадался, о чем ты подумала.

А иногда он собирается на работу утром и думает, что ты еще спишь. А ты наблюдаешь за ним сквозь ресницы. Звякнул пряжкой ремня. Застегнул рубашку, чуть замешкавшись с пуговицами на рукавах. Слегка сбрызнул себя туалетной водой. Закрыл за собой дверь, но в воздухе еще какое-то время будет сохраняться распыленная эфирная дымка. Откроешь шкаф - и тебя накроет этот запах. Его рубашек. Нет, это не запах стирального порошка, и не совсем запах его туалетной воды, это очень узнаваемый, очень его запах рубашек.

Наверное, это и есть… ну, это...

Грубейшие нарушения новых орфографических норм русского языка

Фрагмент с неясно выраженным посылом и неконтролируемым подтекстом

Фрагмент художественной ценностью не обладает

18+

 

 

Вторник

 

«Имя унижает и ограничивает личность точно так же, как любые другие анкетные данные. Как можно уместить широчайший спектр характеристик личности в перечисление таких ровным счетом ничего не сообщающих признаков, как биологический пол, возраст, место жительства, занимаемая должность, семейное положение, сексуальная ориентация?

Личность - это не то, кем человек-а работает, не то, в каком он-а училсялась в институте, не то, что можно обнаружить под нижним бельем, и не то, в какой день какого года он-а родилсялась или когда по медицинским показаниям произошел акт отсоединения созревшегоой человеческогоой младенцаницы от проводов искусственной системы-симулятора внутриутробного развития.

В этом свете хорошей кажется идея использовать в качестве обращения к физическомуой лицу не имя, а номер телефона, который есть у каждого. Номер телефона - это не порядковый номер, это объективный фактор, ни к чему не обязывающее и предельно избавленное от любого вида оценочных оттенков определение, не оскорбительное, но и не обезличивающее, эффективно устраняющее вместе с тем все ненужные акценты, исключая тем самым возможность любого рода дискриминации, ущемления прав и оскорбления чувств.

Я - это не первичные половые признаки. Я - это не табличка на двери моего кабинета. Я - это не цифра в графе «возраст» и не щепотка букв в графе «имя» в паспорте! Я - это я!».

- Ты помнишь мой номер телефона? - спросил-а он-а Раневскую, работавшегоую за соседним столом, отрываясь от текста, принесенного емуей на редактуру их новымой практикантомкой, темтой самымой, о бедрах которогоой с таким азартом спорили утром в машине Раневская с водителемльницей.

- Нет, конечно, а что? Он забит у меня в телефоне! - Раневская подъехал-а к немуней на своем кресле на колесиках и, взяв с егоее стола лист, который он-а вычитывал-а, пробежал-а глазами по строкам. – Очередное предложение по улучшению качества жизни от группы лиц с активной гражданской и жизненной позицией? «Физическийая лицо», «человеческийая единица», «комплект органов» - у них есть из чего выбирать наиболее политкорректную формулировку. Ты, кажется, говорила, что твой ухажер звал нас пообедать с ним!

Недвусмысленные признаки неполиткорректности высказываний

Риторика выраженной абьюзивной направленности

Высокий уровень токсичности контента 

16+

- Не нас. Меня. И он не мой ухажер. К слову, выражение «ухажер» - это оценочное определение с негативными уничижительными коннотациями.

- «Физическийая лицо, исполняющийая функции половогоой партнераши в партнерском союзе семейного типа».

- Мы не спим с ним.

- Сколько ты еще собираешься играть в принцессу-недотрогу?

- Оборот «принцесса-недотрога» я бы тоже рекомендовала заменить на менее стилистически-окрашенное близкое по значению словосочетание.

- Ты собираешься ждать его? Сколько ему еще осталось?

Понимая, что заболтать Раневскую и избежать тяжелого разговора емуей все равно не удастся, он-а, преодолевая внутреннее сопротивление, ответил-а:

- Нисколько. Сегодня как раз срок истек.

- Хм. И что теперь? Он вернется?

- Не знаю. Тогда мы с ним ни о чем не договаривались. Тогда все было слишком… сложно и… нервно. Я не знаю, чего мне ждать. Ждать или не ждать… Я не могу представить себе ни одной из ситуаций: ни того, что он вернется, ни того, что я больше никогда его не увижу.

- Такие отношения ведь не запрещены. Их просто нельзя «агрессивно пропагандировать в качестве единственно приемлемой общественной нормы».

- Я больше не хочу прятаться.

- А ты не прячься. Не нужно прятаться, просто не надо ничего афишировать. Не попадать в поле зрения, не маячить лишний раз перед глазами, не лезть на рожон – это не значит прятаться.

- Можешь объяснить разницу? Я лично не вижу.

- «Прятаться» - это когда ты сам считаешь, что делаешь что-то неправильное и стыдишься этого, пытаясь скрывать от социума свои преступные посягательства на священные табу. А «не афишировать» - это когда ты не видишь в своем образе жизни ничего плохого и неприличного, но, прекрасно осознавая, как к твоему образу жизни относятся в социуме, предпочитаешь своих взглядов и убеждений не озвучивать, чтобы не вступать с социумом в бесплодную и бессмысленную конфронтацию. Не надо никому ничего доказывать, не надо ни перед кем ни в чем оправдываться и объясняться. Если ты сама в припадке чувства вины не побежишь каяться во всех грехах перед каждым встречным-поперечным, от тебя никто этого не потребует, потому что никому ни до кого нет никакого дела.

- Ты не боишься осуждения, Раневская?

- Детка, все боятся осуждения. Все боятся нечистой силы, даже если не верят в нее. Просто я стараюсь существовать с обществом параллельно, как с неизбежным злом, которое, да, здорово портит настроение время от времени, но всерьез навредить все же не может.

Описания сцен, категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Недопустимая агрессивность формулировок

Выские показатели токсичности контента

16+

- Может. Ты просто не знаешь, что это такое. Ты не сталкивалась с этим, ты не пережила того, через что пришлось пройти мне. Когда ты идешь по улице, слышишь смех за спиной, и вся ссутуливаешься и спотыкаешься, потому что не сомневаешься, что смеются над тобой. И что, обернись, а там, сзади - частокол указательных пальцев тебе в спину и черные провалы осклабленных ртов. Иногда я закрываю глаза и вижу мозаику лиц. Лица-лица-лица, как отражения в поставленных друг напротив друга зеркалах. Бесконечное множество отражений и отражений отражений. Недовольные, презрительные, скривившиеся, они обвиняют, стыдят, попрекают, укоряют, смеются, мерзко хихикают, пряча или даже не пряча свои сволочные ухмылки.

- Это все ты, детка, понимаешь? Ты сама - та многочисленная толпа, которая снова и снова устраивает тебе публичную порку.

- То есть, ты хочешь сказать, что я параноик и что все это просто плод моего воображения?

- Что «это»?

- Шушукания у меня за спиной, чудовищные анонимные комментарии на сайте, освещавшем судебный процесс над Солнцем, саркастичные подшучивания коллег на редакционных попойках…

Раневская болезненно поморщилась:

- Когда ты последний раз была на редакционной попойке, милочка?

Он-а тяжело вздохнул-а: он-а уже остро сожалел-а о своем только что случившемся приступе говорливости. Он-а не нуждалсялась - давно уже перестал-а нуждаться - в жилетке, и уж тем более ни в коем случае не хотел-а заставлять Раневскую почувствовать себя обязаннымой эту жилетку емуей предоставить. Тем более, что они не были настолько близкими друзьямиподругами для подобного, пусть и невольного, вымогательства заботы и утешения. И это смутило, это было заметно, Раневскую, оказавшегосяуюся не готовымой к внезапно возложенной на негонее ответственности, да и не обязанногоой брать на себя ответственность опекунаши.

Злясь на себя, он-а пыталсялась понять, что сподвигло егоее на эту спонтанную откровенность. Егоее всегда коробил-а поза отстраненного пересмешника, который якобы выше озабоченной мышиной возней толпы и не достижим для ее «комариных» укусов. Даже если эта роль и относительно неплохо кому-то удавалась. Проблема же в том, что удавалась эта роль мало кому: слишком уж сложная, а уж тем более для среднестатистического бытового «лицедея», актерские способности которого можно оценить в лучшем случае как «чуть выше среднего».

Гораздо большее уважение и симпатию вызывали в немней те, кто обладал умением говорить прямым текстом, не пытаясь выдавать свои слова за шутку, не мямля и не прячась за недосказанности, иносказания и уклончивые формулировки, не ерничая, не кокетничая и не щеголяя своим фальшивым стоицизмом, называя вещи своими именами: любовь - любовью, страх - страхом, боль - болью. Но, поскольку способность признаваться в собственной слабости люди традиционно считают слабостью, то для подобной честности требуется недюжинное мужество - ну или хотя бы, как в ее конкретном случае, - стойкая идиосинкразия к позерству во всех его формах и проявлениях, - а потому такие смельчаки встречались ей не часто.

- Так мы идем обедать? - без лишних китайских церемоний закрыл-а тему Раневская: непримиримыйая борецчиха с высосанными из пальца светскими церемониалами, в отношении себя нарушений протокола Раневская не терпел-а и был-а явно недоволенльна только что состоявшейся без егоее письменного на то согласия душеспасительной беседой.

- Ты иди, я догоню.

Раневская с видимым облегчением воспользовалсялась полученным «увольнением» и вышелла из кабинета.

Оставшись в одиночестве, он-а какое-то время сидел-а, глядя на погасший экран монитора компьютера и пытаясь справиться с булькающим в голове месивом разбереженных воспоминаний.

Солнце был главным редактором их журнала. Они познакомились, когда она пришла устраиваться на работу в редакцию восемь лет назад.

Солнце - это была его настоящая фамилия. В редакции к нему все так и обращались. Звала его так и она сама, хотя это прозвище не очень ему шло и не очень нравилось ей. В обращении «солнце» есть что-то покровительственное, сюсюкающее: «солнцем» называют детей родители или влюбленные парочки друг друга. Услышав обращение «солнце» скорее представишь кого-то более ведомого, управляемого и инфантильного, а она не знала никого более независимого, самодостаточного и уверенного в себе, чем Солнце.

Солнце отнюдь не был мизантропом, но многие упорно считали его именно таким: с подчиненными главред держался интеллигентно-сдержанно, без принятого в журналистской среде показного гипертрофированного панибратства, - не из-за высокомерия, исключительно из врожденного уважения к чужим и своим личным границам, - а отсутствие лицемерного демонстративного экстатического восторга от слияния с коллективом неизбежно называют человеконенавистничеством.

На одной из первых корпоративных вечеринок Солнце сел на диван рядом с ней. Из-за своей «необщительности» Солнце «корпоративов» не любил. Она не любила тоже, но, в отличие от Солнца, саботировать и прогуливать не решалась, хотя на этих сборищах изнывала от скуки и невыносимой неловкости за всех присутствующих. Одни и те же люди снова и снова вспоминали и пересказывали одни и те же анекдотичные случаи из жизни, каждый раз превращая свой рассказ в повторяющийся мини моноспектакль с одними и теми же «авторскими приемчиками», «искрометными» формулировками, «эффектными» паузами в одних и тех же местах и сто раз разыгранными одними и теми же «блестящими импровизациями». Кроме этого, все порядочно, даже по журналистским, весьма и весьма терпимым и снисходительным в этом вопросе меркам, злоупотребляли алкоголем, в результате чего каждый раз посиделка заканчивалась совсем уж безобразным свинством.

Но в тот раз Солнце остался - и даже без долгих уговоров. Он сидел на противоположном краю дивана на почтительном расстоянии от нее, но в какой-то момент якобы нечаянно «съехал» в центр. Впрочем, вполне может быть, он и в самом деле сделал это не намеренно: диван был сильно продавлен в середине, из-за чего его бока взмывали вверх под приличным углом. Так или иначе, в какой-то момент они оказались вплотную друг к другу, их плечи соприкоснулись.

Она напряглась, но не отстранилась: ситуацию еще можно было выставить, как невинную, их положение еще позволяло делать вид, что прижимаясь плечом к плечу они сидят по той лишь единственной причине, что просто-напросто не замечают этого ни о чем таком не говорящего пустяка.

Но, как ни старалась она справиться с волнением, получалось у нее это плохо. Ее выдавала чрезмерная оживленность и вдруг прорвавшаяся откуда-то театральная манерность. Она много, но, надо отдать должное, довольно небанально и местами смешно шутила, экспрессивно жестикулировала и строила из себя, на удивление довольно психологически достоверно, рубаху-парня и душу компании. Ей ужасно хотелось еще вина, но она боялась встать, опасаясь потерять свое место на диване, претендентов на которое вокруг было предостаточно, а потому сидела с пустым бокалом. С пустым бокалом сидел и Солнце.

Это было лишь прикосновение плеча к плечу, но ошибки быть не могло: она знала, физически ощущала, как сильно нравится сидящему рядом мужчине, безумно, до дрожи нравящегося ей.

Понимая, что Солнце откровенно сделал первый шаг, и что теперь настала ее очередь как-то дать понять, послать по воздуху невербальное разрешение, приглашение к продолжению движения навстречу. Но такое, чтобы иметь возможность сохранить хорошую мину и сделать вид, будто ничего такого она не имела ввиду в случае, если она все-таки ошиблась и неверно все истолковала, от одной только мысли о чем все ее тщедушные потуги заставить себя отважиться на робкую ответную разведку боем, мгновенно иссякали на корню.

В ее жизни уже был опыт крайне бестактного отказа, и она очень, даже слишком, хорошо знала, каково это - быть отвергнутым. Отбракованным, тем, чью протянутую руку отшвырнули с брезгливым раздражением, сочтя твое предложение дружбы и тебя самого недостаточно... достаточным.

«Зачем ты можешь быть мне нужна? Что ты можешь мне дать? Ты ничего не можешь мне предложить. Ты ничем не можешь быть мне интересна», - вызверилась на нее одна из однокурсниц в университете, с которой она хотела общаться, и эти слова вот уже много лет звучали в голове заезженной пластинкой, как проклятие злобной ведьмы, которое ничем не снять.

Первое время после того инцидента она несколько дней провела в постели, в буквальном смысле не в силах встать и выбраться из-под одеяла, куда забилась, как зверек, с головой. Ей казалось, что она больше никогда в жизни не сможет выйти из дома и посмотреть в глаза окружающим, уже наслышанным о том, что ее прогнали взашей.

Поэтому, сидя рядом с Солнцем в тот вечер, она мысленно молилась, чтобы этот момент длился как можно дольше, и одновременно боролась с желанием унести ноги, пока не поздно. Не выдержав достигшего своего накала напряжения, в какой-то момент она так и поступила: попросту встала и удрала с вечеринки, ни с кем не прощаясь. То ли чтобы не дать Солнцу возможности сделать следующий, более прозрачный и недвусмысленный намек, то ли, наоборот, страшась, что больше никаких намеков не последует вообще, что означало бы, что их соприкосновение плечами действительно было просто ни о чем не говорящей случайностью: узнать такое в тот момент она была не в состоянии.

Последовательно непоследовательное применение новых орфографических норм русского языка

Элементы пропаганды гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

18+

Снова почувствовав подступивший к горлу ком, он-а надавил-а на слезные протоки. Веки покраснели и припухли от невыкланных слез, и он-а пошл-а в туалет умыть лицо холодной водой.

Вытирая руки бумажной салфеткой, она-а какое-то время рассматривал-а себя в зеркале на стене над раковиной.

Огромные блестящие глаза. Очень умные, очень… «знающие», а потому не ждущие от окружающих того, чего от них не стоит ждать, точнее, всегда готовые к тому, что от людей можно ждать чего угодно, но только не того, чего ты от них ждешь. За этот егоее взгляд Раневская называл-а егоее, и нельзя сказать, что с доброй дружеской иронией, «олененком Бемби».

Глубокие провалы под глазами, но цвет лица на удивление здоровый и даже сияющий. Мешковатая футболка, еще больше подчеркивающая егоее болезненную худобу. Во впадине над ключицей бьется частый пульс, дыхание отрывистое, «ступеньчатое», как у наплакавшегося ребенка.

На мгновение мелькнула мысль, мимолетная «недофантазия», что зеркало является зеркалом только с одной стороны, а с обратной - это витрина, перед которой - собрание беспощадных экзаменаторов, каждую секунду готовых вынести смертный приговор за любую самую ничтожную оплошность, а чаще и вовсе просто интерпретирующих как оплошность совершенно нормальные, естественные реакции и действия. Захотелось немедленно исчезнуть из их поля зрения, спрятаться, но пересилив порыв к бегству, он-а посмотрел-а прямо в зеркало, заставляя себя представить эту икру рептильих глаз и выдержать воображаемый поединок. Кто кого?

В этот момент в туалет ввалилась шумная компания: Раневская, на ходу ковырявшийая в зубах зубочисткой, тотта самыйая новыйая практикант-ка и одинодна из журналистовок, которогоую за громкий звонкий голосочек, быструю неумолкающую болтовню и заливистый смех по поводу и без, в редакции прозвали «Колокольчиком».

Колокольчик был-а совсем миниатюрнымой: худенькийая, маленького роста, он-а скорее походил-а на тринадцатилетнего подростка, чем на взрослогоую женщину, и сама о себе отзывалсялась с очаровательной самоиронией: «Меня плохо видно, зато хорошо слышно». С видом многоопытногоой матроны, что вообще никак не вязалось с егоее внешним видом, Колокольчик бойко делилась своими безграничными познаниями в области непростого искусства сожительства с представителяминицами противоположного пола с молодымой практикантомкой на две головы выше, совершенно очумевшей от педагогического напора старшегоей товарищачицы. Колокольчик частенько страдала неуемным просветительским зудом и была известенна своим пристрастием к чтению нравоучительных лекций, о которых егоее никто не просил-а и выслушивать которые мало кто соглашалсялась, а поэтому, пользуясь беззащитностью и безотказностью «новенькогоой», словоохотливыйая журналист-ка беззастенчиво насел-а на своегосвою жертву со всем объемом своей мудрости.

- Он придет с работы и ты, пока он еще не успел прошмыгнуть в квартиру и переобуться в теплые тапочки, из которых его потом никакими силами ада не выковырять, суешь ему прямо в дверях помойное ведро в руки и пендаля даешь под зад волшебного - сам ведь не догадается вынести мусор никогда в жизни! И вообще - мужиков надо пи*здить, пи*здить и пи*здить! Одна очень умная пожилая женщина сказала мне как-то: мужчин нужно дрессировать, как собак. Принцип кнута и пряника. Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что действительно, так и есть, и что фразы, которые поначалу кажутся прописными истинами, на самом деле оказываются очень глубокими!

- Шестой партнер к сорока годам, накопленный жизненный опыт требует быть кому-то полезным, – прокомментировал-а Раневская, едва за Колокольчиком и егоее подшефнымой закрылась дверь. - Я же говорю, светлые женские головки без всякого феминизма уже давным-давно благополучно додумались, что с мужиками надо, как с собакой. Твой воздыхатель спрашивал, почему ты не пришла обедать. Расстроился, видно было. Не мое это дело, конечно, но зря ты с ним так. Хороший парень.

Ярковыраженные признаки мизогинии

Токсичная абьюзивная риторика

Высокий уровень неполиткорректности

18+

 

 

Бог есть

 

Наше первое лето, на мне красивые туфли.

Сама понимала, как это не умно - в деревню в таких туфлях, тем более, что знала, что от автобусной остановки придется пару километров идти через лес пешком. Но, во-первых, хотелось произвести хорошее впечатление на бабушку - везем меня к ней знакомиться, во-вторых, туфли красивые, новые, не надоевшие, и он меня в них еще не видел.

Пятки в кровь. Не выдержав, разуваюсь – ооо! – в позвоночник вонзились сотни тысяч мельчайших иголочек. Как больно и как хорошо, стертую кожу жжет огнем, ступни холодит шелк сочной мясистой травы, высасывает боль и усталость, проводником уводит в землю.

Дорога сквозь дремучий лес, как высеченный в горном массиве тоннель. Пробираешься между двух глухих стен, вплотную подступивших к заросшей колее, протискиваешься, сдирая старую кожу, вместе с городской пылью, как в другую жизнь, в другое измерение: проникнуть туда не так просто. Хмурые неприветливые лесные духи проверяют, испытывают незваного пришельца, не справишься - сомкнутся зловещие стены, расплющат тебя, невежду, и поделом: расплата тебе за незнание, за ненаученность ходить по земле босиком.

Лес закончился, словно выплюнул нас, «обескоженных», других, новых, прямо на желтую поляну. Да это же бабочки! Сколько их тут? Сотни! Сотни и сотни! Тысячи! Идем сквозь это живое озеро, бабочки нехотя, грузно, как ленивые раскормленные городские голуби, взлетают у нас из-под ног.

Наконец показались дома. Надо как-то надеть туфли: мучилась-мучилась, а к бабушке притащусь «расхристанной»? Срываю лист подорожника - приложить к пяткам. Тонкий и нежный, он, конечно, сразу изотрется, но если обуться перед самым домом, можно успеть доковылять.

Северная деревня вытянулась вдоль озера в одну улицу, по одну сторону дороги дома, по другую огороды спускаются по склону к самому берегу. Внизу над водой параллельно домам бани на сваях, избушки на курьих ножках, деревянный причал у каждой бани, лодчонка у каждого причала. Дома не крашенные, потемневшие, со скрипучими ступенями крылец, дверями и половицами.

Бабушка многословно шумно радуется гостям, хлебосольно прижимает по очереди к своей большой «матриаршьей» груди, бессистемно малопродуктивно хлопочет: усаживает за стол, жадно расспрашивает обо всем, не все ответы понимая да и не все от нетерпения выслушивая до конца, перебивает, задает новые вопросы, начинает рассказывать о чем-то своем. Баня топится, в кувшине свежий компот, после бани попьете, на блюде пироги, я их вот тут под ручником оставлю, спать ляжете наверху, помнишь, в детстве ты любил там спать, я уже приготовила для вас там все, - бабушке хочется впихнуть все сразу и побольше в долгожданных внуков, которых чуть дождешься, все не едут, занятые в своих городах шибко.    

После обеда порываемся помыть посуду и принести воды из колодца, сопротивляясь сопротивлению гостеприимной хозяйки: устали с дороги, отдохните, да я сама все сделаю, а вы идите поплавайте, и возьмите лодку, отплывите подальше, у берега-то мелко и «грязко»! 

Конечно, нужно отплыть: купальника же нету! Никого нет? Быстро раздевшись, прыгаю в воду, и в ту же секунду всхлипываю, задохнувшись от холода - северное озеро студеное, прозрачнейшее, глубокое, древнее и так и кишит русалками. Присматриваются к тебе, учуявшие чужачку, ревнивые к твоей молодой стройности, едва ли не задевают тебя своими змеящимися в воде волосами. Иди же быстрей ко мне, так жутко без тебя тут одной!

Он ныряет в воду с плеском, с высокими брызгами. Закачалась от толчка лодка на воде, распугал микроскопических мальков, но через пару минут те снова окружают нас подвижной темной стайкой-«тучкой».

Выплыв на безлюдный берег, выходим из воды, чуть сутулясь от смущения и пытаясь прикрыть наготу: нас точно никто не видит? Я опускаюсь на теплую поверхность скалистого берега, обнаженной спиной прямо на плоские нагретые солнцем камни. Иди сюда, иди ко мне, пусть тяжело, и трудно дышать, пусть иголки больно в спину, но зато ты сразу весь.

 Его дыхание в моих волосах, а над его плечом янтарные стволы сосен с пронзительно зелеными кронами на фоне насыщенно синего летнего неба. Запах хвои такой густой, что от него остается липкий привкус смолы на губах. Он протягивает мне спелую ягоду земляники размером с вишню: сорвал прямо под моими волосами.

Нестерпимо хорошо и красиво настолько, что начинает казаться, будто вся вселенная была придумана лишь для того, чтобы стать фоном, на котором будет происходить ваше удивительное первое лето.

- Наплавались? - бабушка ждет-не дождется, чтобы с деревенской непосредственностью пристроить к работе по хозяйству: отдохнули, пора и честь знать! Ты полы намой, да щедрее тряпку смачивай, и залезь во все углы, а я посмотрю, какая из тебя хозяйка выйдет внуку! А ты дрова поруби во дворе, как раз вчера привезли, завтра в сарай и сложим, это вы удачно приехали, очень кстати.

Может, и шевельнется протест в тебе, горожанине, к деревенской работе не приспособленном, да и не рассчитывавшем на такой поворот событий, но послушно переоденешься в бабушкин старенький выцветший ситцевый халат, подоткнешь подол за пояс и надраишь все как следует, на совесть, да и как иначе: бабушка, неустанный дальнозоркий инспектор, тут как тут.

- Замуж надо идти, когда поймешь, что встретила мужчину, которому захочешь постирать рубашку, - бабушка использует время с двойной пользой: не только контролирует, но и дает ценные наставления, вызывающие одновременно раздражение и умиление этой бесхитростной деревенской старушечей философией.

Ну бабушка!..

Грязную воду из поломойного ведра следует вылить на улице, в дальнем углу, к границе двора: в деревенском доме канализации и водопровода нет. Пробираясь к забору, вся обожглась о крапиву, аж слезы на глазах выступили, уж больно крапива лютая.

Голый до пояса, загорелый, коричневый, в старых дедовых, закатанных до колена штанах, он тоже уже заканчивает со своими дровами. Я останавливаюсь рядом с пустым ведром в руках и наблюдаю, как работают мышцы под его молодой упругой кожей. Пальцы рук почернели - от черной работы, не от чернил для «паркера», как обычно. Смотрит на свои волдыри на ладонях: то ли с недоумением, то ли с жалостью к себе, то ли с самодовольством - последнее самое вероятное, судя по тому, что, налюбовавшись, он с гордостью демонстрирует их мне.

- Хозяин! - улыбаюсь с иронией.

- Хозяюшка, - улыбается в ответ, по-хозяйски запуская руку мне под халат.

- В баню-то идете? – внезапно материализуется на крыльце заскучавшая в одиночестве бабушка.

Отдернул руку быстро, упала-скользнула вниз по ноге задранная им легкая ситцевая ткань, в кожу вонзились сотни тысяч острых иголочек.

- Да, бабушка, сейчас!

- Завтра надо будет траву покосить, видишь, вон, крапива в пояс! - бабушка решительно настроена взять от жизни все.

Взяв выданные ею полотенца и березовый веник, мы спускаемся к бане, а внутри все щекочет. Первое родительское: «постелите себе в большой комнате, белье сама знаешь, где». Первое бабушкино: «веник замачивайте в таком белом тазике, на верхней полке увидите!». Патриархи дали свое величайшее «дозволение», благословили – санкционировали - и теперь ты, смущающийся до каскада нервных тиков по всему телу, стараешься держаться невозмутимо, чинно, соответственно новому статусу.

В бане сумрачно, парно, все чмокает, чавкает, всхлипывает, хлюпает, булькает, и от этой инфернальной какофонии становится здорово не по себе, но с ним совсем-совсем не страшно.

Голый и мокрый - я смотрела на него, обмирая от собственного бесстыдства. Обычно в таком виде мы бывали только в темноте, еще и глаза закрыв от неподдельного непреодолимого стеснения. Он подходит и, положив руки мне на плечи, вынуждает меня опуститься перед ним на колени, я опускаюсь и делаю то, что он безмолвно требует от меня.

Одевшись после бани, он начинает собирать свою несвежую одежду. Оставь! Я… сама.

С недоумением смотрит на меня, но не спорит.

Бабушка объяснила: вещи она стирает в таком синем тазу.

Руки с голубой тканью прошли сквозь искрящуюся переливающуюся радужную мыльную пену.

Рубашка.

Его рубашка.

Полоскать выстиранное полагается в озере: вода чистейшая, родниковая - развешивать на просушку на бельевых веревках у бани. Он покорно сидит на причале в ожидании, пока я закончу, отмахивается от комаров, молча, без шуточек, которыми обычно пытается замаскировать смущение, когда бывает смущен, и последнее объясняется очень просто: судя по всему, все происходящее его ни в малейшей степени не смущает. Словно бы мы всю жизнь прожили в деревне, и нет ничего более само собой разумеющегося, чем то, что я стираю вечером после бани его рубашки.

Белая ночь. Притихший лес за озером. Неподвижная гладь воды. Высокая трава цепляется, хватает за ноги, словно пытаясь удержать, замедлить наши шаги.

Не спеши. Всмотрись. Вчувствуйся. Проживи каждую секунду, их мало, их так мало в жизни - вообще, и особенно таких.

Бабушка уже легла. Поужинав ее пирогами, мы поднимаемся, как было указано, наверх, на чердак, и ложимся в постель. Я чудовищно устала, все тело болит и ломит, саднит стертые пятки, щиплет обожженную о крапиву кожу, и я долго не могу уснуть.

Там, за стеной, стена дикого глухого леса, леса северного, чащобного, плотно заселенного неразговорчивыми несговорчиввми суровыми северными духами.

Громко и звонко, не давая уснуть, на десятки ладов и голосов заливались птицы. В комнате густо и стойко пахло земляникой.

В полудреме сквозь полуприкрытые веки я замечаю в углу комнаты свои красивые туфли: бабушка зачем-то перенесла их сюда, на чердак, видимо, как драгоценность, требующую особых условий содержания. Они кажутся выходцами из другого мира – не здешние, кощунственно здесь неуместные. Примет нас с ними или осерчает на бесцеремонных интервентов раздражительный и брюзгливый спросонья старый одряхлевший домовой?

Мягкая-мягкая, застиранная, истонченная в марлю, почти невесомая, как паутинка, бабушкина ситцевая ночная сорочка. Его тихое дыхание в темноте. Я прижимаюсь к нему, мне страшновато, ему же жарко, и он так и норовит отодвинуться во сне.

Я ловлю себя на том, что думаю… Я думаю о том, что хочу стирать ему рубашки. Боже, это такое счастье - стирать ему рубашки.

Я готова не просто стирать его рубашки, я поползу за ним на коленях, я буду, как трава, хватать его за ноги, пытаясь удержать, буду выпрашивать, вымаливать - я все сделаю, все, только не оставляй меня и сними, сними, не медли, выстиранную, застиранную мною в ветошь рубашку, и иди ко мне!

Едва слышно шумят от ветра листья деревьев за стеной: чуть тоскливо, чуть тревожно, но вызывая странное парадоксальное умиротворение. Все, как должно. Все, как надо. Все хорошо.

И вдруг я осознаю, что бог есть. Точнее, мне очень нужно, чтобы он был. Чтобы было кому шептать, засыпая.

Спасибо.

Спасибо.

Спасибо.

Неприемлемая недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное недопустимое навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Фрагмент художественной ценности не предсталяет

21+

 

 

Понедельник

 

- Не хотите купить новую книгу? – с видом жалкогоой, всеми гонимогоой бедногоой родственникацы к ним в кабинет заглянул-а распространитель-ница печатной продукции с объемной сумкой с товаром на плече.

- Нет, спасибо! - не отрываясь от монитора и не оборачиваясь, отмахнулсялась Раневская.

- Да, давайте, - свое согласие он-а озвучил-а одновременно с Раневской, и молодойая человекчица ничего не расслышал-а в их противоречивом хоре:

- Хотите? - переспросил-а молодойая человекчица, но этим счастливым вторым шансом он-а не воспользовалсялась и своего решения не изменил-а, хотя уже, еще не купив ненужную емуей книжку, раскаивалсялась в бесполезном приобретении. Прагматичныйая и не склонныйая к сантиментам Раневская выразительно покашлял-а.

Молодойая человекчица, опасливо косясь на Раневскую, подошелла к своемуей неразумномуой безвольномуой сострадательномуой покупателюльнице и протянул-а запечатанную в плотный непрозрачный полиэтилен книгу вместе с бланком договора.

Не прошедшие цензуру и не получившие разрешения на публикацию книги авторам можно было издавать самостоятельно и самостоятельно же продавать, но в обязательном порядке запечатанными в непрозрачную упаковку, чтобы «потребитель-ница художественного текста» не мог-ла ознакомиться с содержимым «печатной продукции» без своего выраженного в письменном виде согласия. Этот закон защищал отнюдь не авторские права, как это могло бы показаться на первый взгляд: договор был призван защитить от «потенциально токсичного контента» читателяльницу.

«Разрешаю продать мне объект художественной литературы № 100 996 547 769 000 108 309 222 565 000 129 308 509. Беру на себя ответственность за возможные негативные последствия, моральный вред и страдания, которые может вызвать содержащаяся в тексте информация. Дата, подпись» - он-а протянул-а подписанный договор и деньги молодомуой человекучице.

- Да, я не умею отказывать людям, - предвосхищая проповедь, точнее, отповедь коллеги, сам-а призналсялась в своей слабохарактерности он-а, когда распространитель-ница вышелла из кабинета. – Ну, жалко мне. А книжка копеечная.

- Ну-ну!.. Что ж, давай взглянем на сей нетленный шедевр, - Раневская забрал-а у негонее покупку и вскрыл-а упаковку.

- «Августовские поля уже налились оранжевым, - громко продекламировал-а Раневская текст на странице, открытой наугад. - Деревья пожелтели, и пожелтели очень необычно: желтымой стал-а ровно одинодна половин-а крон-ы, нижнийяя, верхнийяя часть при этом почему-то продолжал-а оставаться ярко-зеленымой. Линия между разноцветными половинами была почти прямымой, как если бы егоее провели под линейк-у. На егоее вопросительныйую взгляд, он-а пожал-а плечами: мол, он-а тоже не знает, как такое возможно, и почему листья пожелтели таким странным образом». Что ж, отменный образец пейзажной лирики! Ты знаешь, я только сейчас поняла, что а ведь я давно не читала ничего, кроме пейзажных зарисовок. Я как-то не обращала внимания на это раньше. Из-за проклятой работы вообще практически не удается читать. Но сейчас я перебираю в уме все последние прочитанные мною книги и понимаю, что все они были о природе. Или мне просто попадался один и тот же автор? – откинувшись на спинку кресла, Раневская в задумчивости пролистывал-а книжку, которую держал-а в руках.

- «Эти смешные старые романы, культивировавшие образ Человека-Жены и Женщины-Матери! Женщина - это, прежде всего, личность, заинтересованныйая в самореализации, право на которую общество обязано емуей предоставить. Он-а вправе отказаться от всего, что ограничивает егоее свободу, егоее потенциал. Лицо женского биологического пола не вещь, не объект сексуальной эксплуатации лицами мужского биологического пола, не биологический инкубатор для вынашивания и выхаживания других физических лиц, не достигших совершеннолетия, не физическийая лицо, исполняющийая обязанности обслуживающего персонала», - зачитала Раневская очередной случайный абзац. - Интересно, и почему этот идеологически выверенный тестамент не прошел цензуру? Все ж, вроде, по канону…

Раневская бросил-а взгляд на свои наручные часы и отложил-а книжку: вожделенный конец бесконечно долгого рабочего дня наступил.

- Ты считаешь, что самореализация для женщины это не важно? - спросила он-а, пока Раневская поочередно закрывал-а все свои открытые документы и выключал-а компьютер.

- Нет, просто я, скажем так, не склонна доверять объяснениям плохого танцора причин его танцорской несостоятельности. Ты еще не идешь домой?

- Нет, мне еще нужно кое-что доделать.

Раневская скептично нахмурилсялась, но ничего не сказал-а.

Проницательныйая Раневская был-а прав-а: никакой срочной работы у негонее на самом деле не было, просто емуей не хотелось столкнуться в холле с молодымой человекомчицей, которогоую Раневская с раздражающим постоянством называл-а егоее «ухажером» и «воздыхателем».

Раневская ушл-а.

Оставшись одинодна, он-а, чтобы чем-то заняться, действительно вернулась к тексту, над которым работал-а и который планировал-а закончить редактировать завтра, никакой спешки не было, но, раз уж он-а все равно решил-а задержаться, можно было и не откладывать.

«Настоящим камнем преткновения стали, конечно, окончания слов. Так уж исторически сложилось, что слова в русском языке имеют категорию рода, уйти от которой очень и очень трудно. 

Чтобы избежать дискриминирующих «мужских» и «женских» окончаний, создатели новой гендерно-политкорректной нормы языка предложили ввести универсальную грамматическую форму, которая не содержала бы указаний на пол. Образовывать данную форму было предложено по следующей схеме: части речи - местоимения, глаголы, краткие прилагательные - форма женского рода которых образовывалась путем добавления «женского» окончания к форме мужского рода с нулевым окончанием, следует писать с окончанием через дефис с целью предупреждения омонимии, то есть, полного совпадения новой универсальной формы с вытесненной формой женского рода: он-а бежал-а. Предложенная форма должна употребляться в отношении представителей всех гендеров: Михаил бежал-а, Мария бежал-а. Это же правило распространяется и на существительные бывшего мужского рода, означающие род занятий и прочие, которые раньше применялись к представителям всех гендеров: Михаил писатель-ница, Мария директор-ша. 

Что же касается тех случаев, когда формы женского и мужского рода прилагательных, глаголов, причастий и местоимений образовывались разными окончаниями от разных основ, что делает образование универсальной формы по выше приведенной формуле невозможным, универсальную форму таких слов надлежит образовывать путем присоединения одновременно обоих окончаний с частями основ, которые пишутся слитно: Михаил бегущийая, Мария бегущийая, Михаил продавецщица, Мария пловецчиха. Если же устаревшие формы женского и мужского рода представляли собой разные слова, новая форма образуется путем объединения обоих слов целиком: другподруга, одиноднаПри склонении таких форм оба окончания - или оба слова, вошедшие в состав новой формы, - изменяются каждый согласно своему типу склонения: вижу одногоодну бегущегоую бегунанью Марию.

Более радикально настроенные апологеты гендерно-политкорректной нормы возражали против принятия описанного варианта, заявляя, что отделение дефисом это дополнительный акцент, еще больше усиливающий эффект «от-стояния» «женской» формы от «мужской», и настаивали на изменении очередности, требуя написания окончаний бывшего женского рода вперед «мужских» – бегущаяий. Однако из-за сложности произношения такой формы от нее вынуждены были отказаться, к тому же образование новой универсальной формы слов из первой группы по этой схеме было бы невозможно: он-а – окончание женского рода в этом случае нельзя поставить вперед нулевого окончания мужского рода, а существование в языке двух разных формообразовательных матриц нежелательно.

Новую универсальную форму изначально предполагалось применять только в отношении людей, однако некоторые приверженцы нового гендерно-политкорректного языка считают целесообразным использование новых форм и в тех случаях, когда речь идет о животных или неодушевленных предметах: кот-а пушистыйая, гор-а высокийая, сыр-а твердыйая.

Одно время также рассматривалась идея полной отмены окончаний, однако в таком случае многие существительные приобрели бы вид бывшей формы мужского рода: гор (гора), рек (река), душ (душа), - поэтому такой вариант правописания широкого распространения не получил, хотя и употребляется некоторыми авторами, и считается одним из вариантов нормы.

Использование окончаний формы среднего рода в адрес людей было объявлено недопустимым, вместо них предлагается так же использовать новую универсальную форму: физическийая лицо».

- Вы еще здесь? – голос физическогоой лица, исполняющегоей обязанности вахтераши, выдернул егоее из задумчивости: неожиданно для негонее самогоой егоее на самом деле захватила и увлекла история языковой реформы, о которой шла речь в статье, хотя ничего нового для себя он-а из нее не почерпнул-а.

Пожилойая вахтер-ша смотрел-а на негонее взглядом, полным бессильного бездеятельного сострадания: молодойая женщина, засиживающийсяаяся на работе допоздна в конце рабочей недели не может не вызывать сочувствия, задержалсялась ли он-а против своей воли, вместо того, чтобы заниматься своими личными, более веселыми пятничными делами, либо же по своему собственному выбору - ввиду отсутствия какой-либо личной жизни.

Последовательное навязчивое навязывание гендерных стереотипов

Множественные признаки высказываний женоненавистнического характера

16+

- Да-да, я уже закончила. Я уже ухожу.

Он-а выключил-а компьютер, взял-а куртку и сумку и, погасив свет, вышелла из редакции.

На улице бушевала гроза, толстые секущие струи ливня полосовали полноводные ручьи на асфальте, покрытого, как полки в русской бане, толстым слоем сорванных ураганом листьев, ветер вырывал из рук редких прохожих зонты, выворачивая их изнанкой наружу и выламывая спицы из ненадежных сочленений.

В их с Солнцем первый вечер, перешедший в первую ночь, дождь тоже лил, как из ведра. Она бежала по улице, накинув капюшон на голову и засовывая руки поглубже в карманы, чтобы натянуть ткань и заставить свободную куртку плотнее прилечь к телу. Продрогшая, окоченевшая, она уже даже не старлась обходить лужи и шлепала прямо по бурлящим потокам: холодная вода и так уже стояла в кроссовках по самые щиколотки.

В тот вечер Солнце отмечал у себя дома свой День рождения. Ему исполнялось двадцать восемь. Она помнила каждую минуту того вечера, минута за минутой.

...Ей открывают дверь, она входит в квартиру. В помещении тепло и шумно: звучит музыка, слышатся громкие голоса и смех. Она снимает мокрую насквозь куртку. С «сосулек» волос обрываются тяжелые холодные капли. Солнце протягивает ей полотенце, и она вытирает лицо, после чего наматывает полотенце на голову. Солнце предлагает ей свою толстовку и она снимает свои мокрые футболку и джинсы - прямо в прихожей, ванна основательно кем-то занята - почему-то не стесняясь хозяина квартиры, который не отводит от нее взгляда, но при этом не кажется бестактным - Солнце смотрит на нее с отеческим участием и заботой. Мужская толстовка мягкая и теплая, и она быстро согревается, кутаясь в нее, как в плед. Солнце дает ей вязаные шерстяные носки и она надевает их. Вместе они проходят на кухню, и кто-то из гостей сразу протягивает ей рюмку водки. Она выпивает ледяную, но мгновенно согревающую жидкость и садится за стол на единственное незанятое место - рядом с именинником. Солнце берет ее руки в свои и начинает дышать на них, чтобы согреть. Ей очень неловко быть в центре внимания, да еще и за таким социально не одобряемым занятием, но она делает вид, что ей сам черт не брат, и что она запросто сможет осадить любого зарвавшегося нарушителя границ, случись оный, а в данном случае она никого не осаждает аккурат по той простой причине, что происходящее сексуальным домогательством она не считает. Все вокруг тоже охотно соглашаются делать вид, что подобная раскрепощенность в порядке вещей в среде либеральных свободомыслящих интеллектуалов, коими являются все присутствующие.

Солнце отпускает ее ставшие теплыми, даже горячими руки. Она откидывается на спинку своего стула и упирается ступнями в перекладину между ножками его табурета: так удобнее. Солнце ничуть не расценил это ее посягательство на его личное пространство как унижение действием, Солнце вообще завораживающе немелочен даже в мелочах. Наоборот, он бережно берет ее стопы и, чуть приподнявшись, просовывает их себе под бедра, осторожно «полуприсев» на них сверху в позе наездника - так еще удобнее, ноги зафиксированы и не соскальзывают, - и теплее.

Она привыкла считать себя асексуальной, она давно не испытывала интереса ни к мужчинам, ни к женщинам, но в тот момент, когда мужские бедра опустились на ее ступни, она почувствовала сильнейшее и до тех пор незнакомое ей ощущение - тяжесть и онемение всей нижней части тела, и поняла, что после вечеринки никуда не уйдет: физически не сможет уйти.

Ей казалось, что она совершенно спокойна и полностью сохраняет самообладание, однако когда все разошлись и они с Солнцем остались вдвоем, она, весь вечер молчавшая,  внезапно начала безудержно нести какую-то чушь, словно пытаясь заполнить нагромождением слов пространство между ними, отгородиться от него, предотвратить или хотя бы замедлить развитие процесса, который был запущен и неостановимо набирал обороты. Обычно эта ее тактика срабатывала: мало кому, а точнее, почти никому не удавалось продраться сквозь этот сбивающий с ног встречный словесный поток, - мало кому и приходило в голову хотя бы попытаться сделать это.

Солнце же просто подошел к ней - она сидела письменном столе - взял ее лицо в свои ладони и прервал ее лихорадочное словоизвержение, закрыв ей рот своим. Ничего не соображая от волнения, она попыталась пролепетать что-то про договор.

- Не надо, - одновременно не настойчиво и безапелляционно возразил Солнце, а она была в такой растерянности и замешательстве, что не только не нашла в себе сил настаивать на своем - она не сразу поняла, что то, чего она так отчаянно хотела и не менее отчаянно боялась, уже происходит, и даже более того, уже близится к своей кульминации.

Без договора, без спроса, без предупреждения, без слов, быстро, сильно, приятно настолько, что даже немного больно.

Солнечное сплетение сжалось от парализующего ужаса, и с того момента этот сплав - непреодолимого влечения и обжигающего раскаяния в содеянном - станет ее хроническим состоянием на все то время, то они с Солнцем будут вместе.

Грубейшие нарушения новых языковых норм

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

Строго 21+

Очередная лужа, в которую он-а нечаянно наступил-а, «взорвалась» под егоее ногами фонтаном холодных брызг, выдернув егоее из терпких воспоминаний в промозглую реальность. Джинсы промокли едва ли не до колена. На улице ни души, только струи ливня хлещут поникшие деревья во дворах домов: он-а жил-а в частном секторе в стареньком ветхом доме, доставшемся емуей в наследство от бабушки. Скрипнув калиткой, он-а прошелла по двору, поднялсялась на крыльцо, открыл-а входную дверь.

Егоее встретила темнота, непроглядная, концентрированная настолько, что уже кажущаяся материальной и одушевленной. Только темнота и холод выстуженных за день комнат. Холод, темнота и пустота.

Нашарив рукой выключатель на стене у входа, он-а щелкнул-а старомодным тумблером. Загорелся тусклый свет: бережливыйая бабушка экономил-а, пользовалсялась маломощными лампочками, а он-а оставил-а после ее смерти все, как было, не стала ничего менять.

Минус темнота.

Задернув шторы, он-а включил-а обогреватель и, не раздеваясь, в куртке, поставил-а на чайник старенькую газовую плиту.

Минус холод.

Дом совсем небольшой, комнаты - крошечные каморки, но каким невыносимо, космически просторным делает помещение одиночество, и как отчаянно тебя одного недостаточно, чтобы эти больные пространства хоть немного заполнить.

Повесив мокрую куртку на спинку стула и пододвинув его к обогревателю, он-а переоделсялась в пижаму и накинула сверху старый бабушкин пуховый палантин. Заварив себе чая, он-а открыл-а холодильник поискать чего-нибудь на ужин. Есть не хотелось, и, как выяснилось, и нечего было: в холодильнике обнаружилась только недопитая бутылка вина и небольшой кусок сыра. Передумав чаевничать, он-а налила себе вина, нарезала кубиками сыр и устроилась со всем этим за письменным столом перед ноутбуком.

Возникло и все сильнее нарастало, нагнеталось утреннее ощущение, что у нее за спиной - обернись и увидишь - Солнце. Сидит в домашних брюках на диване в своей привычной позе: одна рука на бедре подобранной под себя ноги, с коленки другой, согнутой, расслабленно свисает кисть другой руки. Рубашка расстегнута и видны смуглые ключицы и грудь. Это ощущение сделалось настолько интенсивным, что казалось, она слышит его дыхание, слышит легчайшие поскрипывания пружин старой кровати от легчайших движений, всей поверхностью спины чувствует неуловимые колебания воздуха от его пульса. Не выдержав наваждения, она обернулась: никого, конечно, нет. Только на прикроватной тумбочке стоит совсем крошечная фотография в безвкусной золотистой овальной рамке: единственная их с Солнцем совместная фотография была такого редкого формата, что рамка для нее нашлась только эта, хотя в свое время она перевернула в поисках весь город.

На обоях на стене над диваном Солнце нарисовал ловца снов. Он хорошо рисовал и ему почему-то очень нравилось рисовать на стене в ее комнате: он утверждал, что обои какие-то особенные, чернила ложились на них смачными жирными росчерками, ввиду чего процесс рисования доставлял художнику несказанное удовольствие. Рядом с ловцом им же был нарисован старинный каменный маяк на крутом утесе, пронзающий пространство океана перед собой конусом света: Солнце обожал маяки и любил повторять, что для думающего человека нет лучшей работы, чем смотритель маяка, и что он мечтал бы о такой работе.

Все остальное пространство между рисунками было заполнено аккуратными столбиками мелких, как следы насекомых, цифр. Сегодня, как и каждый вечер все последние пять лет, перед сном она напишет еще одну. 1826. 1826 дней без него.

Захотелось закричать, со всей мочи, срывая голос, чтобы избавиться от загнанных в грудь проглоченных рыданий, утрамбованных в грудной клетке до состояния черной дыры, парализующей работу легких.

В этот момент раздался стук в дверь, и он-а и вправду едва не вскрикнул-а от неожиданности.

- Это я, - услышал-а он-а за дверью голос редакционногоой водителяльницы - «воздыхателя» и «ухажера».

Он-а открыл-а дверь.

Молодойая человекчица был заметно нетрезв-а, с его волос нитками бус бежала вода, мокрая ткань куртки «нуарно» блестела в свете уличного фонаря.

- Господи, что случилось? Заходи, дай закрыть дверь, холодно же, господи, ты же весь мокрый! Тебя никто не видел?  

Молодойая человекчица лишь молча протянул-а емуей принесенную с собой бутылку вина.

- Ты мокрый насквозь. Мне нечего дать тебе переодеться.

Он-а достал-а из шкафа полотенце.

- Раздевайся, я повешу твою одежду сушиться. Господи, откуда ты взялся на мою голову! - он-а испытывал-а одновременно и сильнейшее раздражение от этого внезапного и совершенно невозможного ночного вторжения, и странное удовлетворение: как бы не боялсялась он-а скорее всего неминуемых и крайне - а вот совершенно наверняка - неприятных последствий подобного визита, быть одинодна он-а тоже больше просто не мог-ла, а потому радовалсялась ночномуой гостютье, мысленно страшно ругая себя за эту непозволительную радость.

С молодым человеком они вместе работали все восемь лет с того самого дня, как она устроилась на работу в редакцию. Она знала, что нравится редакционному водителю, но они оба, не сговариваясь, делали вид, будто это не так: чтобы он не страдал от безответной любви, а она не чувствовала себя невольно виноватой за то, что не может разделить этого чувства.

Молодойая человекчица послушно разделсялась до нижнего белья.

- Господи, ты же понимаешь, что у нас могут быть проблемы, что у нас будут проблемы! - продолжал-а причитать он-а, видя, что молодомуой человеку решительно все равно: молодойая человекчица был-а явно не в себе, но не из-за опьянения, а от какого-то сильного потрясения.

Он-а укутал-а его в одеяло и отвел-а в спальню, где усадил-а на диван.

- Ты хоть понимаешь, как ты рискуешь? Вдруг кто-то из соседей видел тебя! Ты понимаешь, что тебе будет за такое, если кто-то донесет на тебя?

- Пожалуйста, помолчи, - молодойая человекчица скривилсялась, как от сильнейшей головной боли.

Он-а замолчал-а.

- Я не могу сегодня быть один, понимаешь? Не могу, правда, не могу. Не прогоняй меня, пожалуйста. Можно я побуду с тобой? Пожалуйста. Мне ничего от тебя не надо, мне просто нужно, чтобы ты была рядом. Мне это очень нужно. Пожалуйста. Мне это очень нужно. Я к тебе не прикоснусь. Я тебя пальцем не трону. Я только немного посижу здесь, с тобой, и уйду, хорошо? - как заговоренныйая,  снова и снова повторял-а свое воззвание молодойая человекчица с душераздирающей мольбой в голосе.

Он-а открыл-а принесенную бутылку вина и сел-а на диван рядом со своимсвоей незваным посетителемльницей. Какое-то время они молча пили прямо из горлышка.

- Сегодня после работы я попал в пробку. Передо мной стояла машина, за рулем которой сидела молодая женщина лет сорока. Я спешил к матери в больницу. У мамы онкология, рак груди, ей сегодня как раз сделали операцию, и я очень хотел успеть до того, как больница закроется для посещений. Я решил развернуться и поехать по другому пути, намного более длинному, но без пробок. Мне нужно было, чтобы стоящая передо мной машина чуть проехала вперед, и я смог бы вырулить из своей полосы и произвести разворот. Я посигналил, и девушка из машины передо мной высунула в открытое окно руку с поднятым вверх средним пальцем. Знаешь, я ведь даже не разозлился. Я подумал, что и вправду по-хамски себя повел: нужно было подойти и попросить ее проехать, а не сигналить. Я так и сделал - вышел из машины, чтобы объяснить свою ситуацию. В этот момент девушка выскочила из машины и - ты не поверишь! - выломав антенну на капоте, бросилась на меня и начала избивать этой антенной, как прутом. Сразу же набежала толпа, кто-то вызвал полицию, меня задержали и отвезли в участок. В больницу я не успел, мама написала мне сообщение и назвала меня безответственной бездушной скотиной и мразью.

Он-а замерзл-а и начала дрожать. Заметив это, молодойая человекчица выбралсялась из кокона экспроприированного им-ей одеяла, и они укрылись вдвоем.

- Когда мне было лет тринадцать, мать ударила меня туфлей по лицу, - продолжал-а между тем молодойая человекчица. - Не просто ударила, она ударила меня раз десять. Подошвой, по щекам, по лбу, по глазам, не разбирая, куда попадет. А все началось с того, что она велела мне навести порядок в книжном шкафу в моей комнате. Сказала, что там сам черт ноги переломает. Я был занят, сейчас уже не помню, чем, но помню, что был очень напряжен и сосредоточен. Я сказал ей, что уберу позже. Может быть, это действительно прозвучало грубовато... Наверное. Не знаю. Мать как раз приклеивала оторвавшуюся подошву и во время нашего разговора держала туфлю в руке. Я даже не успел договорить этой своей фразы... Синяки были по всему лицу. Я был весь синий. Хорошо еще, что подошва была плоской, без каблука. До смерти перепуганный, я выскочил из дома. На улице шел первый снег, а на мне были только футболка с коротким рукавом, домашние штаны и тапки. Я ходил по дворам около двух часов, время от времени греясь в подъездах. Потом я все-таки вернулся домой. Я извинился перед мамой, сказал, что я мудак, и потом вымаливал прощение еще несколько недель, в течение которых она не разговаривала со мной.

Молодойая человекчица вдруг опустилсялась на диван и положил-а голову емуей на колени.

Он нравился ей, очень, очень нравился, он был очень хороший и невероятно хорош собой, просто… Просто он был не им.

Она начала машинально гладить его одной рукой по мокрым волосам, второй продолжая держать бутылку, из которой время от времени отпивала, ощущая, как прямо пропорционально уровню жидкости в бутылке опускается уровень хронического животного страха в ней самой.

Читая старые книги, он-а не мог-ла поверить и найти этому объяснения, как было возможно, что в условиях жесточайшего ограничения свободы личности, как, например, во времена средневековой инквизиции или в странах шариата, когда самое пустяковое ослушание и неповиновение чревато самыми невообразимыми наказаниями и истязаниями, все рано всегда находились безрассудные безумные смельчаки, которые отваживались лишаться невинности до брака, изменять законным супругам и «приносить в подоле» незаконнорожденных детей. Казалось бы, дикий неуправляемый ужас и банальный инстинкт самосохранения должны бы были начисто вытравить, нейтрализовать в людях, существующих в подобных античеловеческих условиях, любые желания и страсти. Сидя рядом с молодымой человекомчицей и гладя егоее по мокрым волосам, он-а нашла ответ на этот вопрос. На самом деле все очень просто. Пытка пустой темной холодной комнатой не менее нестерпима, чем самые изощренные экзекуции, но если вероятность оказаться в застенках пыточной хоть и очень высокая, но все-таки гипотетическая и отдаленная, то холодная пустая темная комната - она вот, каждый день, неизменная и неотвратимая, день за днем, день за днем, день за днем.

- Однажды мы с другом шли по улице. Впереди нас прогуливалась молодая девушка с ребенком, - продолжал-а изливать душу молодойая человекчица. - Мы обогнали ее, и, когда девушка оказалась у нас за спиной, раздался окрик: «Куда? А ну стоять!». Мы оба вздрогнули, остановились и обернулись. Оказалось, девушка обращалась не к нам, а к своему двухлетнему сыну. Но мы с другом - нам обоим уже по тридцать - дернулись и втянули головы в плечи. Представляешь? Я взрослый здоровый мужик, а до сих пор от звука женского голоса дергаюсь, как двухлетний ребенок. Смешно, да? Очень смешно.

Грубейшие нарушения требований соблюдения политкорректности

Агрессивная пропаганда дискриминации по половому признаку

Несомненные признаки мизогинии

Категорически недопустимые оценочные суждения сексистского характера

Токсичная лексика, могущая быть приравненной к ненормативной

Описания сцен, категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Риторика выраженной абьюзивной направленности

- Послушай, то, о чем ты мне рассказал… Я понимаю тебя. Я очень хорошо понимаю, что ты хочешь мне сказать, но почему именно сегодня? Почему ты пришел ко мне с этим именно сегодня?

Молодойая человекчица какое-то время молчал-а, словно не решаясь признаться в чем-то. Затем, оторвавшись от егоее колен, сел-а и, не малодушничая, глядя емуей прямо в глаза, сказал-а:

- Я прочитал твои записи.

Он-а непроизвольно зажмурилсялась от ослепительной ядерной вспышки стыда.

Несколько недель кто-то в редакции украл-а егоее тетрадь с заметками из егоее портфеля.

Не обнаружив дневника на месте, первое время он-а чувствовал-а себя так, словно бы егоее протащили по главному городскому проспекту голымой, и в каждом прохожем он-а видел-а одного из тысяч очевидцев, с наслаждением швырявших в негонее грязь по пути егоее следования сквозь ревущую остервеневшую толпу. 

- Твой дневник... его размножили. Я бы вернул его тебе. Но мне попался лишь один из экземпляров, понимаешь? Послушай… Я не должен был читать. Прости. Но я не мог не прочесть. То, что ты пишешь… Это очень красиво. Пожалуйста, не делай так, - молодойая человекчица попыталсялась оторвать егоее руки от егоее лица, которыми он-а закрывал-а глаза. - Никто не знает, кто автор… Доказать авторство нельзя, это же печатный текст, а не рукопись… Где сама твоя тетрадь, никто не знает. Послушай! Пожалуйста! Я знаю, что ты любишь его. Я просто хотел сказать, что я хотел бы… я очень хотел бы… Я хотел сказать, что я очень-очень хотел бы, чтобы когда-нибудь кто-нибудь любил меня так, как ты его.

- Ты же обещал, - вяло напомнила она, когда молодой человек обнял ее и, тяжело навалившись, уложил на диван, подминая под себя.

- Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… - совершенно невменяемый, повторял молодой человек, путаясь с завязками на брюках ее пижамы.

Минус одиночество.

Множественные нарушения новой орфографической нормы русского языка

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

21+

 

 

Музыка зимой

 

Да, это тот самый полумрак, мягкий уютный полумрак теплой тихой комнаты холодной зимней ночью. Когда за заледеневшим стеклом черный космос, который не где-то там, недостижимо и непостижимо высоко и далеко, - нет, зимней ночью космос начинается сразу за порогом твоего дома, сразу за стеклом твоих окон.

Едва различимо играет музыка.

«Знают только сосны и янтарная смола,

Как в высоких травах заплетаются тела.

Моя любовь,

Ты - моя любовь…»

Мы были вдвоем, мы пили водку. Как герои Ремарка, чудом выжившие в эпицентре адской военной мясорубки и случайно набредшие на чужой заброшенный, чудом уцелевший дом, где они смогли обрести временный кров и благословенную короткую передышку от нескончаемого непрерывного надрывного бегства и выживания.

«Ты спроси у флейты из сухого тростника,

Что на дне своем скрывает мутная река,

Моя любовь.

Ты моя любовь…»

Свет настольной лампы, музыка и ночь, зима и космос за окном, тепло и пьяно, и больше не страшно, и больше не важно, что было, что будет: будь, что будет, у меня было то, что уже не отнять.

Я гладила тебя по щеке. Ты знаешь, как это приятно - гладить тебя по щеке?

Я целовала твои уголки: уголки твоих глаз, уголки твоих губ - ты знаешь, как вкусно целовать тебя так?

«Знает о том, что приносит несчастья,

Но помнит свои долги,

В русые косы вплетая крик иволги.

А где-то качается лодка на темных волнах,

И стучат топоры,

Прячется солнце в зарослях до поры.

О, но скоро будет солнечно,

Скоро будет ласково,

Скоро глаза твои будут сверкать

незнакомыми красками…»

Твои уголки, и пальцы, и стон, уже хорошо, уже хорошо и лучше не надо, хотя… о, боже, о, да, конечно же, надо, конечно же, надо, еще!

Еще.

Еще…

Тихо-тихо, тихо-тихо, тихо-тихо.

Ты знаешь, как мне хорошо?

Я музыка.

Усни на мне. Ты будешь спать, а я буду слушать, как стучит у моего твое сердце, как шумят за окном, нестрашно страшно, деревья, гладить тебя по плечам и, укрывшись тобой, улыбаться.

Фрагмент с малопонятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент крайне невысокой художественной ценности

 

 

Воскресенье

 

В старших кассах школы очень хотелось влюбиться. Не для того, чтобы было о ком заботиться или чтобы кто-то высокостатусный покровительствовал тебе, и уж тем более не для того, чтобы было с кем убивать время. Нет, хотелось испытать нечто принципиально иное: пережить состояние, когда захватывает дух, замирает сердце и подкашиваются ноги. Как гурману иногда хочется «чего-нибудь вкусненького», так эстету порой хочется чего-то или кого-то красивенького. Очень, очень хочется.

Парадоксально, но тогда, в подростковом возрасте, страха не было. Был юношеский максимализм, был бунт, была бравада и вызов обществу. Страха не было, правда, эта неустрашимость произрастала не из осознания наличия реальных ресурсов для противостояния, а исключительно из щенячьей пустоголовой самоуверенности, зиждившейся на банальной неосведомленности о степени опасности. Как говорится, оптимист - это пессимист, обладающий не всей информацией.

Страх, удушающий, парализующий, вызывающий онемение всех мышц тела и волокон мозга, неотступный неодолимый страх, а с ним и «синдром беглеца» со стремлением к добровольной самоизоляции - придут позже. Вместе с намертво укорененной привычкой безудержно дуть на воду по причине множественных незаживающих ожогов от молока температуры расплавленного чугуна.

Однажды, когда им было лет по четырнадцать, они с лучшей подружкой вырядились в скандальные короткие мини-юбки и туфли на высоких каблуках - старые, еще бабушкины, каким-то сказочным образом завалявшиеся на труднодоступных - неприступных - антресолях семейных чуланов. В таком виде они отправились гулять по центральному городскому проспекту.

 Глядя на прохожих своими бесстыжими густо подведенными глазами, то и дело спотыкаясь от неумения ходить на каблуках, на дрожащих от нервного перевозбуждения тощих «оленячьих» ногах юные нахалки продефилировали несколько кварталов и, в итоге разувшись: выламывать ноги на этих ходулях больше не было мочи, - босиком вернулись домой. Где, до беспамятства перепуганные собственной дерзостью и изрядно подрастерявшие кураж, несколько часов приходили в себя, и то и дело заливаясь нервным смехом.

Даже сейчас, столько лет спустя, при одном воспоминании о той их выходке по егоее шее и плечам всегда исправно растекался оползень жара стыда. Безжалостная память между тем почему-то очень любила трансляции кинохроники той «героической» акции протеста, и снова и снова «показывала» емуей самоистязательные картинки. Полные священного праведного гнева взгляды прохожих. Чужие, побелевшие от бешенства, до хруста в зубах сжатые губы. Вращательные движения пальцем у виска и презрительный смех в спину – вот уже больше пятнадцати лет спустя она помнила каждое искаженное злобой лицо, встретившееся им с подружкой во время той их достопамятной прогулки.

Пропаганда гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Признаки сексуальной объективации женщин

Признаки пропаганды половой дискриминации

18+

Облучение ненавистью, как облучение радиацией, невидимо, неощутимо, и кажется совершенно безобидным и неспособным причинить какой-либо вред, но при этом незаметно растворяет клеточные мембраны и необратимо разрушает ДНК.

Следующую дозу этого излучения, от которой дико затрещали все ее дозиметры, он-а получил-а несколькими месяцами позже.

Однажды они с одноклассником, проиграв в какой-то шумной и, как все подростковые развлечения, непременно непристойной игре, в качестве расплаты за проигрыш должны были при всех «вступить в предсексуальный контакт орального характера».

Ее товарищ «по несчастью» некоторое время кривлялся, отплевывался и имитировал рвотные спазмы. Таким образом он демонстрировал свое отвращение к гетеросексуальным отношениям вообще, но получалось, что автоматически он выражал отвращение и к ней лично. Подспудно чувствуя себя оскорбенной и устав от его паясничания, она вдруг решительно шагнула навстречу, без лишних слов взяла отворачивающееся лицо в свои ладони и с силой прижалась губами к чужим губам, которые неожиданно оказались не мокрыми, как она того опасалась, не липкими и ничуть не противными.

Она видела испуг в мальчишечьих глазах, видела, как деланное неприятие постепенно уступает место истинному, глубинному, подавленному влечению, по-юношески сильному, а потому с трудом поддающемуся контролю. Поверхностью ладоней она ощущала, как расслабляются под ними чужие одеревеневшие было скулы и ослабевает сопротивление упрямо сжатых губ, в какой-то момент капитулировавших и ответивших на навязываемое им предложение. Одноклассник, поначалу рефлекторно вцепившийся своими пальцами в ее пальцы в попытке разжать ее руки, захватившие его лицо и лишившие его тем самым возможности избежать этого насильственного поцелуя, несколько мгновений спустя уже сам непроизвольно еще сильнее прижал ее кисти к своим скулам, лишив в свою очередь ее возможности отпустить своего пленника.

Тесное кольцо обступивших их сладострастно притихших малолетних рыбок-прилипал к замочной скважине взорвалось аплодисментами и свистом, одновременно одобрительным и осуждающим, глумливым и подбадривающим, улюлюкающим и возбужденным.

Их с одноклассником спонтанный «контакт предсексуального характера» длился дольше, чем это требовалось для удовлетворения любителей сцен чужого унижения, тем более, что унижения как такового особо и не наблюдалось: во всяком случае, униженными оба «штрафника» выглядели гораздо в меньшей степени, чем шокированными интенсивностью удовольствия, испытанного ими от процесса, задумывавшегося как унизительный. А потому в течение всего остального вечера, да и потом впоследствии они старательно избегали смотреть и приближаться друг к другу, чтобы не дай бог не быть заподозренными в возникшем друг к другу неравнодушии.

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Ярко выраженные признаки пропаганды половой дискриминации

21+

Буквально несколько дней спустя после описанного происшествия на одной из перемен в их класс вошло школьное исчадие ада: известная на весь город нарушительница общественного порядка из тех безнадежных запущенных случаев, с которыми не справляются ни учителя, ни родители, ни даже полиция. Худосочной мелкой хулиганке было всего шестнадцать и в ней едва ли было много больше полутора метров, но она нагоняла самый настоящий ужас не только на учеников младших классов - даже старшеклассники обходили паталогически агрессивную пичугу стороной.

Встав на стул, как на ступеньку, девица шагнула на учительский стол, прямо грязными подошвами ботинок на разложенные на столе тетради, и, возвышаясь над рядами парт, обвела помещение «паханским» взглядом.

- Ну, что, малолетние чмошники? - присев на корточки и широко разведя ноги в позе демонстрации мачизма и микроагрессии, обратилась к присутствующим пигалица.

Несмотря на то, что девица была старше всего на два года и она была одна, а в классе находилось три десятка человек, среди которых и внушительных габаритов здоровяки, все безропотно молча сидели за партами, боясь поднять глаза.

- Чего это у вас тут так воняет? Кто тут пробзделся? - пигалица встала и что есть силы дернула за ручку оконной рамы.

Окно с дребезжанием распахнулось, на пол осыпалась растрескавшаяся отслоившаяся краска. В помещение ворвался оглушительный птичий гомон и весенний воздух, влажный и свежий, от потока которого взметнулись листы тетрадей у ног на учительском столе. Открытым окно класса они видели тогда впервые - его никогда не открывали - и в последний раз.

- Так кто пробзделся, чмошники? Ты, жирный? - девица глянула на самого полного ученика в классе, тот обхватил голову руками и еще больше сгорбился. – Или ты? – перевела она свой взгляд на соседа трясущегося толстяка.

Сидящая на первой парте отличница, по всей видимости, пытаясь заручиться расположением опасной особи, громко рассмеялась, всеми силами выражая той свою солидарность.

- Че ржешь, сучка? - непрошенной присяги на верность пичуга не оценила. – Пи*ды хочешь получить? Хочешь получить пи*ды?

Не помня себя от страха отличница продолжала хихикать и мелко трясти головой в знак согласия: девочка была в истерике.

- Не, ну видели, какая безмозглая курица! Дать тебе пи*ды? Чтобы ты потом пиликать на своем е*аном баяне не смогла больше никогда в жизни? Ладно, не сцы, не буду я тебя пи*дить, живи, умственно отсталая! Так кто набздел, пидарасы? Признавайтесь, мудилы! Ты, дрочила? - маленькое чудовище спрыгнуло со стола в проход между партами и приблизилось к самому тихому и забитому мальчику в классе.

Схватив альбом для рисования, лежавший перед ним на парте, девица небрежно пролистала его.

- Ой, б*ядь, меня сейчас вырвет! «Любимой мамочке!» Пи*дец! Маменькин сынок! – она выдрала из альбома разозливший ее рисунок и, разорвав на мелкие клочки, швырнула обрывки художнику в лицо.

- А здесь что у нас за очколупка? - как неотвратимое стихийное бедствие, девица надвигалась прямо на нее, ни на секунду не прекращая изрыгать ругательства. - Что, обосралась, паскуда? Так это навоняла тут, залупа? 

Чертов звонок никак не звонил и учитель все не появлялся, ждать помощи и защиты было неоткуда.

- Покажи штанишки, е*аная заучка! Снимай штаны, уе*ище! Ты же у нас знаменитая любительница кое-чего, - пичуга сложила большой и указательный пальцы колечком, а средним пальцем второй руки начала водить туда-сюда в образовавшемся отверстии.

- Любишь, да? Любишь, когда тебя прут, конченная? Любишь, когда тебя натягивают, ху*соска? Любишь, подстилка? Я знаю, что ты при всех сосалась с тем е*учим имбецилом, с которым вы играли в бутылочку!

Казалось, этот кошмар будет длиться вечно, но внезапно одноклассник, с которым они «сосались», встал из-за своей парты, подошел к психопатке и от души приложился той кулаком по безобразной физиономии. Пигалица грохнулась на пол и проехалась между рядами парт на своих костистых птичьих ягодицах.

От благодарности за неожиданное спасение и чувства гордости за своего защитника хотелось расплакаться.

- Ну, все… считай, что ты пи*дой накрылся, сука! Тебе пи*да, падла! Готовься, после уроков тебе не жить!

Наконец пронзительно прозвякал чертов звонок. Девица встала и вразвалочку вышла из класса.

Появившийся в кабинете несколько минут спустя учитель какое-то время разорался по поводу открытого окна и пытался выяснить, какого, во имя господа, дьявола здесь творится, но ему никто ничего не рассказал.

Агрессивная женоненавистническая риторика

Дискредитация и очернение женского биологического пола

Категорически неприемлемые описания сцен не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Содержит однозначно недопустимое количество обсценной лексики

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

21 +

То, что началось в ее жизни после сеанса прилюдного разоблачения, можно описать одним словом. Травля. Насмешки более бессовестных и подлых, молчаливая дистанцированность тех, то пожалостливей и посострадательней. Абсолютное одиночество и ставшее рефлекторным превентивное заискивание перед каждым встречным-поперечным в надежде избежать потенциальных издевательств и новых порций унижения. Все крепнущая убежденность в заслуженности остракизма вследствие все усиливающейся нелюбви к себе и постоянной подавленности от осознания собственной непоправимой испорченности и неискоренимой плохости.

Поступив в университет, она, морально выгоревшая, опустошенная и сломленная, сразу же примкнула к феминистическому движению и завязала - согласилась на навязанные ей - отношения с одной из активисток: не потому, что разделяла убеждения феминисток и имела гомосексуальную ориентацию, а исключительно потому, что ее, наконец-то, хоть кто-то «взял к себе», подобрал, как выброшенного на улицу замордованного щенка, готового лизать любую не ударившую, а уж тем более погладившую его руку.

Так продолжалось до тех пор, пока в ее жизни не появился Солнце.

Проснувшись утром и ощутив, что у негонее за спиной в кровати еще кто-то есть, в первые секунды она по привычке решила, что это Солнце. Она почувствовала запах, исходивший от ее кожи, очень специфический запах, который она никак не могла узнать. Окончательно проснувшись и вспомнив о неожиданном ночном визите, она машинально поджала ноги, собравшись в комок, чтобы не застонать. Запах, который она никак не могла идентифицировать, был запахом мужского тела, мужской туалетной воды и мужского секрета внутри нее.

Почувствовав, как окаменело ее тело, молодой человек несмело обнял ее и повернул лицом к себе. Она открыла глаза и посмотрела на него: молодой человек вглядывался в ее лицо с виновато-настороженным видом, что вызвало в ней приступ глухого раздражения.

Она всегда придерживалась принципа «боишься - не делай, делаешь - не бойся», и этого собачьего взгляда на дух не выносила: раз уж ты отважился потянуться трясущейся ручонкой к запретному плоду, так хотя бы получи удовольствие, а не устраивай сцены покаянного самосожжения.

- Я ни о чем не жалею, - словно прочитав ее мысли, опроверг ее инсинуации на его счет молодой человек. - Я просто очень боюсь, что жалеешь ты.

Ее взгляд упал на недопитую накануне бутылку вина, стоявшую на спинке дивана. Она взяла ее и допила остатки в несколько больших глотков. Один нечаянный неверный взгляд или чуть не такое дыхание - и молодой человек бесповоротно все бы испортил. Но молодой человек не только ничего не сказал по этому поводу - он не повел и бровью.  

Ее охватило одно то ли новое, то ли давно забытое старое чувство. Она поняла, что ей захотелось вина не потому, что она хотела «забыться», «напившись с тоски», и не потому, что ей вдруг вздумалось взбрыкнуть и выкинуть что-то «эдакое» по старой памяти. Ей захотелось вина просто потому, что ей стало хорошо. Она чувствовала себя так, словно ей сделали переливание крови, влили недостающее количество, избавив ее от вечной, вконец замучившей анемии. У нее открылись глаза и появились силы чего-то хотеть, и впервые за многие годы ей чего-то захотелось. Захотелось получить удовольствие от умопомрачительно красивого молодого мужчины рядом, от его воскресающего искреннего нескрываемого обожания и его до боли в мышцах пресса смешных шуток, от хорошего вина и раздобытого старого запрещенного сериала, от счастливого безделья и безмятежного им наслаждения. Захотелось побыть молодой, красивой, беззаботной, любимой и влюбленной - и она решила дать себе побыть такой.

- Мне сходить за вином? - спросил молодой человек, даже не догадываясь, что только что снова балансировал на грани: произнесенная им реплика была единственной правильной реакцией, будь которая любой другой, и все было бы испорчено.

Но молодой человек опять ничего не испортил.

- Понял - почему я еще здесь.

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные неприемлемые признаки сексуальной объективации женщин

Критически высокие показатели сексизма и неполиткорректности

21+

 

 

Ревную

 

На шторах театр теней: дуэты ветров и ветвей, и твой силуэт неподвижный, и облако дыма твоей сигареты в порывах весенних с балкона сорвавшись тебя покидает.

Вернешься, закроешь балконы, задуешь свечей ряд, запахнет дымами, дождями, ветрами, холодный, сейчас будешь рядом, раскроешь, разденешь, возьмешь все, что хочешь, уснешь, влажный, позже, оставишь не спящую думать красивые строки.

Ревную.

К мелодиям песен, которые любишь, красивым - застыть, распахнуться, раскрыться - струятся по руслам потоками соков.

Ревную к машине, в которой, дельфинно бликуя, с парковки у дома по утренним хрустким и крохким пластинам на лужах, по льдистым осколкам весь в россыпи искр уезжаешь.

И к книгам в постель - почитать перед сном: кружево слов, паутину с росою фантазий, расслоения мира - под ресницы тебе.

К часам на руке.

И к телефону, к которому кончики пальцев твоих - не на моих позвонках, волосах и рисунках сосудов с пульсацией крови с раствором восторга.

И к вкрадчивым пальцам, чужим и случайным, нечаянным или нарочно, гибко змеистым.

И к собственным пальцам, к касаниям частым, но жадным и с дрожью - все так же, как раньше.

И к собственным текстам о джинсах, рубашках, о том, как ты пахнешь, - бесстыдным немного, и много, - и многим.

Ты стал позвоночным столбом, пограничным.

Лишь только - подумать, представить, чуть-чуть побояться, что не, и…
обмякну, обвисну, осыплюсь на землю, на желтые листья, лишенная воздуха полая полость, бескостная емкость, глупая глупость.

Я помню: смешная, невзрослая, - ночами играла, свернув одеяло - в того, кто когда-то спасет от того, что за краем кровати. От холода комнат, теней, темноты, пустоты в них, и шорохов, шепотов, вздохов и взглядов недобрых за комнат порогом.

Свернувшись клубочком, согревшись, наивно мечтала о том, как в уютном и теплом - 
между стеной и спиной - 
случится когда-то, - и засыпала с улыбкой, и снился мне ты.

Ошиблась, не знала, не нежиться здесь, не таится, не кутаться в волны тепла от тебя, а корчиться в страхе.

Ли любишь?

Ли также?

Ли впредь?

Ли всегда?

Забраться б в твой мозг, полистать файлы мыслей, не потому... а лишь, чтобы точно, чтоб выжить, найти подтверждений, что тоже не сможешь.

Спасибо вселенной -
так счастлива в ней.

Фрагмент с невнятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязывание патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

 

 

Суббота

 

Утром ее разбудил истошный крик на улице. Он-а с трудом разодрал-а слипшиеся припухшие веки: как он-а и запланировал-а, весь вчерашний день они с редакционнымой водителемницей пили вино и смотрели сериалы, а потому голова раскалывалась, и то и дело накатывали волны тошноты. Молодойая человекчица уже ушел, не став будить егоее.

- Ты скотина, чудовище! Ты только про себя думаешь! - кричал-а за окном немолодойая сосед-ка. - Я устала, я с раннего утра пашу, как проклятая! А тебе на все насрать!

Он-а с трудом сел-а в кровати и выглянул-а в окно. Муж крикливогоой соседаки, полныйая рослыйая мужчина лет шестидесяти, с поредевшими уже волосами, топтался рядом с неистовствующимей женой и придушенным голосом повторял-а:

- Я больше не буду. Больше не буду. Больше не повторится.

- Я всем вокруг должна, вот только мне никто ничего не должен! Оставь меня в покое! Что вам всем от меня надо?!

- Я отъехал всего на полчаса, купить минералки, - оправдывалсялась сосед-ка. - Всего на полчаса.

- Я как прислуга, как рабыня! Скотина ты, и больше никто! Какой же ты подлый! Какая же ты свинья! Какой ты эгоист!

- Прости… Прости… Я больше не буду. Я больше не буду. Больше не буду… - исцарапанной заевшей пластинкой снова и снова бормотал-а провинившийсяая мужчина.

На егоее лбу блестели крупные капли пота, на щеках темнели бордовые пятна.

Сосед-ка постоянно кричал-а на мужа. Он-а по-сути разговаривал-а криком. Прошлым летом мужчина вернулсялась с рыбалки встревоженныйая: егоее укусил клещ. Пострадавшийая постелил-а газету на полу своей спальни и, смазывая насекомое растительным маслом, попыталсялась извлечь кровососущего паразита: окно было открыто настежь. Мужчина был-а очень напуган-а, это было заметно и понятно: клещ мог стать источником самых серьезных неприятностей. В какой-то момент в спальню комнатным смерчем ворвалсялась егоее жена, на ходу крича как оглашенныйая: «Что ты тут раскапустился, засрал весь ковер маслом, теперь его уже не отмыть!».

Пожилойая мужчина расплакалсялась и стал-а по-детски обиженным тоном выговаривать жене, что томутой ковер дороже живого человека, на что сосед-ка взвилась пуще прежнего: «А нефиг шляться, где не надо, вечно ты всякой херней страдаешь, носишься, как усравшись, по пустым дорожкам, на месте тебе не сидится, только бензин зря жжешь!».

А когда зимой егоее муж сломал-а ногу и попросил-а жену принести емуей ужин в спальню: форточка, опять-таки, была открыта и диалог соседей хорошо разносился по окрестностям, - сосед-ка раскричалсялась, что он-а слишком устал-а на работе, чтобы еще и дома «всем прислуживать», и что дойти до кухни пусть даже на костылях не так уж и сложно.

Почему-то подумалось: в женщине метр с кепкой, как сосед-ка не боится рассердить своегоую большогоую, как медведь, благоверногоую, ведь чаша терпения даже самого инертного и безгранично терпеливого флегматичного увальня способна когда-нибудь переполниться?  

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Методичная и планомерная дискредитация и очернение женского биологического пола 

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Недопустимое количество обсценной лексики

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Какое-то время он-а полусидя лежал-а в кровати, не в силах встать, бездумно глядя - больше некуда было - в окно на соседский двор.

Соседский огород представлял собой самое печальное и жалкое зрелище. Картофельную ботву в решето источили личинки колорадских жуков, укроп вымахал в пояс и больше напоминал бурьян, нежели некую садовую культуру, вдоль асфальтированной дорожки неопрятными неряшливыми кустами отцветали какие-то невзрачные неказистые цветы, произраставшие «пустопасом» - за ними никто никогда не ухаживал. Квелые куцые росточки на грядках цеплялись за жизнь из последних сил, но земля под ними была настолько вымороченной и бесплодной, что не родила даже сорняков, торчавших то там, то там чахоточными пожухлыми островками.

Возле дома были посажены яблони, слишком близко, почти вплотную друг к другу, а потому кроны деревьев переплелись, страшно друг другу мешая. Кривые покореженные стволы были сплошь покрыты больной шершавой корой, и каждую осень мелкие гнилые червивые яблоки опадали на землю, покрывая ее сплошным слоем гниющего повидла.

Сосед-ка сам-а с готовностью признавал-а, что в ее подвижнической огородной страде нет ни малейшего практического смысла: урожай каждый раз он-а собирал-а такой, что это был, как она сам-а же его оценивал-а, не урожай - слезы. Можно было, конечно, предположить, что сосед-ка страстно любит сельскохозяйственную работу: у всех свои увлечения - однако это тоже было отнюдь не так, аграрная пахота ни удовольствия, ни удовлетворения не приносила ничуть. Но сосед-ка все равно по какой-то таинственной и совершенно необъяснимой причине исправно убивалсялась на своей безжизненной плантации, картинно падая время от времени в борозду от переутомления, олицетворяя тем самым трудовое рвение и самоотдачу. Как сломанный, безнадежно устаревший андроид, запрограммированный на выполнение строго определенных функций, давно вышедший из употребления, но которого почему-то забыли дезактивировать, и который снова и снова возобновляет свои попытки выполнить заданные заложенной в него программой действия, хотя ни оператора, некогда управлявшего этими программами, ни нужды в былой активности, ни условий для выполнения заданий, ни самих заданий уже давным-давно нет.

Борясь с дурнотой, он-а встал-а и прошелла в ванную. Он-а заканчивал-а чистить зубы, когда в дверь постучали.

На пороге стоял-а другойая сосед-ка из дома через дорогу: чопорныйая, церемонныйая и занудливыйая преподаватель-ница латыни. Надменныйая профессор-ша не скрывал-а, а даже всячески подчеркивал-а свое высокомерное отношение к окружающим и держалась особняком, а потому никаких отношений, ни приятельских, ни даже просто добрососедских, между нимней и жителями близлежащих домов никогда не было. Болезненно худойая, вместе с тем сосед-ка казалсялась невероятно тяжелымой, как статуя, отлитая из сверхплотного сплава: возникало ощущение, что, прикоснись к немуней - будет больно, попробуешь приподнять - не оторвешь от земли.

- Можешь зайти ко мне на минутку? – с порога взял-а быка за рога посетитель-ница. - Мы можем поговорить? Мне нельзя надолго отлучаться из дома.

Второе неожиданное вторжение подряд настораживало и было как нельзя более некстати: мучаясь острой алкогольной интоксикацией, общения с кем-либо он-а жаждал-а меньше всего. Но отказать почему-то не смогл-а, видимо, сказывался внедренный в школе в структуры мозга и ставший мышечной памятью условный рефлекс ученического послушания учителю.

Гипертрофированный, утрированный «аристократизм» образа преподавателяницы латыни резко контрастировал с поистине катастрофической захламленностью преподавательской квартиры, запущенность которой уже вплотную граничила с антисанитарией. На кухне повсюду громоздились горы грязной посуды, кошачьи миски были свалены вперемешку с «человеческими» кружками и кастрюльками с остатками намертво присохшей к стенкам еды, на полу выстроились батареи банок с вареньем и какими-то домашними заготовками, пластиковые бутылки и стаканчики из-под самых разнообразных продуктов не выбрасывались, а складировались табелями на всех свободных и не свободных поверхностях, электроплита была покрыта несмываемой спрессованной многолетней жирной копотью.

- Слышала этот безобразнейший скандал твоих соседей? Это уже просто за гранью добра и зла! - хозяинхозяйка дома протянул-а емуей бланк договора, и он-а подписал-а свое согласие на «вербальный контакт дружеского характера».

Преподаватель-ница небрежно бросила бумагу в одну из стопок на полу.

– Твоя соседка, если подумать, прелюбопытнейший феномен. Монолит чистейшего, без единой примеси, чувства долга. Воплощенная косность и нетерпимость. Человек, физически неспособный получать удовольствие от положительных эмоций. Все явления и события в жизни вызывают у нее только раздражение, тревогу, самые дурные предчувствия, обиду, чувство обделенности, претензии к миру, ненависть, зависть, ревность, одержимость в стремлении огнем и мечом выкорчевывать любые несоответствия стандартам и нормам. Не злой ведь человек в сути своей. Просто патологически властный. Нет слова хочу, есть слово надо, а надо так, как я сказала, потому что я так сказала, потому что так надо. Ты не обращала внимания, что эти женщины всегда говорят именно так. Выбирая как можно более грубые, самые вульгарные формулировки, чтобы как можно сильнее унизить, низвести личность оппонента до уровня примитивного набора функций жизнедеятельности. «Зажрался», «засрался», «развонялся»… - чудаковатыйая преподаватель-ница поставил-а на плиту турку и засыпала в нее кофе. - К слову, ты никогда не задумывалась, что русские нецензурные выражения, образованные от слова, означающего женский репродуктивный орган, имеют значение «причинить вред»? «Дать этого органа», значит избить, «накрыться этим органом», значит полный крах какого-либо начинания, для обозначения полномасштабной катастрофы употребляют слово, образованное от этого же корня и рифмующееся со словом «конец». Я читала об одном эксперименте. В три разные емкости насыпали по горсти риса, и в течение некоторого времени над первой емкостью постоянно произносили фразу «я тебя ненавижу», а над второй «я тебя люблю». Третья посудина была контрольной. Так вот в первой емкости рис полностью сгнил, в третьей пророс, но слабовато, а вот во второй чашке ростки просто шуганули. Не знаю, доказывает ли этот эксперимент существование вербальной магии, существование которой и имел целью доказать, но лично я думаю, что дело здесь в другом. Любое переживание - это результат выброшенных в кровь гормонов и нейромедиаторов, каждый из которых отвечает за определенную эмоцию. То есть, эмоция это биохимическая реакция в организме, а в результате любой химической реакции, как известно, образуются продукты распада или, иными словами, токсины. Гормоны, вызывающие чувство ненависти, так же образуют свои метаболиты, которые выводятся из организма через поры кожи и с дыханием. Газовая смесь, выдыхаемая человеком, пребывающем в перманентном состоянии не-любви, в самом прямом и буквальном смысле настолько ядовита, что отравляет все живое, находящее в непосредственной близости. Постоянно подвергаясь воздействию этого яда, все вокруг начинает сохнуть, чахнуть и облупливаться. Никакой магии и эзотерики, сплошной скучный материализм.

Все больше и больше недоумевая, зачем сосед-ка позвал-а егоее в гости и к чему клонит, он-а пыталсялась определиться, какое из испытываемых им-ею чувств сильнее - желание выпить кофе, уже напоминающее ломку, или брезгливость, которую в немней вызывала окружающая обстановка и крепкий дух затхлости в квартире, перебить который не мог даже головокружительный кофейный запах.

- Да, я хотела поговорить с тобой не об этом, - вдруг оборвал-а самогосаму себя сосед-ка. - Я хотела спросить тебя кое о чем.

Разлив кофе по чашкам, хозяинхозяйка дома протянул-а емуей одну из них.

- Зачем ты это пишешь? - без всяких подготовительных предисловий и долгих вступлений в лоб спросил-а сосед-ка.

Он-а был-а настолько не готов-а к такому повороту беседы, что расплескал-а себе на колени горячее содержимое своей кружки, но от волнения даже не заметил-а этого.

- Это ведь все равно никогда в жизни не напечатают, - хозяинхозяйка квартиры протянула емуей бумажное полотенце.

- О чем ты? - спросил-а он-а, изображая непонимание, хотя егоее реакция, которую проницательныйая преподаватель-ница латыни не мог-ла не заметить, красноречиво свидетельствовала о том, что он-а аккурат наоборот очень хорошо понимал-а, о чем речь.

- Я тебя умоляю, давай без этого. Я знаю, что это ты автор тех записок. Не спрашивай, откуда я это знаю, это не имеет никакого значения. 

- Просто… мне это нравится, - вдруг разозлившись, с ожесточением произнесл-а он-а с дрожащими в голосе злыми слезами. - Нравится, понимаешь? Мне просто нравится писать! Если вы находите это нелепым и смешным, зачем вы читаете и перепечатываете чужой украденный дневник?

Сосед-ка поморщилсялась и по-учительски вскинул-а свободную руку вверх, молчаливым жестом призывая к тишине.

- Угомонись! Никто не считает это смешным. В том-то и дело, что твои тексты отрывают с руками.

В очередной раз оказавшись совершенно не готовымой к услышанному, он-а оторопело смотрел-а на своегоую собеседникацу.

- Почему ты решила, что я хочу говорить об этом?

- Повторяю, успокойся. Я тебе не враг. Я лишь хотела сказать, что… я постоянно думаю о прочитанном. В своей жизни я прочла очень много книг, и запрещенных, и самиздатовских - всяких. К слову, запрещать книги - такая глупость, их и так никто не читает. Просто, видишь ли, я привыкла к установке, что делать что-либо имеет смысл только с какой-то конкретной, желательно высшей целью, понимаешь? И мне стало интересно, зачем ты пишешь, ведь ни известности, ни славы, ни денег тебе это не принесет. Тебе это вообще не принесет ничего, кроме бездны проблем. Так зачем, ради чего ты так рискуешь? Чтобы изменить мир?

- Послушай, - он-а все-таки отпил-а кофе, который оказался на удивление неплохим, а кружка неожиданно чистой. - Ты пришла ко мне ни свет ни заря в воскресенье, чтобы срочно, безотлагательно расспросить меня о том, как протекает мой творческий процесс?

- Нет, на самом деле я хотела предупредить тебя о том, что твоя громогласная соседка видела, что вчера в твоем доме в течение всего дня пребывал посторонний мужчина, и намеревается сообщить об этом в соответствующий департамент. Она заходила ко мне вчера вечером, чтобы пригласить присоединиться и подписать докладную.

- И что ты ей ответила на это подкупающее своей новизной предложение?

- Сама-то как думаешь?

- А почему ты вдруг заговорила не об этом, а о моем дневнике?

- Честно? Не знаю. Это получилось само собой. Наверное, потому, что я слишком сильно... озадачена всем этим. Текстами ведь ничего не изменишь. Тебя не убивает ощущение бессмысленности, бесполезности и безысходности, когда ты работаешь над ними?

- Я думаю, что каждый автор садится за написание текста по одной простой причине: потому что он не нашел того, что ему нужно, среди уже существующих текстов. Он сам дает себе то, чего ему не хватает.

- Писать для себя? Столько усилий, столько нечеловеческого труда ради одного-единственного читателя?

- Это не труд. Это лучшее, что случалось со мной в моей жизни.

- Когда у меня был муж… - в очередной раз резко сменил-а тему сосед-ка.

- У тебя был муж? - невежливо перебил-а он-а, искренне изумленныйая этой новой информацией, но сосед-ка не поняла, насколько бестактным было это восклицание: преподаватель-ница латыни не знала, что он-а удивилсялась не тому, что егоее собеседникца когда-то состоял-а в официальном браке, которые были вот уже лет сорок, как упразднены, - он-а удивилсялась тому, у этогоэтой сухаря, которыйая, казалось, уже родилсялась старымой девой, когда-то был мужчина.

- Да, я еще застала те незапамятные времена, когда людям можно было вступать в законные браки. Так вот. За десять лет нашей совместной жизни у нас с мужем ни разу не было интимной близости. Моя мама, как и родители всех моих подруг, спали с мужьями в разных кроватях, многие даже в разных комнатах. Нам постоянно твердили, что девочки должны быть гордыми и недоступными, и всячески запугивали, чтобы мы не наделали ужасных глупостей, которые не стоят того, потому что, цитирую, «физические отношения с мужчиной - это не так уж и приятно». Нам всю нашу жизнь внушали, что мужчина это существо второго сорта, не способное вызывать никаких чувств, кроме омерзения и брезгливости. К мужчинам относились приблизительно как к домашней скотине: взять к примеру хотя бы ту же прелестную традицию скармливать им все, что не первой свежести.

- Постой, мой отец сам всегда доедал морально уставшие котлеты, и его невозможно было отучить от этой дикой привычки, как я не силилась втолковать ему, что его желудок - не мусорное ведро.

- Да, я тоже думала об этом. Видимо, причина кроется в том, что наши бедные оболваненные отцы выросли на мифах о героических дедах и прадедах, которые в годы войны жертвовали своей жизнью во имя родины и семьи. Современность предоставляет мужчинам совсем немного возможностей для подвига и самопожертвования, а как еще доказать свою преданность и состоятельность? Только загородив своими широкими плечами котлеты трехдневной давности и доев за хрупкой феей жирные куски отбивной, потому что хрупких фей тошнит от жирных кусков, а мужчинам же в радость доедать за феями! Ну да это все избитые банальности, и не суть. Я сейчас о другом. Знаешь, какой во времена моего далекого детства была самая действенная угроза? «Или не выйду за тебя замуж!». Мне было всего семь, а я уже прекрасно знала эффективность этого приема и без малейшего зазрения совести активно пользовалась им. И мой тогдашний семилетний кавалер в детском саду беспрекословно исполнял все, что я требовала от него. А фраза «я бы за него замуж не вышла» была самым страшным оскорблением, практически приговором. Причем было абсолютно не принципиально, кем был вынесен этот приговор: каждая без исключения особа женского пола независимо от возраста, комплекции и внешних данных, была непоколебимо убеждена в своей бесспорной и несомненной безусловной ценности, королевское внимание которой для мужчины - величайшая честь, - преподавательница латыни недалого замолчала, вспоминая, что еще хотела добавить. - В годы моего супружества у меня был кот, и я частенько покупала своему ему всякие умилительные подарки: комбинезончики, корзиночки с балдахинами, игрушки. Мне безумно нравились все эти вещицы, точнее, мне безумно нравилось баловать, холить и лелеять обожаемое существо. Видимо, это желание - ухаживать, окружать заботой, радовать и пестовать - свойственно женской природе на генетическом уровне. И оно просто требует объекта, на который можно было бы излить все эти колоссальные резервы любви и нежности. Домашний питомец становится своеобразным громоотводом, точнее, «любвеотводом». Потому что повесить балдахин над спящим мужем почему-то рука не поднимается. Однажды я поймала себя на том, что смотрю на своего уснувшего супруга и думаю, что неплохо было бы укрыть его пледом, ведь он целый день работал и устал, он прекрасный человек, который более чем заслуживает того, чтобы за ним немного поухаживали хотя бы в знак благодарности, не говоря уже о том, что любимый человек заслуживает этого уже просто так без всяких заслуг. Но я не накрыла его одеялом. Меня душили возмущение и обида: разлегся тут на весь диван, обо мне совсем не думает, он же мужчина, а лежит, засунув кулачок под щечку, как какой-нибудь инфантильный маменькин сынок, слабак и неудачник. Можешь себе такое представить? Можешь такое понять? Когда муж приближался ко мне, во мне возникало непреодолимое неприятие и отторжение. Я отторгала его всей своей сущностью, всем своим естеством. Я разговаривала с ним так же, как наша кошмарная соседка: а какие еще чувства можно испытывать к человеку, говоря о котором ты употребляешь формулировки наподобие «зажрался», «засрался», «свинья» и все прочее в таком же духе? Я не могла его любить. Не была научена. Я не знала, как и чем его любить. Если человека никогда никто не любил, он банально не умеет делать этого, не знает, как это делается. Он не видел примеров, образцов, понимаешь? Ему некому и нечему подражать. Хотя, знаешь, с годами я стала все больше склоняться к мысли, что способность любить, как любая другая способность, либо есть, и тогда ты любишь мужа, кота, радугу, росу, печеньку и вот эти розовые тапочки с сердечками, либо ее просто-напросто нет. Нет нужных для обслуживания этого умения нейронных цепей в мозге. Психологи в один голос твердят, будто все человеческие несчастья проистекают от недостатка любви, «недолюбленности» ребенка родителями. Но на самом деле, и я все больше и больше в этом убеждаюсь, все проблемы не от того, что тебя мало любили, а от того, что ты сам не любил. И тебе, как принцессе Несмеяне, все не так, да все не эдак. Кстати, в этой русской народной сказке прямым текстом так и говорится: все психозы Несмеян - от острого дефицита Емель рядом, - несмотря на то, что мысли соседаки перепрыгивали с одной на другую в кажущемся произвольным порядке, ощущение сумбурной егоее исповедь не производила.

Она хорошо улавливала смысл передаваемого ей сообщения и ей было довольно небезынтересно, хотя ее и начала ощутимо тревожить наметившаяся закономерность: уже второй человек за сутки, находясь в состоянии сильнейшего душевного смятения, вцеплялся в нее мертвой хваткой, как утопающийая за соломинку, быть которой она не была уверена, что может. И дело было не в ее душевной черствости и безразличии к чувствам тонущих - просто она сама, как  мало кто, отчаянно нуждалась в соломинке.

- Мы с мужем давно расстались. Я ушла от него. Сейчас я постоянно вспоминаю и думаю о нем. Потому что больше мне не о чем вспоминать. Он был лучшее, что случилось со мной в моей жизни. Я читала, к слову, статью о том, что феминизм это явление, получившее распространение только в странах, в которых принято христианство. Именно эта религия на протяжении тысячелетий культивировала в женщине чувство стыда, объявив физические отношения одним из самых непростительных смертных грехов. То, что женщины начали бороться, было очень правильно, но они начали бороться не за свое право любить мужчину, а за право его ненавидеть. Кстати, моя кошка недавно родила - не хочешь взглянуть на котят?

Устав удивляться сменам тем и перепадам настроения своегоей собеседникацы, он-а лишь молча кивнул-а:

- Хочу. Покажи.

Агрессивная женоненавистническая риторика

Колоссальное количество описаний сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Методичные высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Запредельные показатели токсичности контента

Гостиная, куда они прошли, как и кухня, оказалась неубранной и грязной. Поверх громадной кучи газет, бумаг и книг лежал матрас, служивший постелью, рядом с этой неординарной импровизированной кроватью прямо на полу были свалены кипы несвежей одежды, пол устилал ковер из крошек, а вдоль плинтусов клубились облака свалявшейся кошачьей шерсти и пыли. Пыль слоем толщиной в два-три пальца покрывала бесчисленные фарфоровые статуэтки, деревянные фигурки и прочие сувениры на стеллажах и настенных полках.

Но самым жутким в представшей перед егоее глазами фантасмагорической картине были две фигуры, неподвижно сидевшие в креслах перед выключенным телевизором и молча созерцавшие пустой черный экран. В этот момент, словно бы происходящее недостаточно походило на сюрреалистический триллер, из спальни в комнату вышла собака, и не просто вышла - пес ловко вышагивал на задних лапах.

- Не пугайся, это мои родители, у них у обоих Альцгеймер, - поспешил-а объясниться хозяинхозяйка донельзя странной квартиры. – Это отец когда-то научил собаку разгуливать на задних лапах. Папе нравилось шокировать таким экстравагантным номером гостей.

В углу комнаты на подстилке лежала кошка, рядом с которой пищали новорожденные комочки. Кошка вылизывала каждого подвернувшегося ей под язык котенка: не закончив с одним, отвалившимся, начинала вылизывать следующего, занявшего его место, кого-то лизнув несколько раз, кого-то всего единожды. Котята непрерывно пищали и бродили по подстилке, «перекуливаясь» друг через друга и через вытянутые лапы кошки.

- Не хочешь взять одного? Двоих я уже пристроила. Нужно пристроить еще троих. Посмотри, какие они сладкие.

Кошка зашипела при приближении людей, но хозяинхозяйка не обратил-а на нее внимания. Взяв одного котенка, сосед-ка протянула его емуей.

- Да, - поражаясь самомусамой себе, вдруг согласилсялась он-а. - Я возьму. Знаешь, я даже заберу их всех троих.

Зазвонил телефон: звонил-а Раневская.

- Привет. Прости, что отвлекаю в выходные, но тут такое дело: наша практикантка сломала руку. Она в больнице. Она занималась в фитнес-клубе и выполняла какое-то упражнение на турнике. Сорвалась, начала падать. Тренер могла бы ее подхватить и смягчить падение. Но наша спортсменка, активистка и просто красавица не подписала своего согласия на «физическое мануальное взаимодействие без сексуальных намерений», потому что наша просто красавица - «физическийая лицо с нулевой сексуальной ориентацией», не терпящее никаких тактильных контактов. Поэтому тренер просто стояла рядом, тупо глядя, как ее ученица получает у нее на глазах открытый перелом руки в двух местах. Ты можешь съездить в больницу? Я до вечера за городом, а вечером в больницу не пускают. Малышка готовила какие-то материалы в следующий номер, а интернета у них там в палате нет - середина двадцать первого века! Больница совсем рядом с твоим домом. Только флешку не забудь! Я заеду к тебе часиков в десять, заберу, лады?

Признаки мизогинии

Строго 21+

Уж она-то знала, где находится больница: она сама лежала там после искусственного прерывания беременности пять лет назад.

Зачатие ребенка было гораздо более серьезным мероприятием, не просто требовавшим письменного согласия в произвольной форме от руки: в данном случае согласие должно было быть заверено у нотариуса. Но к окружающей их действительности у Солнца было свое своеобразное отношение. Это нельзя было назвать омерзением, Солнце был слишком интеллигентен для столь низменных чувств, скорее, это было сознательное неучастие в существующем театре абсурда и отстраненность хорошо воспитанного человека, для которого изобличать абсурд, а уж тем паче как-то воевать его - невообразимо дурной тон. Признавая за каждым человеком священное неотчуждаемое право сходить с ума наиболее предпочтительным для него способом, Солнце никого ни за что ни в коем случае не осуждал: он просто предпочитал об этих чужих предпочтениях ничего не знать, чтобы не оказаться вынужденным составить свое мнение об обладателе таких предпочтений - Солнцу не нравилось быть о людях того мнения, которое они вынуждали о себе составлять. Сам же он жил, не пропуская в свою жизнь ничего из того, что считал нелепостью, а договора он ничем иным, кроме как нелепостью, не считал. Поэтому когда она забеременела и об этом стало известно, у Солнца на руках не оказалось не только нотариально заверенного договора - даже ни одной завалящей расписки.

После чего Солнце, как и следовало ожидать, обвинили в «использовании должностного положения с целью принуждения к сексуальному контакту», «действиях сексуального характера без согласия одной из сторон» и «причинении беременности без согласия сексуального партнера». Ну и вину за кражу того злосчастного платья, найденного при обыске, Солнце тоже до кучи взял на себя. Каждая из перечисленных статей влекла за собой административное наказание, но их совокупность, многочисленность и тот фактор, что прокурор имела какие-то свои личные счеты с главным редактором городского журнала, ввиду чего очень пыталась вменить тому ни много ни мало обвинение в изнасиловании, привело к пятилетнему лишению свободы. Срок был условный, но в течение этих пяти лет Солнцу было запрещено приближаться к ней ближе, чем на пятнадцать километров, а также вступать с ней в переписку и телефонные разговоры.

Ее саму суд обязал прервать беременность: Солнце письменного разрешения на «причинение беременности» ей тоже не давал, и это был тот редкий случай, когда закон, защищающий права женщин, нечаянно оказывался охраняющим и права мужчин - зачать ребенка против воли его биологического отца с последующим принуждением содержать нежеланных наследников ввиду этого постановления тоже сделалось невозможным.

Выписавшись из больницы, он-а вернулсялась на работу в редакцию, но никто, хотя он-а ужасно этого боялсялась, не косился на нее. Наоборот, все жалели егоее, и даже, похоже, вполне искренне: люди любят потерпевших фиаско. Любят наказанных, получивших свое и поставленных на место, любят возвращенных в стадо заблудших овец.

Тащиться в больницу не хотелось, головная боль и тошнота не проходили, но идти все равно пришлось бы: в холодильнике шаром покати, а магазин рядом с больничными корпусами.

- Мне пора, - обратилсялась он-а соседуке, закончив разговор с Раневской. - Спасибо за кофе. А, и можно еще один вопрос?

- Почему я отказала этому дракону и не стала подписывать донос на тебя?

Он-а лишь благодарно улыбнулсялась.

- Просто я очень хотела бы, чтобы... ты писала еще.

 

 

Топить камин и плакать

 

Дождь.

Шел всю ночь, метались тени скелетов деревьев по экрану штор, отчаянно царапали стекло ветками, словно просясь внутрь, в убежище от ненастья.

Ветер.

Дул не порывами - широким сплошным потоком-полотнищем, взревал в трубе, пытаясь вломиться в дом и добраться до тех, кто внутри, укрыт и недоступен, защищен. Неплотно прилегающая рассохшаяся хлипкая дверь застекленной веранды постукивала и позвякивала от ураганных атак.

Деревья.

Хрупкими голыми гибкими ветвями стелились по небу, тянулись за ветродуем следом, как будто хотели схватить его и удержать, утихомирить - ну же, полно, уймись, опомнись! - только куда им, неуправляемая неукротимая стихия все сильнее впадала в буйство и остервенение.

Осень.

Была стремительной, скоропостижной, без характерного многоцветия: все деревья разом стали желтыми, без запоздалого зеленого, без кричащих багряных мазков,- сплошная заурядная желтая стена, равномерно покрашенная в один цвет.

Листья.

Опали как-то одномоментно, словно обрушилась декорация в театре, еще только что были, а вот уже пытаешься и не можешь открыть дверь утром: крыльцо завалило сугробом из листвы, как заваливает снегом зимой во время самых обильных снегопадов.

Небо.

Над головой комы грязной мокрой ваты, клубится густая тяжелая взвесь в переполненных резервуарах туч. Вязь антрацитовых, словно обугленных ветвей на сером куполе - как сеть кровеносных сосудов, проступивших под иссохшей морщинистой старческой кожей.

Аромолампа.

Тонюсенькие струйки испаряющейся жидкости колеблются над углублением для ароматического масла, наполняя воздух запахом аниса. Внутри лампы танцует, то приседает, то вырастает вверх, крошечный язычок пламени свечи. Букет пестрых астр на подоконнике - огененно яркое пятно на фоне мозаики капель на стекле, за которым черным-черно, и нет ничего, кроме дождя и ветра.

Идеальные условия для творчества.

Любимое время года.

Теперь будет становиться только темнее, только холоднее, все будет только еще больше замирать, затихать и пустеть. С полным на то моральным правом можно ничего не хотеть, ни о чем не мечтать, никуда не идти, и даже не раздвигать шторы по утрам. Все усилия, всю волю, все поскребыши жизненных сил – на то, чтобы согреться, переждать, выжить, «высуществовать», «пересуществовать» межвременье. 

Топить камин и плакать.

Пить вино, принимать музыкальные ванны, рисовать красивые строки.

Так мало, так много.

В кладовке, заваленной еще бабушкиным скарбом, который все никак не дойдут руки разобрать, чихает кукла, забытая одной из бабушкиных внучек.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!»

Кукла начинала чихать, если ей нажать на кнопку на животе. Она чихала всю прошлую ночь, похоже, пластмассовое тельце придавило чем-то в куче хлама в ящиках. Ужасно не хотелось вставать из теплой кровати и тащиться в темноте в пыльную мрачную кладовку, обитель гигантских черных пауков, и я надеялась, что батарейка скоро сядет – кукла старая, не может же она чихать вечно.

Похоже, кула чихала весь день, но днем дома никого не было, а вечером вечерний домашний шум заглушал едва различимое чихание, которое вновь стало слышным, несмотря на звуки непогоды за окном, ночью, когда дом затих.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!»

Я всегда ложилась раньше него: постель ледяная, какое-то время дрожишь, вся колотишься, согревая стылые простыни, но уже совсем скоро станет тепло, жарко, так, что постель даже сделается слегка влажной. И потом во сне он всегда будет стараться чуть отстраниться от меня – жарко, в самом деле жарко вдвоем на тесной кровати даже в холодной комнате старого, как решето «дырявого», продуваемого всеми ветрами дома.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!» - сядет же эта чертова батарейка когда-нибудь!

Самое теплое, самое уютное и счастливое место в мире – между его спиной и стеной. Оно для тебя только, ему там не быть, он лишь иногда положит голову тебе на плечо, удерживая на весу, чтобы не давить, и уже спустя полминуты опустится на подушку рядом, боясь, что тебе тяжело, как бы ты не уверяла его в обратном.

«А! А! Пчхи!» - до утра не сдавалась батарейка.

«А! А! Пчхи! А! А! Пчхи!» - чихала кукла всю ночь, которая, о чем мы на тот момент еще не знали, оказалась нашей последней.

Фрагмент с невнятным содержанием и подтекстом

Навязывание гендерных стереотипов

Навязчивая пропаганда патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

18+

 

Пятница

 

На самом деле платье украл-а он-а.

Один хороший знакомый пригласил их на костюмированную вечеринку-инсценировку собственной свадьбы: с «невестой» в белом подвенечном платье и гостями в вечерних нарядах, как в старые добрые времена. Этот их общий с Солнцем приятель работал в театре и как-то наткнулся в старых запасниках на тюки с костюмами для постановок, давно снятых с репертуара и запрещенных к показу как сексистские и навязывающие гендерные стереотипы. Костюмы полагалось утилизировать, но, по всей видимости, у ответственного за эту святотатственную процедуру лица попросту не поднялась рука. Именно в эти костюмы и предлагалось облачиться гостям. Импровизированный бал-маскарад проходил прямо в холле театра, уже довольно длительное время закрытого контролирующими инстанциями на период устранения каких-то нарушений, настолько множественных, что этот период уже можно было, не погрешив против истины, назвать словом «навсегда».

Солнце неохотно согласился принять это необычное приглашение: подобные ролевые игры казались ему глуповатым и неподобающим для взрослых людей занятием, и он чувствовал себя неловко, не говоря уже о том, что это могло иметь губительные последствия для его репутации. Но она всей душой мечтала хоть раз в жизни примерить настоящее платье, и не просто платье - длинное, пышное платье «как у принцессы» из запрещенных древних сказок. Таких платьев уже полвека как не шьют, увидеть такое можно разве что на запрещенных сайтах в интернете, а уж надеть такое на себя хотя бы на минуту в реальности и вовсе просто нереально.

То, что она не сможет расстаться с этой волшебной красотой, она поняла сразу же, едва увидела свой наряд. 

«Процедуру бракосочетания» осуществил один из актеров театра в облачении священника, «молодожены» сказали друг другу клятвы и обменялись кольцами. Повсюду горели канделябры и были расставлены вазы с подаренными «новобрачным» букетами. В руках прелестных обольстительных дам с оголенными плечами и сногсшибательными декольте искрилось шампанское в изысканных бокалах: все было практически «по-настоящему», «повсамделишному», и совсем не походило на столь дискомфортную для Солнца любительскую художественную самодеятельность, так что даже Солнце сумел расслабиться и искренне проникнуться происходящим.

Грандиозное празднество близилось к финалу, когда импозантный  «конферансье» во фраке попросил выключить свет для проведения завершающего праздник шоу. Понимая, что это ее последний шанс, она дернула Солнце за руку, настаивая на том, чтобы немедленно уйти с банкета, ни с кем не прощаясь. Недоумевая, но без лишних вопросов и особых возражений Солнце отправился в мужскую раздевалку: шампанское возымело свой животворящий, точнее, творящий благодушную невозмутимость эффект. Она же опрометью бросилась в женскую – один из анахронизмов, который требовали устранить закрывшие театр ответственные органы: раздевалки и общественные туалеты запрещалось разделять по гендерному признаку, они должны были быть строго с индивидуальными кабинками без какой-либо сегрегации.

Грубейшие нарушения новых орфографических норм русского языка

Недопустимая пропаганда гендерных стереотипов

Агрессивное навязывание патриархальных представлений о межличностных отношениях

Ярко выраженные признаки сексуальной объективации женщин

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Солнце ничего не сказал, когда узнал, что она натворила. О сворованном платье она рассказала ему несколько недель спустя - уже поздно было что-либо говорить, да и что тут скажешь, и что теперь уже сделаешь, и надо ли, поскольку в «свадебной» кутерьме пропажи никто не хватился. Поэтому со временем Солнце остыл и махнул на все рукой, и даже просил ее иногда доставать и надевать платье для полюбившихся ему после той незабываемой вечеринки ролевых игр.

А потом, несмотря на все меры предосторожности, она забеременела. Можно было бы подписать договор задним числом, конечно, но о своей беременности она на узнала только на приеме у врача во время плановой диспансеризации, которая случилась раньше безусловно обеспокоившей бы ее задержки.

Дальше последовала целая череда фатальных неудач. Просто не повезло с чрезмерно принципиальной гинекологом, отказавшейся взять взятку. Просто не повезло с особо яростной мужененавистцей-прокурором. Просто не повезло и она не успела - не додумалась - выбросить платье, так как не ожидала обысков…

У егоее дома притормозила машина: за нимней по многолетней утренней традиции заехали теперь уже действительно егоее «ухажер» с Раневской. Он-а здорово нервничал-а перед первой встречей со своим напарникомцей по безбашенному субботнему кутежу: как теперь смотреть друг другу в глаза?

Он-а сел-а на пассажирское сиденье и молодойая человекчица поздоровалсялась с нимней, как ни в чем не бывало.

- Знаешь, что накропал нам этот наш начинающий однорукий гений? - не здороваясь, с места в карьер обрушилсялась на негонее Раневская, с трудом дождавшийсяшаяся встречи, чтобы дать выход кипевшему в немней негодованию. - Попробуй угадать с двух раз! Барабанная дробь... Та-да-дам! Рассуждения о кухонном рабстве и насилии в семье! Знаешь, я просто охреневаю. Правда. Я двадцать пять лет работаю в СМИ, и эти темы считались устаревшими уже на заре моей журналистской молодости. И вот откуда она это взяла? Уже лет сорок, как отменили браки, сегодня и семей-то почти не осталось, горстка ископаемых реликтов, поженившихся в доисторическую эпоху. Откуда взяться семейному насилию и кухонному рабству? Я вам рассказывала, кстати, свою любимую историю? Много-много лет назад мне как-то перепали бесплатные билеты на концерт одной модной в те времена группы. Я была на девятом месяце беременности, но самонадеянно планировала дотерпеть до концерта. В итоге до концерта я успела не только загреметь в роддом, но и выписаться из него. Билетов было жаль  - не пропадать же добру! Тем более, что я видела, как нелегко приходится нашему молодому папашке: мужчинам гораздо сложнее адаптироваться в новых условиях пополнения семьи. Это у меня все как-то само собой «включилось» - природа! Так вот, это я сама хотела, чтобы муженек отвлекся и охолонул маленько, и это я сама предложила ему пойти на концерт с кем-нибудь из друзей. Да я практически силой вытолкала его из дома. Ребенок спал сутки напролет, я вполне сносно себя чувствовала, со мной была мама, специально приехавшая помочь мне. Помощь бестолкового растерянного моего теперь уже бывшего супруга была мне совершенно не нужна. Но как только за ним закрылась дверь, мама всплеснула руками: «Ты после операции, тебе так тяжело, и в этот такой непростой и важный для семьи период он уходит и оставляет тебя одну!». А дальше как будто щелкнул выключатель и в моем мозге что-то погасло. Я легла в постель. Я смотрела на бесконечно трогательную мирно сопящую детскую мордашку сквозь прутья кроватки, а во внутреннем уголке моего глаза наполнялось озеро, которое через секунду перелилось через переносицу и начало низвергаться на подушку горячим водопадом. Я на самом деле стала чувствовать себя брошенной, несчастной бедненькой Крошечкой-Хаврошечкой, а своего мужа, который в тот момент был ни сном, ни духом, начала считать бесчувственным бессердечным крокодилом. Я хорошо помню, с каким нетерпением я ждала его с работы каждый день. Я скучала по нему, но когда он наконец появлялся на пороге, я набрасывалась на него, плача и обвиняя во всех мыслимых и немыслимых грехах, после чего изводила обиженным молчанием по несколько дней кряду. Прикидывалась кондиционером и охлаждала воздух вокруг себя до температуры межзвездной пустоты. В такие минуты я сама была в шоке от собственного поведения и от одной только мысли, что а вдруг муж, запершись в своей комнате, занят там тем, что ищет свой большой чемодан? Я боялась его потерять, но я ничего не могла с собой поделать. Это было какое-то наваждение, дурной морок, наведенный гипноз, выдрессированный рефлекс: вижу мужа - набрасываюсь на него.

Он-а не слушал-а Раневскую: что-то откровенно многовато стало в последнее время в егоее жизни доморощенных философов, желающих излить емуей свою душу и выжимки своих многолетних рефлексий. Но этому звуковому фону он-а был-а рада, так как он заполнял тишину, позволяя им с водителемльницей ни о чем не говорить, не изнывая от мучительно неловкого молчания

Остановившись на светофоре, молодой человек взял ее за руку, зажатую между колен, то есть, тоже просунув свою руку ей между бедер. Ее бросило в жар от интимности этого жеста, но выдергивать руку из мужских пальцев она, сдержав первоначальный порыв сделать это, не стала.  

Раневская не мог-ла не увидеть всего этого, но ничего не сказал-а.

– Я слышал такую теорию, - отпустив егоее руку, начал-а молодойая человекчица, заводя машину: пробка сдвинулась с места, - будто женская раздражительность и озлобленность на партнера в определенные фазы месяца объясняется тем, что женское подсознание, получив сигнал, что зачатия не произошло, начинает «думать», что это вина партнера, не сумевшего обеспечить оплодотворение. То есть, это такой встроенный в женский геном механизм, который заставляет женщину избавляться, отгонять от себя несостоятельных кандидатов на ее руку и сердце.

- Интересная теория. Но ты это к чему? - спросил-а озадаченныйая Раневская.

- Я читал статью, что в условиях перенаселения в членах чрезмерно разросшейся популяции выключается инстинкт продолжения рода. Ученые обнаружили, что в клетке с высокой плотностью «населения» мыши начинали вести себя следующим образом. Часть самцов начинала отдавать предпочтение гомосексуальным связям, часть животных обоих полов в принципе наотрез отказывались вступать в какие-либо взаимоотношения с себе подобными, а также в клетке возникало такое явление, как инфантицид. То есть, и самцы, и самки начинали пожирать своих и чужих новорожденных детенышей. Таким образом природа контролирует рождаемость с целью предотвращения перенаселения ареала и угрозы голодной смерти.

- Страсти-то какие! - отозвалсялась Раневская, явно заинтересованныйая новым поворотом дискуссии.

- Женская агрессия по отношению к мужчине может быть следствием того же процесса. Регуляция численности популяции. Пресечение размножения. Ничего, как говорится, личного, просто биология.

- Ну детей-то феминистки, слава богу, не едят, - неуверенно возразил-а Раневская.

- Но и особым чадолюбием тоже не отличаются, - вдруг вступил-а в разговор он-а, хотя дискутировать о чем-либо совершенно не хотелось. - Один мой друг как-то рассказывал мне, что в детстве мать избила его туфлей по лицу, - она мельком взглянула на молодого человека, опасаясь, что могла нечаянно задеть его своим упоминанием факта из его недавних исповедальных признаний.

Молодой человек был полностью сосредоточен на управлении автомобилем.

- Туфлей, резиновым шлангом, пакетом с коньками, одну мою подругу мать ударила табуреткой, - с готовностью подхватила и развила тему Раневская. - Насилие в семье… И вот где они этого понабираются? Однажды, было дело, я приревновала мужа, - Раневская вернул-а утраченную было инициативу и снова взнуздал-а своего любимого «конька». - Я вскочила на него, обхватив ногами за корпус, и начала трясти, как грушу. И знаете, что он сделал? Вместо того, чтобы сбросить с себя разъяренную невменяемую фурию, он начал трогательно поддерживать меня руками снизу за бедра, чтобы я не свалилась с него! То есть, чтобы я могла с удобством и без риска для собственного здоровья расположиться на нем и продолжить выколачивать из него душу. А моя харизматичная тетка, от которой я, похоже, и унаследовала свой бразильский темперамент, однажды в приступе ревности схватила сапог и начала колотить им по двери, за которой схоронился ее муж. Пытаясь добраться до дезертира, она колотила в дверь так долго, что проломала в ней дыру размером, как она сама выразилась, со свою задницу, которая у нее, на минуточку, была под стать темпераменту - бразильских параметров. Этим же местом она потом предлагала мужу образовавшееся в двери отверстие заткнуть. Хихикая, она рассказывала мне, что директора их огромного завода однажды вздула его собственная супруга, да так, что сломала об него деревянную вешалку для одежды. Так что я много чего могу рассказать вам про насилие в семье. И про кухонное рабство тоже. Помню, муж спросил меня: «Вот зачем ты моешь полы?». И при всей кажущейся самоочевидности ответа на этот вопрос, ответить на него на самом-то деле оказалось далеко не так просто. Я промямлила что-то невразумительное про какие-то микробы, хотя мою собственную убежденность в их опасности очень сильно поколебал один случай. У моего сына в детстве была аллергия на пыль. Наш лечащий врач велела нам срочно избавиться от всех цветов в горшках, перьевых подушек, шерстяных одеял, шторки в душе и штор в комнатах, ковров и ковриков, мягких игрушек и живых котов, - то есть, от всего, что могло провоцировать обострения, или, проще говоря, вообще от всего. Законопослушная мамаша, я действительно выбросила все выше перечисленное не дрогнувшей рукой. Коту только и удалось чудом уцелеть. Однако ни опустошение квартиры, ни мытье полов дважды в день не помогло вообще никак: ребенок как чихал, так и продолжал, в самом буквальном смысле, чихать на весь мой многотрудно организованный гипоаллергенный быт. Когда же год спустя мы снова пришли к нашему доктору, та посмотрела на меня поверх очков квадратными глазами: «Вы что, правда все выбросили?». Докторша выглядела так, словно впервые в жизни видела человека, который действительно выполнил все врачебные предписания. Мне стало ясно, что врачи, конечно, дают согласно протоколам все эти рекомендации, но сами в вероятность их соблюдения, как и в их эффективность, положа руку на сердце, верят мало. Поэтому, хорошенько задумавшись, я поняла, что мою полы не потому, что грязные полы угрожают жизни моих близких. И не потому, что считаю, что такова моя печальная скорбная женская участь и долг перед лицом вечности. И уж конечно не потому, что меня кто-то принуждает к этому. Я делаю это по одной единственной причине: я фанат чистоты и порядка. Я просто маньяк, мне нравится, когда книжки на полках стоят по линеечке, а подушки на диване расположены строго так, как это в наибольшей степени отвечает моим представлениям о прекрасном. Когда мой муж ушел от меня - и правильно, должна заметить, старый осел сделал! - я все так же продолжаю убирать свою квартиру, и мыть посуду, и стирать одежду, и раскладывать подушечки, только в гордом одиночестве, как свободный человек, а не как кухонная рабыня.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Дискредитация и очернение женского биологического пола

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

- Ты любила своего мужа, Раневская? – спросила он-а, когда Раневская закончил-а свою речь и замолчал-а.

Раневская не успел-а или не захотел-а ответить: молодойая человекчица припарковалсялась на своем месте у редакции, и они вышли из машины.

- Ты переспала с ним? - спросил-а егоее Раневская, едва они вошли в их кабинет.

Он-а тоже не стал-а отвечать.

- Оживаешь потихоньку?

- Я решила взять котенка, - снова разочаровал-а он-а жадногоую до жареных сенсаций старогоую сплетникацу. - Точнее, трех котят. Я тут поняла, что очень люблю котов и всегда мечтала, чтобы их у меня было много.

Раневская смотрел-а на негонее, как на взбалмошного ребенка, выходки которого ожидаемы, но всегда неожиданны.

- Что ты будешь делать, если Солнце вернется?

Он-а снова промолчал-а в ответ.

- Не любила, - вдруг произнесл-а Раневская. - Я не любила своего мужа. Не потому, что с ним было что-то не так. Просто я такой человек. Мне лучше одной. Мне вправду хорошо одной, я даже со своими детьми плохо уживаюсь, хотя искренне привязана к ним. Мы и поженились-то только потому, что во времена нашей молодости так надо было. Я мучила его и сама мучилась с ним, хотя он отличный собеседник и друг, и сейчас мне, чего уж там, не хватает его. Но, ты знаешь, я бы, наверное, хотела бы все-таки узнать, на что это похоже.

- На что похоже что?

- То, о чем ты пишешь. 

 

 

Космос у порога

 

Осенний серый городок был тих и безлюден. Опавшие листья сгребли в кучи, пожухлую траву скосили, и улица приобрела благоустроенный, но почему-то какой-то совсем мертвенный, как лунный пейзаж, вид. Голо, пусто кругом, словно перед тобой простенькая безыскусная декорация в театре.

Из тлеющей кучи листвы матовыми клубами валил, как из дымовой шашки, густой пахучий бело-серый дым. Во влажном тяжелом воздухе плотные облака дыма поднимались совсем невысоко, но все равно достигали неба, тоже по осени низкого, провисшего до самой земли, серого и мертвого. Пусто и тихо, и хочется плакать, но ты уже привык и не обращаешь внимания на это, и даже можешь думать о чем-то отвлеченном. Упрятанное волнение проявляется разве только в сбивающемся время от времени дыхании, поверхностном, а потому вызывающем ощущение нехватки воздуха и вынуждающем периодически делать более глубокие и громкие, захлебывающиеся вдохи.

Мы присели у тлеющей кучи на корточки и поворошили листья, чтобы сильнее разгорелось пламя. Меня била дрожь и я сжимала зубы, чтобы они не стучали друг о друга.

Холодно. Я так тяжело переношу холод.

Пусто и серо, только случайный костер и струящееся от него нечаянное неверное тепло с пряным запахом прелых листьев - последний крошечный островок жизни в застывшей, вымершей, опустевшей вселенной.

Я знала, что ночью он уезжает. Знала, что он уедет и знала, что уедет потому, что знает, что я хочу, чтобы он уехал. Хочу, чтобы единственный человек, с которым я хотела бы быть в этой жизни, из моей жизни исчез. Он сидел у костра, глядя на огонь. Подернутые рукава толстовки, часы на запястье, зажатая в зубах застежка молнии впилась в нижнюю губу, продавив в ней небольшое углубление. Я любила смотреть на него, любила смотреть на его лицо, любила смотреть на его губы, когда он читал мне вслух. Он часто читал мне вслух, и когда мы вернулись домой, пропахшие дымом и сладким запахом прелых листьев, я попросила его почитать мне «Портрет Дориана Грея».

Я слушала его голос и думала о том, что последний вечер стоило бы, наверное, провести как-то по-другому, наверняка существуют какие-то более правильные сценарии прощальных вечеров, более… соответствующие драматизму момента и более торжественные, что ли. Может быть, в глубине души он тоже был немного разочарован, и хотел бы, чтобы все было по-другому. Но я не знала, как сделать по-другому. И он не знал. А поэтому все было не по-другому, а так, как было.

Мы устроились рядом на диване, я положила голову ему на грудь. Дождь осатанело колотил в окна, груша у дома отчаянно скрежетала, царапая стекло своими ветками, как неприкаянный злой дух. Чем свирепей взвывал ветер, чем яростнее истязала стекло груша и грохотали ледяные струи по подоконнику, тем плотнее я жалась к нему.

Он - это когда тепло.

А я так плохо переношу холод.

Иногда я приподнималась на локте и прерывала звучание его голоса, каждый раз он отвечал на мой поцелуй, откладывая книгу и прижимая меня к себе.

Пространство покинутого дома очень быстро «заполняется» пустотой, которая наступает, расползается во все стороны, как медленный, но неостановимый смертоносный туман из романов Стивена Кинга, поглощающий, как черная дыра, все движения, звуки, цвета, вибрации, оставляя только холод, темноту и тишину, - и в тот вечер в наэлектризованном предгрозовом воздухе уже хорошо ощущалось его приближение.

Я встала, чтобы задернуть шторы: там, за окном, холода и пустоты еще больше.

Только в небольшом провинциальном городишке, где ты не защищен от космоса непроницаемой мутно-оранжевой дымкой смога, подсвеченного искусственными огнями мегаполиса, космос подступает к твоим окнам плотную. Сразу за холодным стеклом, сразу за твоим отражением на нем - сонмы кладбищ давно погибших звезд не многим более безжизненных, чем еще живые. Вы с космосом лицом к лицу один на один. Кто кого?

Я выключила свет и вернулась к нему. 

«Я в домике!». 

Я запустила руку к нему под свитер. Темно, не приходится полагаться на зрение, всю информацию можно получить только от тактильных рецепторов ладони, чувствительность которой возрастает многократно. Проскользила рукой по ключицам, расслабленным мышцам груди, живота, и ниже, - он не выдержал, вздрогнул, вздохнул, приподнялся на локте, навис надо мной, опустился сверху.

Когда не можешь видеть, когда не можешь призвать на помощь сбивающие с толку слова, призванные облегчить взаимопонимание, но на деле осложняющие все до такой степени, что взаимопонимание становится вообще невозможным, когда никакой информационный мусор не затрамбовывает каналы твоего восприятия, ты весь сосредотачиваешься на импульсах из тех центров, где, соприкасаясь, два живых существа становятся одним. Ты ничего не видишь, ничего не слышишь, только чувствуешь пульсацию, свою и его в себе, чувствуешь его руки - одна под твоими ключицами, вторая под поясницей, чувствуешь стук его сердца рядом с твоим и его дыхание в твоих волосах на виске, и понимаешь, что это и есть счастье. Уметь чувствовать счастье.

На тесном диване мало места для двоих и неудобно, но хотелось бы остаться здесь, в этом «домике», на этом необитаемом острове, навсегда. Не расставаться, не разрывать себя надвое, не разламывать пополам.

Последние часы вместе.

Отхватывает от ткани времени, ампутирует шаг за шагом секунды старый механический будильник на столе.

Щелк. Щелк. Щелк.

Все не так было в начале вечера, все не так было до самого конца. Истекали наши последние минуты, а меня клонило в сон, и как я ни старалась не спать, а впитать, вобрать все до последней бесценные крупицы мгновений, но время от времени я проваливалась в полудрему-полуобморок. Организм устал, устал физически и морально, устал от отчаяния и чувства безысходности, устал от собственного бессилия и беспомощности, устал от долгого прощания. Часы отсекали наши последние минуты вместе, а я, вместо того, чтобы просто дать себе немного поспать - как можно спать, когда это ваши последние минуты вместе?! - не спала и мысленно торопила его – иди же уже! Перед смертью не надышишься, перед расставанием не назанимаешься любовью впрок.

И вот время вышло. Он встал - осторожно, думая, что я уснула и стараясь меня не разбудить. Надел джинсы, звякнув пряжкой ремня, нашарил на полу свитер, натянул на себя: с характерным потрескиванием ярко вспыхнула в кромешной темноте россыпь бисеринок искр статического электричества. Пока он одевался, я делала вид, что сплю, но когда он направился к входной двери, все же нашла в себе силы встать.

Мы долго стояли в пороге, обнявшись. Ноги замерзли на ледяном полу так, что я не чувствовала стоп. Иди же уже!

Он ушел. Я услышала, как хлопнула калитка и… прислонившись спиной к стене сползла по ней на пол. Только что я едва ли не гнала его, а вот полночи сижу на холодном, как в морге, полу и мысленно провожаю его. Вот он миновал темный заросший сквер. Прошел сквозь братское кладбище с огромным монументом неизвестному солдату и макетом виселицы чуть поодаль: эхо войны - быстрей, быстрей прочь из этого кошмарного места! Слава богу, освещенная центральная улица. Лесопилка, мост через реку, пустое помещение вокзала, перрон, длинный состав ночного поезда дальнего следования.

Только «проводив» его до вагона в «режиме реального времени», я вернулась в свою кровать. Долго не могла уснуть, я сделалась совсем больной. Задремать удалось лишь под утро, совсем ненадолго: полудрема разлетелась на мелкие осколки, исцарапав весь мозг, и сдерживаемые целый день рыдания прорвались наружу, когда рука наткнулась во сне на оставленный под подушкой недочитанный том Оскара Уайлда.

Навязывание гендерных стереотипов

Навязчивая пропаганда патриархальных представлений о межличностных взаимоотношениях

Фрагмент художественной ценностью не обладает

 

 

Четверг

 

 Унылый город тоскливо мок на берегу большой красивой северной воды. Набрякшее, утробистое, отечное небо грузно лежало на крышах просевших под его тяжестью поникнувших, осунувшихся домов. Рекламные плакаты в студне воздуха - единственные яркие пятна на сером полотне мира.

Закрытый разрушающийся театр с некогда белоснежными, ныне облупившимися колоннами утопал в зарослях гигантских лопухов. Тротуар, ведший сквозь джунгли сорняков, стань он рекой, был бы одной из самых порожистых рек на земле, и, будь он рекой, было бы намного больше смысла в его существовании на земле. Некоторые выбоины в асфальте были настолько большими, что площади их дна вполне хватало для образования новых, внутренних выбоин. Колдобины в колдобинах и колдобины в колдобинах в колдобинах. Разбитое асфальтовое покрытие было сплошь захаркано комками желтой и зеленой слизи, повсюду валялись собачьи экскременты, пластиковые бутылки, пакеты и обшарпанные обертки от шоколадных батончиков. Под балконами домов простирался ковер из окурков, там же валялся выброшенный стульчак унитаза, гниющий скелет селедки, с ветвей кустов свисали банановая кожура и использованный презерватив. За горными хребтами мусора и жухлой травой в пояс угадывались горки ржавой раскуроченной детской площадки.

Он-а шелла, борясь с рвотными спазмами: город был неописуемо, запредельно уродлив и грязен. Остановившись у края проезжей части в ожидании зеленого сигнала светофора, он-а почувствовал-а, как об ее ногу, как о борт пришвартованной лодки, ударилась, подгоняемая ветром, пустая стеклянная бутылка из-под пива, и, откатившись в сторону, закружилась на мокрой скользкой грязи.

Рядом с нимней остановилсялась молодойая мамочкой с коляской. В коляске - белоснежная «зефирка» в плюшевом конверте с соской во рту. Чуть поодаль встал-а другойая молодойая женщина, державшийая за руку ребенка лет пяти в светло-зеленом комбинезоне и черных ботиночках.

На противоположной стороне улицы к светофору приблизилсялась пышнотелыйая дама с двумя девочками-близнецами лет десяти, «по-близняшечьему» обыкновению одинаково одетыми: темно-фиолетовые курточки, черные брючки, черные сапожки.

Загорелся зеленый и он-а перешелла дорогу, продолжая рассматривать прохожих.

Девушка лет четырнадцати: красная куртка, черные джинсы, черные сапоги.

Женщина лет тридцати: черная куртка, черные брюки, черные ботинки, черные перчатки, черная сумка.

Женщина лет пятидесяти: темно-синие джинсы, темно-серая куртка, темно-коричневые сапоги.

Женщина неопределенного возраста: черная юбка, темно-коричневая куртка, черные перчатки, темно-коричневая сумка, черные ботинки.

От силы на троих из десяти будет что-то, что не черного цвета. Не черного цвета будет строго что-то одно - либо куртка, либо брюки, либо обувь. У двоих из этих трех не черным акцентом будет самая незначительная деталь туалета: шарф, шапочка или перчатки. Яркий цвет, если и встречается, то почему-то только красный, и чаще всего это будет, почему-то, красная куртка. Словно это сам город с его вечной сыростью, холодом, серостью и мраком постепенно провоцирует коррозию, и все вокруг - дома, тротуары, трава на обочинах дорог, одежда его жителей - со временем начинают чернеть. Сначала у зефирно-белоснежных малышей «поражаются» ножки. Потом «чернила» поднимаются выше, по ногам, достигая поясницы - воспаляются, вспыхивают алым участки над некрозом - пока чернота не поглотит полностью. С шапочкой. Яркий шарфик на черном остове, как венок цветов на придорожных крестах, что устанавливают в местах ДТП со смертельным исходом.

Помещение супермаркета, словно зал прощания, если посмотреть сверху, увидишь черное озерцо.

Черный цвет - шапка-невидимка, выключение всех примет. Это как сквозь плотно сжатые зубы «Держись от меня подальше!».

Егоее возмутительно броская карминовая искусственная орхидея, прикрепленная к вязаному платью цвета слоновой кости, одиноким микроскопическим островком, почти неразличимым, мужественно и храбро сопротивлялась подступающим со всех сторон водам черного моря. Позвонки утыканы стрелами ненавидящих взглядов, как дикобраз иглами.

- Простите, можно я за вами очередь займу? - шепотом обратилсялась к немуней немолодойая сухощавыйая интеллигентныйая мужчина. - Я стою не вами, немного подальше, через три человека от вас, просто... Все такие одинаковые… - доверительным шепотом со слегка смущенной улыбкой объяснилсялась мужчина. - Боюсь не запомнить, за кем я. Буду ориентироваться на вас!

Он-а кивнул-а и понимающе улыбнулсялась в ответ. 

Люди, которых трудно запомнить. Люди, которых трудно отличить друг от друга. Люди, которых трудно заметить. Люди, которых трудно захотеть любить. Люди без признаков.

Внутренняя потребность в красоте реализуется только на ногтях: покрытые толстым слоем гель-лака и усеянные стразами, блестками и росписями, ногти подавляющего большинства окружающих женщин настолько длинные и заостренные, что это уже не украшение - оружие.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

Расплатившись на кассе, он-а нашелла в очереди глазами мужчину, выбравшего егоее своим ориентиром и махнул-а емуей, мол, я ухожу, начинайте отсчет! Тотта помахал-а в ответ в знак благодарности за внимание и давая понять, что он-а все понял-а и будет начеку. 

Он-а вышелла из магазина на улицу.

Как британскийая корольлева, навстречу емуей по тротуару шелла пожилойая леди в невероятно элегантном прямом пальто из плотной ткани винного цвета с норковым воротником. На ногах у королевскогоой особы были туфли на устойчивом квадратном каблуке, в руке в темно-вишневой кожаной перчатке он-а держал-а стильную бордовую замшевую сумочку. Из-под лаконичной изящной шляпки без полей цвета чуть темнее пальто и чуть светлее перчаток, выбивались упругие седые букли: фантастическомуой даме было за восемьдесят, а может, и все сто. Он-а ступал-а медленно, и было видно, что каждый шаг уже давался емуей не без труда, но спина пожилогоой леди была безукоризненно прямой, подбородок поднят, а плечи расправлены. Дама шла, не озираясь по сторонам, и этот уверенный спокойный взгляд был не менее, а то и гораздо более необычным, чем весь егоее невиданный внешний вид: как правило, люди суетливо обшаривают пространство вокруг себя лазерными лучами взглядов, одновременно озлобленных и затравленных, выискивая в толпе объекты для ненависти и субъекты, для которых они сами являются источниками всеобъемлющей нелюбви. Шествовавшая по тротуару величественная аристократичная фигура была вне досягаемости этой недостойной ее ранга подковерной мышиной сутолоки. 

Проводив инопланетногоую старикастаруху завороженным взглядом, он-а вошелла в кафе и сел-а за столик: у негонее была назначена встреча с егоее студенческимой партнеромшей.

Партнер-ша позвонил-а накануне вечером, и сказать, что этот звонок был полной неожиданностью, это ничего не сказать: они не виделись со дня суда. Встречаться с бывшимей другомподругой совсем не хотелось: во время судебного заседания, как он-а не была угнетен-а и подавлен-а, он-а отметила во взгляде партнераши нескрываемое чернейшее злорадство.

И навещая ее после принудительного аборта, злопамятная бывшая тоже даже не пыталась завуалировать свои истинные намерения: в больницу партнерша примчалась отнюдь не с целью поддержать, а затем, чтобы дополучить, «довысосать» до последней капли наслаждение видом публично высеченной изменницы. В тот момент она была настолько уничтожена всем происходящем, что все равно расплакалась от признательности, настолько незаслуженным показалось ей в ее тогдашнем положении проявление чужого участия и внимания, лицемерность которого стала для нее очевидна лишь какое-то время спустя.

После этого партнер-ша исчезл-а: то ли удовлетворившись растоптанным видом предателяльницы, то ли стремясь держаться подальше от опальногоой бывшегоой другаподруги сердца. И вот, спустя пять лет, партнер-ша объявилсялась так же внезапно, как в свое время пропал-а со всех радаров. За время короткого телефонного разговора партнер-ша успел-а рассказать, что давно живет в другом городе, в родной же городок приехал-а в командировку и очень хочет увидеться.

Партнер-ша не заставил-а себя долго ждать. За те годы, что они не виделись, он-а сильно изменилсялась: поправилсялась, обрюзг-ла, осунулсялась, утратил-а форму.

- Подпишешь договорчик?  сияя неестественно оживленной улыбкой, партнер-ша театрально взмахнул-а букетом цветов.

Он-а мгновенно ощутил-а пронзительное раскаяние в том, что так опрометчиво согласилсялась на эту встречу. Всеми силами стараясь не выдать своей неискренности, он-а через силу улыбнулсялась и, взяв протянутый емуей бланк и ручку, написал-а расписку о своем согласии на вручение емуей цветов. Партнер-ша педантично вложила расписку в папку, которую, в свою очередь, сунул-а в дипломат, и протянул-а емуей букет.

Егоее коробил-а невыносимая фальшивость образа партнераши, егоее наигранная легкость и непринужденность: ни легкими, ни непринужденными их отношения не были - ни сейчас, ни когда-либо раньше.

- Можно принести нам вазу и бутылку шампанского, пока мы будем выбирать? - попросил-а партнер-ша физическогоую лицо, исполняющее функции официанта, тотта манерно полупоклонился:

- Конечно. Только подпишите сначала, пожалуйста, это, - официант-ка положил-а перед ними обоимиобеими по два листа бумаги: один - стандартное разрешение на предоставление услуг заведения общепита, и второй - отказ от предоставления услуг сурдопереводчика и меню со шрифтом Брайля.

- Новые предписания специального подразделения по соблюдению прав лиц с альтернативными физическими возможностями, - разъяснил-а официант-ка суть нововведения.

Забрав подписанные документы, официант-ка выдал-а им меню и удалилсялась. Повисла неловкая пауза. Емуей вдруг невыносимо, нестрепимо захотелось соврать что-нибудь насчет того, будто у негонее якобы внезапно появились срочные безотлагательные дела, а то и вовсе просто встать и уйти, ничего не объясняя. Но он-а оставалсялась сидеть, где сидел-а: не из-за страха, что ее бегство будет выглядеть как форменное психическое расстройство, а из-за вдруг охватившей егоее апатии.

- Хорошо выглядишь. Очень! Я уже и забыла, какая ты у нас красотка! Правда, ты просто бесподобно выглядишь! - завалил-а егоее комплиментами партнер-ша, на что он-а лишь вежливо улыбнулсялась.

- Могла бы сказать, что я тоже ничего, - пожурил-а егоее партнер-ша. – Но, я помню, тебя всегда с души воротило от вранья.

Он-а никак не отреагировал-а на укол: партнер-ша недвусмысленно намекал-а на то, что признаться и порвать отношения он-а решилсялась лишь год спустя с того дня, как начал-а встречаться с Солнцем.

- Как поживаешь? - снова попыталсялась завязать необременительную светскую беседу партнер-ша. - Все бунтуешь против общества?

Становилось все противней и противней: бывают утверждения, пытаясь опровергать которые почувствуешь себя глупее некуда, но оставлять без внимания которые тоже нельзя, потому что в таком случае это будет выглядеть так, будто ты соглашается с ними, а это далеко не так.

- Зачем ты хотела встретиться со мной? - с трудом подавляя раздражение, спросил-а он-а.

- Просто хотела увидеть тебя. Давно не виделись ведь. Я скучала по тебе.

Он-а продолжал-а молча смотреть на своегосвою собеседниканицу, ожидая продолжения. 

- Могла бы хотя бы из вежливости сказать, что ты тоже скучала! - снова как бы в шутку упрекнул-а егоее парнер-ша, но на этот раз в шутке шутки было еще меньше, чем в предыдущей: градус голоса парнераши понижался с каждой секундой.

Принесли шампанское и вазу с водой.

- Не хочешь спросить, что мы празднуем? - партнер-ша жестом отказалсялась от услуг официантаки и разлил-а вино по бокалам сам-а.

Он-а опустил-а цветы в воду и в несколько глотков выпил-а свой бокал.

- Что мы празднуем? - спросил-а он-а, наливая себе еще, вызывающе игнорируя красноречивые взгляды партнераши.

- Поздравь меня, я получила повышение! Теперь я - главный специалист подразделения. У меня будет довольно большая зарплата и намного больше свободного времени: мне больше не придется так часто ездить по командировкам.

- Поздравляю! - он-а выпил-а второй бокал.

- А как ты? Все так и работаешь корректором в журнале? Кто-то еще читает бумажные журналы?

Ей вспомнилось одно очень понравившееся ей высказывание Солнца. Как-то он заметил: «Люди боятся называть вещи своими именами, потому что боятся потерять отношения. Но большинство отношений не стоят того, чтобы бояться их потерять». Ее ничуть не задевали бестактные, язвительные выпады партнерши, но она в очередной раз с ноющей, как зубная боль, тоской задумалась над тем, почему она, нисколько не дорожа отношениями, всегда предупредительна с людьми и с параноидальной щепетильностью следит не только за каждым своим словом - за каждым оттенком интонации, чтобы не поставить другого человека в неудобное положение. В то время как люди, казалось бы, более чем заинтересованные в общении с ней, позволяют себе самое гнусное хамство и пренебрежение, ничуть не опасаясь риска лишиться ее расположения и общества.

Она не выносила ссор, споров и всевозможных выяснений отношений, и вовсе не из-за бесхребетности, отсутствия самоуважения и готовности без сопротивления сносить унижения, как это могло бы показаться, а исключительно из-за бессмысленности и бесполезности любых объяснений, нотаций, нравоучений, морализаторства и воззваний к совести. Если человеку не претит вести себя по-хамски, это значит, что он хам, а хамы перевоспитанию не поддаются, иначе они давно бы уже перевоспитались бы сами. К тому же восполнение пробелов в чьем-то воспитании не входило ни в зону ее ответственности, ни в сферу ее интересов, и она просто предпочитала держаться от хамов подальше, чтобы не трепать себе нервы и не тратить свое время попусту.

- Да, - глядя партнерше в глаза, подвердила она оба ее предположения и налила себе еще шампанского.

- Не спросишь, где работаю я?

- А ты где работаешь?

- А я работаю в спецподразделении градостроительного департамента, занимающегося присвоением названий городским улицам.

- Мне спросить, в чем именно заключается твоя работа? И в чем именно заключается твоя работа?

Партнерша некоторое время помолчала, пристально исследуя ее лицо и что-то обдумывая про себя. Бывшая была явно обескуражена отсутствием реакции на свои колкости, раньше всегда безотказно выдергивавшие у ее чувствительной приятельницы почву из-под ног. Лишенная привычных рычагов манипуляции, партнерша, однако, сумела совладать с собой и эскалации конфликта решила хода не давать.

- Согласно постановлениям нашего департамента, - как ни в чем ни бывало продолжила партнерша, - в каждом населенном пункте количество улиц, заведений культуры и гостеприимства, парков отдыха и других объектов, которым присвоены имена известных исторических личностей мужского биологического пола, должно быть равно количеству улиц, названных в честь исторических личностей женского биологического пола. Также в каждом населенном пункте хотя бы какое-то количество улиц должно носить имена исторических личностей с неопределенной гендерной идентичностью. Проблема в том, что известных личностей неопределенного пола в история было немного. Я езжу по разным городам с проверками, соблюдаются ли эти требования. Объездила уже всю страну. Интересно, конечно, очень, но и очень выматывает. Может, сделаем заказ? Ты не хочешь что-нибудь съесть? Я угощаю!

- Нет, спасибо, у меня что-то нет аппетита.

Партнер-ша покосилсялась на негонее, но ничего не сказал-а. Подозвав официантаку, партнер-ша заказал-а себе греческий салат.

- И много нарушений у нас в городе? - спросил-а он-а, партнер-ша не удержалсялась от ехидства:

- Надо же, а ты, оказывается, умеешь поддерживать разговор! Довольно много, - сразу же выровнял-а опасный крен бывшийая.

Наклонившись, партнер-ша достал-а из дипломата папку и зачитал-а первую запись:

- В гостинице имени Яниты Ружельской, например, я обнаружила устаревшие таблички с изображением символических фигурок мужского и женского полов на туалетах.

- А как надо?

- Ну ты даешь! Ты притворяешься или издеваешься? Должны быть надписи «туалетная комната с писсуарами» и «туалетная комната без писсуаров».

- Но ведь ты должна проверять названия улиц, а не таблички на туалетах!

- Да, просто это туалет в гостинице, где я остановилась, и я обратила внимание. Передам эту информацию в соответствующий департамент, мы с коллегами всегда подкидываем друг другу свои наблюдения.

- Ясно, - он-а выпил-а третий бокал вина, партнер-ша лишь молча проследил-а за ней взглядом. - И это все?

- На улице имени Ясны Радомирской установлены устаревшие модели светофоров с условным изображением на стекле только одной фигурки мужского биологического пола, без фигурки женского биологического пола и фигурки неопределенного пола.

- А как выглядит фигурка неопределенного пола?

- Мне все больше кажется, что ты издеваешься, но я ведь ошибаюсь, да? - бавшийая захлопнул-а и положил-а на стол свою папку.

- Нет. Я просто никогда не придавала этому значения как-то…

- Женская фигурка - с треугольником, символизирующем платье. Мужская - без треугольника. У третьей фигурки должна быть половинка треугольника, логично же.

- Половинка? - переспросил-а он-а, чувствуя блаженное опьянение. 

- Тебе не интересно?

- Нет, ну что ты! Очень интересно. Продолжай!

Парнер-ша молча смотрела на негонее буравящим взглядом.

Он-а потянулсялась через стол и взял-а папку.

- На Центральном железнодорожном вокзале на дверях туалета заметны буквы «М» и «Ж», закрашенные, но просвечивающие под слоем краски и хорошо заметные невооруженным взглядом, - вслух зачитал-а он-а. - Городское общественное заведение для курения находится не в подвальном, а полуподвальном помещении, вследствие чего с улицы может быть видно лиц, употребляющих никотин посредством вдыхания дыма при осуществлении акта курения сигареты. В парикмахерской имени Ольги Сергеенко используются не соответствующие нормативным бланки договоров, в которых применяется вышедшая из употребления по причине недостаточной конкретики формулировка «разрешаю манипуляции со своей внешностью», вместо «даю согласие на внесение изменений в мою внешность посредством изменения длины и цвета волосяного покрова головы». В спортивном зале спортивного училища Олимпийского резерва были обнаружены плакаты с изображением физическогоой лица мужского биологического пола со степенью обнажения тела девяносто процентов в позе демонстрации мачизма и микро-агрессии. Но ведь это все не связано с названиями улиц.

- Это не принципиально. Я все передам в соответствующий департамент.

- Никто не уйдет не наказанным. И никто не уйдет не нашедшим, кого бы наказать.

- То есть, твой тон действительно пассивно-агрессивный, мне это не показалось.

Партнеруше принесли заказанный салат.

Он-а вылил-а себе в бокал остатки вина и, пользуясь случаем, попросил-а официанта принести еще одну бутылку.

- Я слышала, что у многих людей, перенесших то, что пришлось пережить тебе, начинаются проблемы с алкоголем, - приторным елейным тоном произнесл-а партнер-ша.

- Зачем ты позвала меня на эту встречу? Что ты хотела от меня? - повторил-а он-а свой вопрос. 

- Ты права. Я пригласила тебя не просто поболтать. Я хотела предложить тебе вступить со мной в партнерский союз семейного типа. Я не планировала делать это предложение вот так, в таком настроении и атмосфере, но раз ты сама к этому подвела...

- Не думаю, что мне это нужно, - продолжая поражать самогосаму себя совершенно не свойственной емуей прямолинейностью, не юля и не задыхаясь от страха, призналсялась он-а.

Партнер-ша тоже неожиданно для негонее спокойно отнессялась к отказу, которых раньше не терпел-а:

- Послушай, если ты боишься, что это как-то помешает твоей самореализации…

- Ты уж определись, кто я, по-твоему: неудачница, застрявшая на самой не престижной должности, или карьеристка, занимающаяся самореализацией, - перебил-а он-а.

- Не помню, чтобы я называла тебя неудачницей!

- Да, ты просто мимоходом вскользь поинтересовалась, не работаю ли я часом все эти пять лет по-прежнему всего лишь корректором в затрапезной местечковой газетенке.

- Ты параноик, ты понимаешь это?  

- Почему ты появилась именно сейчас? Тебя не было пять лет. Почему сейчас: не полгодом раньше, не месяцем позже, а именно сейчас, когда истек условный срок?

- Я давно хотела встретиться с тобой. Но я постоянно была в разъездах. Я физически не имела возможности для встречи. Сейчас я буду работать в офисе, буду всегда на месте. Мы уже не юные девочки, пора задуматься о будущем. У меня хорошие перспективы для карьерного роста, я на высоком счету у руководства, и я могу устроить тебя к нам в подразделение - у нас замечательные возможности для продвижения по карьерной лестнице и самореализации.

- Если ты еще раз произнесешь это слово, я не знаю, что я с тобой сделаю!

- Да какая муха тебя укусила? Сейчас-то что не так?

- О какой самореализации ты говоришь? Что ты называешь самореализацией? Переписывать таблички на дверях туалетов?

- А что называешь самореализацией ты? - тон партнераши стал ледяным, глаза сощурились, поджатые, и без того узкие губы превратились в змеиный разрез, отчего партнер-ша сделалсялась еще более отталкивающимей и непривлекательнымой. - Свои порнографические писульки, полные наивной патриархальной дичи?

На этот раз упоминания о своей украденной тетради он-а не испугалсялась: начал-а уже привыкать к обрушившейся на нее известности. И даже более того: он-а уже стал-а получать от этого ощутимое неподдельное удовольствие.  

- Автору наивной патриархальной порнографической дичи ты только что предложила заключить партнерский союз семейного типа. Не автор наивной патриархальной порнографической дичи предложила тебе это. 

- Прости, но ты говоришь так, словно бы это я во всем виновата. Меня, может, тоже далеко не все устраивает в нашей жизни, но что я могу сделать?

- Ты можешь хотя бы не относиться к этому со щенячьим восторгом.

- И что это изменит? Что изменит мое отношение к происходящему? Ничего. Ровным счетом ничего. Я ничего не могу изменить! И уж вряд ли твои писульки могут!

- Зачем я тебе? - устало выдохнул-а он-а. - Ты не уважаешь меня - зачем ты хочешь быть со мной?

- Я не неуважаю тебя. Я скучала по тебе. Мне тебя не хватало. Мне никто не нравился так, как ты. Мне ни с кем не было так хорошо. Хотя ты, как все творческие личности, лицо с неустойчивой нервной организацией, - улыбнулсялась партнер-ша снисходительно-ироничной улыбкой.

- А мне мало с кем было так не хорошо, как с тобой, - пресек-ла он-а попытку партнераши польстить и взять покровительственный тон.

- Ты же понимаешь, что если станет известно о том, кто автор этих нашумевших писулек… И, раз уж мы заговорили об этом: если станет известно о том, что ты взялась за старое, и водитель вашей вшивой шарашкиной конторы таскается к тебе ночами без договора… - больше не сдерживаясь и не таясь, перешла к открытым угрозам бывшийая. - Я могу изъять поступившие на тебя докладные и сделать вид, будто их никогда не было.

Принесли вторую бутылку шампанского. Пока официант-ка откупоривал-а ее, они с партнеромшей не смотрели друг на друга. Налив емуей вина: бокал партнераши так и оставался нетронутым и полным до краев - официант-ка удалилсялась.

Он-а выпила вино и сразу налил-а еще, наслаждаясь зрелищем все сильнее сатанеющегоой партнераши, беснующегосящейся от потери власти над своей некогда безропотной покладистой жертвой.

- А что будет, если станет известно, кто автор нашумевших писулек, и что к этому автору ночами таскается водитель одной вшивой шарашкиной конторы?  

- Как ты будешь жить? Кому ты будешь нужна, когда все вокруг узнают, что ты б*ядь и что тебя е*ут все подряд, - доведенныйая до белого каления, партнер-ша уже совсем не контролировал-а себя.

Парадоксально, но партнер-ша действительно любил-а егоее. Нездоровой, извращенной, уродливой любовью, но настолько сильной, что был-а готов-а на любую подлость - и в отношении объекта своей страсти тоже: в отношении объекта страсти в первую очередь.

- Зачем тебе б*ядь, которую все е*ут?

- Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Я попробую сделать все, что от меня зависит, чтобы защитить тебя. У меня большие связи. Все равно вы с ним никогда больше не будете вместе. Даже если он вернется. Ты сама прекрасно знаешь, что после такой судимости, как у него, люди редко находят себе нормальную работу. К тому же за столько лет у него в жизни могло произойти все, что угодно. Он мог измениться до неузнаваемости. Его отношение к тебе могло измениться. Я думаю, тебе хватит пить.

- Не думаю, что меня интересует твое мнение, - он-а допил-а очередной бокал.

- Поехали ко мне.

В противостоянии со звездными кладбищами лиц по ту сторону зеркала-витрины крайне редко побеждает аутсайдер перед зеркалом: силы слишком не равны, шансов нет. Поэтому она на самом деле была признательна партнерше за встречу, потому что именно благодаря ей смогла сделать одно очень важное и ценное для себя открытие.

Она вдруг предельно отчетливо осознала, что зеркало это только зеркало, и ничего больше. Приспособление, чтобы видеть свое отражение.

- Я не могу поехать к тебе, у меня коты.

- Послушай, это что за пьяные выходки? Какие еще е*учие коты?

- Они беспородные, но очень хорошенькие! Вчера взяла у соседки. И теперь у меня три кота. Ты говорила, что ты угощаешь. Расплатишься? Чаевые не забудь оставить. Еще раз от всей души поздравляю с повышением! И спасибо за цветы! Заходи как-нибудь посмотреть на моих котов. Надеюсь, ты понимаешь, что я это из вежливости предложила. На самом деле не надо ко мне заходить, - приложив раскрытую ладонь ребром к уголку рта, заговорщицким шепотом добавила она и, забрав букет и недопитую бутылку шампанского, встала из-за столика и не оборачиваясь направилась к выходу.

Последовательная целенаправленная крайне агрессивная женоненавистническая риторика

Категорически неприемлемые описания сцен категорически не согласующихся с общепринятыми нормами морали

Высказывания ярко выраженной абьюзивной направленности

Экстремальные показатели содержания мизогинных настроений

 

 

Осень пахнет сиренью

 

Флакон разбился и ароматическое масло разлилось.

На улице дождь, и ветер швыряет разтерзанные кроны деревьев по серому небу, выкручивает суставы ветвей, обрывает последние листья. В приоткрытое окно струится сырость с легким запахом гнили, от сквозняка пляшут, мечутся язычки пламени свечи, рвутся в бой, рвутся наружу, в серость и холод, самонадеянно веря, что смогут отогреть, вернуть тепло в коченеющий мир, осветить, отогнать подступивший со всех сторон мрак.

Останьтесь здесь, глупые! Вы сильны, пока вы внутри. «Снаружесть» разрушает. «Снаружесть» гасит. Не дает гореть, греть и светить.

Останьтесь внутри и согрейте меня. Осветите мне дом.

Помогите мечтать о том, кто лучше, чем в моих самых красивых строках о нем.

Чтобы стало неважно, что есть, и что будет, и даже, что было, - у меня было все, и это уже не отнять.

Ветер и дождь, тревожно и грустно, так грустно, тоскливо и страшно - проклятая осень! - любимая осень.

Разлитое масло пахнет сиренью. Осень пахнет сиренью.

Так сильно пахнет сиренью.

 

Начало.

2049-2052 гг.

 

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДНОВЫМ НОМЕРОМ 2 (ДВА)

 

Главного специалиста спецотдела контроля соблюдения политкорректности в художественных произведениях и цензуре управления контроля соблюдения прав личности и борьбе с дискриминацией по половому признаку и лиц с альтернативной сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью департамента социальной политики администрации президента физическогоой лица с номером телефона 8221 11 11 02

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

 

Художественное произведение «Плохойая» обладает художественной ценностью;

 

При условии устранения несоответствующего нормативам и предписаниям спецотдела КСПиЦ содержания и соблюдении всех рекомендаций коллегии специалистов спецотдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента к изданию может быть рекомендовано;

 

Рекомендованный к изданию, исправленный и улучшенный вариант, согласованный с коллегией специалистов спецотдела КСПиЦ управления КСПЛиБД департамента соцполитики администрации президента, прилагается.

 

 

 

ДОКУМЕНТ С ПОРЯДКОВЫМ НОМЕРОМ 3 (ТРИ)

  

Объект художественной литературы с порядковым номером 333 991 098 560 392 002 174 447 306 993 341 009 565

 

 Использование фотографических изображений людей, соответствующих объективной реальности, в средствах массовой информации в рекламных целях не рекомендуется, как задевающие чувства потребителей с разными типами внешности, навязывающие стереотипы внешности и культивирующие эксплуатацию человеческого женского тела в качестве сексуального объекта. Для подобных целей рекомендовано использование рисованных изображений сказочных и мультипликационных персонажей, животных и неодушевленных предметов. В случае использования фотографических изображений человеческого женского тела, соответствующего объективной реальности, запрещается обработка фотографий в редакторе фотошоп, как искажающая представления о реальном человеческом женском теле и психологически травмирующая.   

Имя унижает и ограничивает личность точно так же, как любые другие анкетные данные. Как можно уместить широчайший спектр характеристик личности в перечисление подобного рода ровным счетом ничего не сообщающих признаков, как биологический пол, возраст, место жительства, занимаемая должность, семейное положение, сексуальная ориентация?

Личность – это не то, кем человек-а работает, не то, в каком он-а училсялась в институте, не то, что можно обнаружить под нижним бельем, и не то, в какой день какого года он-а родилсялась или когда по медицинским показаниям произошел акт отсоединения созревшегоой человеческогоой младенцаницы от проводов искусственной системы-симулятора внутриутробного развития.

В этом свете хорошей кажется идея использовать в качестве обращения к физическомуой лицу не имя, а номер телефона, который есть у каждого. Номер телефона – это не порядковый номер, это объективный фактор, ни к чему не обязывающее и предельно избавленное от любого вида оценочных оттенков определение, не оскорбительное, но и не обезличивающее, эффективно вместе с тем устраняющее все ненужные акценты, исключая тем самым возможность для любого вида дискриминации.

Как вариант, можно рассмотреть принятие каждым физическимой лицом нейтрального псевдонима: псевдоним – это своеобразное явление, культурный феномен, объект искусства, как название картины или книги, так же защищающий своегою обладателяльницу от опасности ущемления в егоее правах и оскорблении чувств.

Я – это не первичные половые признаки. Я – это не табличка на двери моего кабинета. Я – это не цифра в графе «возраст» и не щепотка букв в графе «имя» в паспорте! Я – это я!

Эти смешные старые романы, культивировавшие образ Человека-Жены и Женщины-Матери! Женщина – это, прежде всего, личность, заинтересованныйая в самореализации, право на которую общество обязано емуей предоставить. Он-а вправе отказаться от всего, что ограничивает егоее свободу, егоее потенциал. Лицо женского биологического пола – не вещь, не объект сексуальной эксплуатации лицами мужского биологического пола, не биологический инкубатор для вынашивания и выхаживания других физических лиц, не достигших совершеннолетия, не физическийая лицо, исполняющийая обязанности обслуживающего персонала.

Не прошедшие цензуру и не получившие разрешения на публикацию книги могут быть изданы автором самостоятельно, разрешено также самостоятельное распространие данного вида печатной продукции при условии соблюдения ряда опредписаний. Объект печатной продукции должен быть запечатан в непрозрачную упаковку, а его продажа в собственность возможна только после заключения договора с покупателемльницей в письменной форме и двух экземплярах. Договор может быть составлен в произвольной форме от руки. 

Основная полемика создателей новой гендерно-политкорректной нормы языка разгорелась вокруг окончаний слов: так уж исторически сложилось, что слова в русском языке имеют категорию рода, уйти от которой очень и очень трудно.

Чтобы избежать дискриминирующих «мужских» и «женских» окончаний, было решено ввести универсальную форму, не содержащую указаний на пол объекта, которую было предложено образовывать по следующей схеме: части речи - местоимения, глаголы, краткие прилагательные - форма женского рода которых образовывалась путем добавления «женского» окончания к форме мужского рода с нулевым окончанием, следует писать с окончанием через дефис – с целью предупреждения омонимии, то есть, полного совпадения новой универсальной формы с вытесненной формой женского рода: он-а бежал-а. Предложенная форма должна употребляться в отношении представителей всех гендеров: Михаил бежал-а, Мария бежал-а. Это же правило относится и существительным бывшего мужского рода, означающих род занятий и прочих, ранее применяемых к представителям всех гендеров: Михаил писатель-ница, Мария директор-ша. 

Что же касается тех случаев, когда формы женского и мужского рода прилагательных, глаголов, причастий и местоимений образовывались разными окончаниями и от разных основ, что делает образование универсальной формы по выше приведенной формуле невозможным, - универсальную форму таких слов надлежит образовывать путем присоединения одновременно обоих окончаний и части основ, которые пишутся слитно: Михаил бегущийая, Мария бегущийая, Михаил продавецщица, Мария пловецчиха. Если же устаревшие формы женского и мужского рода представляли собой разные слова, новая форма образуется путем объединения обоих форм в одно слово целиком: другподруга, одинодна. При склонении таких форм оба окончания - или оба слова, вошедших в состав новой формы, - изменяются каждый согласно своему типу склонения: вижу одногоодну бегущегоую бегунанью Марию.

Более радикально настроенные апологеты гендерно-политкорректной нормы возражали против принятия описанного варианта, заявляя, что отделение дефисом – это дополнительный акцент, еще больше усиливающий эффект «от-стояния» «женской» формы от «мужской», и настаивали на изменении очередности, требуя написания окончаний бывшего женского рода вперед «мужских» – бегущаяий. Однако из-за сложности произношения такой формы от нее вынуждены были отказаться, к тому же образование новой универсальной формы слов из первой группы по этой схеме было бы невозможно: он-а – окончание женского рода в этом случае нельзя поставить вперед нулевого окончания мужского рода, а существование в языке двух разных формообразовательных матриц нежелательно.

Новую универсальную форму изначально предполагалось применять только в отношении людей, однако некоторые приверженцы нового гендерно-политкорректного языка считают целесообразным использование новых форм и в тех случаях, когда речь идет о животных или неодушевленных предметах: кот-а пушистыйая, гор-а высокийая, сыр-а твердыйая.

Одно время также рассматривалась идея полной отмены окончаний, однако в таком случае многие существительные приобрели бы вид бывшей формы мужского рода: гор (гора), рек (река), душ (душа), - поэтому такой вариант правописания широкого распространения не получил, хотя и употребляется некоторыми авторами, и считается одним из вариантов нормы.

Использование окончаний формы среднего рода в адрес людей было объявлено недопустимым: вместо них предлагается так же использовать новую универсальную форму: физическийая лицо.

Никакой из видов физического взаимодействия не может быть осуществлен без предварительно составленного договора о согласии обоихобеих и более сторон вступить в означенный вид взаимодействия. Допускается составление договора в произвольной форме от руки. Зачатие ребенка относится к типу взаимодействия, требующего нотариально заверенного согласия обоихобеих и более лиц на причинение беременности одномуодной или более партнерамшам или физическомуой лицу, выступающемуой в роли суррогатногоой матери. Нарушение данного постановления влечет за собой уголовную ответственность.

Согласно постановлениям спецподразделения по вопросам нейминга городских объектов и улиц градостроительного департамента администрации президента в каждом населенном пункте должен соблюдаться баланс: количество улиц, заведений культуры и гостеприимства, парков отдыха и других объектов, которым присвоены имена известных исторических личностей мужского биологического пола должно быть равно количеству улиц, названных в честь исторических личностей женского биологического пола. Также в каждом населенном пункте двадцать процентов улиц должны носить имена исторических личностей с неопределенной гендерной идентичностью. Первоначально в парламенте рассматривался законопроект, согласно которому названий всех трех групп должно было быть равное количество, однако проблема в том, что известных личностей неопределенного пола история знала немного, то есть, имен на выделенную квоту попросту не набралось.

 

Конец.

 

Другие материалы в этой категории: « Наработа

Дополнительная информация